Библиотека для воспитания
1846. Часть 6. Отделение 1

В прошлом столетии и даже в начале нынешнего, народной поэзией у нас пренебрегали, потому что не понимали не только ее, но и вообще поэзии; ложный вкус и лживые теории убивали всякое истинное поэтическое чувство. Более глубоким изучением классических писателей (преимущественно Гомера) и знакомством с поэзией средних веков пробудилось в Германии сочувствие с народной литературой. В то же время нам соплеменные славяне начали воскрешать свою замиравшую народность и с восторгом принялись за народные песни – единственные достойные глубокого изучения их литературные произведения. Сначала, может быть, подражание, а потом и действительное сочувствие увлекло и нас к знакомству с нашей народной литературой. Тогда-то с удивлением убедились, что наш безграмотный народ, в простоте своего сердца, несравненно глубже одарен поэтическим чувством, нежели многие некогда прославленные у нас поэты: безжизненные, ложные сочинения Сумарокова, Княжнина, Хераскова – забыты, а простые песни, которые и в их время пелись народом, живут и теперь в устах его и пленяют безыскусной, истинной и чистой поэзией всякого, кто может чувствовать высокое и прекрасное. Даже стихотворения талантливых поэтов, каковы Ломоносов или Державин, не могут выдержать сравнения с народными песнями. Современные поэты, Пушкин, Лермонтов, изучали народную поэзию и подражали ей.

Народные песни слагались целым народом, и в продолжение столетий, переходя из уст одного поколения к другому, дошли до наших времен, как полное и верное выражение жизни и быта русского. Следовательно, кто любит своих предков и свой народ, тот не может не чувствовать высокого значения народных песен; кто же не дорожит ими, тот или не знает, или – еще хуже того – не любит своего народа.

Слава Богу на небе,

Слава!

Государю нашему на сей земле

Слава!

Чтобы нашему Государю не стариться,

Слава!

Его цветному платью не изнашиваться,

Слава!

Его добрым коням не изъезживаться,

Слава!

Его верным слугам не измениваться,

Слава!

Чтобы правда была на Руси,

Слава!

Краше солнца светла,

Слава!

Чтобы Царева золота казна,

Слава!

Была век полным-полна,

Слава!

Чтобы большим-то рекам,

Слава!

Слава неслась до моря,

Слава!

Малым речкам до мельницы,

Слава!

А эту песню мы хлебу поем,

Слава!

Хлебу поем, хлебу честь воздаем,

Слава!

Старым людям на потешение,

Слава!

Добрым людям на услышание,

Слава!¹

Коляда, коляда!

Пришла коляда

Накануне Рождества;

Мы ходили, мы искали

Коляду святую

По всем по дорогам, по проулочкам.

Нашли коляду

У Петрова-то двора;

Петров-то двор железный тын:

Среди двора три терема стоят,

В первом терему светел месяц,

В другом терему красно солнце,

А в третьем терему частые звезды.

Светел месяц – Петр, сударь,

Свет Иванович;

Красно солнце – Анна Кирилловна

Частые звезды то дети их,

Здравствуй хозяин с хозяюшкой,

На долгие веки, на многие лета.²

И я золото хороню, хороню,

Чисто серебро хороню, хороню,

Я у батюшки в терему, в терему,

Я у матушки в высоком, в высоком.

.

Пал, пал перстень

В калину, в малину,

В черную смородину.

.

Гадай, гадай девица,

В коей руке былица,

Змеиная крылица?

.

И я рада бы гадала,

И я рада бы отгадывала,

Кабы знала, ведала,

Чрез поле идучи,

Русу косу плетучи,

Шелком первиваючи,

Златом персыпаючи.

Ах, вы кумушки, вы голубушки!

Вы скажите, не утаите,

Мое золото отдайте;

Меня мати хочет бити,

По три утра, по четыре,

По три прута золотые,

Четвертым жемчужным.

.

Еще девицы гадали,

Еще красные гадали,

Да не отгадали.

.

Пал, пал перстень

В калину, в малину,

В черную смородину.

Очутился перстень

Да у дворянина, да у молодого,

На правой на ручке,

На левом мизинце.

.

Еще девицы гадали,

Еще красные гадали,

Да не отгадали.

Наше золото пропало,

Чистым порохом запало,

Призаиндевело, призаплесневело.³

IV

Разлилась, разлелеялась

По лугам вода вешняя,

Унесло, улелеило

Чадо милое, дочь от матери;

Оставалася матушка

На крутом красном бережку.

Закричит она громким голосом:

Воротись мое дитятко,

Воротись мое милое!

Позабыла трои ключи,

Трои ключи золоты,

Со кольцом со серебряным,

А внутри вызолоченым.

Как первый-то ключик

От зеленого садика.

А другой-то ключик

От высокого терема,

А третий-то ключик

От кована ларчика.

Государыня, матушка,

Позабыла я не трои ключи,

Не трои ключи золоты;

Позабыла я, матушка,

Волю батюшкину,

Негу матушкину,

Приятство сестрицыно.

Яблонька моя, яблонька,

Яблонька моя, зеленая,

Не цвети теперешней весной,

Не плоди сладких яблочков!

Я скажу моему батюшке,

Я скажу моей матушке,

Что ты худо поливана,

Что ты худо лелеяна,

Оттого и яблочков нет;

Что сама я стану поливати,

Сама корешок обчищати,

Сама червячков обметати.

Авось, либо, батюшка и сжалется,

Авось, либо, матушка и взмилуется.

Не отдадут меня нынешний год

На чужу дальнюю сторону,

На чужу дальнюю, незнакомую,

Без горя горе мыкати,

Без слез горько плавати,

Без думы крепко думати,

Без скуки скучати,

Без грусти горевати.

Свет ты, моя волюшка,

Свет ты, моя негушка,

У родимой матушки!

Куда-то свою волюшку

Мне пустить будет?

Пущу я мою волюшку

Во чисто поле;

Пушу я свою волюшку

Во темный лес:

Во темном лесе она заплутается,

Нет, пущу я мою волюшку

По милым подруженькам.

Покрасуйтеся, подруженьки,

Поколь вы у батюшки,

Поколь вы у матушки!

А я горькая, горемычная,

Я уже открасовалася;

Отшутила с вами я

Все шутки шутливые.

Подымалася погодушка,

Что со Московской сторонушки;

Уносила лебедь белую,

Лебедь белую, черноногую,

Со желтых вод, со ключевыих,

С тихих речек, со глубокиих,

От своих белых лебедушек;

Гнала, гнала лебедь белую,

Гнала, гнала черноногую,

Гнала в бурно море синее.

Сине море взволновалося,

Лебедь белая встосковалася.

Ой, ты буря, непогодушка;

Унесла меня с моей сторонушки,

С желтых вод со ключевыих,

С тихих речек со глубокиих,

От своих белых лебедушек!

Уж не жаль-то мне желтых вод, ключевыих,

Уж не жаль-то мне тихих речек глубокиих,

Уж не жаль-то мне белых лебедушек:

Жаль-то мне своей сторонушки,

Жаль-то мне своих белых перушков,

Белых перьев, белых крылышек!

Как из славной Тверской улицы

Подымалися князья, бояре все,

Съезжалися ко Иванову двору:

Вороты дубовые отворяются,

Входят гости на широкий двор;

Идут гости на ново крыльцо.

В терему-ли видят девицу,

В высоком видят красную,

Еленушку-душу Ивановну.

Уж берут-ли ее за белы руки,

Уж уводят-ли от девушек,

Уж уводят-ли от красныих,

Как сажают душу-Еленушку,

Еленушку свет-Ивановну,

Что за тот-ли за дубовой стол

Что за те-ли скатерти бранные!

После увезли домой к себе,

К свекору чужому батюшке,

К свекрови, чужой матушке,

К чужим сестрам, золовушкам,

К чужим братьям, деверьюшкам.

Свекор-батюшка осержается,

Свекровь-матушка разгневается,

Умные деверья вкось глядят,

Глупые золовушки съесть хотят.

Душа-Еленушка встоскуется,

Свет-Ивановна взгорюется,

В горючих слезах восплачется.

Ой, вы гости незнакомые!

Увезли меня от батюшки,

Увезли от родимого,

Увезли меня из терема,

Увезли из высокого,

Разлучили со девицами,

Со девицами-ли красными,

Со моими-ль подружками.

Уж не жаль-то мне и терема,

Уж не жаль-то мне высокого,

Уж не жаль-то мне красных девушек:

Жаль-то мне родного батюшку,

А жалчей того русой косы,

Что моей-ли девичьей красы.⁴

Из бору, бору,

Из зеленого,

Стучала, гремела

Быстрая речка.

Обрастала быстра речка

Калиной, малиной.

На калиновом мосточке

Сидела голубка,

Ноженьки мыла,

Перемывала,

Свое сизое перышко

Перебирала.

Перебравши сизо перье,

Сама взворковала:

Завтра, по утру,

Батюшка будет,

Хоть будет, аль не будет,

Тоски не убудет,

Вдвое, втрое у голубки

Печали прибудет.⁵

Уж как пал туман на сине море,

А злодей-тоска в ретиво сердце,

Не сходить туману с синя моря,

Уж не выйти кручине из сердца вон.

Не звезда блестит далече во чистом поле,

Курится огонечек малешенек;

У огонечка разослан шелковой ковер,

На коврике лежит удал добрый молодец.

Прижимает платком рану смертную,

Унимает молодецку кровь горючую;

Подле молодца стоит тут его добрый конь,

И он бьет своим копытом в мать сыру землю,

Будто слово хочет вымолвить своему хозяину:

Ты вставай, вставай, удал добрый молодец!

Ты садись на меня, своего слугу,

Отвезу я добра молодца на родиму сторону,

К отцу, матери родимой, к роду-племени,

К малым детушкам, к молодой жене!

Как вздохнет тут удал добрый молодец;

Подымалась у удалого его крепка грудь,

Опустились у молодого белы руки,

Растворилась его рана смертельная,

Пролилась ручьем кровь горючая.

Тут промолвил добрый молодец своему коню:

Ах ты, конь мой, конь, лошадь верная!

Ты товарищ в поле ратном,

Ты скажи моей молодой вдове,

Что женился я на другой жене,

Что за ней я взял поле чистое;

Была свахою сабля острая,

Положила спать калена стрела.⁶

Ах ты, батюшка, Ярославль-город!

Ты хорош, пригож, на горе стоишь,

На горе стоишь, на всей красоте,

Промеж двух рек, промеж быстрыих,

Промеж Волги-реки, промеж Котрасли.

С луговой-было со сторонушки,

Протекала тут Волга-матушка,

С нагорной-де со сторонушки

Пробегала тут река Котрасля.

Что сверху-то было Волги-матушки,

Что плывет, гребет легка лодочка:

Хорошо-то была лодка изукрашена,

У ней нос, корма раззолочены,

Что расшита легка лодочка

На двенадцатеры веселочки.

На корме сидит атаман с ружьем,

На носу сидит есаул с багром,

По краям лодки добры-молодцы,

Посреди лодки красна девица,

Есаулова родная сестрица.

Она плачет, как река льется,

В возрыданьи слово молвила:

Не хорош-то мне сон привиделся,

Уж как-бы у меня, красной девицы,

На правой руке, на мизинчике,

Распаялся мой золот перстень,

Выкатился дорогой камень,

Расплеталася моя коса руса,

Выплеталася лента алая,

Лента алая, Ярославская;

Атаману быть пойману,

Есаулу быть повешену,

Добрым молодцам головы срубят,

Красной девице в темнице быть.⁷

Из-за лесу, лесу темного,

Из-за гор, да гор высокиих,

Не красно-солнце выкатилося,

Выкатился бел-горюч камень;

Выкатившись, сам рассыпался,

По мелкому зерну, да по маковому.

Во Изюме-славном городе,

На степи на Саратовской,

Разнемогался тут доброй молодец.

Он просил своих товарищей:

Ах, вы братцы мои, товарищи!

Не покиньте добра молодца при бедности,

Что при бедности и при хворости;

А хотя меня и покинете,

Как приедете во Святую Русь,

Что во матушку каменну Москву,

Моему батюшке низкой поклон,

Родной матушке челобитьице,

Молодой жене своя воля;

Хоть вдовой сиди, хоть замуж поди;

Моим детушкам благословеньице.⁸

Что пониже города было Саратова,

А повыше было города Царицына,

Протекала, пролегала мать Камышенка-река.

Как с собой она вела круты, красные берега,

Круты красны берега и зеленые луга;

Она устьицем впадала в Волгу-матушку реку.

Что по той-ли быстрине, по Камышенке-реке,

Как плывут тут выплывают два снарядные стружкá⁹,

Хорошо были стружечки изукрашены,

Они копьями, зна́мены, будто лесом поросли,

На стружках сидят гребцы, удалые молодцы,

Удалые молодцы, все Донские казаки,

Да еще же Гребенские, Запорожские;

На них шапочки собольи, верхи бархатные,

Еще смурые кафтаны кумачом подложены,

Астрахански кушаки, полушелковые,

Пестрядинные рубашки с золотым галунóм,

Что зелен сафьян сапожки, кривые каблуки,

И с зачесами чулки, да все гарусные¹⁰;

Они веслами гребут, сами песенки поют;

Они хвалят-величают православного Царя,

А бранят они, клянут воеводу,

Что с женою и с детьми, и со внучатами

Заедает вор-собака наше жалованье,

Кормовое годовое, наше денежное;

Да еще же не пущает нас по Волге погулять,

Вниз по Волге погулять, с дунинаю воспевать¹¹.

За славной за реченькой Утвою,

По горам-было Утвинским,

По раздольицам по широким,

Распахана была пашенка яровая;

Не плугом была пашня пахана, не сохою,

А вострыми Мурзавецкими копьями;

Нe бороною была пашенка взборонована,

А коневыми резвыми ногами;

Не рожью посеяна была пашенка, не пшеницей,

А посеяна была пашенка яровая

Казачьими буйными головами;

Ни поливой она всполивана,

Ни осенним сильным дождичком,

Всполивана была пашенка

Казачьими горючими слезами¹².

Долго Трояне не смели выходить из города после того, как лишились Гектора. Их ободрила мужественная Пентезилея, царица амазонок, пришедшая к ним на помощь с толпой воинственных жен из Понтийской области в Малой Азии, с берегов реки Фермодонта. Много греков пало от руки ее и храбрых амазонок, ее спутниц; многие ряды воинов уже бежали к кораблям своим, когда царица осмелилась вступить к бой с самим богоподобным Ахиллом и пала от его неотразимого копья. Битва стихла, и данаи собрались вокруг ее тела, дивясь мужеству девы. И тогда, глядя на величавые божественные черты, на прекрасное, подобное богине Диане тело царицы, сам Ахилл исполнился горького скорбного чувства и едва не раскаялся в своей победе. Когда же дерзкий Ферсит стал смеяться над его чувствительностью, раздраженный Ахилл так сильно ударил его по щеке, что тот упал мертвым. Тело Пентезилеи возвратили троянам с согласия самих атридов.

Приам надеялся еще на сильного союзника, Мемнона, царя Эфиопского, сына Авроры, который не замедлил прийти. Тогда снова начались битвы и Мемнон убил Антилоха, сына Несторова. Горестный отец послал сказать Ахиллу: «Антилох убит, отмсти за меня! Тот только может назваться истинным другом, кто не забывает умершего друга». Ахилл сразился с Мемноном и убил его. Аврора повелела ветрам, сыновьям своим, унести с поля битвы тело милого ее сына, и послушные ветры перенесли его на берега реки Эзопа, где нимфы реки погребли его.

Нестор терпением преодолевал скорбь свою, но Ахилл не мог заснуть от волнения и горел желанием отмстить троянам за смерть юноши. С рассветом дня он устремился в битву и снова прогнал Троян в город. Теперь он готовился снять с петель городские ворота и ввести туда греков. Но Аполлон, видя гибель троян, воспрянул подобно разъяренному зверю, взбросил на плечи колчан свой с неизбежными стрелами и сошел поспешно на землю. Горы и долины дрожали под стопами его и стрелы громко звенели в колчане. Став позади Ахилла, Феб сказал ему: «Оставь троян, Пелид! Не то погибнешь от руки бессмертного!» Ахилл узнал голос Феба, но не устрашился и отвечал ему: «Зачем ты вызываешь меня на битву? Ты вечный защитник троян, ты уже раз исхитил из рук моих Гектора! Но теперь отойди, а не то копье мое поразит и тебя, хотя ты и бессмертен».

Сказав это, Ахилл снова устремился на троян. Но разгневанный Аполлон, закрывшись темным облаком, пустил оттуда стрелу, нацелив ее в пяту Ахилла. Смертельная боль проникла тотчас Пелида: подобно подрытой в основании башне, рухнулся он на землю и воскликнул раздирающим сердце голосом: «Кто пустил в меня эту стрелу? О, если бы этот тайный враг вступил в открытый бой со мной! Я бы исторгнул внутренность его и низвел бы душу его в ад. Но трусы всегда лишь тайно наносят удары храбрым. Пусть он слышит это, хотя бы то был сам Феб».

Пелид сам исторг стрелу из смертельной раны и с гневом отбросил ее; черная кровь полилась ручьем а Феб, покрытый облаком, вознесся на вершину Олимпа. Там занял он свое место посреди богов; но Гера, защитница греков, стала жестоко упрекать его. «Какое недостойное дело сделал ты, Аполлон,» говорила она ему: «разве не был ты с нами на свадьбе Пелеевой? Разве не ел и не пил за столом его? Какими глазами будешь ты смотреть теперь на дочь Нерееву?» Аполлон потупил глаза в землю и сел в отдалении; но если одни боги были гневны, за то другие ему вторили.

Кровь Ахиллова бежала из раны; трояне боялись приступить к нему, хотя и уязвленному смертельно. Ахилл еще раз воспрянул с земли, еще раз, потрясая копьем, устремился на врагов и многих лишил жизни; но могучие члены уже начинали слабеть, и он принужден был опереться на копье, а трояне все еще бежали пред ним. «Бегите», кричал он им, «однако бойтесь копья моего и после моей смерти! Боги отмстят вам за нее!» Наконец силы Пелидовы истощились, и он пал на трупы убитых; земля задрожала от его падения; тяжелая броня издала глухой, протяжный звук.

Парис первый увидел падающего героя. Громко и радостно звал он троян, чтобы увлечь тело Ахилла, и они толпой кинулись на призыв; но возле умершего стоял уже Аякс и всех страшил копьем своим. Отважившиеся сразиться с ним пали мертвыми, и в том числе Главк Ликиянин, сам Эней был ранен. Подле Аякса сражался Одиссей; но трояне сильно наступали и даже Парис отважился метнуть копье в Аякса: тот пустил ему камень в голову и сбил с него шлем: стрелы от потрясения повысыпались из колчана. Оглушенного ударом Париса вывели из битвы и на Гекторовых конях отвезли в Трою. Трояне тоже ушли в город, а сын Теламонов спешил отнести к кораблям тело Ахиллово, не снимая с него оружия.

Достигнув кораблей, данаи оплакивали потерю Пелида: громче всех рыдал Аякс, потому что Ахилл был ему брат, сын его дяди; горько плакал и седовласый Финикс, вспоминая тот день, когда Пелей положил к нему на руки своего младенца и поручил ему его воспитание, и тот день, когда юноша отправился к стенам Трои; теперь же и отец, и воспитатель пережили героя. Атриды также скорбели вместе с другими. Неумолчный стон восходил к небесам и глухо отзывался в рядах кораблей.

Престарелый Нестор напомнил, что должно подумать о погребении, и друзья Ахилловы омыли тело и покрыли драгоценными покровами, даром Фетиды. Минерва излила на умершего героя амброзией, чтобы предохранить его от тления. Лицо Ахилла блистало красотой, на челе сохранилось то грозное величие, которое в нем так поражало троян. Громкий плач аргивян раздался на дне самого Океана. Фетида услышала их вместе с другими дочерями Нереевыми: предчувствие сказало ей все, и она так горько застонала, что Геллеспонт всколебался. Поспешно устремилась она к кораблям аргивян. Увидев милого сына, она бросилась на тело, целовала русые кудри и плакала столько, что смочила землю своими слезами. – Данаи из почтения к богине удалились. На заре воздвигнут был костер, с обычными обрядами и должной пышностью возложили на него тело. Многие из греческих героев обрезали в честь ему свои волосы; то же сделала и прекрасная Бризеида, бывшая пленница Ахиллова. Наконец, зажгли костер, и сам Зевс повелел Эолу послать Борея, чтобы раздуть пламя. Друзья собрали кости Пелида, положили в урну, украшенную золотом и серебром, поставили в ту же могилу, где была урна Патроклова и насыпали потом обоим высокий надгробный холм.

Кони Пелидовы, почуяв смерть героя, своего властелина, не хотели более оставаться с людьми: они разорвали удила и понеслись-было вдаль, друзья Пелидовы с трудом могли остановить и усмирить их.

Диомед предлагал немедленно напасть на Троян, но Аякс возразил, что прежде должно почтить память Ахилла похоронными играми и что сама богиня Фетида обещалась на них присутствовать. Учреждены были игры и мать Ахиллова сама пригласила героев принять в них участие; Одиссей был только зрителем, потому что в последнем сражении был ранен.

Игры кончились, и Фетида сказала, что отдает оружие сына своего тому из данаев, кто защитил его тело. Тут заспорили между собой Аякс и Одиссей, оба призывали в свидетели своих подвигов Идоменея, Нестора и Агамемнона. Нестор, отведя обоих царей в сторону, говорил им: «Тот, кому мы откажем в оружии Ахилла, верно будет обвинять нас в пристрастии к его противнику и не пойдет в битву. Послушайтесь совета опытного старца: изберем судьями несколько человек из пленных троян, они будут судить беспристрастно». Атрид и Идоменей согласились и выбранные судьями трояне заняли места на суде, а соперники стали говорить пред ними в защиту прав своих.

«Можешь ли ты, Одиссей, равняться со мной?» воскликнул гневно Аякс, «Ты передо мной, что пес перед львом. Ты забыл, как ты уклонялся от похода?! Да и лучше б было, если бы тебя оставили дома: не ты ли предложил нам покинуть на острове Лемносе страждущего Филоктета? Не ты ли был виной смерти Паламедовой? Забывая все услуги, оказанные мной грекам, ты забываешь и то, что раз в битве, когда неприятели окружили тебя, я спас твою жизнь. И не я ли вынес на себе тело Ахиллово, не снимая с него доспехов? И разве ты мог бы сделать то же? Итак, молчи, и не спорь со мною об оружии Пелидовом».

На горячую выходку Аякса Одиссей отвечал с насмешливой улыбкой: «На что терять бесполезно слова? Ты укоряешь меня в трусости, забывая то, что одно благоразумие внушает истинную храбрость. Разум правит кораблем, усмиряет диких зверей и покоряет их человеку. В совете мужей и в бедствиях разумный муж полезнее безрассудного воина, который гордится одной телесной силой. Диомед избрал меня в товарищи за мою осторожность, когда мы пошли в стан Реза. Греки были мне обязаны тем, что сын Пелеев был под Троей, и если нужно будет вызвать сюда еще кого-либо, то не тебе, Аякс, поручат дело. Боги даровали и мне довольно силы, и ты неправо говоришь, что будто ты спас мне жизнь: много раз противостоял я врагам и поражал их, а ты всегда думал только о себе самом».

Долго еще спорили оба противника; наконец избранные судьями трояне, убежденные доводами хитрого Одиссея, единогласно присудили отдать доспехи Ахилловы сыну Лаэртову.

Услышав этот приговор, Аякс весь затрепетал от гнева, кровь закипела в его жилах и смешалась с желчью. Сильная боль проникла в самый мозг костей его и каждая жилка в нем трепетала; долго стоял он, подобно истукану, потупив в землю глаза свои: его отвели к кораблям, в его палатку.

Темная ночь спустилась на землю. Аякс сидел безмолвно, не вкушая пищи и не думая о сне. Несколько раз хватался он за меч свой и хотел то поразить Одиссея, то зажечь корабли, то обратить оружие на всех греков, и верно решился бы на что-нибудь такое, если бы Афина не отняла у него рассудка, желая спасти жизнь любимца своего Одиссея. Аякс выбежал из дому и ослепленный богиней, бросился на стада греческие, пасомые поблизости; устрашенные пастухи скрылись в кустах, растущих на берегу Ксанфа. Поразив копьем своим двух огромных быков, Теламонид воскликнул: «Так да погибнут все несправедливые судьи, нечестивые атриды, хищники чуждых добыч! Тебя же, коварный Одиссей, не спасут доспехи Ахилловы! К чему доспехи, когда в них облечен трус? Напрасно укрываешься ты там, за углом!» Сказав это, Аякс ухватил большого барана и притащив к дверям своего дома, привязал к притолоке, потом взял большой бич и начал терзать им бедное животное. В эту минуту Минерва снова просветила ум его. Несчастный Аякс увидел себя с бичом в руках, перед растерзанным бараном и понял тогда все. Постыдное орудие выпало у него из рук, силы его оставили; чувствуя, что гнев богов посетил его, он упал на землю. Наконец, грудь его облегчилась глубоким вздохом, и он сказал: «За что преследуют меня бессмертные? За что венчали они славой Одиссея, а меня покрыли стыдом? Мои руки обагрены кровью невинного животного, и я стою здесь, предмет насмешек для всего стана и для моих врагов».

В это время к нему подошла бывшая его пленница, а потом супруга, Текмесса, дочь царя Фригийского. Заметив волнение Аякса, она взяла на руки своего сына, пошла за ним и увидела его стоящего в мрачной печали. Он призывал к себе смерть, иногда обращал речь к брату своему Тевкру, иногда к сыну. Текмесса стала на колени перед мужем, умоляла не покидать ее одну, среди неприятелей, напомнила ему о родителях его, о милом сыне, которому тяжко будет возрастать сиротой. Теламонид в сильном движении схватил своего сына и, прижав к сердцу, сказал: «Сын мой! Будь счастливее отца твоего; но во всем прочем будь подобен ему и тогда, верно, ты не будешь бесчестным человеком. Брат мой будет тебе надежным покровителем, а теперь я поручаю моим щитоносцам отнести тебя к родителям моим в Саламин. Ты будешь утешением их старости». Передав дитя на руки щитоносцам, Аякс поручил брату своему Текмессу; извлек меч, подаренный ему Гектором, и воткнул его рукоятью в землю. Потом, подняв руки к небу, воскликнул: «Отец Зевес! Молю тебя об одной милости: пошли сюда в минуту моей кончины брата моего Тевкера, чтобы враги мои не оставили тела моего в добычу вранам и псам! Вы же, адские фурии! Видя меня, налагающего на себя руку, отмстите за меня врагам моим: да погибнут они от рук своих кровных! Я призываю вас сюда: насыщайте свою злобу над всем воинством! Но ты, светозарный бог солнца, останови коней твоих над Саламиной в то время, когда золотая твоя колесница будет катиться над ней: возвести престарелому отцу моему и бедной матери о моей горькой участи! Блистай вечно, великолепное светило! Процветайте, родные мои поля! Процветайте, мои любезные Афины, с вашими светлыми источниками, и вы также, поля троянские, так долго меня питавшие! Теперь я призываю тебя, о смерть! Взгляни на меня оком сострадания». Сказав это, Теламонид бросился на меч свой и пал, бездыханен, на землю.

Узнав о смерти героя, цари и вожди аргивские поспешили к тому месту, поверглись в прах и посыпали пеплом головы. Тевкр, коему престарелый Теламон приказывал не возвращаться без брата в Саламин, хотел тут же предать себя смерти, но окружавшие его греки вырвали у него меч. Он повергся на тело Аяксово и плакал как плачет сын, лишившийся отца и теряющий мать. Потом, преодолев себя, Тевкр подошел к Текмессе, в тяжком оцепенении сидевшей возле умершего с младенцем на руках, обещал быть ее защитником, а ребенку вторым отцом, и сказал, что они не поедут в Саламин, потому что он страшится гнева отца своего.

Тогда он хотел приступить к погребению брата, но атрид Менелай сказал: «Тевкр! Не дерзай и думать о погребении твоего брата: он хуже для нас всякого троянца. Самоубийца не заслуживает почестей погребения». Агамемнон также не позволял предать пламени тело Аяксово, и назвал Тевкра сыном рабыни. Напрасно Тевкр напоминал им о заслугах брата, о том, как спас он все воинство, когда трояне готовились сжечь корабли греческие и Гектор уже вступал на них. «И почему называете вы меня сыном рабыни?» воскликнул Тевкр: «Мой отец Теламон, а мать моя – дочь царя Лаомедона; мне нечего стыдиться моего рода. Вместе с падшим героем, его женой и сыном, вы и меня гоните из стана. Подумайте только, доставят ли вам ваши дела славу от людей, и принесут ли благословение от богов?» Одиссей подошел к ним во время их спора и, став посреди, сказал, обращаясь к Агамемнону: «Позволишь ли ты верному другу истины сказать тебе правду и не будешь ли за нее гневаться?» – «Говори,» отвечал Агамемнон, смотря на него с удивлением, «я почитаю тебя моим лучшим другом». «Итак, выслушай мои слова,» продолжал Одиссей: «не предавай безжалостно такого героя суду богов и не оставляй тела его без погребения. Нe помрачай твоей славы несправедливою ненавистью! Предав поруганию тело такого героя, ты унизишь самого себя». Атриды, выслушав слова сына Лаэртова, стали безгласны от удивления; наконец Агамемнон сказал: «Как, Одиссей! И ты просишь за этого человека? За того, кто был твоим врагом? Ты испрашиваешь для него величайшую милость?» «Прежде он был мне враг,» отвечал Одиссей; «но здесь, при гробе, нет места ненависти. Мы должны скорбеть о потере такого мужа, и я сам готов помочь брату его в совершении погребения».

Тевкр, видя подходящего к ним Одиссея, сначала отворотился было от него с презрением, но услышав эти слова, с восторгом подал ему руку. «Благородный муж!» воскликнул он, «Ты, бывший враг моего брата, ты стал теперь единственным его защитником! Я не могу, однако же, допустить тебя коснуться до его тела: его взволнованный, непримиренный дух, быть может, оскорбится этим! Но подай помощь твою матери его сына». И Тевкр указал Одиссею на Текмессу, сидевшую в безмолвии подле тела. Одиссей, обратясь к печальной вдове, сказал: «Супруга Аяксова! Никто при мне не посмеет удерживать тебя в неволе: покуда Тевкр и я будем живы, ты будешь также безопасна с твоим сыном, как при жизни твоего супруга, храброго защитника ахеян».

Атриды устыдились возражать Одиссею. Тело предали огню на костре, и он был не меньше костра Ахиллова.

Прорицатель Калхас сказал грекам, что им не взять Трои, пока здесь не будет юного Пирра, сына Ахиллова, и Филоктета, оставленного ими на острове Лемносе. Одиссей и Диомед вызвали из Скироса Пирра и первый отдал ему оружие Пелидово. Трояне пришли в ужас, когда юноша явился в битву: чрезвычайное сходство его с отцом поразило их.

Но час гибели Трои еще не наступил. Калхас требовал, чтобы исполнили вторую часть предсказания и вызвали бы Филоктета. Диомед, Одиссей и Пирр отплыли на остров Лемнос, где Одиссей научил юношу явиться одному к оставленному герою, сказать ему, кто он, притвориться, что он обижен греками, и хитростью выманить стрелы. Неоптолем отвечал, что готов отнять их силой, но не хитростью, и что не сделает того, о чем и слышать ему противно. Одиссей на это сказал ему, что и сам он в молодости так же думал, но что в последствии увидел, что люди управляются боле медовыми словами, чем делами. – Наконец, Неоптолем согласился на все. Филоктет с восторгом услышал человеческий голос и язык родины, и умолял Пирра взять его с собой. Правда превозмогла в сердце юноши, и он сказал: «Не хочу тебя обманывать, Филоктет! Ты должен ехать с нами в стан греческий». Огорченный сын Пеасов стал было умолять о сострадании, но увидев вышедшего из засады Одиссея, понял все коварство и призывал мщение богов на вероломных. Пирр, гнушаясь хитростью, в которую был завлечен, объявил, что хочет загладить вину свою, что он возьмет Филоктета с собой и отвезет его во Фтию.

Тогда Одиссей извлек было свой меч на Пирра, но обоготворенный Геркулес явился героям на облаке и прекратил распрю, объявив своему другу, что сами боги повелевают ему ехать под Трою, где он исцелится от своей раны, что от его руки падет Парис, и что он со славой и с богатой добычею возвратится к отцу своему, Пеасу. Филоктет, смягченный словами друга, повиновался воле богов, примирился с Одиссеем, и все вместе отправились к стенам Трои, где греки встретили их с великой радостью. Полидар, брат Махаона, исцелил рану сына Пеасова, Агамемнон и Менелай примирились с ним.

Наутро по возвращении греческих героев, трояне занялись погребением своих убиенных братьев, как вдруг увидели идущих на них данаев. Полидамас советовал троянам уйти в город, потому что стены Трои, говорил он, воздвигнуты руками богов и враги не сокрушат их; но трояне не послушались его совета и устремились вперед за Энеем. В битве отличились между греками Филоктет и Пирр, между троянами Эней и Эвримен, друг его. Сам Парис участвовал храбро в битве и, пробившись сквозь толпу к Филоктету, пустил в него стрелу; но она, зашипев, пронеслась мимо и вонзилась в храброго Клеодора, спутника Филоктетова. Друг Геркулесов воскликнул: «Теперь Парис! Ты получишь достойное наказание!» Он натянул лук, тетива загудела, но спущенная стрела только что слегка оцарапала прекрасную руку Парисову. Во второй раз Филоктет был счастливее и нанес Парису жестокую рану, что заставило его удалиться с поля сражения.

Трояне и греки бились до наступления ночи. Между тем врачи старались всеми средствами утишить боль Парисовой раны, но все было безуспешно. Тогда сын Приамов припомнил предвещание Оракула, что в тяжкой болезни он найдет верное средство к исцелению у супруги своей Эноны. Страдая от жестокой боли, он велел вести себя в ее жилище, на гору Иду. Служительницы Эноны с удивлением смотрели на нежданного посетителя. Парис бросился к ногам покинутой супруги и просил у нее прощения и помощи. «Иди к Елене,» отвечала огорченная Энона, «может быть, она исцелит тебя; от меня же не ожидай помощи». Парис вышел из дому ее в отчаянии и не сошед еще с горы, испустил дух.

Один из пастухов уведомил о смерти Париса Гекубу и Елену, и обе горько плакали; Приама не было тогда во дворце: он ушел плакать на гробе любезного своего Гектора. Пастухи горы Иды, прежние друзья Парисовы, поспешно устроили для него костер и положили на него тело.

Но Энона, лежавшая на одре своем в уединенном своем жилище, почувствовала вдруг раскаяние, и слезы полились из глаз ее. Так весной снег, скатывающийся с вершины гор, превращается в воду. Быстро вскочив с одра, бросилась Энона в дверь и увидела в долине пылающий уже костер; невыразимая скорбь овладела сердцем бедной жены и, прежде, нежели успели остановить ее, она бросилась в пламя, на тело своего супруга.

Долго еще продолжались битвы у троян с греками. Последние решились, наконец, сделать приступ ко всем воротам Трои. Главными защитниками ее были тогда Эней, сын богини Афродиты и Эвримах, сын Антеноров. К Скейским воротам пошел Диомед: их защищали Полит и Деифоб; Неоптолем с мирмидонцами к Идейским: там стояли Гелен и Агенор; Одиссей пошел к тем, которые вели на равнину; простиравшуюся до самых кораблей греческих. Против него стоял Эней. Град камней и стрел сыпался на данаев; сам Аполлон направлял камни, бросаемые Энеем. Одиссей велел воинам своим стать ближе друг к другу и идти, подняв щиты над головами; Эней, подхватив могучими руками огромный камень, ринул его со стен, и множество данаев было подавлено его тяжестью. Несмотря на храбрость Пирра, Филоктета и Локрийца Аякса, к вечеру греки были отражены от стен города.

Чрез несколько дней Калхас созвал на совет вождей греческих и говорил им: «Оставьте бесполезные битвы: иным средством достигнем мы цели; сами боги внушили мне эту мысль. Вчера я видел ястреба, гнавшегося за голубкой; она скрылась от него в расселину одной скалы; долго кружился он над расселиной; но голубка, видя его, не вылетала. Наконец, ястреб сам скрылся в ближних кустах; тогда неосторожная выпорхнула и была им поймана! Вот образец вам! Не храбростью, но хитростью разрушите вы стены Трои. Итак, придумайте какое-нибудь средство к одолению врагов наших».

Но герои не способны были к хитростям. Тогда Одиссей выступил на средину и сказал: «Я предлагаю устроить деревянного коня такой величины, чтобы во внутренности его могли поместиться несколько человек и оставить его здесь; всем данаям отплыть на время на остров Тенедос, все наши жилища предать огню. Один из греков должен остаться подле коня и, когда трояне выдут из города, этот грек должен уверить их, что это второй Палладиум, залог покровительства богини Минервы и уговорить наших врагов взять его в Трою. Когда же Трояне дадутся в обман, то пойти с ними в город, а ночью, выпустив заключенных в коне воинов, на стене водрузить горящий факел, и тем подать знак к возвращению грекам, находящимся на Тенедосе; тогда они поспешат на помощь товарищам и довершат разорение Трои».

Все дивились хитрому Одиссееву уму, особенно же Калхас; он убеждал греков приступить как можно скорее к устройству коня, уверяя, что видел полет птиц, предвещавших успех предприятия. Сын Ахилла не выдержал более, встал и начал говорить: «Калхас! Храбрые не знают хитрости и сражаются на открытом поле. Если бы троян и вдвое более было, то и тогда не должно употреблять других средств, кроме оружия».

Одиссей хвалил мужество Неоптолема, но прибавил, что стен Трои не мог разрушить и сам богоподобный Ахилл, что храбрость не всегда побеждает и что хитростью скорее достигнешь цели. Все греки согласились на предложение Одиссея; один Филоктет, мужественный друг Геркулесов, был на стороне Пирра. Между тем раздавались перекаты грома и молния рассекала воздух; Калхас говорил, что это означает соизволение Юпитера и оба героя, ненавистники хитрости, против воли должны были согласиться с другими.

Минерва явилась во сне Энею и поручила ему устройство коня; узнав богиню, он вскочил в восторге, и художническая мысль пробудилась в нем. Наутро рассказал он грекам о повелении богини, и все с жаром принялись помогать ему в работе. Эней устроил сперва ноги коня, потом бока и спину, после грудь, шею и, наконец, голову. Несмотря на огромность свою, конь был так изящно сделан, что казалось, готов был идти пастись вместе с другими. С помощью Паллады работа кончилась в три дня и художник, в благодарной молитве, поручил богине себя и свое творение.

Трояне оставались в городе, а на Олимпе все еще продолжались распри. Боги сошли на берег Ксанфа, желая сразиться между собой, но для смертных остались невидимы. Боги морской пучины присоединились к олимпийцам; Нереиды, по родству с Ахиллом, стали на стороне покровителей греков, другие морские божества были за троян. Вздымая морские волны, они хотели затопить корабли греческие и гибельного для Трои коня, и непременно совершили бы то, если бы так угодно было судьбе. Между богами началась битва; по данному знаку Марс вышел против Афины и золотые брони их зазвенели. Море с еще большей яростью стало выливаться на берег, а земля стонала под стопами бессмертных; звучный крик их проник до глубины Тартара и низверженные туда Титаны вострепетали. Зевса не было в это время на Олимпе: дела мироправления отозвали его в отдаленные страны и он оттуда спустился на дно Океана, но битва богов не скрылась от его всепроникающего взора; поспешно сел он в колесницу, которой правила Ириса и на конях своих, быстротой подобных ветрам, вознесся на вершину Олимпа. Молния, брошенная Зевсом в средину сражающихся, возвестила им волю его. Фемида, богиня справедливости, убедила их к повиновению, и бессмертные вознеслись на вершину Олимпа, а морские боги спустились на дно моря.

Цари и войны греческие собрались, между тем, на том месте, где стоял дивный конь. Тогда Одиссей начал говорить: «Теперь да явится отважнейший из греков, тот, кто решится остаться подле коня и предаться на волю судьбы, в руки троянам! Вызывайте и других, кто решится со мной скрыться во внутренности этой громады. Здесь потребно более мужества, чем в обыкновенной битве! Остальные же воины да удалятся, нимало не медля, в Тенедос».

Герои молчали. Тогда из толпы данаев выступил один грек, по имени Синон и сказал, что он останется при коне, и что намерение его твердо, хотя он знает, что ежели Трояне не поверят ложному рассказу, то мучительная смерть ожидает его. Громкие восклицания раздались в честь Синона; вожди с удивлением спрашивали друг друга: «Кто таков этот грек? Мы даже не знаем его имени; доселе ни один славный подвиг не сделал его известным; какой-нибудь гений зла устремляет его на подвиг, гибельный троянам, а может быть и нам». Тогда Нестор начал говорить грекам: «Мужайтесь, дети! Цель близка! Я готов разделить подвиг с Одиссеем и чувствую в себе ту отважность юности, которая одушевляла меня, когда я хотел плыть с Ясоном в Колхиду, но царь Пелиас удержал меня. Кто еще вызовется?»

Неоптолем с трудом мог убедить старца вести греков вместе с Агамемноном в Тенедос, а подвиг предоставить ему. Потом вызвались на то же Менелай, Диомед, Сфенел, Филоктет, Аякс, Идоменей, Мерион, врач Подалир, Эвримах, Антимах, Антенор, последний был Эней. Когда герои взошли во внутренность коня, Эней задвинул изнутри вход засовом и все в безмолвии стали ожидать успеха или смерти.

Данаи тотчас спустили на море корабли и зажгли стан свой. Под начальством Нестора и Агамемнона, удалились они на остров Тенедос и дожидались там ночи и условного знака. Клубящийся в воздухе дым возбудил любопытство троян; они взошли на стены и с великой радостью увидели плывущие вдаль греческие корабли и пылающие строения стана. Граждане поспешили на берег, но в полном вооружении, опасаясь возвращения греков. Еще издали увидев огромного деревянного коня, они остановились в изумлении, потом стали рассуждать между собой: что делать с этим конем? Одни говорили, что надобно взять его в город, как памятник бегства их неприятелей; другие – что вражеские дары опасны и что эту громаду дóлжно или ввергнуть в море, или сжечь. В это время вышел из города жрец Аполлонова храма по имени Лаокоон и поспешно приблизился к толпе. «Что вы хотите делать?» воскликнул жрец, «И вы думаете, что греки в самом деле удалились? Или вы не знаете коварства Одиссеева? Не доверяйте дару врагов: здесь кроется какая-нибудь хитрость! Этот конь навлечет на вас гибель!» Тогда Лаокоон выхватил копье из рук одного, стоящего поблизости воина, и бросил его в дивную громаду: копье вонзилось в бок и внутренняя пустота издала звук; но ослепленные трояне ничего не заметили.

Несколько пастухов, побуждаемые любопытством, подошли к коню и увидев скрывавшегося под ним Синона, вытащили его и представили царю Приаму. Коварный грек, по наставлению Одиссея, то подымал руки свои к небесам, то простирал их с умоляющим видом к троянам и восклицал жалобно: «Горе мне! Где я буду искать спасения? Осужденный на смерть греками, могу ли ожидать от врагов их помилования?» Жалобы его тронули всех. Трояне с участием подошли к нему и спрашивали, кто он таков и откуда? Синон отвечал: «Не хочу скрывать от вас, что я грек; Синон хотя и несчастен, но ложь ему неизвестна. Паламед, которого погубил коварный Одиссей, был мне ближний родственник; по смерти этого героя мои неосторожный речи навлекли на меня ненависть убийцы. Греки, решившись возвратиться в отечество, послали Эврипила вопросить Аполлона о том, какой жертвой могут они получить благоприятный ветер для плавания. Ответ был следующий: «Греки! При начале войны вы принесли в жертву благородную девицу, а теперь должны пролить кровь соотечественника». Все ужаснулись, услышав повеление Аполлона; Одиссей заклинал подкупленного им Калхаса, указать угодную богам жертву, и жрец произнес мое имя. Поспешно изготовили все для жертвоприношения и хотели вести меня на заклание, но я вырвался из рук жрецов и скрылся в тростнике, растущем на ближнем болоте. По отъезде греков, искал себе покрова под этим священным конем. Теперь, трояне, от вас зависит даровать мне жизнь или предать смерти».

Приам обещал Синону жизнь и место в городе, если он скажет ему, для чего греки устроили такого коня и почему называют его священным? Хитрый грек, подняв руки к небу, вскричал: «Боги, которым я был обречен в жертву, страшный алтарь, и ты, грозный меч, будьте мне свидетелями, что я разрываю узы, связывавшие меня с моим отечеством; и не вмените мне в преступление, что я открою тайну греков! Вы знаете, трояне, что богиня Паллада была их покровительницей; но, когда они похитили из вашего храма ее палладиум¹⁴, (ибо это сделали греки), тогда богиня разгневалась на них и счастье их оставило. Калхас объявил, что греки должны ехать обратно в отечество, привести назад ваш палладиум, и тогда могут надеяться на милосердие богини. Сверх того, он повелел устроить в честь нее огромного коня, такой величины, чтобы вы не могли ввести его в свой город; владетелям этого коня Афина обещала свою помощь. Оставив его здесь, греки надеялись, что вы наложите на него святотатственную руку, и располагались, приняв в Аргосе повеление богини, возвратиться опять сюда и разрушить ваш город».

Это сплетете лжи казалось так вероятным, что все поверили, и сама Афина умножала ослепление троян, заботясь о жизни своих любимцев. Лаокоон, занимая место жреца Нептунова, должен был в этот день совершить на морском берегу жертвоприношение. Жертва была готова; вдруг трояне с ужасом увидели двух огромных змей, плывущих прямо к их берегу от Тенедоса. Изгибистые шеи и страшные головы чудовищ поднимались из волн; чешуйчатые хребты скрывались под водой; белая пена означала их след. Чудовища выходят на берег и, быстро извиваясь и вращая кругом пламенные очи, устремляются к жертвеннику Нептунову. Трояне бегут искать спасения близ священного коня. Змеи со свистом бросаются на двух детей Лаокооновых, стоящих подле отца, и в одно мгновение вонзают свои ядовитые жала в их нежные члены. Лаокоон, схватив жертвенный нож, бросается на помощь к сыновьям; но змеи, сделав крутой изворот, обвивают двойными узами его самого, поднимая вверх со страшным шипением свои головы, и священная повязка его была осквернена их ядом. Напрасно старается он разорвать сжимающие его кольца; между тем, слегка пораненная жертва с жалобным блеянием убегает от алтаря, окропляя дорогу своей кровью и стараясь стряхнуть с шеи секиру, не глубоко в нее вонзенную. Лаокоон и дети его испускают дух в ядовитых кольцах чудовищ, которые, медленно перегибаясь, уползают в храм богини и скрываются за щитом, опущенным у ног ее.

Трояне думали, что смерть Лаокоона была наказанием за его неверие и бросились в город, чтобы проломать часть стены для входа коня; другие подкатили под ноги его колеса и обвязали шею канатами; юноши и девицы, ухватясь за них, влекли его, воспевая торжественные гимны. Гибельная громада, достигнув пролома, четыре раза останавливалась на ходу и четыре раза слышался звон оружия; но Трояне ничего не замечали. Кассандра бегала по улицам и предостерегала граждан, но ей отвечали насмешками.

Трояне пили и пировали до половины ночи; потом, утомленные вином и весельем, крепко заснули. Тогда Синон, взошедши на стену, поднял вверх горящий факел, чтобы греки поспешили к Трое и, загасив огонь, подал условный знак заключенным во внутренности коня героям. Одиссей вышел первый, а за ним и другие. Зажегши факелы и махая мечами, устремились герои по городу. Страшно было пробуждение для троян. Почти в то же время вошли в пролом греки, приплывшие из Тенедоса. Улицы наполнились убитыми и ранеными; со стонами умирающих смешивались вопль жен, плачь детей и завывания псов.

Опомнившись от первого испуга трояне защищались отчаянно. Бросали с кровель домов своих на греков камни и горящие головни; вооружались, чем попало; многие достигли крепости, где нашли доспехи и оружие и защищались до последней крайности. Пожар всюду разливал ужасный свет. Диомед, поражая бегущих, встретил Илионея, старца в преклонных летах и бросился на него с мечем. Старец, обняв колена победителя, умолял о пощаде, напоминая ему, что и его постигнет старость; Диомед остановился было на минуту, но потом поразил Илионея. Локриец Аякс и Идоменей также безжалостно поражали троян. Неоптолем поразил Агенора, трех сыновей Приамовых и самого царя, молящегося перед жертвенником Юпитера. «Умертви меня, сын Ахиллов,» сказал старец, «я пережил всех детей моих и свет дневной тяжел для меня». «Старец,» отвечал Пирр, «ты просишь меня о том, что я и сам хочу сделать!» – и голова Приамова покатилась по улице, а труп его лег вместе с другими трупами.

Храбрый Эней долго сражался с греками, но видя, наконец, общую гибель, вышел из города, взяв на плечи отца своего Анхиза, а сына Аскания за руку. Афродита отклоняла от них и стрелы и копья.

Менелай нашел Елену в доме Деифоба, который принял ее к себе по смерти Париса. Деифоб, еще не протрезвившийся от вечерней попойки, обратился в бегство и был убит. Елена хотела скрыться от раздраженного супруга, который готовился поразить ее; но красота ее пробудила в нем прежнюю любовь, и он тихо опустил меч свой. Увидев вошедшего брата своего, он снова было взялся за меч, стыдясь своей слабости, но Агамемнон сказал ему: «Пощади жену твою; один Парис был виновен,» – и супруг Елены с тайной радостью последовал его совету.

Сына Гектора сбросили с башни; во всей Трое один только дом был пощажен от убийства и грабежа: то был дом старца Антенора, где Менелай и Одиссей, в бытность их в Трое, нашли гостеприимство. Боги закрылись густым облаком и оплакивали падение Трои. Только Юнона и Фетида радовались; но Паллада не могла удержаться от слез видя, как локриец Аякс извлек за волосы из ее храма благочестивую Кассандру, искавшую там убежища. Лицо богини покрылось краской стыда и гнева, когда она увидела такое неуважение к ее святилищу; она не хотела помочь дочери Приамовой, но поклялась отмстить нечестивому.

Долго еще продолжались убийства и пожар, возвестивший ближним и дальним островам о гибели Трои.