№ 4. Февраль. Книжка 2

(По поводу 40-летия со времени прибытия преосв. Николая в Японию)

Многократно на соборах японской православной церкви возбуждался вопрос о материальном положении священнослужителей и проповедников, о содержании их, выяснялось отношение христиан к нуждам миссионерского дела, потребностям местных общин, словом – материальное содействие православных нашей миссии.

Уже известно, что финансовое положение её никогда не было блестящим. Правда, во время пребывания в России⁹⁴ пр. Николай, как сказано выше, выхлопотал у св. Синода и Миссионерского общества на содержание миссии такую сумму, благодаря которой деятельность этой миссии была поставлена, как говорит Обер-прокурор Св. Синода, в условия вполне благоприятные для дальнейшего развития⁹⁵. Кроме того, в пользу той же японской миссии не прекращались, конечно, и пожертвования из России, не прекращаются они и доселе; особенно же обильны были они во время построения соборного храма в Токио. Требовать от России большего было бы уже трудно; в этом смысле и высказался пр. Николай на соборе 1892 г.

«Просить Россию о прибавлении средств для миссии, – говорил он, – я не могу; сделать это стыдно мне, да и стыдно вам – здешним христианам»⁹⁶.

А между тем православная церковь в Японии росла и росла церковные общины умножались, число священнослужителей и проповедников увеличивалось, на соборах много раз возникал вопрос о недостаточности их содержания; усиливалась издательская деятельность миссии и т. д. Где же миссия могла взять средства для покрытия всё возрастающих расходов? Очевидно, на помощь ей в удовлетворении по крайней мере наиболее существенных нужд православной церкви должны были прийти православные японцы.

Конечно, невозможно ожидать, чтобы японские церкви («кеоквай») были самостоятельны в материальном отношении; из 200 слишком общин таких найдется разве 2–3, напр., церковь в Хакодате, содержащая даже священника, церковь в г. Сиракава, которой заведовал прежде о. Павел Савабе, церковь в Хамамацу, содержащая на свои средства проповедника и вообще материально обеспеченная⁹⁷; громадное же большинство японских церквей нуждаются в пособии и поддержке со стороны миссии, уделяя однако, по мере своих сил и усердия, что-нибудь на покрытие местных церковных нужд. Обыкновенно на долю членов общин падает сооружение храмов, постройка или наем молитвенных домов и их содержание⁹⁸, хотя и здесь миссия нередко является со своею помощию. Пожертвования христиан на этот предмет, действительно, довольно значительны и достигают нескольких тысяч ен (напр., в 1881 г. – 3.514 ен 67 сен, т. е. около 4.700 р.; в 1893 г. – 9.010 ен 83 сен. и т. д.)⁹⁹. Иногда общины, по крайней мере более состоятельные, уплачивают из своих средств часть содержания священников и проповедников или дополняют скудное жалованье их, получаемое из миссии. Но содержание деятелей миссии и служителей церкви почти всей тяжестью ложится на скудные средства миссии и неизбежно возвышается из года в год. Так на этот предмет в 1890 г. израсходовано – 31.204 р. 98⅔ к., а в 1900 г. уже – 49.921 р. 16 к.¹⁰⁰ Да кроме того на содержание проповедников часто идёт и жалованье миссионеров, в частности самого пр. Николая, как он и заявил о том на соборе 1892 г.¹⁰¹, и при всём том у миссии обыкновенно не хватает средств для увеличения числа служителей церкви, так что приходится давать отказы на некоторые просьбы христиан или предоставлять им содержать деятелей миссии на свой счёт. На таком условии на соборе 1886 г. получили священников церкви в Маебаси и Санума¹⁰². Жертвуют, конечно, и японцы христиане на содержание священников и проповедников, но жертвы их не особенно значительны; например, в 1881 г. – 217 ен 34 сен (около 291 руб.); к собору 1893 г. значилось пожертвований на содержание священников и проповедников – 2.353 ен 83 сен, да к следующему году заготовлено 2.387 ен 79 сен; а в 1900 г. только 1.855 ен 98 сен¹⁰³. Очевидно, такая помощь миссии не очень велика, а главное – «этот источник очень ненадёжный». Оказывалось, что христиане иногда были не в состоянии содержать служителя церкви даже там, где получали его под условием содержания на свой счёт. Такой случай был в церкви Санума. Выпросили христиане себе священника, обязуясь содержать его; но потом обеднели и священник остался без средств.

Много подобных примеров, по словам пр. Николая, бывало и с катехизаторами. Эти печальные случаи навели миссию на мысль, что более верный источник обеспечения служителей церкви есть приобретение недвижимого имущества, которое может давать правильный ежегодный доход. Так именно и устроена церковь в Хакодате, где христиане приобрели участок пахотной земли для содержания священника и купили ещё дом, доход с которого идёт на удовлетворение церковных нужд. Подобные участки земли стали заводиться и при других северных церквах, а делом приобретения их заведует о. Павел Савабе¹⁰⁴.

Конечно, ещё долго православные общины в Японии будут несамостоятельны в материальном отношении. Зависит это отчасти от того, что они очень малы и средств у них недостаточно, отчасти от того, что православные христиане большей частью принадлежат к бедному (классу).

Впрочем, православные японцы сознают уже необходимость быть самостоятельными в материальном отношении.

«Мы молоды, – пишет „Сейкео Симпо“, – и не должны бы слишком быстро устремляться к переменам; но в одном отношении даже мы православные должны попытаться стать независимыми от иностранцев, и именно в отношении финансов... В делах церковного хозяйства независимость особенно желательна, потому что многие из патриотических побуждений колеблются вступить в общину, в которой преобладает иноземное влияние. Особенно это применимо к нашей (православной) церкви»¹⁰⁵.

Совершенно справедливо! И чем скорее настанет эта независимость, тем лучше, так как миссия тогда будет иметь больше свободных средств для развития своей деятельности и больше возможности пронести проповедь православия по новым и новым местам. Дай Бог, чтобы добрые стремления были близки к осуществлению!..

Бедна, «слишком бедна»¹⁰⁶ материальными средствами православная японская миссия, особенно сравнительно с миссиями католической и протестантской в Японии – и это, быть может, отражается на успехе её деятельности. Зато наша миссия богата тем, чем, может быть, не могут похвалиться инославные миссии – помощью Божией, присущей православию, как истинному учению¹⁰⁷. И только в этом действительная сила православной миссии! В самом деле, нет у неё ни школ с европейскими программами, ни больниц с целым штатом сестёр милосердия, не сыплются из миссии направо и налево разные «вспомоществования»¹⁰⁸. Своё служение православная миссия совершает при крайне неблагоприятных условиях. Инославные миссии высоко стоят в глазах японцев, так как они из тех государств, откуда текут в Японию потоки цивилизации; а православие японцы зовут русской верой, а из России, на которую они смотрят со страхом и трепетом, как на опасного врага, по европейскому и японскому убеждению, может ли что добро быти?¹⁰⁹

Не сильна наша миссия и количеством своих деятелей.

«Что такое силы миссии? – говорит пр. Сергий. – Нуль¹¹⁰ в сравнении с протестантскими и католическими», где целые армии миссионеров против наших 2–3 человек¹¹¹.

И при всём том православие имеет успех и успех громадный, если сравнить число деятелей христианских миссий с результатами их деятельности¹¹². Впрочем, пр. Николай находит, что наплыв иностранцев – миссионеров совершенно излишен в деле проповеди в Японии; он и старается выбрать проповедников из туземцев, чтобы православие в этой стране стало национальной религией, как у русских, у греков, арабов; чтобы каждый японец мог сказать: «я принял веру от Бога, а не от русских»¹¹³. В своей проповеди пр. Николай не задаётся никакими посторонними, руссификаторскими или политическими целями; он проповедует одного только Христа, «имеет целью только научить японца христианству»¹¹⁴. Оттого и «приёмы нашей миссии носят чисто апостольский отпечаток»; не гонится наша миссия за количеством обращённых, не занимается пресловутым «уловлением душ» (чем отличаются и католики, и протестанты). Потому-то и японец, имеющий случай узнать православие, католичество и протестантство, всегда примет первое¹¹⁵.

Успех не количественного, а качественного действия проповеди свойствен именно православию и прочностью отличается только дело нашей миссии¹¹⁶.

«Оттого-то здесь, – говорит пр. Николай, – где водворяется православие, там оно и живёт, и не знаем мы примеров, чтобы православная церковь где была, а потом её не стало, тогда как инославные не могут сказать этого о себе».

Значит, «воля Божия на водворение православной церкви в Японии есть». Войдёт ли в эту церковь весь японский народ и если войдёт, то когда это будет, мы не знаем: «такие великие дела подлежат непосредственному ведению Божию»¹¹⁷. Много ещё труда предстоит нашей миссии в Японии; малочисленное православное стадо теряется здесь в массе язычников; но православная церковь пустила уже корни в японскую землю и из этой почвы её, по человечески судя, никто вырвать уже не может и будет в Японии существовать православие и «не в качестве иностранного гостя, как католичество и протестантство», а сделается «родным для японцев, их национальным достоянием»¹¹⁸.

И недалеко в прошлом то время, когда пр. Николай, этот знаток Японии и японцев, не «переставал твердить, что рано ли поздно ли Япония будет православной?»¹¹⁹ О, если бы сбылось это предсказание!..

(Из дневника миссионера)

Дом Василия Евграфова представляет из себя одноэтажное высокое здание около 25 арш. длины и 15 арш. ширины с парадным ходом, с большими окнами; снаружи дом окрашен в кирпичный цвет, а внутри оштукатурен и оклеен обоями. Обстановка городская. У одной из стен главной комнаты диван, в переднем углу, когда-то, вероятно, украшенном иконой, четыре кресла и стол, несколько венских стульев, на передней стене большое зеркало. Другая комната поменьше и без мебели. Ещё небольшая комната направо от входа с коврами, перинами и подушками, очевидно, спальня хозяина. Дальше комната без штукатурки – очевидно, кухня. Для женщин выстроен неподалёку особый каменный флигель. Как снаружи, так и внутри дом напоминает, что владелец его не простой крестьянин, а купец. Когда я со своим спутником вошёл в главную из комнат, хозяин пригласил занять место за столом, на котором были: хлеб и десерт. Вскоре подали чай и пиво. Одновременно с этим явились мой собеседник Рамазан и до десяти других татар. Некоторых из них хозяин пригласил за стол, а остальные заняли места около стола. Я беседовал с хозяином о его занятиях, торговле и пр. Слушал его рассказ о лечении его глаз, о знакомстве его с начальством и проч. Я рассказал кое-что из жизни в Белебеевском уезде, и беседа завязалась. От обыденных житейских вещей мы перешли к прошлому. Говорили о дешевизне жизни в былые времена, об обилии лесов, земли и пр. Затем разговор перешёл к истории пугачёвского бунта, говорили о бедствиях, причинённых шайками Пугачёва населению края. Хозяин передавал известное ему по преданию, но о крещении мелеузовцев Пугачёвым насильно, как рассказывается у Тюнина, он не говорил. Чтобы выяснить этот вопрос окончательно, я спросил, обращаясь ко всем, прямо: правда ли, будто бы Пугачёв велел крестить мелеузовских татар насильно?

– Не знаем, хотя говорят иные, что было так.

– Но я знаю, – сказал Василий Евграфов, – что мои предки были издавна мухаммеданами. Это видно из их родословия. И он перечислил до шести имён своих предков по восходящей линии.

– Откуда же после этого у вас христианские имена – Василий, Евграф и др.? – спросил я.

– Это – по книгам, а нас, кроме попов, никто так не звал.

– А попы всё-таки звали? Когда же и где они с вами встречались: в церкви, в домах или на базаре?

– В церковь мы никогда не ходили, а ребят крестить носили. Попы же у нас бывали по праздникам.

– И что же? вы охотно принимали их и все присутствовали в доме во время служения молебнов?

– Принимали и деньги давали; при этом бывало только хозяева стояли, а женщины и дети боялись являться попам.

– Чего же они боялись?

– Боялись потому, что они нередко ругали нас за нехождение в церковь, несоблюдение постов, неношение крестов и тому подобное.

– Значит, вы действительно не соблюдали постов и крестов не имели?

– Свой пост в Рамазан соблюдали, а крестов, правда, не носили.

– А священники знали, что вы соблюдаете пост в Рамазан?

– Нет, мы постились и молились тайно.

– Ты сказал, что попы вас ругали. Я думаю, не все же так поступали, ведь были между ними и хорошие, которые добрыми словами вас учили?

– Таких я не помню, а вот Громогласов за пазухой у женщин кресты смотрел, это всем известно. Как же женщина пойдёт после этого на молебен?

– Очень просто; взяли бы и надели кресты, и священник остался бы доволен и по пазухам бы не шарили.

– Но ведь нам родители этого не говорили, а попы тоже не объясняли, для чего надо носить кресты?

– А всё же вы деньги давали священникам за их службу?

– Давали. К некоторым в дом не заходили, так те в калитку рублёвки совали.

– Да правда ли это? усомнился я.

– Правда, правда, это было у того-то и у того-то, заговорили слушатели наперерыв.

– Допустим, что было и так. Но ведь это не доказательство того, что вера христианская плохая. Священники учили вас сначала добрыми словами, а так как вы их не понимали и не слушали, то за ваше упорство и они стали потом поступать с вами строго. Тогда были священники, не знающие вашего языка. Да и книги были все на русском языке. Вот теперь есть священники, которые хорошо говорят по-татарски, и книги напечатаны на разных языках, в том числе и по-татарски. Стали бы вы слушать; если бы священники читали Евангелие и другие книги на татарском языке и беседовали с вами так же, как я теперь?

– Не знаю. Теперь уже поздно. После всего того, что мы испытали за эти 20 лет, невозможно вернуться. Мы не виноваты, если уклонились по незнанию, а учить, кроме муллы, никто нас не учил. Не желание наград каких-либо, не желание молодой жены, а желание иметь свою веру заставило нас сделать шаг к открытому исповеданию ислама. Я не учился, не знаю ни христианства, ни мухаммеданства, но мои дети учились в медресе¹²¹. Старший из них крещён, а младший, которому 20 лет, не крещён. Вот этих-то шакирдов теперь никаким страхом, никаким обещанием не сделаешь христианами. Да и дочери мои: сидели они у меня на шее до 25 лет. Куда же я их дену? За крещёных не идут, мухаммедане их не берут, а в деревне подходящих женихов из своей среды не было. Думал, думал я, и выдал их за мухаммедан. За это вот и судили меня в окружном суде и по этапу гоняли, заключил свой рассказ Василий Евграфов со вздохом.

После этого я обратился к Рамазану: ты, Рамазан, хотел найти место в Коране, которое искал по толкованию, но не нашёл. Дайте-ка сюда Коран. Второй сын Василия Евграфова (учившийся в медресе) принёс Коран.

Рамазан по счёту звёздочек 3-й главы нашёл 78-й стих, который оказался искомым местом.

– Теперь, Рамазан, ты не будешь сомневаться в подлинности слов Корана, на которые я указывал в своей книге во время беседы?

– В Коране написано то же, что в твоей книге.

– Значит ты соглашаешься с тем, что я говорил по поводу этого места в Коране?

– Я и тогда говорил, что Евангелие признаю.

– Но ты говорил, что Евангелие вошло в Коран, а между тем не показал, какое место Корана содержит учение Евангелия. Признавать Евангелие – значит верить, что эта книга существует отдельно от Корана и содержит отдельное совершенно различное учение.

– В этом смысле о Евангелии у нас не говорится, и мне нет нужды при Коране следовать ещё Евангелию.

– Напротив, нет нужды при Евангелии следовать учению Корана.

– Я с этим не согласен, да и намаз совершить пора, прощай, – сказал Рамазан, уходя из комнаты.

Когда я беседовал с Василием Евграфовым и присутствующими в его доме, то за дверью в другой комнате заметно было присутствие трёх женщин, слушавших в щёлку немного приотворённой двери.

После вышеописанной беседы я отвёл Василия Евграфова в сторону и попросил позволения войти на женскую половину дома. Я сказал ему: знаю я, Василий Евграфович, что у мусульман не принято допускать посторонних мужчин на женскую половину дома, но ведь бывают случаи, когда этот обычай нарушается, – например, когда мулла читает над больной женщиной Коран, когда врач осматривает больную и даёт ей лекарство от болезни и пр. Священник называется тоже врачом, он даёт тоже лекарство, как и доктор. Лекарство священника – это слова утешения, которые он говорит из книги. Вот в качестве врача я и попросил бы тебя допустить меня к женщинам твоего дома.

Василий Евграфов ушёл на женскую половину и скоро воротившись пригласил меня следовать за ним. Он привёл меня в третью из комнат, где сидела старуха лет под 60. Туда же вошли и две молодые женщины. Старуха оказалась той самой Ивановной, которую почти все в Мелеузе знают за весьма добрую старуху. Она, говорят, когда-то и в церковь ходила и по-русски говорила. Теперь же она сделалась усердной мухаммеданкой. Одна из молодых женщин оказалась женой самого Василия Евграфова, на которой он женился лишь год тому назад. Ей 18 лет. Другая женщина – жена его старшего сына. Оставив меня одного с упомянутыми женщинами, Василий Евграфов удалился к гостям. Я обратился к Ивановне: как тебя зовут, бабушка?

– Салу-бикя.

– Кого же здесь зовут Ивановной?

– Меня звали прежде, это моё русское имя. Мужа моего звали Павел Евграфович.

– Он, видно, был братом Василия?

– Да. Вот парень, который подавал вам чай, мой сын. Мой муж с братом жили больно хорошо, поэтому он и не отделяет нас после смерти моего старика.

– Это хорошо, Ивановна, жить вместе. В книге пророка Давида, может слышала, сказано: как хорошо, как приятно братьям жить вместе¹²²?

– Нет, я не слыхала этого в книге.

– Я не говорю в книге мухаммеданской, там этого нет. Напротив, в книгах мухаммеданских есть места, которые позволяют мужьям разводиться со своими жёнами¹²³ и жениться на молодых¹²⁴, и иметь жён столько, сколько кто захочет¹²⁵.

По Корану муж может бить свою жену¹²⁶, а по учению Иисуса Христа, по Евангелию, муж должен иметь одну только жену и не разлучаться с нею¹²⁷, любить её так, как Бог любит людей¹²⁸. – Теперь подумай, Ивановна, где о женщине говорится лучше – в Коране или в Евангелии?

– Я ведь неучёная, где нам знать; не бабьего ума это дело.

– Всё-таки можно представить, хорошо ли было бы тебе, если б твой муж выгнал тебя из дому, да взял бы себе пять молодых жён?

– У меня Павел Евграфович был хороший человек, он никогда меня не обижал.

– Значит, и по-твоему выходит, что, если кто при живой жене берёт ещё других жён, тот плохой человек?

– Конечно.

– Ведь Коран не запрещает этого, значит он говорит неладно?

На этот вопрос Ивановна не ответила и сильнее зашептала мухаммеданские молитвы. Из боязни, чтоб она вовсе не уклонилась от беседы, я перевёл речь на другой предмет. Я спросил: вот, Ивановна, твой муж, Павел, умер: где он теперь находится?

– Это Богу известно: он был хороший человек.

– Да, хорошим людям обещан рай. Так как он умер мухаммеданином, то и надо полагать, что он будет в мухаммеданском раю. Имеешь ли ты понятие об этом рае?

– Слышала от детей, что там будет очень хорошо.

– Именно, что же хорошо?

– Хорошо то, что там будет всего довольно, сколько хочешь: всякие кушанья, пития, одежды и пр.

– Значит, там будет то же, что было здесь у Павла Евграфовича: ведь у него и здесь было всего довольно, он жил богато, ни в чём не нуждался. А я думаю, что ему хуже, чем здесь, потому что у него нет там жены, как здесь у тебя нет мужа. Ведь скучновато без мужа, Ивановна?

– Я уже старуха.

– Вот Василий Евграфович тоже немолодой, однако женился на молоденькой. Если б был жив Павел Евграфович, то, вероятно, тоже взял бы другую молодую жену?

– Мы жили очень дружно, он не огорчил бы меня: не женился бы.

– Ты бы желала быть с ним и на том свете вместе?

– Я и думаю, что буду.

– Но примет ли он тебя, ведь у него там будет семьдесят молодых жён? Я думаю, если и примет, ты сама не пойдёшь к нему: не поладишь со своими соперницами, рассоришься и драться будешь. В одном доме не только семьдесят, но и семь жён не могут жить в мире. Не правда ли, Ивановна?

– Здесь так, но там будет иначе.

– Иначе, правду ты говоришь, но это не по книгам мухаммеданским. В них загробная жизнь представляется, как ты сам знаешь, продолжением земной жизни, жизни по плоти, которая требует и пищи, и пития, и одежды, и жену, и детей, и пр. А за гробом всё это не нужно: например, к чему иметь много жён, когда деторождения там не будет?

Напротив, в книгах христианских учение о загробной жизни совсем иное. В Евангелии сказано, что там люди будут жить, как ангелы Божьи: жениться не будут и замуж тоже не будут выходить. Праведные люди там будут радоваться всегда созерцанием Бога, осеняемые Его славою и неизреченным светом они сами будут сиять, как светила небесные. Неужели в таком блаженном состоянии человек захочет иметь ещё и супружеские сношения?

Ведь там мужчины и женщины будут находиться в постоянном славословии Бога, всегда перед ним: возможно ли в этом состоянии делать то, что скрывается от людей даже в этом грешном мире? Сознайся лучше, Ивановна; вера мухаммеданская позволяет и здесь обижать женщин, делая их рабынями мужа, и там за гробом не даёт им места, заменив их гуриями. В христианстве же, напротив, все равны: муж имеет только одну жену, должен любить её и заботиться о ней и развестись с нею не может. За гробом же женщина праведная получает то же, что и праведный мужчина. Душа одинакова у мужчины и у женщины. Она дана Богом, человек её унижать не должен. Если будет унижать, то он противник Богу. Подумай, Ивановна, обо всём этом. И не лучше ли тебе оставить твоего Павла Евграфовича с его гуриями и самой стремиться туда, где нет их вовсе: где Бог, Его ангелы да святые люди. Больше полжизни ты шла по пути, ведущему в это место блаженства, и напрасно под старость свернула на путь ведущий в место, похожее на дом, где живут развратные женщины и куда ходят не менее развратные мужчины. Воротись, пока есть время, и будешь спасена.

Ивановна заволновалась, стала платком утирать глаза, а я, пожелав ей спасения, ушёл в зало хозяина, которого застал беседующим с моим спутником С. Афанасьевичем и с о. Михаилом, только что пришедшим.

Поговорив с хозяином и его гостями минут десять и пожелав им здоровья и благополучия, мы попросили их пожаловать на следующий день для продолжения беседы.

(Продолжение следует)

Неоценимые услуги оказал Чевалков и командированному на Алтай из Петербурга, чиновнику А.Г. Принцу. Принц ещё задолго из Петербурга посылал Чевалкову письмо, но письмо Чевалковым не было получено. Принц приехал в то время, когда Чевалкова общественники избрали старшиной, о чём составляли приговор, но Принц потребовал к себе общественников, и заявив им, что Чевалков нужен ему «по казённой надобности», велел избрать другого старшину; избран был Константин Чевалков. Чевалков отправился с чиновником к Кумандинским и Черневым инородцам; на стоянках он рассказывал собиравшимся инородцам о Боге. Чиновник, однажды выйдя из палатки, спросил: что ты там рассказываешь?

– О Боге, – ответил Чевалков.

– Если не лень, говори, это не худо.

На устье Чулышмана на Кырсае инородцы задержали чиновника и Чевалкова и не давали им не только подвод, но и пропуска, потому что приезжал из Китайской земли большой чиновник анбын, отрезал эту землю, поставил «обой», – насыпь из камней и сказал: «чтобы от устья Чулышмана вверх русский народ не проезжал». Чевалков спросил инородцев: а из русских чиновников был кто-нибудь с анбыном? Они ответили: нет, были одни Китайские чиновники и юрганы.

– Если так, то это значит, что они украдкой отрезали землю белого царя; при отрезке должны бы быть и чиновники белого царя, – как же Китайский анбын осмелился своей властью отрезать землю, принадлежащую белому царю?

– От анбына есть две бумаги о нарезке земли – одна у бошки Тоарги, другая у домючи Сомонака. Чевалков попросил доставить эти бумаги, чтобы просмотреть их. Бумаги были доставлены; Чевалков просмотрел их и сказал: здесь ничего не говорится о нарезке земли, – это бумаги фальшивые, поедем лучше, покажем их зайсанскому писарю. После этого Чевалков начал просить дать им подводы. Они ответили: мы боимся, чтобы начальник наш анбын, поставивший «обой» не обвинил нас в том, что пропустили русского чиновника. Чевалков успокоил их; вы не будете виноваты, а виноват будет начальник ваш анбын, почему он поставил пограничный знак, не имея на то приказаний от двух государей? После этого Чевалков вместе с присутствовавшими тут русскими раскидали «обой». Это подействовало на инородцев. Они немедленно приготовили подводы и закололи на запас чёрную овцу. Принц и Чевалков отправились на Кошагаш (Кожегач); куда собрались все Чуйские старшины и почётные люди и остановились станом. Принц с Чевалковым отправились в юрту зайсана Чичкана. Чичкан принял их дружелюбно и угощал чаем. Чевалков начал говорить о пограничных знаках, которые поставил анбын в Кырсае.

Зайсан сказал: этот анбын, пока был здесь, объел здешний народ до разорения. Он говорил, что теперь издан какой-то новый закон.

Чевалков предлагал: вы лучше перейдите в подданство к белому царю, чем быть всегда объедаемыми китайцами.

Зайсан ответил: если бы белый царь принял нас, то мы перешли бы к нему.

Я ответил: эта земля, на которой вы живёте, принадлежит белому царю; ведь вы для этого платите ему и колан.

Поэтому, вам легче будет давать подать в одну сторону, чем надвое. Анбын, коль скоро уже раз нашёл на вас, так каждый год будет поедать вас.

Зайсан ответил: завтра я соберу всех лучших и почётных людей и приду с ними в ваш стан, а вы с ними поговорите.

На следующее утро собралось много людей около палатки чиновника. С ними прибыл и зайсан Чичкан. Собравшемуся народу Чевалков разъяснил обман анбына и в заключение сказал: анбыны и юрганы обманом каждый день собирают с жителей Чулышмана на запас себе по сорока голов скота. Из них съедая на день только по три, остальное продают китайцам. Такое поведение их ужели не разорительно для вас? С Чулышманского общества они взяли около 70 лошадей, обещая им нарезать земли и сверх того взяли много лисиц и соболей. Это ли благорасположение к вам анбына? Ведь они хотят обглодать вас дочиста. Тогда они сказали: мы посоветуемся; и потом, разведши огонь под тальником, долго там сидели и совещались; наконец, объявили своё решение: если белый царь нас не примет, то нам не остаться бы виноватыми пред обоими государями. Чевалков возразил: ведь земля, на которой вы живете, принадлежит белому царю; поэтому, чего же вам бояться? Вы дайте слово перейти к белому царю, а этот чиновник пошлёт к государю бумагу, тогда два государя посоветуются между собой. Они сказали: «что будет, то и будь; – перейдём к белому царю» и все дали мне руки.

Чевалков пошёл и сказал чиновнику: они дали мне руки, что перейдут к белому царю. Чиновник, услышав это, засмеялся и сказал: неужели в самом деле они хотят перейти? И больше ничего не сказал.

Вообще чиновник этот всё больше сидел в палатке и писал бумаги, главным же деятелем во всём этом деле был Чевалков. Вскоре чиновник уехал и дал Чевалкову за труды 67 рублей.

На другой год Чевалков получил от Томского Губернатора Лерхе бумагу, которой он вызывал его выехать к нему на встречу в с. Алтайское, чтобы взять его с собой для расследования начатого Принцем дела о переходе инородцев в русское подданство.

Поэтому на следующий же день Чевалков приехал туда и ожидал у квартиры, где должен остановиться Губернатор. Через час прибыл Губернатор. Вышедши из экипажа, он зашёл в дом и потом вскоре опять вышел из дому и спросил у общественников: нет ли здесь Чевалкова? Когда Чевалков подошёл к нему, он поздоровался с ним, взял его за руку и повёл в комнату.

Здесь он сказал ему: минувший год ты ездил на Кожегач?

Чевалков ответил: ездил с Принцем.

Он улыбнулся и сказал: «ты там взял в плен две волости, а теперь поедем туда, чтобы, удостоверившись, написать об этом. Тебе самому нужно и быть толмачом».

Отправились и через двои сутки прибыли в Ангудай. На улице собралось много алтайцев и зайсанов их. Губернатор сказал Чевалкову: здесь два человека судятся между собой; пойди, разбери между ними дело; там есть зайсаны, пусть они слушают: когда кончишь разбирательство, приди и скажи мне.

Подсудимыми были Таак и Курман Чернов. Чевалков выслушав их спорное дело, Курмана Чернова обвинил, а Тааку передал шесть лошадей; после этого пришёл и рассказал об этом Губернатору. Губернатор вышел и спросил у зайсанов: нравится ли вам такое решение дела?

– Нравится, – отвечали зайсаны.

Губернатор сказал: напишите же мне бумагу, что вы согласны с таким решением. Они написали и приложили свои печати.

Из Ангудая мы отправились в Кош-Агач. Доро́гой Чевалков скорбел в душе своей и раздумывал «что, если Чуйские зайсаны откажутся и скажут, что мы не давали слова перейти в подданство белому царю? Ведь мне будет худо!» По прибытии в Кожегач, остановились в доме Гилева. Там в это время собрались Чуйские зайсаны, почётные люди и общественники.

Губернатор, сошедши с лошади и поставив Чевалкова возле себя, сказал им: узнаёте ли вы этого человека?

Они ответили: мы его видали много раз.

Губернатор спросил: в прошедший год он что вам говорил?

Они ответили: говорил нам, чтобы мы перешли к белому царю.

Губернатор спросил: и вы обещались перейти?

Они ответили: если белый царь примет нас, то перейдём; в этом мы дали и руки этому толмачу.

Губернатор сказал: теперь желаете ли перейти?

Желаем, ответили они.

Тогда на душе у меня стало светло, прибавляет Чевалков и я весьма обрадовался. Губернатор же сказал заседателю Судовскому: ты перепиши весь этот народ и вели зайсанам приложить свои печати.

На следующий день прибыли для свидания с Губернатором китайские военные чиновники. У них было два толмача и у Губернатора два толмача; всего переводчиков было четверо. На другой день один юрган, прибывший после военных чиновников, сказал: тот юрган, который обманывал Чуйский народ, обещав им нарезать земли, не доезжая досюда, на дороге удавился.

На следующий день утром рано Чевалков увидал, что китайские солдаты, сделав из камней большую насыпь и став около неё, совершали молитву. Молились около полчаса. После этого губернатор, увидав Чевалкова сказал: ты, Чевалков, что сегодня видел во сне?

– Во сне ничего не видал, а так видел, как китайский отряд делал насыпь из камней и совершал моления. После этого Губернатор, собрав купцов (русских), пригласил их пить чай и сказал им: «Сколько вы здесь лет торгуете, а у вас здесь нет молитвенного дома, куда бы можно было прийти Богу помолиться. Здесь нужно устроить церковь. Посоветуйтесь между собой и устройте. Вот и монголы, язычники, по своей вере, устроив „обой“, совершают молитвы, а вам, исповедующим святую веру, не стыдно ли пред этими людьми, держащимися чёрной веры? Я сделаю приклад денег на основание церкви, а вы остальное между собой соберите и выстройте церковь!» После этого по подписке пожертвовали, кто сколько мог. Гилев обещался заведывать постройкой и чего не достанет, дать от себя. Таким образом, там устроилась церковь.

Вскоре после этого Чевалков расстался с Губернатором получив от него за услуги 76 рублей.

Во время служения в Чулышмане, Чевалков был награждён камилавкой; за обращение в 1883 г. свыше 100 человек из язычества орденом св. Анны 3 степени; а будучи уже за штатом, за 3 года до смерти получил сан протоиерея.

Рождество Христа Спасителя празднуется в Японской Православной Церкви так же торжественно, как и у Матери её, Русской Церкви. Разница лишь в том, что здесь это празднество совершается точно в оазисах среди необозримой языческой пустыни, где ещё в самом разгаре гражданское празднование Нового Года, отправляемое здесь самым торжественным образом в течение семи дней, из которых на последний и падает Рождество, потому что времясчисление в Японии с недавнего времени идёт по новому стилю, тогда как праздники Православной Церкви назначаются в те же дни как и в России.

В самый день Рождества храм Воскресения Христова, при духовной миссии в Токио, был полон христиан-богомольцев, среди которых были заметны и язычники, то сдержанно-насмешливые, то видимо поражённые великолепием храма и службы и даже бросающие гроши по направлению алтаря, в знак почтения к неведомому для них Божеству. Христиане же почти все, в течении Филипповок, исповедью и приобщением Святых Таин готовились к достойной встрече великого, всерадостного праздника. Торжественная обедня была отслужена преосвященным Николаем, в сослужении четырёх священников, трёх диаконов, трёх иподиаконов и пр. Все они, за исключением преосвященного, японцы. Следует заметить, что богослужебные книги, равно как и слова пения, давно переведены преосвященным владыкой на японский язык, но теперь, кроме того, он издал ещё перевод всего Нового Завета на общедоступном японском языке. По этому новому переводу и читались Апостол и Евангелие. Оба хора певчих, состоящие из миссийских семинаристов и учениц женского епархиального училища, пели под управлением: правый – диакона Д. Львовского, а левый – одного японца, получившего в Петербурге специальное по этой части образование. После пения «Един Свят» последовала проповедь, произнесённая одним из преподавателей здешней духовной семинарии, получивших образование в русских духовных академиях. Служба продолжалась 2½ часа, после чего христиане спешили в корпус миссии, где прежде всего поздравили архиерея, затем приветствовали друг друга с праздником и, наконец, разошлись по своим домам, рассеянным в пустыне язычествующей столицы.

Если в столице, где число христиан сравнительно велико, после обедни богомольцы скоро расходятся по домам, не чувствуя между собой особенной близости, то в провинциальных православных общинах это бывает не так. Некоторые из них состоят часто из двух, трёх десятков христиан, а иные даже из 5–10 душ, так что праздничные собрания христиан принимают чисто-семейный характер: вся община – это одна семья; христиане зовут друг друга братьями или сёстрами. Молитвенный дом общими силами украшается то разноцветными бумажными фонарями, то национальными флагами, или флагами красного креста, то зелёной, из живых листьев, аркой у входа, с надписью: «Радостная встреча Рождества Христова» и пр. Служба отправляется, за исключением немногих местностей, где живут священники, одним катехизатором, не имеющим никакого духовного сана, так что служба бывает самая простая и короткая, с пением, исполняемым несколькими певчими разного возраста и пола; иногда поют, конечно без особенного искусства, хотя и искренно, все собравшиеся христиане вместе. Если самая служба коротка, то послеслужебное собрание в отдельной церковной комнате занимает довольно много времени; тут устраивается угощение, приготовленное на общие средства; за столом один за другим встают добровольные ораторы и произносят воодушевлённые речи, относящиеся к празднику. Собрание иногда заканчивается юмористической лотереей, одним из любимых невинных увеселений на собраниях, состоящим в том, что берут нумерованные жребии с какими-нибудь фразами или пословицами и, по созвучию с последними, получают какие-либо выигрышные безделушки. Например, один вытаскивает жребий какого-нибудь номера, на котором написано: «новое владение Японии», и вдруг получает большую деревянную чашу, что по-японски «дайван», а новое владение Японии, Формоза, называется у японцев Гайван или Дайван. Или: другому падает жребий, где обозначается: «европейский костюм на Японке», и дают ему игрушечную кошку и собаку, которых, по звукоподражанию, дети зовут няа и ван, а няаван или ниаван значит: нейдет, и т. п.

Как в столице, так и в провинциях по случаю праздника устраиваются собрания христианок. Подобные собрания бывают и каждый месяц, и поощряются, ввиду надобности поддерживать дух благочестия в женщинах, а через них и в христианских семьях. Каждый член так называемого «Женского собрания» обязывается вносить в собрание по 3 сена (почти 3 копейки) ежемесячно. Собираемые подобным образом деньги отчасти отдаются в кассу церкви, а отчасти назначаются в пользу бедных, несчастных или больным. Во время праздника эти собрания особенно оживляются. Собрание открывается молитвой и пением: «Дева днесь». Затем, где есть священник, то он, а где нет – катехизатор (проповедник без духовного сана), говорит поучение, относящееся к назиданию женщин. Вслед за ним являются на кафедру ораторы из среды собравшихся христианок, и произносят речи на темы или из Священного Писания, или из Священной истории, или из Житий Святых. Речи прерываются наивным пением народных песен, исполняемых малолетними девочками. По истощении речей подаётся японский зелёный чай в крошечных фарфоровых чашечках и какие-нибудь сласти. За чаем разыгрывается лотерея, сопровождаемая несмолкаемым смехом. Кончается собрание тоже молитвой и пением: «Достойно есть». И все, оживлённые и весёлые, расходятся по домам, неся с собой по какой-нибудь безделице, выигранной в лотерее¹³⁰.

В одном провинциальном издании¹³¹ в 1900 г. появилось интересное сообщение о современном религиозно-нравственном настроении крещёных чуваш, в форме дневника инородческого священника, служащего в одном селе за Волгой.

Сообщение это заслуживает особого внимания не только тем, что ещё лишний раз констатирует факт глубокой приверженности крещёных чуваш к обрядовой, языческой их старине, но главным образом тем, что указывает на громадную метаморфозу, какая совершилась в какие-нибудь 20–25 лет с некоторыми крещёными инородцами.

Совершается с чувашами странная перемена, о которой стоит сказать печатно и громко, чтобы все слышали.

Перемена эта ясно говорит о «совращении» чуваш и о сильном влиянии на них ислама...

Назад тому лет 20–25, робкие чуваши давали чисто детские ответы по вопросам религиозным и совершенно наивные объяснения в оправдание содержимой ими чувашской веры.

Читая дневник инородческого священника¹³², вы не узнаете своих старых знакомых, если только вы, читатель, действительно знали прежних чуваш: так они изменились, так они, если можно так выразиться, умственно выросли, возмужали и окрепли – в заблуждениях!

Те самые чуваши, которые назад тому лет 20–25, о происхождении своей чувашской веры в простоте детской души говорили, что-де 77 вер дано Богом различным народам, что все народы записали свои веры в книги и эти книги сберегли до сих пор и только чуваши не сберегли своих книг: «корова-де их съела», – эти самые чуваши теперь с небывалой для этого народца храбростью («дерзостью», по словам автора дневника) утверждают, что только чувашская вера от Бога¹³³ и подвергают сомнению божественное происхождение христианства: «наша вера лучше, её сам Бог дал нам, т. е., чувашам», говорят теперешние чуваши. Чуваши в прежнее время никогда так не осмеливались говорить! «Ваша (христианская) вера лучше нашей», обыкновенно говорили они.

Современные чуваши не только твёрдо защищают свою «чувашскую» веру, но имеют смелость полемизировать с христианским священником, переходя в наступление.

Это – явление новое, любопытное: нужно отыскать причины зарождения его!

Чуваши сделались в религиозной жизни даже стороной, нападающей на Прав. Церковь! От них буквально «плачет» их священник, родной им по крови¹³⁴!

«Мы, т. е., чуваши, помолились по-своему (т. е., по-чувашски), так нам Господь дал дождь...» «Вы, т. е. христиане, ходили со своими иконами по полям, то поля наши засохли...» «В церкви христианской люди больше грешат, смотря на женщин»¹³⁵. О хождении в православный храм современный чувашенин так говорит: «Богу ли угодил, сатане ли угодил». О ношении креста: «вот муж и дети мои носят при себе крест, но всё-таки то и дело хворают»¹³⁶. Даже чувашка-женщина прямо-таки иронизирует над священным изображением страданий Христовых¹³⁷, другая отважно заявляет, что она «никогда не носила на себе креста и... никогда не хворала»¹³⁸.

Крещёные чуваши в дневнике выставлены совершенно неверующими в загробную жизнь¹³⁹.

Такими чуваши прежде не были! Крещёные чуваши представлены в дневнике упорными врагами христианства: «уйди, батюшка», говорят они своему пастырю, явившемуся к ним с словом вразумления: «пожалуйста не греши, не ходи сюда, не мешай Богу приносить жертву, иначе тебе плохо будет... Мы свою веру не бросим, в церковь ходить не будем, хоть ты старайся – не старайся!»¹⁴⁰.

«Такая дерзость весьма опечалила» инородческого священника¹⁴¹, как, конечно, и всякого священника, которому пришлось бы выслушать все те дерзости, какие записаны в указанном дневнике! Весь дневник буквально переполнен фактами, свидетельствующими о неуважении и озлоблении прихожан по отношению к пастырю, их сородичу. Самого же пастыря тяготит сознание своего бессилия бороться с этой волной чувашской ярости: «они меня не слушают», – вот скорбный голос автора дневника, вызывающий невольное сочувствие к ревностному миссионеру, которому приходится бороться, очевидно, с большим врагом... Только не с тем по имени, которого он назвал в своём дневнике.

Миссионер борется «с язычеством...» Мы же думаем, что он ошибается в диагнозе болезни духовной его прихожан.

Нельзя не скорбеть о том, что чуваши не хотят признавать авторитета своего священника: об этом автор дневника особенно и скорбит¹⁴².

Но как же это всё случилось? Насколько виноваты в этом чуваши? Языческая ли старина сделала их врагами своему священнику¹⁴³, врагами Православия, врагами христианства, когда было известно, что именно у чуваш прекрасно уживалось двоеверие, т. е. чуваши были и христианами, и в то же время ревнителями своей старины обрядовой, которая ими получена в наследство, конечно, от язычества?

Озлобление чуваш по отношению к своему инородческому священнику доходит до того, что чуваши крещёные, так любящие слушать христианское богослужение на родном их языке и так добивающиеся того, чтобы везде, где есть чуваши, всегда богослужение совершалось на чувашском языке, обнаружили полное равнодушие, по словам автора дневника, когда инородческий священник стал служить панихиду на кладбище для чуваш на чувашском языке!.. Так как чуваши не хотели слушать, то священник пошёл по кладбищу собирать их¹⁴⁴. Всякий здесь спросит: какой же силой ему удалось собрать свою паству?

И всякий скажет, что одним языком нельзя пленить в послушание веры...

Автор дневника не хуже нас, конечно, знает, что чуваши такими прежде не были, т. е. такими дерзкими хулителями православной веры и православных священников.

Если чуваши изменились, то автор дневника нравственно обязан был объяснить читателям этого дневника, под какими же влияниями произошла эта чувашская метаморфоза?

Одними полунамёками, киваниями в сторону (и, может быть, совершенно не в ту, какая виновата) ограничиваться в серьёзных делах никак нельзя: автор дневника как будто винит во всём школу и грамотность, научивших чуваш читать по-русски!!?¹⁴⁵.

Ответить за автора на вопрос о причинах, произведших такую перемену в чувашах, становится довольно трудным.

Автор «скрыл» от читателей самое главное: «место действия», где происходили описанные в дневнике беседы. Остаётся неизвестным главное, где именно живут описанные в дневнике чуваши: в какой губернии, в каком уезде? Кто соседи чуваш? Какие школы были там, где живут чуваши, описанные в дневнике?

В заключение своих недоуменных вопросов, мы позволяем себе сказать случайным читателям этого дневника, интересующимся миссионерскими вопросами, что от разговоров, какие вели прихожане автора дневника, отзывается... татарином. Говоря проще: за спиной чувашей стоит магометово учение и из него-то они и почерпают свой... неразумный фанатизм, свойственный именно магометанам, а не – язычникам.

Эту догадку мы осмеливаемся высказать печатно после того, как нам пришлось услышать

1) от некоторых чувашских священников из инородцев, что наше предположение о влиянии магометанства на чувашей весьма правдоподобно,

2) от одного русского священника рассказ о том, как один чиновный магометанин в дружеской беседе с русскими чиновниками в присутствии русского священника осмеивал христианство вообще, в особенности – русскую церковь, в тех же выражениях, как говорят и чуваши в дневнике,

3) сообщение одного авторитетного Церковного издания, что магометанство не дремлет¹⁴⁶ и

4) что отпадают в магометанство не только язычники, но и крещёные... чуваши¹⁴⁷.

Я начал свою миссионерскую деятельность с изучения нравов корейцев и их религиозных верований. Так как январь 1901 года был только вторым месяцем моей службы в Заречье¹⁴⁸, то, конечно, деятельность моя и в этом году продолжалась в том же направлении, и таким образом вместе с бытовою жизнью моему наблюдению открывалась и духовная жизнь этого племени. В этом отношении мне особенно помог следующий случай.

16 апреля мне неожиданно пришлось быть в пограничном корейском городе Киенфу. Меня пригласил проехаться туда верхом (дорога горная) домохозяин моей квартиры-фанзы Николай Лукич Цоя, имеющий мясную торговлю в Новокиевске и приехавший в Заречье проведать свою семью. Этот русский кореец имеет порядочный капитал, в Заречье считается богачом, и ведёт, кроме того, близкое знакомство с волостной администрацией (кажется, даже сам состоит волостным судьёй), и потому, по восточному обычаю, на всех без исключения смотрит сверху вниз: и полудикари сознают, что в деньгах сила, особенно на нашей дальней окраине. Так как у меня было свободное время, то я охотно принял предложение Ц., в чаянии, что, во-первых, увижу корейский город, а, во-вторых, мне выпадала возможность увидеть быт чисто-корейский, без влияния на него русской цивилизации и, таким образом, сравнить своё и чужое. Первое мне удалось, и я был во восторге от города, который столь резко отличается от наших русских городов. На первый взгляд Киенфу оказался таким же Заречьем, только с большим количеством фанз, (около 200), сгруппированных в одну большую кучу.

Но от Заречья Киенфу всё же много отличается: кругом города старая каменная стена, а над городом господствует дворец камни, – чина, соответствующего нашему исправнику, но камни города Киенфу управляет ещё другим ближайшим городом, известным у наших корейцев за Старый Киенфу. Дворец – та же фанза, только каменная, а не глиняная, как у прочих смертных, построена внутри двора, обнесённого стенами тоже каменными. Виноват, ещё отличия: как самый дворец, так и сараи двора крыты черепицей точь-в-точь, как мы видим на рисунках чайных обложек, и, кроме того, дворец – фанза имеет окна, большие обыкновенных размеров и с настоящими стёклами, а не заклеенные бумагой, как обыкновенно у корейцев.

Но относительно чистоты и неприкосновенности корейского быта от посторонних влияний я несколько ошибся. Начать уже с того, что в той фанзе, где мы остановились, – а она особенным наружным видом от других ничем не отличалась, – нас встретили русскими рукопожатиями и русским «здравствуйте», а на стенах, оклеенных обоями, над столом (как обои, так и стол, уже плоды русской цивилизации) на почётных местах в двух самых главных комнатах висят в двух экземплярах портреты в красках и фотографические русских Государя и Государыни – для русского сердца приятная неожиданность, а далее на втором уже план, рядом с портретами хозяйского семейства и других корейцев – корейский император; кроме последнего все корейцы снимались, очевидно, в нашем Новокиевске. Потом – чай и особенно русский пузатый самовар, русские стенные часы, на столе будильник с музыкой, играющий чуть ли не «Боже Царя храни» (очень трудно разобрать хорошо), многие корейцы, говорящие сносно по-русски и почти все выговаривающие на корейский манер «здравствуй», – всё это говорит, что разницы здесь в нравах от Заречья мало. Всё это говорит, что центр цивилизации для местных жителей – русское урочище Новокиевск. А отсутствие магазинов (есть три лавчонки, в коих товаров во всех, по словам корейцев, не больше, как на 30 руб. сер.) и разъяснение самих жителей подтверждают наши догадки: граждане Киенфу всё покупают в Новокиевске.

Многие бывали во Владивостоке, Никольске – Уссурийском и Хабаровске. Народ такой же добродушный с виду, как и наши корейцы.

В первый день я обошёл с учителем русской школы (в ней изучается русский язык и предметы наших школ), русским корейцем, кончившим курс во Владивостокской церковно-приходской школе, весь город, а на второй день Цой, исполнив при осмотре дома камни роль моего чичероне, повёл меня прогуляться к городской стене – и это, как и самая поездка в Киенфу, с его стороны оказалось приготовленным для меня сюрпризом: Ц. знает, как я интересуюсь нравами и особенно религией корейцев. Мы увидели за стеной процессию корейцев, по всегдашнему обычаю шествующих друг за другом гуськом, в своих белых кафтанах – балахонах, они огибали городскую стену. Оказалось, в Киенфу в этот день был весенний корейский праздник, и я имел случай наблюдать, как шаманы морочат этот до глупости детски – простодушный народ, и решился идти по направлению процессии. Сами корейцы объяснили мне, что шаманы будут призывать (по их выраженью: «ловить») чёрта и молиться... Как ни тяжело для меня было такое объяснение, я всё-таки решил посмотреть на совершение столь странного обряда.

Представьте себе природный холм, с плоской поверхностью, имеющей форму правильного круга. Вот на этом-то холме полукругом, ближе к восточной стороне, лицами на запад расселись, а некоторые прилегли в своих белых балахонах корейцы – мужчины, больше пожилых лет, есть и старики, а когда один старый – престарый вновь присоединился к их обществу, то все из уважения к его преклонному возрасту, даже и старики, как один человек, встали (корейский обычай), почтив этим его седины; молодых совсем мало. Всех корейцев, принимавших участие в требище я насчитал человек 45 и все они из туземных дворян (белая одежда).

Действие началось тем, что под наблюдением трёх шаманов (все шаманы в таких же белых платьях), один из них совсем молодой лет 20–23 парень, на долю которого однако выпала, кажется, главная роль, корейцы расставляли на разостланное шаманом полотно принесённые с собой миски с кашей рисовой и из чумизы¹⁴⁹ на первом плане, т. е., на самой западной части холма и флягу жертвенной сули (слабый спиртной напиток из чумизы с сивушным запахом, пьётся подогретым), которой было приготовлено два ведра, чашку с мясом, вероятно, собаки (любимое кушанье корейцев) и ещё что-то съестное: требище заключается общим столом.

На восточной стороне, позади принимающих участие в требище, на длинном шесте вывешено белое длинное полотно в виде флага с какими-то словами на корейском языке. На этот знак (флаг) сбежались корейские дети, такие же милые как и в Заречье, и женщины в таких же костюмах, как русские корейки. Сюда же вместе с корейцами из простого класса (в куртках) подошло несколько корейских полицейских чиновников в синих китайчатых куртках, с красными нашивками, и с такими же нашивками на шляпах, с красными шишками на верху их, и все сели в стороне от привилегированного полукруга. Когда всё было готово, желающие из участников требища пили сулю, – выпил предложенную чашку и Ц., – я не успел его остановить. Впрочем, выпив, он сел в стороне вместе со мной, – показывая тем, что хотя он пьёт сули, как гость в корейском городе, но он только зритель и, при том, совсем других убеждений и высшей культуры, а не участник происходящего.

Потом шаманы стали приседать, как бы отдавая корейский поклон, и, сделав несколько таких поклонов (Ц. сказал мне: «они молятся»), выплёскивали на запад по чашке сули и снова начинали делать корейские поклоны с приседанием, почти касаясь руками земли, потом опять выплёскивание по чашке сули и бросание по несколько ложек каши. Затем молодой шаман зачитал речитативом какое-то призывание («зовёт чёрта», объяснил Ц.), после чего выбрасывание каши и выплёскивание сули. И так повторялось несколько раз. При некоторых словах корейцы одобрительно смеялись, поглядывая друг на друга, как бы выражая: «вот как его ловко стращает».

(Продолжение следует)

Оригинальные верования существуют у орочей во время охоты на нерп и сивучей. Так, например, весной, когда, по уверению ороча, убитые нерпы и сивучи не тонут, орочи охотятся за ними на лодках. Нерпы или сивучи бьются ружьём и, по обычаю, являются общим достоянием всех орочей, находящихся в лодке. В другое время года орочи подкрадываются ночью к сонным нерпам и сивучам на лодках же («оморочках») и бьют их острогой. Однако же, ни один ороч никогда не убивает спящего животного. Приблизившись к нему, ороч направляет в него острогу, в то же время стуком или криком будит его, и как только животное пошевелится, ороч тотчас же вонзает в него острогу.

По уверениям орочей, пушной и вообще зверовой промысел год от году ухудшается; даже такие животные, – говорят они, – как нерпа и сивуч, пользующиеся более устойчивой жизненной средой, именно – морем, и те, как говорят орочи, уменьшаются в численности. Один вид нерп, именно белый, за последнее время вовсе исчез из окрестностей Императорской Гавани, и здесь осталась только пятнистая нерпа. Что же касается наземных животных, то они уменьшаются ещё в большей степени, благодаря частым палам, неравномерно снежным зимам, обмелению рек и т. п.

Все эти невзгоды, по убеждению орочей, проявились у них с появлением в их местах европейцев и в частности – русских. Даже такое явление, как гром, – уверяют они, – они услышали впервые лишь тогда, когда узнали русских.

Но главной причиной уменьшения зверя следует признать таёжные пожары, уничтожающие не только логовища и излюбленные места животных, но и самих животных, – которые в сильных размерах, иногда на несколько десятков вёрст в длину и ширину, начали происходить именно с появлением в тайге европейцев, не дорожащих богатствами тайги и обходящихся с огнём не так осторожно, как ороч, которому в тайге приходится питаться, одеваться и коротать свою обездоленную жизнь.

Вторым, по важности, промыслом после пушного является рыболовство, имеющее целью добычу и приготовление главного жизненного продукта орочей – юколы, или иначе – сушено-копчёной рыбы. Для юколы употребляется по преимуществу кета и горбуша, как потому, что из всех сортов рыбы, добываемой орочами, эти сорта отличаются наибольшей мясистостью и малокостистостью, так и потому, что кета и горбуша всегда в определённое время года большими стадами собираются у устьев рек и входят в них для метания икры и, следовательно, удобны для улова их массами, так ещё и потому, что метание икры кетой и горбушей совпадает как раз с таким временем года, когда орочи не заняты своим зверовым промыслом и, следовательно, для них более всего удобно и возможно уделять больше времени для заготовления из них юколы. Ловят орочи рыбу неводами, сетями, острогами, удочками, крючками и т. д. – чем придётся.

Продукты пушного, вообще зверового и рыбного промыслов идут у орочей частью на жизненную потребу их самих, частью на покупку других необходимых вещей у приезжающих к ним купцов. Торговля ведётся почти исключительно меновая и только в редких случаях можно встретить, что ороч за свои товары просит денег; в большинстве же случаев, он меняет их на необходимые для себя предметы: табак, чай, порох, свинец, крупу, металлическую посуду, материи, различного рода украшения: серьги, пуговицы, ожерелья и т. п.

Цену своей пушнины ороч знает и довольно верно определяет стоимость её в рублях¹⁵¹; но зато он не знает цены предлагаемых ему товаров, что ведёт к злоупотреблениям со стороны приезжих купцов.

Нужно иметь при этом в виду, что сами орочи никуда не возят своих товаров. Обыкновенно же купцы с Амура сами приезжают сюда, хотя подобные путешествия в уединённые среди дремучей тайги поселения орочей и совершаются ими с огромным трудом и лишениями, ввиду того, что сухопутное сообщение между Амуром и Императорской Гаванью, вследствие непроходимых гор и тайги, возможно только зимой, когда все реки покрываются льдом. Но и в этом случае сообщение должно производиться на собаках, запряжённых в нарты. Во всё остальное время орочи почти совершенно отрезаны от всего внешнего мира. Но как трудно проникнуть к ним даже зимой, можно видеть из следующего неприкрашенного рассказа чиновника, (командированного в начале текущего (1897) года в бассейн р. Има для производства переписи среди орочон), о тех лишениях, которым ему пришлось подвергнуть себя на этом пути.

«Путь наш, – рассказывает он, между прочим, в одной из местных газет, – был совершён по руслу рек и ручьёв, причём, выйдя из Графской 26 января, после громадной пурги, экспедиция должна была на протяжении первых 85 вёрст прокладывать нартовый путь по заносам. Затем по водоразделу с Има на Ваку без пути месила 3½ фут. снег на протяжении 67 вёрст и, наконец, последние 83 версты, в низовьях Ваку, опять без всякого следа, по сырому весеннему снегу и по воде вскрывшихся горных ручьёв. Не рассчитывая, отправляясь из Владивостока, – продолжает дальше рассказчик, – идти пешком, я был одет для поездки в тяжёлую кухлянку и валенки, но последние скоро вынужден был заменить унтами, а первая развила сильную крапивную лихорадку. Дождь 28 февраля, сделав снег мягким и мокрым и вскрыв ручьи, заставил некоторые места проходить лишь по ночному морозцу. Такие переходы столь трудны, что, при условии розыска обходов, прорубания береговых зарослей, мятья лыжами дороги для нарт и, наконец, самого их протаскивания местами можно было двигаться в час лишь по 33 сажени... В общем же в 1 час экспедиция проходила от 2 до 3 вёрст, а в сутки – от 10 до 13 вёрст! После больших переходов в мягкой обуви, кроме водяных пузырей, подошва становилась столь болезненной, что ступать на неё было невыносимо и, дабы продолжать движение на следующий день, её приходилось натирать манзовской водкой; но мучительнее всего было месение глубокого мокрого снега; однажды, дошедши до полного изнеможения, я был положен в нарты и так меня везли до бивуака – холодного орочонского балагана-юрты... Под конец экспедиции зимний костюм, плотно пригнанный во Владивостоке, потребовал тугого ремня и висел мешком, а общее изнурение было столь велико, что последние 89 вёрст пришлось идти на лыжах и от неуменья ими пользоваться – люди падали во весь рост то вперёд, то назад».

В результате – ноги путешественника не выдержали такой непосильной работы, и 2-недельная ходьба в мокрой до колен обуви и падение с лыж развили в сочленениях стоп обеих ног ревматизм и разрывы мелких сосудов. Из других же членов экспедиции – у объездчика от постоянного пребывания в шапке заболели волосы, а от постоянного пользования консервами, объездчик, орочон и манза заболели общераспространённой орочонской болезнью – слепотой...

После этого неудивительно, что эти бедные полудикари, отрезанные от всего внешнего мира, обираются и эксплуатируются самым бесцеремонным образом наезжающими к ним зимой купцами, по преимуществу гольдами и манзами. В свою очередь, и эти последние так ведут себя здесь, вдали от всякого контроля русских властей, что орочи положительно трепещут пред ними.

Хроника орочонской жизни знает не один случай жестокого обращения и самой беззастенчивой эксплуатации орочей этими наезжими купцами-инородцами. Так наезжающие сюда купцы манзы или гольды безапелляционно требуют корму для своих собак, не обращая решительно никакого внимания на то, есть ли у несчастного ороча лишняя юкола, или нет. Бывают случаи, что для собак отбирают у ороча весь запас юколы, и семья ороча остаётся без куска провизии.

Орочи представляют собой замечательно неразвитое племя. Уровень развития их крайне низок, область их интересов необыкновенно сужена, сосредоточиваясь исключительно на удовлетворении самых элементарных потребностей. Благодаря этому, и память является наименее развитой у них способностью; способность запоминания не превышает, например, пяти-шести лет. Никто не знает даже своих лет; даже матери, если их детям прошло более пяти лет, отказываются уже от определения их возраста. По отзывам путешественников, только наиболее выдающиеся факты, совершившиеся перед их глазами и особенно заинтересовавшие их, остаются более или менее долгое время у них в памяти. Но и в этом случае они помнят не годы их возникновения, а самые факты.

Так, например, орочи помнят не год, а факт появления впервые русских в Императорской Гавани, помнят факт потопления воспетого Гончаровым знаменитого фрегата «Паллада», зимовку в Императорской Гавани канонерской лодки «Манджур» и т. п.

Мало того, эти особенно крупные факты, происходившие у них на глазах, служат даже у них своего рода эрами или эпохами, к которым приурочено всё их летосчисление.

Один ороч на вопрос, сколько ему лет? – ответил:

– Когда русские первый раз ходи, у меня был сын, умей соболя лови...

Другой, на вопрос, когда умер его отец, сказал:

– Когда зима стои здесь пароход («Манджур»), отец мой сильно хворай и умирай.

Всем (весьма немногим, впрочем,) посетителям орочей приходится констатировать факт весьма заметного вымирания этого племени. По исчислению г. Маргаритова, в течение последних 30 лет численность орочей в Императорской Гавани уменьшилась почти в четыре раза, и главную причину этого он видит в крайне тягостных условиях их жизни, которые, вместе с их неряшеством и некоторыми дикими обычаями, в конце концов, вовсе уничтожат со временем это некогда многочисленное племя. Из болезней, которыми наиболее страдают орочи, большая часть принадлежит к экзематозным и ревматическим; нередко посещают их и эпидемические болезни – тиф и оспа.

Все орочи, обитающие в Императорской Гавани, официально считаются православными христианами, однако же, под прикрытием христианства, каждый из них продолжает по-прежнему ревниво чтить религию своих предков. Христианство же признается ими только для виду и выражается, во-первых, в том, что некоторые из них имеют крест, в огромном большинстве случаев где-нибудь тщательно запрятанный, и, во-вторых, в том, что у каждого из них, на случай приезда кого-либо из русских, имеется русское имя, которое, к слову сказать, далеко не всякий из них помнит, так как в обыкновенное время все они носят свои прежние орочонские имена.

Посетителям орочей, обитающих в Императорской Гавани, уже при самом поверхностном ознакомлении с орочонскими селениями не может не броситься в глаза значительный перевес мужского элемента над женским. В действительности так оно и есть: недостаток женщин среди орочей настолько ощутителен, что многие из них до глубокой старости остаются неженатыми. Неравномерность в распределении полов увеличивается ещё благодаря существующему среди орочей обычаю многожёнства: здесь нередко поэтому видеть наряду с целым рядом бессемейных орочей – орочей многоженцев, имеющих до четырёх и более жён. Большей частью, это бывает у тех, которым вторая и последующие жёны достаются от умерших братьев, так как, по местным обычаям, жена старшего брата переходит по смерти его к младшему и т. д.

Зачастую это влечёт, конечно, к драматическим положениям в тех, например, нередких случаях, когда вдовы достаются в жёны чуть не грудным младенцам, что случается весьма нередко; такие браки являются роковыми для обеих сторон и, всё-таки, несмотря на массу печальных драм, порождённых этим обычаем, орочоны не перестают упорно и крепко придерживаться его.

Впрочем, в вопросе о браке орочоны не придают никакого значения соображениям нравственного или религиозного свойства. Брак, по понятиям орочонов, сделка чисто гражданская, вернее даже – торговая, коммерческая. Взаимная склонность бракосочетающихся, интересы будущей семьи, самый возраст вступающих в брак – здесь совершенно ни при чём. Всё сводится к сумме калыма (выкупа), устанавливаемого родителями или опекунами брачущихся. Отец может продать свою дочь чуть ли не с колыбели. С другой стороны, богатый ороч, нуждающийся в работнице, может купить для своего малолетнего сына жену преклонного возраста. О протесте со стороны непосредственно заинтересованных в предстоящем браке лиц не может быть, конечно, и речи.

В упорном труде, ни на минуту не покладая рук, то в сопряжённой с опасностями для жизни охоте за соболями в дремучей тайге, то в чреватой опасностями для здоровья охоте за нерпами в бурливом Северо-Японском море, у негостеприимных берегов Императорской Гавани, проводит ороч всю свою жизнь до могилы с того момента, как только он выходит из отроческого возраста и становится дееспособным орочем. Вечно полуголодный, всегда полузамёрзший, почти постоянно промокший насквозь, – так проводит он все свои дни. Не слышно в орочонской семье и деревне ни смеха, ни песен, ни плясок¹⁵².

– Состояние Урмийской Православной миссии.

– Издание древнего Османова Корана.

– На днях проезжал через Москву заведующий Урмийской православной миссией (в Персии), о. Вячеслав Маршалек (родом чех), и сообщил следующие сведения о состоянии этой миссии.

Миссия открыта в 1898 году, по распоряжению Святейшего Синода, вследствие присоединения к православию местного несторианского епископа Мар-Ионы с несколькими священнослужителями. Когда епископ Иона, снабжённый в изобилии утварью и священными книгами, прибыл в Урмию, то в короткое время к православию присоединились до двадцати пяти тысяч несториан, а через несколько месяцев была открыта в этом городе и русская православная миссия.

По словам о. Вячеслава, в Урмии находится до шестидесяти тысяч жителей – татар и айсоров; в окрестных провинциях живёт до трёхсот тысяч несториан. В Урмии более ста лет существуют миссии католическая и протестантская, с храмами и целым штатом миссионеров и проповедников, но, по словам о. Вячеслава, дело их подвигается весьма туго, так как несториане тяготеют к православию. Католиков в городе Урмии и её окрестностях насчитывается до десяти тысяч, а протестантов только три тысячи.

Урмия расположена на обширной равнине, окружённой высокими горами со снежными вершинами; некоторые горы представляют из себя потухшие вулканы. В окрестностях Урмии находится масса горных рек и ручьёв. Как самый город, так и окрестности заняты садами, в которых растут до двадцати сортов виноградных лоз, персиковые, миндальные и абрикосовые деревья; плоды этих последних отправляются во множестве в Россию.

В настоящее время при миссии сооружён изящной архитектуры храм в честь св. Николая Чудотворца, построенной над древней пещерой, где – по преданию – погребён один из волхвов, поклонившихся Спасителю. Возле храма находятся здания, в которых живут члены миссии, школа, где обучается до семидесяти человек детей, больница и лечебница, открытие которых состоится в непродолжительном времени. Богослужение и преподавание в школе производится на местном сиро-халдейском языке. В настоящее время богослужение совершается в древнем подземном храме в честь Пресвятой Богородицы, находящемся рядом со вновь сооружённым храмом.

По распоряжению Синода, на миссию отпускается ежегодно двадцать пять тысяч рублей; кроме того, на сооружение храма отпущено было единовременно пятнадцать тысяч рублей. Кстати: в 16 вёрстах от Урмии, в селении Ада, сооружён новый каменный храм в честь св. Георгия, освящение которого состоится в непродолжительном времени.

Епископ Мар-Иона живёт в Урмии, и с редкой энергией занимается распространением учения православной церкви. По праздничным дням он принимает участие в богослужении в храме при православной миссии и говорит проповеди. Он постоянно совершает поездки с миссионерскими целями по своей обширной епархии¹⁵³.

– Редкая святыня мусульман – известный Коран Османа (1 века мусульманской и 8 века христианской эры), хранящийся в Императорской Публичной библиотеке, вскоре будет издан в нескольких десятках экземпляров. Вес этого колоссального издания будет достигать четырёх пудов. Закончить всё издание предполагается к осени. Издатели Корана, заведующий музеем С.-Петербургского археологического института В.И. Успенский и С.И. Писарев, поднесли 15 февраля, бухарскому эмиру Сеид-Абдул-Ахад-хану готовую половину упомянутого издания в роскошном переплёте.

За отчётный год миссия действовала в 9 станах. Три стана Александровский, Атбасарский и Татарский в степях Акмолинской области, а остальные 6 в Семипалатинской. Как существующей весьма недавно миссии приходится, кроме прямой её деятельности в степи среди киргизов, обстраиваться кое-как в тех уголках, куда забросила её судьба в первые её младенческие годы. Но и в этих большей частью чужих углах – казачьих посёлках, оо. миссионеры не редко сменяются одни другими, иные же совсем покидают службу. Особенно такими перемещениями и уходами обилен нынешний год. Миссионер Александровского стана, имеющего быть перенесённым в другое место, Кандидат Богословия иеромонах Иоанн, по болезни, в начале года оставил миссию и перешёл на службу по духовно-учебному ведомству. На праздное место в Александровский стан назначен миссионер из Центрального стана иеромонах Владимир. Атбасарский миссионер о. Евграф Кыштымов, начавший устройство на собранные доброхотные даяния приюта и школы для новокрещёных детей, перемещён в Долонский стан. В Атбасарский же стан временно назначен священник из г. Барнаула Томской епархии Георгий Головков. Бывший Долонский миссионер священник Андрей Лопарев перешёл в духовно-учебную службу на должность наблюдателя церковно-приходских школ Семипалатинской области. Служивший при центральном стане священник Филипп Александров, по просьбе Начальника миссии, переведён на должность миссионера в Татарский стан. Вместо о. Александрова в центральный стан перемещён служивший при Омском Архиерейском доме иеромонах Кирилл. Но сей иеромонах, прожив около трёх месяцев в центральном стане, 28 декабря удалился в г. Омск. Миссионер Черноярского стана священник Алексей Одринский, согласно личной его просьбе, переведён на приход в село Красноярское Змеиногорского уезда. Служивший при Татарском стане и. д. псаломщика Андрей Кожевников уволен из миссии. И. д. псаломщика при Шульбинском стане Феодор Низкий, по представлению Начальника миссии, перемещён в Центральный стан с разрешением быть рясофорным послушником и псаломщиком. Псаломщик Буконского стана Григорий Кузнецов рукоположен в сан диакона с оставлением на прежней должности.

Наличный состав служащих определяется в таком виде: 1 архимандрит, 3 иеромонаха, 4 священника, 4 диакона, 9 псаломщиков (из них двое вольнонаёмных, и 9 толмачей.

Как бы то ни было, в 1900 году Киргизская миссия вступила в пятое лето своего существования. Если бросить краткий взгляд на жизнь нынешнего миссионерского года, то в результате получаются больше печальные, нежели отрадные впечатления. В делании миссионерском скорби преимущественно составляют тяготу пастырского креста, но зато это делание, как и вообще пастырское, от печальных вразумлений, случающихся не без воли Промыслительной, и разных невзгод несомненно крепче, основательнее строится. Никак нельзя отказать в свидетельстве того, что оо. миссионерами, этими одинокими скромными тружениками на обширной киргизской ниве, делается почти всё, что только можно ожидать от деятеля, свободно и с любовью избравшего себе род делания не всякому завидный. В непогоду, в холод и в жар, в душной юрте и в вольной степи он делит радость и горе с темным кочевником, возвещает ему златые слова Спасителя мира, утешает, ободряет его надеждой на лучшие дни. А в нынешнем году особенно много горя у киргизов: травы нет, хлеб не родился, богатство своё – скот приходится класть под нож, иначе есть нечего. Будь бы травка в степи, не стал бы трогать киргиз скот свой, пусть бы ходил он на подножном корму, привычно отрывая копытом под снежной пеленой траву. Зато много бы снял с него шерсти, увёз бы её в город, продал там за хорошую цену, а на деньги был бы и хлеб.

Действительность не радует, а будущее заставляет больно сжиматься сердце и кочевника и русского жителя, обедневших вконец за эти два последних страшных голодных года. Громче и громче раздаётся мольба бедняков: подайте милостыньку Христа ради! Даже мусульмане киргизы, не знающие Христа, просят хлеба «ради Христа».

В повсеместном по области голоде без сомнения явлен людям перст Божий, ясно указующий, где искать причину бедствия. Дума народная поняла это и, покорно смирившись под крепкую руку Божию, направила горе людское под кров Царя Небесного. А пастыри Божии с любовью и с состраданием облобызали эти раны сердечные и спасительным словом от Слова Истины благодатно воздействовали на сердце народное. Многие устрашились, зря видимый гнев Божий, и оставили свои нажитые от духа злобы привычки.

И наши немощные духом новокрещёные, более других обнищавшие при необеспеченности кормилицей-землёй, под благодетельным воздействием оо. миссионеров, также в большинстве примирились со своей горькой долей и нашли в себе духовную бодрость, чтобы смелее глядеть в глаза надвигающейся грозе.

Большинство бедняков новокрещёных из ближайших станов потянулись в центральный и здесь нашли себе приют и хлеб насущный. Благодаря исключительно общежительному началу, положенному в основу жизни центрального стана, эти пришельцы частью на средства миссии, частью от церкви и частию от служащих Начальника, миссионера, а частью и на доброхотные даяния находили здесь приют, пропитание, одежду и обувь. Значительную помощь бедствующим новокрещёным оказали некоторые благотворители столицы Москвы, приславшие через Совет Православного Миссионерского Общества свой дар в виде святых икон, священных облачений, которые были отданы в более бедные церкви; кроме того, через Совет же были получены от неведомых щедродателей готовая одежда и материя. Принося всегда искреннюю признательность за всякое даяние благое нашим благодетелям, мы имели возможность одеть не одного бедняка новокрещенца, внушая ему молитвенно благодарить своих далёких неведомых благотворителей.

Кроме постоянных, так сказать, обитателей центрального стана, число коих колеблется от 30 до 40 человек, временно живших под кровом стана, насчитывается не менее 100 человек. Располагаясь здесь временно, они обязывались исполнять всё то, что обычно требовалось от здешних послушников. Не без труда и самопринуждения вообще прививаются добрые привычки, даже в старых и уединённых обителях, тем более много внимания и терпения требуется здесь, где ещё только основание полагается христианскому общежитию. В отношении благоустройства внутренней жизни братии добрым и деятельным пособником, как и за прежний год, является неутомимый молитвенник и постник миссионер иеромонах о. Владимир и некоторые из братьев послушников, наиболее утвердившиеся в жизни духовной. Поэтому-то пришедший указ Владычний о перемещении о. Владимира из центрального стана в Александровский глубоко опечалил всех насельников стана и поверг в безвыходное положение Начальника миссии. Но к благополучию миссии обстоятельства расположились так, что о. Владимир до конца отчётного года оставался в стане и по-прежнему помогал в его благоустроении.

Насельники центрального стана различные по возрасту и национальности при помощи Божией согласно сливались в одном общем духе служения Богу. Меньший благословлялся от большего и младший ослабевая находил подкрепление от старшего. Единодушие меньшей братии в свою очередь передавалось и старшей, начальствующей, на долю которой во второй половине отчётного года выпало не мало заботы и испытаний.

Бесснежная зима и ранняя весна без дождей, жаркое, сухое лето были причиной неурожая хлеба и громадных пожаров. Заречная слободка, где помещается центральный стан миссии, почти вся выгорела. По крайней мере более двух третей мусульманского населения осталось без крова. С 22 мая по 14 июня насчитывали 25 пожаров, из коих в один последний сгорело более 240 домов.

Много раз измученный страхами поджогов и гнева Божия настрадавшийся народ принимался за молебствия о ниспослании дождя земле жаждущей; нередко поднимались святые иконы, которые обносились вокруг селения при общем пении. Выселившиеся за черту селения с места пожарища мусульмане с надеждой глядели на моления русских жителей, умилённо прислушиваясь к их одушевлённому пению. Многие киргизские женщины с маленькими ребятишками ходили за святыми иконами почти во всё время крестного хода.

Хлеб совсем не уродился и уже с июля сильно вздорожал и бедняк понёс на него свою последнюю копейку. Настало голодное время для русского человека; ещё тяжелее оно легло на новокрещёных. Эти непривыкшие ещё к сельской жизни, да, кроме того, обездоленные в земельном наделе, совсем пали духом под гнетом безработицы и ожидания впереди более страшного голода. Много новокрещёной паствы перебывало в центральном стане, много скорбных историй слышали мы здесь из уст этих бедняков.

Школа центральная действовала в том же направлении, какое дано было ей сначала. Она называется церковно-приходской и состоит в ведении Епархиального Училищного Совета, хотя никаким пособием от него не пользуется. В виду этого лучше бы совсем изъять миссионерскую школу из ведения Училищного Совета.

Школа одноклассная, смешанная, существует с 1 ноября 1897 года. Личный состав учащих в отчётном году был таков: с 1 января по март месяц Закон Божий преподавал священник Филипп Александров; потом миссионер иеромонах Владимир; учителем других предметов состоял и состоит диакон Георгий Дмитриев; церковному пению обучал надзиратель за пансионерами в приюте при миссии Роман Попов, а далее по декабрь месяц псаломщик Феодор Низкий.

Учащихся в школе состояло к 1-му января отчётного года: 24 мальчика и 9 девочек; окончило курс учения: 4 мальчика и 1 девочка; выбыло до окончания курса учения: 5 мальчиков и 7 девочек; вновь принято: 7 мальчиков и 4 девочки; к 31 декабря отчётного года состоит: 24 мальчика и 5 девочек. Учащиеся к 31-му декабря отчётного года распределяются: по вероисповеданиям – 26 православных и 3 магометанина, а по племенам – 20 русских и 9 киргизов.

Школа достаточно снабжена учебниками и учебными пособиями.

Содержится школа частию на средства Православного Миссионерского Общества, частию на средства Начальника Киргизской миссии.

Школа помещается в нижнем этаже большого каменного дома, принадлежащего Киргизской миссии; школьное помещение не застраховано; удобное.

При школе имеется квартира для учителя и общежитие для детей новокрещёных киргизов. В общежитии в отчётном году живут 6 мальчиков из новокрещёных киргизов и 2 мальчика – сироты из русских.

В воскресные и праздничные дни за богослужениями ученики принимают участие в чтении и пении. Поёт хор учащихся в церкви под управлением учителя пения Феодора Низкого. Также участвуют в хоре и бывшие ученики и любители.

Местное население и администрация относятся к миссионерской школе сочувственно.

В миссионерской церковно-приходской школе, как видно из вышеизложенных сведений, учатся: а) дети русских родителей, б) дети новокрещёных киргизов и в) дети киргизов магометан. Сообразно с этим ведётся и обучение грамоте; прилагается возможное старание к тому, чтобы каждый учащийся легче и яснее понял преподаваемое. Для этого учитель пользуется при преподавании киргизам, как православным, так и магометанам, их родным языком. Впрочем, классные занятия ведутся почти исключительно на русском языке, а на киргизском языке беседы бывают в другое время, после классных занятий бывает один разговорный урок с киргизами-магометанами, а с киргизами-новокрещёными, которые все живут в приюте при миссии, ведутся вечерние занятия.

В 8½ часов утра все учащиеся обыкновенно бывают уже в школе на своих местах. К этому времени зажигается дежурным учеником лампада перед иконой, и он готов уже читать утренние молитвы. Все выходят со своих мест и становятся по порядку позади чтеца. Молитвы читаются по учебному Часослову. «Царю Небесный», «Отче наш», «Богородице Дево, радуйся», «Спаси Господи, люди Твоя» и «Достойно есть» поются хором учащихся детей. За утренними молитвами читается также рядовое евангелие, которое каждый ученик ко дню своего дежурства тщательно приготовляет, а утром, до начала молитв, выслуживается учителем.

После утренних молитв первый урок бывает по Закону Божию. Киргизы-магометане в это время занимаются про себя. Остальные уроки, кроме церковного пения и евангельского чтения, которым киргизы-магометане тоже не обучаются, учащиеся занимаются по группам. Уроков бывает каждый день, кроме субботы, пять, и между уроками небольшие перемены. Каждый урок начинается пением «Царю небесный» и оканчивается пением «Достойно есть». Всех же уроков бывает в неделю: по Закону Божию по 6-ти в каждом отделении; по церковно-славянскому чтению – по 3 в каждом отделении; по русскому языку – устно (чтение) по 6 в каждом отделении, письменно (изложение и диктовка) по 4 в старшем и среднем отделениях; по арифметике – по 6 уроков в каждом отделении и по чистописанию в старшем 2 урока, а в среднем и младшем по 3. По церковному пению бывает один часовой урок по субботам, а в другие дни, кроме четверга, получасовые уроки, по четвергам бывает общая спевка, во время которой хор готовится к предстоящей воскресной (и праздничной, когда есть праздник) службе.

Теперь два слова о разговорном уроке с киргизами-магометанами. Прежде всего заслуживает внимания самый факт, что киргизы-магометане стали учиться в нашей миссионерской школе. Факт, на наш взгляд, знаменательный, если принять особенно во внимание то обстоятельство, что ежегодно при миссии принимают св. крещение от 10–20 киргизов, дети которых или даже сами (в отчётном году – 6 человек) учатся в нашей школе. К тому же в Заречной Слободке существует особая русско-киргизская школа, куда киргизские дети принимаются независимо от количества учащихся. Сопоставляя обстоятельства, мы готовы приписать это явление тому, что в русско-киргизской школе учащие не знают киргизского языка, а учащие миссионерской школы владеют им свободно, что и служит притягательной силой для киргиз-магометан. Редкий случай, когда фанатизм киргизов уступает отчасти любознательности их. Кстати, приведём здесь один факт любознательности молодых и фанатизма старых киргизов.

В начале февраля прошедшего учебного года стали проситься в нашу школу 9 шакирдов здешнего «медресе». Принять их в школу мы не могли за неимением свободных мест. Тогда они стали просить – обучать их русской грамоте после классных занятий, хоть по одному часу в день; побывали у Начальника миссии, просили и даже плату за труды учителю предлагали. Видя желание их, решили заниматься с ними, с согласия Начальника миссии, после классных занятий. Начались ежедневные занятия, которые продолжались с неделю. Киргизы занимались преусердно. Но в один день приезжают только двое, благодарят учителя за труды, извиняются и объясняют, что далее учиться они не будут, так как мулла хочет их выгнать из «медресе», если они не перестанут учиться русской грамоте. Оказалось, что мулла, узнав о их занятиях в нашей школе, созвал к себе родителей и родных их и настращал, что детей их так или иначе, но непременно русские окрестят. Тогда они не только лишатся «гурий» (красавиц в магометовом раю), но будут мучиться вместе с «кяфирами» в седьмом аду. Шакирды перестали посещать миссионерскую школу, но зато от них узнали про учение другие киргизы и привели своих детей в нашу школу.

Киргизы-магометане, поступившие в нашу школу, все знают арабскую грамоту, которая оказывает им большую услугу при обучении русской грамоте. Поступает мальчик в школу, не знает по-русски ни одной буквы и ни одного слова. Учитель даёт ему букварь, показывает букву «а», пишет рядом арабскую букву алеф, объясняет, и одна русская буква усвоена. Также объясняются и прочие буквы. В продолжении каких-нибудь 10–15 минут усвояются 5–6 букв и начинается чтение односложных слов (напр.: он – мука, ул – сын). Затем для заучивания даются слова, которые учитель пишет арабскими буквами по-киргизски и по-русски (бас – голова, кол – рука...). Впрочем, так ведётся урок в первое время только, а далее, когда ученик может способно читать русскую грамоту, записывание слов почти оставляется; заучивание русских слов для разговорного урока ведётся тогда со слуха, или по книгам, изданным Переводческой Комиссией Православного Миссионерского Общества. Заучив несколько новых слов (напр.: брат, сестра, письмо, мой, твой, пишет, играет и т. д.), учитель заставляет их перевести сначала на киргизский язык выражения: «твой брат играет», «моя сестра пишет письмо» и т. п., а затем наоборот: учитель говорит по-киргизски, а они переводят сказанное на русский язык. Такой урок отлично способствует усвоению ими русского языка.

Иногда заходят в школу родители киргизят, прислушиваются к занятиям, осматривают письменные работы своих детей. Особенно киргизам (родителям) хочется – сколько можно заметить из разговоров с ними – чтобы дети их научились разговорному русскому языку, счету и письму. Об этом всегда пред уходом из школы просят учителя, просят по-киргизски (Кудай ушун – ради Господа) и, наконец добавляют по-русски «ми блогодорым» (мы благодарим). Под этими словами надо разуметь плату, которую они все обещают, хотя хорошо знают, что за право учения в миссионерской школе платы никакой не взимается. Учатся киргизы весьма усердно.

Вечерние занятия с новокрещёными состоят в объяснении молитв с переводом непонятных слов на киргизский язык, в переводе на киргизский язык непонятных русских слов, встречающихся в статье, которая будет читаться на другой день в классе, и в заучивании русских слов. Особенно трудно для инородцев правильное произношение русских слов (напр.: «мать» они произносят «мат» или «мять» и т. п.); не менее трудно и согласование слов по родам. Это, пожалуй, зависит от того, что безразлично сказать по-киргизски: «он» (ол) или «она» (ол); «его» (оны) или «её» (оны); «писал» (жазды) или «писала» (жазды) и т. д.; поэтому могут быть в разговоре и письме такие ошибки: «brat писала», «сестра читал», «один лошадь» и т. п. Но, несмотря на такие трудности, новокрещёные при старании успевают в усвоении русского языка и других преподаваемых в школе предметов. Так, напр., в отчётном году один мальчик, сын новокрещёного киргиза, учится в старшем отделении, прекрасно владеет теперь русским языком и готовится к выпуску; трое киргизят учатся в среднем отделении, успевают в науках нисколько не хуже других; двое учатся в младшем отделении, один из последних (Николаев) свободно уже читает по-русски, а другой читает пока не совсем удовлетворительно.

Слова два о Николаеве. Ему в настоящее время более 20 лет; раньше он, уже крещёный, жил в работниках. Работник он хороший, хозяева не нахвалятся им. В начале марта минувшего учебного года он явился сюда и стал просить начальника миссии принять его в школу. Сначала его желание сочли здесь за леность к работе и в приём в школу отказали. Николаев неотступно просил принять его в школу. В виду приближения учебного года к концу, ему обещали принять в школу на будущий учебный год (в сентябре 1900 года). Приняли, стали учить, и он теперь самый прилежный ученик из всего отделения. Трудно учиться ему, гораздо труднее, чем маленьким новокрещёным, не даётся ему особенно правильное произношение русских слов, но, несмотря на это, он в числе хороших учеников по успехам и поведению.

Наблюдения за ходом занятий в нашей школе при умении вести их таким опытным учителем о. диаконом Георгием Дмитриевым, сверх того прекрасно владеющим разговорным киргизским языком, невольно приводят к мысли, что весьма желательно бы дать большее место в нашей школе чисто инородческому элементу. Учащиеся найдутся, потому что киргизы начинают сознательно ощущать нужду в обучении детей своих русской грамоте. Трудно, правда, даётся грамота русская неумеющему ни слова по-русски, но сравнительная отсталость киргизских мальчиков не должна давать повод к скачкам в учебном деле: ради более успевающих русских детей бросать не менее дорогих для миссии киргизят. Из некоторой суммы наблюдений над занятиями в миссионерской школе, у Начальника миссии складывается убеждение, что школа наша, равно и по станам находящиеся, должны находиться под непосредственным наблюдением Начальника миссии получившего высшее образование, который думается, с большей пользой может заменить уездного наблюдателя, обычно прошедшего только среднюю школу и преследующего в большинстве случаев слепо выполнение школьной программы.

В нынешний год по более обширной программе происходили религиозно-нравственные чтения для народа в обширном зале, примыкающем к церкви. Между чтениями хором пелись ирмосы на 8 гласов и песнопения из алтайской Лепты. По окончании чтений совершалось молебствие с чтением Акафиста попеременно небесным покровителям и защитникам Киргизской миссии: Божией Матери, Св. Апостолу Андрею Первозванному, Великомученику Пантелеимону, Святителю Иннокентию Иркутскому и Святителю Николаю.

В отчётный год с увеличением числа насельников Центрального стана по случаю голода, число заболевающих было значительно выше, чем в прошедшем году. Потребовался усиленный расход на лекарства и некоторые более необходимые хирургические инструменты и приборы. Собственная хотя бы небольшая аптечка дала бы возможность значительно сократить расход на приобретение лекарств из городских аптек. В этом отношении нашим опытным фельдшером о. диаконом сделан, с разрешения Начальника миссии, благой почин, в этом отношении: некоторые наиболее употребительные лекарства и медицинские инструменты и предметы закуплены были в значительном количестве с уступкой. Всех на излечении о. диакона ныне насчитывается из наших новокрещёных и приходящих 235 человек. Смертных случаев из новокрещёных был один (от воспаления лёгких).

Предохранительная оспа привита 126 человекам, из них русских – 13 чел., новокрещёных киргизов 19 чел. и некрещёных киргизов – 94 человека.

К особенно важным событиям в жизни стана нужно отнести следующее. Новообразованное село Преображенское, в котором помещается стан, ныне получило окончательную организацию в административном отношении. Образовано общественное управление на основании положения о крестьянах Закавказского края с выбором самостоятельного сельского старосты и трёх сельских судей. Таким образом новокрещёные изъяты из ведения киргизских управителей с подчинением уездному начальнику. Итак, давно желанная цель достигнута.

Преображенское селение понемногу устраивается. Ныне перешли из Букони четыре семьи новокрещёных с лучшими хозяйствами и постройками. Селение в глазах магометан – киргизов имеет благоустройный вид. Один киргиз Карабугинской волости, привёзший диакона, возвратившись домой, рассказывал, что у «чокунчей» (новокрещёных) «как город».

В октябре состоялась добавочная нарезка ещё 1.000 десятин земли, итого с прежде отведённой 2.000 десятин, в том числе церкви и школе 120 десятин. Ещё лучше было бы сделать селение смешанным, приписав русских переселенцев до 30 семей. Это было бы лучшим средством к скорейшему обрусению новокрещёных и приучению к оседлой земледельческой жизни. Раз правительство допустило в степь непрошеных проповедников ислама – татар и тем дало возможность укорениться в степи исламу, то зачем же не сделать для блага христианства, позволив приписаться к инородческому обществу крестьянам из русских?

Для укрепления и утверждения в истинах православной веры новокрещёных членами миссии принимались меры к тому, чтобы обращённых научить и воспитать в правилах христианской нравственности, а других просветить светом спасительной Евангельской истины. Отрадным явлением среди новокрещёных можно считать сознание о большем сближении с церковью и исполнении христианского долга исповеди и св. причастия.

В миссионерской школе занятия начались 18 сентября, учащихся было 26 человек, в том числе 5 девочек. В приюте пансионеров было 8 человек. Кроме того, снабжались обувью и пищей некоторые из приходящих детей более бедных родителей.

Приходские попечительства служили для выполнения своих целей – оказывали всякую материальную поддержку в стане. В стане два попечительства: Буконское и Преображенское. В Буконском попечительстве в приходе было 320 р. 03 коп., израсходовано на дела благотворительности 161 рубль; в Преображенском попечительстве в приходе было 637 руб. 87 коп., израсходовано на дела благотворительности 637 руб. 56 коп.

В течение года обращено в лоно православной церкви из магометан мужчин – 8, женщин – 4, обоего пола – 12. Новорождённых детей новокрещёных мужского пола было 7, женского пола – 2, а обоего пола – 9. Говевших было 546 душ обоего пола. Браков повенчано – 6, отпето умерших 43. По обязанностям службы сделано приблизительно 1.200 в. Миссионером и псаломщиком были посещены волости, лежащие на север от стана, а лежащие на юг – диаконом и переводчиком.

Миссионеру пришлось возвратиться в стан уже великим постом. Его задержало в Центральном стане подготовление к постригу, который совершён был над ним начальником миссии 21 января:

Во святую Четыредесятницу, кроме ежедневных богослужений, было обращено миссионером, как и в прошлый год, особенное внимание на духовное воспитание новокрещёных. Обычным средством для этого служили изустные беседы или же духовно-нравственные чтения. На изустных беседах объяснялись новокрещёным молитвы, вероучение христианское, преподавались правила христианской нравственности, почти всякий раз повторялась и объяснялась заповедь о любви к Богу и ближнему; умиротворялись споры и семейные несогласия, советовалось им терпеливо переносить нужды и обиды и т. п. И, благодарение Богу, многие из новокрещёных охотно посещали храм и с глубоким вниманием слушали наставления. Под влиянием предлагаемого им христианского религиозно-нравственного учения заметно начинают ослабевать дурные природные их качества. Лукавство, лицемерие, лесть, обман, лжесвидетельство и др. дурные природные качества души, присущие кочевнику-киргизу, изредка замечаются только в некоторых юных последователях Христа. Магометански-рабские отношения жены к мужу сменяются гуманно-свободными, по учению Христовой веры. Словом, с каждым годом духовный рост юной новокрещёной Тумарашинской паствы, хотя и тихо, но всё более и более, при помощи Божией, увеличивается. Христианский долг исповеди и св. причастия в настоящий великий пост, исключая безвестно отсутствующих и малолеток, исполнили все новокрещёные.

Говоря об отрадных явлениях духовной жизни большинства новокрещёных, нельзя не упомянуть, что есть немногие примеры религиозного равнодушия и даже вероотступничества. В последних неделях великого поста из среды малого стада было четыре случая побегов в степь и совращения в магометанство. Эти побеги тем более тягостны, что они совершены новокрещёными после двух-трёхлетней их осёдлости, – после продолжительных попечений об их душевном благе и забот об их нуждах, соединённых почти всегда с жертвами из скудных средств миссии. Узнав о таких побегах новокрещёных, миссионер поспешно делал распоряжение об отыскании беглецов, но поиски всегда были безуспешны. Последние бесследно исчезали в многочисленных аулах, разбросанных по ущельям и долинам громадного Нарымского хребта и Курчумских гор.

А там, за горами, недалеко и китайские пределы, куда на время розысков киргизы, без сомнения, постараются отправить бежавших. Подобные случаи бегства прозелитов были и раньше в Большенарымском стане с той лишь разницей, что случаев возвращения их обратно из степи тогда было больше, чем в настоящее время. Это объясняется тем, что киргизы прежде враждебно относились к новокрещёным и бежавших из них принимали весьма нелюбезно, отбирали у них последних лошадей, заставляли безмездно пасти свои стада и не упускали удобного случая посмеяться над ними и заметить им, что они теперь «ант-тугандар чёкунча» (проклятые крещёные), а не правоверные киргизы. Такое тяжёлое положение беглецов среди своих соплеменников побудило большинство из них войти в себя и возвратиться в христианское общество. В последнее же время киргизы, чтобы воспрепятствовать нежелательным для них возвращениям из степи крещёных своих сородичей, по необходимости, хотя неискренно, стали изменять свои враждебные отношения к последним на дружеские. Теперь они охотно принимают их в свою среду, относятся к ним снисходительно и даже, по-видимому, сочувственно, помогают им устроиться в своих аулах, – мало того, муллы берут с приходящих к ним новокрещёных клятвенное обещание остаться навсегда верными последователями ислама, причём дают им целовать слова Корана. В подтверждение сказанного считаем не лишним привести следующий достоверный факт, переданный новокрещёной Екатериной Суровой, возвратившейся ныне в стан из Нарынской волости Зайсанского уезда, куда она бежала вместе со своим мужем Михайлом в 1898 году

«Когда мы прибежали к аулу моего „кайнага“ (деверь) Бекужи Мангулова, – рассказывала Екатерина, – киргизы не дозволили нам войти в юрту, пока не сняли с нас русскую одежду, которая потом была сожжена, и не надели на нас киргизскую. В юрте указный мулла Тургажа заставил нас отречься от Христовой веры и затем, прочитав что-то из Корана, дал нам поцеловать слова его. Мы прожили здесь спокойно почти два года. Никто из киргизов нас не обижал, а напротив все они помогали нам завести отдельную юрту и другое имущество. Так мы, может быть, продолжала Екатерина, прожили бы и много лет, если бы мой муж в январе месяце настоящего года не поссорился со своими родственниками и не был ими отравлен. Мужа похоронили по магометанскому обряду, а меня хотели выдать замуж за моего кайнага, но я отказалась. Меня стали бить и решили силой отдать летом нелюбимому мной родственнику-киргизу. Дождавшись весны, я пешком бежала в г. Кокпекты, а потом в Преображенское селение, откуда местный батюшка-миссионер отправил меня в Тумараши».

Понятно, Екатерина никогда, может быть, не возвратилась бы к нам, если бы сохранились навсегда те отношения киргизов к ней и её мужу, какие, по словам её, были в продолжении двухлетнего их пребывания в ауле Бекужи Мангулова. Впрочем, следует заметить, что Екатерина и бежавшие ныне новокрещёные своим вниманием к нашим беседам, усердной молитвой, частым посещением храма подавали, казалось, нам надежду видеть их в будущем верными чадами православной церкви. Спрашивается теперь, что тогда побудило их к бегству в степь?

Их влечёт вовсе не ислам, с которым они и прежде мало знакомы были, а привольная кочевая жизнь. Скрывшиеся – все ленивые степняки, т. е. никогда не жили оседло; такая жизнь, соединённая с неизбежными трудами для них казалась тяжёлой. Убежать же в степь и остаться верными христианами – значит рисковать своей жизнью.

К Большенарымскому стану принадлежат шесть киргизских волостей, в состав коих входят около шестисот аулов с населением до двадцати пяти тысяч человек. Аулы киргизские состоят обыкновенно из 5–6 «кыстатов» (зимовок) или юрт, большей частью разбросанных по ущельям и долинам, а также во время летних кочевок и на вершинах обширных хребтов – Нарымского, Колбинского и гор Бухтарминских и Курчумских. Дорог во многие аулы в зимнее время положительно нет, а весной и летом можно пробраться к ним лишь только верхом на лошади по крутым извилистым тропинкам, перерезанным нередко бурными горными речками. Миссионерские поездки к киргизам ежегодно совершаются с мая по октябрь месяцы и посещается в это время не более 40 аулов.

С 28 мая по 17 июня миссионером с псаломщиком и переводчиком совершена была первая поездка в ближайшую к Устьнарымскому селению Нарымскую волость. С киргизами этой волости миссионер познакомился ещё в первый год служения в Большенарымском стане и тогда же, кажется, своею любовью и простыми беседами, по-видимому, завладел симпатиями киргиз. Нередко многие из них приезжают к нему посоветоваться о своих делах, или побеседовать о вере, или просто «засвидетельствовать своё уважение к русскому молде». Добрые нарымские степняки попривыкли к миссионеру уже настолько, что он мог в настоящую поездку смело предлагать им беседы о христианской вере и нравственности, не дожидаясь даже к тому повода со стороны их, а иногда высказать свои нелестные отзывы о Магомете и его учении.

Во вторую поездку с 19 июня по 14 июля посетили до 12 аулов Алтайской волости. Киргизы означенной волости кочевали в это время со своими стадами по долинам Нарымского хребта и Курчумских гор, за рекой «Курчум». Чтобы пробраться к ним нужно было приблизительно проехать сотню вёрст верхом на лошади по опасным горным тропинкам. К тому же во время поездки стояла сухая погода и страшная жара, что ещё более затрудняло путешествие. И в Большенарымском крае с ранней весны не было дождей. Всходы хлебов и трав заметно стали сохнуть. Даже Нарымский хребет, отличавшийся в прежние годы богатством зелёной растительности, ныне побурел и местами представлял собой совершенно голые скалы. Только в долинах около речек замечалась сравнительно густая трава, пестреющая разнообразными цветами. На самой вершине хребта в некоторых местах до того высохло, что удары копыт лошадей стучали как по плитняку. По пути в Алтайскую волость побывали на золотых приисках, где, как и в прошлом году, служили молебны и совершали требы у русских служащих. Побеседовать же здесь с рабочими-киргизами путникам удалось только на одном прииске, расположенном в урочище «Кок-Терек». Около этого прииска живут в собственных юртах до десятка семейных киргизов. Юрта, в которой беседовали, принадлежит 65-летней вдове-киргизке Мысык. У ней два сына, оба работают на упомянутом прииске. Старший из них лет 35, в прошлом году овдовел и вскоре после смерти своей жены, высватал невесту – дочь одного киргиза Алтайской волости. В феврале месяце настоящего года последняя сбежала с молодым киргизом в Зайсанский уезд и он, по решению биев, взял себе в жёны двенадцатилетнюю сестру бежавшей.

В разговоре о житье-бытье Мысык, между прочим, жаловалась на киргизских жён, что многие из них не любят своих мужей, ссорятся с ними и даже бегут от них к другим киргизам. Ей говорено было о христианском браке и, сравнивая его с магометанским, указано по возможности на причины отсутствия в киргизских супругах взаимной любви и преданности друг другу и т. п. Когда же было упомянуто, что у киргизов есть закон, по которому невеста не может быть выдана замуж без её согласия и ранее 16-летнего возраста, то Мысык сказала: «наши киргизы люди не учёные, законов хорошо не знают и живут в степи как звери; русских называют „кяфирами“ (неверными), а сами не знают, что у этих людей есть хороший закон. Почти 12 лет я нахожусь около русских и постоянно вижу, что они по своему закону живут далеко лучше, чем мы мусульмане». Затем сообщив гостям, что сноха её очень молодая и всё что-то похварывает, стала угощать путников чаем. В это время в юрту вошла Злика. Увидав эту девочку в «жаулуке» (головная повязка киргизских замужних женщин) невольно сделалось тяжело и грустно. Слабое телосложение, бледное и больное лицо её ясно свидетельствовали, что она ещё не успела физически созреть для супружеской жизни. Впрочем, такая девочка замужем – заурядное явление в степи. Случалось видеть здесь и мальчиков женатых на довольно пожилых киргизках.

При прощании Мысык благодарила гостей за посещение её бедной юрты. Пробыв на приисках приблизительно 8 суток, отправились далее. По дороге пришлось переезжать большую горную речку «Курчум». Свирепая стремительность этой речки, обрамлённой с обоих сторон нависшими громадными горами, покрытыми густой лиственницею и пихтой, на долго может приковать к себе внимание зрителя. Весной Курчум бывает ...