№ 11. Июнь. Книжка 1

Для личного ознакомления с успехами и нуждами Аляскинской миссии, а также и для ближайшего участия в её жизни и деятельности, 9 июня Отчётного года я выехал из Ситки с намерением посетить весь полуостров Аляски и Алеутские острова, входящие в состав Аляскинского викариатства. Путешествие это было совершено в сопровождении иеродиакона Ситкинского собора Антония и окончено 19 марта 1906 года. В течение этого времени я посетил Килисно, Хуна, Джуно, Доглас, Скагвей, Досон, Квикпах, Кускоквим, Андреевское, Котлик, Михайловский Редут, Ном, Уналашку, Бельковск, Унгу, Чигник, Афогнак, Кадьяк, Сельдевое, Татитлак и Якутат – со всеми лежащими по пути селениями, где живут православные люди, сделав около 16.450 вёрст. За недостатком времени и неудобством сообщений мне не удалось побывать лишь в Нушагаке и на Прибыловых островах. Но настоятеля Нушагакской церкви в течение лета 1905 года я лично и неоднократно видел и достаточно беседовал с ним, а на Прибыловы острова в мае месяце 1905 года был мной командирован благочинный священник А. Кедровский; кроме того, из всех поименованных мест своевременно была получена годичная Отчётность вместе с дополнительными к ней объяснениями, – так что, полагаю, представляемые вслед за сим сведения о состоянии викариатства за 1905 год можно считать в достаточной степени достоверными.

Личный состав миссии

Моими сотрудниками в деле пастырского служения православному населению Аляски и Алеутских островов, а также и в трудах миссионерских среди язычества и инославия, были:

1) лица духовного сана,

2) псаломщики,

3) учителя,

4) переводчики и

5) катехизаторы. В числе их в начале отчётного года состояло 39 лиц, а именно:

1 игумен,

14 священников,

2 иеромонаха,

1 диакон,

1 иеродиакон,

14 псаломщиков,

2 учителя,

1 учительница и

3 переводчика и катехизатора.

Из этого состава в течение года выбыло несколько человек и несколько вновь принято на службу, – так что к концу отчётного периода миссию, кроме епископа, составляли: 17 священников, 2 иеромонаха, 1 диакон, 2 иеродиакона, 11 псаломщиков, 2 учителя, 1 учительница и 1 переводчик, – всего 36 лиц. Из них получили полное семинарское образование в России 6 человек, учительница окончила полный курс Одесского епархиального женского училища, пять человек священников были с неполным семинарским образованием, один окончил учительскую семинарию, 2 лица с образованием правительственных американских школ и богословской школы в Сан-Франциско, двое были слушателями миссионерских курсов в Казани, 1 окончил курс Духовного училища, 6 лиц обучались в богословской школе в Сан-Франциско, 11 воспитывались в русских Аляскинских школах и 1 – с домашним образованием.

Благочинным Аляскинских церквей состоит настоятель Уналашкинского прихода священник Александр Кедровский, коему подчинены 12 приходов, тогда как остальные три – Ситкинский, Килисновский и Джуновский, находятся в непосредственном ведении епископа.

Деятельность Аляскинского духовенства была двоякого характера:

1) миссионерская и

2) церковно-приходская.

В частности, на поприще собственно миссионерском трудились настоятели преимущественно наших северных церквей – Михаило-Редутской, Квикпакской, Кускоквимской и Нушагакской, которые во время обозрения своих приходов не оставляли без внимания и инославных христиан и язычников, так что трудами их в отчётном году приведено в ограду св. церкви 115 душ, именно: в Нушагаке 63, в Квикпахе 32, в Кускоквиме 11 и в Михайловском Редуте 9. Кроме того члены сих миссий понемногу продолжали дело переводов Св. Писания и церковно-богослужебных чинов на местные наречия. С особенным успехом в этом направлении трудился священник Михаило-Редутской церкви Пётр Орлов, которым, при содействии местного церковного старосты Ивана Кожевникова, переведены на эскимосский язык:

1) вся литургия св. Иоанна Златоуста,

2) все воскресные тропари,

3) величание на Рождество Христово,

4) «Бог Господь»,

5) «Хвалите имя Господне» и

6) воскресные прокимны всех гласов, – так что когда я был в Михайловском Редуте в августе 1905 года, о. Орлов в моём присутствии совершал целую литургию на местном наречии.

В то же время члены Квикпакской миссии не без успеха занимаются переводом воскресных евангельских и апостольских чтений и переводы свои вносят в особые книги, – так что со временем у них составится целый годичный круг.

Что же касается прочих духовных лиц викариатства, то миссией в собственном смысле этого слова они не занимались, хотя и не отказывались оглашать христианской верой тех, кто искал истинного света. Таким путём в течение года присоединено к православию – в Ситке 9 человек, в Джуно 11 и в Килисно двое, а всего 137 человек. Главным же делом духовенства было благоустройство приходов. В этом направлении они заведовали церквами и часовнями, неопустительно совершали в своих храмах положенные богослужения, проповедовали слово Божие; по воскресным дням, а иногда и среди недели, почти везде устрояли внебогослужебные собеседования, иногда даже с туманными картинами; поддерживали и вновь устрояли Братства, Общества Трезвости, библиотеки, занимались обучением детей в церковно-приходских школах и воспитанием их в приютах; наконец, с пастырскими целями объезжали свои селения, совершая и здесь богослужения, исполняя требы, осматривая часовни, поверяя часовенное хозяйство, оказывая нуждающимся медицинскую помощь и вообще направляя жизнь своих духовных детей по пути евангельскому. Особенным усердием в пастырских трудах заявили себя: Квикпахский миссионер иеромонах Амфилохий, Кенайский священник И. Бортновский и Джуновский священник А. Ярошевич.

Церкви и часовни

Центрами церковно-религиозной жизни православного населения Аляски и Алеутских островов в отчётном году, как и прежде, были церкви и часовни. Однако таких центров было очень немного, ибо на всём пространстве названной территории, заключающей в себе многие сотни тысяч квадратных миль, мы имели только 17 церквей и 60 часовен, которые распределялись по приходам следующим образом:

В Ситке были 2 церкви – одна соборная и одна крестовая.

В Килисно 1 церковь.

В Джуно 1 церковь.

В Догласе 1 церковь, приписная к Джуновской.

В Нучеке 1 церковь и 4 часовни.

В Кенае 1 церковь и 7 часовен.

В Кадьяке 1 церковь и 7 часовен.

В Афогнаке 1 церковь и 8 часовен.

В Бельковске 1 церковь и 7 часовен.

В Уналашке 1 церковь и 8 часовен.

На острове св. Георгия 1 церковь.

На острове св. Павла 1 церковь и 1 часовня

На острове св. Михаила 1 церковь и 1 часовня.

На реке Квикпахе 1 церковь и 3 часовни.

На реке Кускоквиме 1 церковь и 2 часовни.

На реке Нушагаке 1 церковь и 21 часовня.

Из числа церквей Кускоквимская, в селении Павловском, во имя преп. Сергия Радонежского чудотворца, и Афогнакская, на острове Афогнак, во имя Пресвятой Богородицы, честного Её Рождества, ныне закончены постройкой и освящены.

Старая Кускоквимская церковь помещалась в жилом домике, 5 саж. длиной и около двух шириной; на ней была земляная крыша, которая теперь обвалилась. Новая церковь начата постройкой в 1898 году, но за неимением средств и мастеров окончание работ затянулось до самого последнего времени. Построена она из толстого строевого лесу и имеет в длину, с алтарём и папертью, 60 фут., в ширину 25 фут. и в высоту в разных местах от 12 до 18 фут., её тесовая крыша украшается тремя деревянными крестами, из коих один поставлен над алтарём, другой над папертью и третий по средине. Колокольни нет. Иконы – русской работы, на полотне и хорошего письма. Стоимость здания вместе с церковным имуществом можно определить в 3.500 долларов. Долгов на церкви нет. Чин освящения совершён мной 19 июля 1905 года в сослужении настоятеля миссии священника Константина Павлова, настоятеля Квикпахской миссии иеромонаха Амфилохия и иеродиакона Антония.

Афогнакская Богородице-Рождественская церковь заложена зимой 1901 года священником В. Мартышем и окончена к началу 1905 года. По своему материалу она бревенчатая, крытая тёсом, с куполом и колокольней. Размер её с алтарём и притвором 52 фута в длину и 26 фут. в ширину. На постройку её было отпущено из духовного правления 300 долларов и лично от высокопреосвященного Тихона, архиепископа Алеутского и Северо-Американского, поступило 25 долларов. Кроме сего, Валаамским монастырём и Киево-Печерской Лаврой пожертвовано по шести икон для иконостаса. Все остальные средства и материалы для окончания постройки изысканы на месте, точно также как и все работы производились прихожанами бесплатно. Особенно при этом потрудились: сам священник В. Мартыш, псаломщик Т. Шеротин, тойен Р. Малютин, староста А. Кнагин, мастера К. Григорьев и П. Григорьев. Чин освящения храма совершён мной 14 октября 1905 года в сослужении настоятеля священника А. Петелина, бывшего Нушагакского миссионера священника Н. Кашеварова и иеродиакона Антония. Стоимость церкви вместе с церковным имуществом определяется в 3.000 долларов. Здание старой церкви предположено приспособить для церковно-приходской школы, которая до сего времени помещается в одной из комнат священнического дома.

Джуновская церковь украсилась новой колокольней, устроенной на добровольные пожертвования прихожан.

Из числа часовен средствами местных жителей окончены постройкой две – одна в селении Одиак, Нучекского прихода и другая в селении Канак, Афогнакского прихода. Сельдевская часовня, Кенайского прихода, усердием жителей, получила новую колокольню и приняла правильную форму небольшой церкви. В пределах Квикпахской миссии в 45 милях от стана вверх по реке Юкону, в селении Паймют, устроена новая часовня в доме, пожертвованном псаломщиком сей миссии Н. Бельковым. В этом селении живут 22 человека православных дикарей и до 45 душ римо-католиков, для которых тут же существует иезуитская миссия, так что устройство здесь православной часовни имеет особенно важное значение.

Наконец, на острове св. Павла вместо старой, разобранной церкви, с марта месяца 1905 года, по контракту с местной торговой компанией на средства местных жителей строится новый храм, который будет готов к половине 1906 года.

Нужно бы построить часовни в селениях Хуна, Атлин и Якутат для проживающих там православных индийцев, – причём в Хуна имеется и участок земли, – но денег на постройку у нас нет. Правда, для Якутата в духовном правлении хранятся 123 дол., Хуновцы собрали 42 дол. и Атлинцы имеют некоторую сумму, но начинать дело с такими малыми средствами мы не решаемся.

Будучи немногочисленными по количеству, все вообще наши церковные и часовенные здания, построенные из сырого местного лесу и подвергаясь разрушительному действию сырого Аляскинского климата, не могут быть названы удовлетворительными для той цели, которой они должны служить. Даже лучшие из них, как, напр., в Уналашке, Квикпахе, Кенае и Бельковском, свободно пропускают внутрь себя дождь и снег, холод и ветер, а в зимнее время вся ризница делается сырой и гниёт, тогда как металлические вещи ржавеют, обои отстают от стен и потолков, книги и иконы портятся и т. д. А наиболее старые здания угрожают и полным разрушением. Таков, напр., Ситкинский собор, внутри которого весь пол хотя медленно, но неудержимо, проваливается, вся крыша пропускает течь, а шпиц на колокольне качается от малейшего ветра. Правда, в отчётном году гнилые столбы фундамента мы заменили новыми и колонны внутри церкви подняли, но шпиц и колокольня ещё ждут своей очереди. Такова же и крестовая Ситкинская церковь, пол которой настолько ослабел, что в нижнем этаже архиерейского дома ныне пришлось установить подпорки.

Вслед за Ситкой нужно указать Кадьяк, где церковь находится точно также в весьма жалком состоянии. Когда осенью 1905 года была снята внешняя обшивка фундамента, то отказалось, что все столбы, на которых церковь опирается, совершенно сгнили и зданию грозило падение. Их заменили новыми и таким образом, непосредственную опасность на некоторое время устранили, но самое здание от этого, конечно, не помолодело.

Из часовен, лично осмотренных мной, особенно убоги – Унгинская, в Бельковском приходе, и Ухагмютская, на реке Кускоквим.

«Особое совещание по делам веры, под председательством гр. А.П. Игнатьева, 14 апреля обсуждало в окончательной форме вопрос о буддистах ламаитах, – а именно о наименовании этого вероисповедания, о первенствующих ламах в связи с разъединением бурятского населения, о построении дацанов и хурулов, о штатах ламаитского духовенства, о проживании мирян в дацанах, о школах буддистских, тибетской медицине и др.» ³²⁴. Известно, что это особое совещание вызвано к жизни указом о веротерпимости 17 апреля 1905 г., внёсшим новые начала в область государственных отношений к инородцам и долженствовавшим совершенно изменить характер нашей миссионерской деятельности. Но представляет предмет большого интереса, в какую форму отольются в конце концов эти отношения и чем станет наша миссия: колеблются ныне устои самого существования государства и трудно определить, что станется с православной церковью в обновлённой ли и окрепшей России, или в федерации народностей, её сейчас составляющих.

Труды особого совещания по делам веры, касающиеся буддистов – ламаитов, представляются тем более любопытными, что доселешним состоянием последних, созданным известным «Положением 15 мая 1853 г.», недовольны как сами они, так и православные миссионеры. Первым казалось и кажется, что они этим Положением страшно стеснены, и вот каждый почти год буряты посылают в Петербург депутации с ходатайствами об изменении его, и в настоящее время они с особым оживлением следят за ходом деятельности особого совещания. С другой стороны миссионеры, тотчас после введения в действие положения, усмотревшие все вредные для православия и русской государственности следствия его, стали хлопотать и доселе хлопочут об уничтожении созданной им привилегированности буддистов – ламаитов.

Видное место в числе этих миссионеров принадлежит Иркутскому архиепископу Вениамину Благонравову ³²⁵. Уже в 1862 г. он имел возможность оценить вредные для миссии плоды «Положения», этого невыношенного плода бюрократического законодательного творчества, даже не внесённого, по повелению импер. Николая Павловича, в свод законов. С этого же года идёт ряд попыток святителя осветить этот документ пред сознанием правительства и общества с его отрицательных сторон. Сначала в «Письмах из Посольского монастыря», потом в Отчётах о деятельности Забайкальской и Иркутской миссий, затем в своих статьях 1881–1884 гг., вошедших в сборник: «Жизненные вопросы православной миссии в Сибири», 1885³²⁶, всюду преосв. Вениамин говорил о ненормальностях, созданных «Положением» 1853 г. в отношениях лам к исповедующим буддизм бурятам и к христианству. Он твердил, что ламы – не духовенство, и что напрасно правительство, соорганизовав их в одну корпорацию, одарило их такими материальными достатками и юридическими правами, каких не имеет духовенство господствующей веры и какие отражаются гибельно на нравственном и материальном положении бурят. Говорил он о возможности и политического обособления бурят, чувства и мысли которых устремлены в Монголию... К речам владыки прислушивались как на месте, так и в Петербурге. Местные, иркутские генерал-губернаторы не раз пытались смягчить горестные последствия «Положения» и ослабить влияние лам и бурятских языческих начальников. Особенно сильно был занят этим теперешний председатель Особого совещания граф А.П. Игнатьев, искренний друг архиеп. Вениамина и человек одних с ним взглядов на наши государственные и церковные задачи в восточной Сибири. Но ни архиепископ, ни иркутские светские власти не могли сделать чего-либо существенного, при равнодушии к интересам миссии петербургских правящих сфер, заинтересованных под прикрытием либеральных идей в поддержании statu quo.

Вызов в 1886 г. архиеп. Вениамина в Петербург для присутствования в Св. Синоде имел целью, чтобы он личным присутствием поддержал свои предложения. Он деятельно поддерживал их в особой комиссии, и устно, и письменно. Но слишком велико было противодействие сановных либералов, и пр. Вениамин уехал из Петербурга ни с чем, оставив ламский вопрос не разрешённым и доселе.

Печатаемый ниже Проект его нового положения с объяснительной запиской был написан им в самом конце 1886 г. или начале 1887 г. На бывшем у нас в руках печатном экземпляре Проекта, принадлежащем высокопр. Макарию, архиепископу томскому, имеются проставленные рукой автора его имя и дата: «27 генв. 1887 г.». Напечатан он был тогда только в 20 экз. «для прочтения тем, кто должен будет рассматривать его и представлять государю для утверждения». Но, сделавшись с самого же начала библиографической редкостью, Проект застрял в кабинетах и архивах разных лиц, вошедших в состав комиссии и, как кажется, совершенно не был доселе знаком историкам нашей миссии и биографам архиеп. Вениамина.

Всё это и придаёт особый интерес Проекту.

К. Х.

Проект положения о последователях буддийского вероучения в Сибири

1) Последователи буддийского вероучения в Сибири известны под именем лам.

2) По правилам своего учения все ламы обязаны жить в дацанах. Поэтому воспрещение жить в дацанах и принадлежать к ламству так называемым заштатным ламам отменяется, и штаты уничтожаются со всеми последствиями введения оных³²⁷. Кто не хочет жить в дацане, обязан отказаться от ламского звания, не брить головы, не носить ламской одежды, а тем более не должен совершать ламского служения.

3) Хамбо-ламы, ширетуи и ламы от возложенных на них §§ 4, 16 и 21 обязанностей освобождаются и принадлежность к дацанам приходов отменяется, но внутреннее служение лам в дацанах предоставляется их полной свободе, если не будет соединено с нарушением гражданских законов.

4) Совершение ламского служения вне дацанов кем бы ни было строжайше воспрещается, на основании Высочайше утверждённого мнения министра внутренних дел от 3 августа 1873 года; но самим бурятам и тунгусам предоставляется на волю ходить, по желанию, в дацаны и пользоваться там ламским служением.

5) Поселившиеся в дацанах ламы, по правилам своего учения, должны безвыходно жить в дацанах и на необходимые отлучки из оных должны получать от дацанского старшины письменный вид, с обозначением времени, места и цели отлучки. Всем выдаваемым видам в дацане должно вести запись в особой книге для поверки отлучек. Виновные в отлучке без вида подлежат взысканию, как беспаспортные³²⁸.

6) В ламы могут поступать желающие, не моложе 20 лет, не обязанные казачьею службой, с согласия общества и с утверждения подлежащего начальства.

7) Приём детей в дацаны моложе 20 лет, с какой бы ни было целью, строжайше воспрещается, равно воспрещается и вне дацанов предназначение детей в ламы и преподавание ламского учения с тибетским языком.

8) Всем живущим в дацане ламам ведутся списки, с обозначением лет и времени поступления в ламы, но без обозначения степени в ламском звании. Такие же списки лам должны вестись в Степных Думах или Инородных Управах, к ведомству которых принадлежат дацаны: ибо ламы в дацане составляют такое же общество, как и все другие инородческие общества. Перемещение из одного дацана в другой, равно и возвращение отрекающихся от ламского звания в прежние общества должно делаться с разрешения подлежащего начальства.

9) Полицейские обязанности в каждом дацане отправляет старшина, избранный и утверждаемый в сем звании так же как и другие улусные старшины. Он выдаёт ламам виды на отлучки и отвечает перед начальством за ламское общество в его гражданских обязанностях.

10) §§ 32, 33, 34 и 35 Положения о ламском духовенстве 15 мая 1853 года должны остаться без изменения, исключая положенного за несоблюдение их наказания лишением духовного сана.

11) Содержание ламы могут иметь от примежёванных к дацанам земель, которые должны принадлежать дацанам на том же основании, как другие принадлежат улусам и деревням. Но сборы на лам и дацаны с инородцев строжайше воспрещаются и сделавший сие предаётся суду на общем основании о незаконных поборах ³²⁹.

12) поскольку ламы с поступлением в дацаны освобождаются от всех повинностей по прежним своим обществам, то, чтобы не обременять инородцев лишними поборами за выбывших из их обществ членов, разложить оные на принадлежащие дацанам земли, не принимая во внимание числа живущих в них лам.

13) Плата повинностей с дацанских земель должна соответствовать душевому наделу в том ведомстве, к которому принадлежит дацан, и взиматься со всего пользующегося землями общества на основании общественного землевладения. Натуральные повинности предоставляется ламам исполнять наймом или соответствующей денежной платой.

14) §§ 57, 58 и 60 должны оставаться без изменения, за исключением наказания обращением в светское звание.

15) Наблюдение за исполнением сего устава, как и вообще исполнением ламами гражданских обязанностей, общих им со всеми инородцами, принадлежит тем же властям, которым подведомы все инородцы.

16) Ламское служение вне дацанов, принятие детей в дацаны, предназначение малолетних в ламы, преподавание ламского учения с тибетским языком вне дацанов, также постройка новых кумирен и исправление старых без разрешения начальства, ношение ламского платья и бритьё головы не ламами, должны сопровождаться для виновных выселением из мест жительства инородцев в более или менее отдалённые места, смотря по важности преступления.

Примечание: §§ Положения 15 мая 1853 г., не вошедшие в сей проект, считаются подлежащими отмене.

Что касается русско-туземных школ в Туркестанском крае, действующих параллельно с мусульманскими мактабами, то для характеристики их мы воспользуемся следующими словами директора народных училищ Сыр-Дарьинской области С.М. Граменицкого: «В настоящее время, как и прежде, стремление русского правительства заключается в том, чтобы приобщить иноплеменные русские народности к началам общерусской культуры и гражданственности». И первые устроители Туркестанского края таким же образом определяли задачу народного образования в крае: первый Туркестанский генерал-губернатор, покойный К.П. фон Кауфман, ещё в 1868 году предлагал «принять в основание воспитания детей не религиозное различие, а одни и те же правила, при помощи которых можно как православных, так и мусульман, сделать одинаково полезными гражданами России». Назначенная в 1870 году для обсуждения вопроса об устройстве учебной части в крае особая комиссия, руководствуясь указаниями главного начальника края, подробнее выразила эту мысль так: «Основным положением задачи народного образования в крае должно быть принято развитие оного в направлении русских интересов, которые главным образом состоят в развитии экономической стороны жизни инородческого населения, его гражданственности и солидарности его стремлений с основами русской государственной жизни, причём религиозные убеждения туземцев должны оставаться без всякого посягательства». Точно также и в настоящее время мы стремимся к тому, чтобы школа для инородцев, как и всякая общеобразовательная школа, преследовала общекультурные задачи развития детей и сообщала им полезные для жизни знания.

«Вследствие этого местная администрация края возбудила ходатайство о разрешении открывать для туземного населения края русско-туземные училища, на что и последовало Высочайшее соизволение от 20 июня 1886 года. В этих училищах дети туземцев должны были изучать одновременно мусульманскую и русскую грамоту и получать достаточный навык к употреблению разговорного русского языка. Первые шаги этих школ были робки и неуверенны. Туземное население относилось к ним боязливо и с недоверием; недоброжелательные люди говорили, что русское правительство, распространяя эти школы, преследует свои цели, намереваясь отвлечь детей мусульман от их веры и забирать потом в военную службу. Сам генерал-губернатор, давая указания относительно организации и устройства этих школ, опасался возлагать на них большую задачу и предполагал „ограничить преподавание сообщением основных начал русской грамотности“, то есть приучить к правильному чтению, письму и счету в пределах строго необходимых для элементарных потребностей инородческого быта».

Число школ было весьма ограничено, и количество учащихся в них незначительно. Только по прошествии восьми лет с начала открытия этих училищ установился твёрдый порядок их жизни. Систему обучения в них пришлось радикально изменить и обосновать занятия в русском классе исключительно на русском языке. В то время, как в туземном классе дети изучали туземную грамоту и основы мусульманского вероучения под руководством туземного муллы, в русском классе занятия с самого начала обучения были направлены к усвоению русского языка и приобретению при помощи его необходимых знаний и развития. Поставленное таким образом дело обучения пошло значительно успешнее и дало вполне благоприятные результаты: опыт последних десяти лет показал, что в этих школах дети туземцев в течение четырёх лет научаются свободно понимать русскую речь и говорить по-русски, и проходить в русском классе приблизительно ту программу обучения, которая установлена для русских начальных училищ. При этом, получая эти знания, они оканчивают курс в том возрасте, когда есть полная возможность поступать в другие учебные заведения и продолжать своё образование. Туземное население, ближе ознакомившись с этими школами и видя успехи обучения в них своих детей, перестало недоверчиво относиться к ним. Туземцы скоро убедились, что не только в этих школах нет ничего противного их воззрениям на задачи мусульманской школы, но, напротив, дети здесь скорее научаются и мусульманской грамоте при помощи тех приёмов обучения, которые были введены при содействии русских учителей, и более сознательно усваивают начала мусульманского вероучения; вместе с тем, они без особого труда, сравнительно в короткий промежуток времени, настолько усваивают русский язык и грамоту, что могут с успехом пользоваться этими знаниями для практической жизни и обосновать на них своё дальнейшее образование. Вследствие этого, число учащихся в русско-туземных школах начало так быстро возрастать, что существующих школ скоро оказалось недостаточно, и явилась необходимость расширять их и открывать новые школы. В одном Ташкенте вместо прежних четырёх одноклассных школ мы имеем в настоящее время шесть школ с десятью русскими классами, к которым прибавляются два класса во вновь открываемом училище. И настоящее событие – открытие первого двухклассного русско-туземного училища в городе Ташкенте – особенно знаменательно тем, что инициатива этого дела всецело принадлежит представителям туземного населения. На происходивших летом текущего года совещаниях учебной администрации с представителями туземного населения Ташкента ясно было выражено всеми присутствовавшими полное доверие и уважение к типу русско-туземных училищ и желание распространить их и расширить. Результатом этого желания и является новое двухклассное русско-туземное училище, открытие и организация которого последовали в такой короткий промежуток времени, благодаря особому вниманию со стороны главного начальника края и сочувствию городского самоуправления. Открываемое училище, кроме первого класса, в котором занятия будут располагаться соответственно программе и порядкам, принятым в остальных русско-туземных училищах³³¹, будет иметь ещё второй класс, в котором дети, по окончании курса русско-туземных училищ, в течение двух лет в русском классе будут продолжать изучению русского языка, будут проходить арифметику, историю, географию и естествоведение в размерах программ, установленных для двухклассных училищ министерства народного просвещения, а в туземном классе будут продолжать изучение туземной грамоты и основ мусульманского вероучения.

«Таким образом новое и сложное дело инородческого образования в Туркестанском крае, начатое 19 лет тому назад с такими сомнениями и опасениями, развилось и окрепло настолько, что само туземное население желает его развития и возможно широкого распространения в принятом направлении...»

В связи с открытием и развитием русско-туземных школ стоял вопрос об учебниках для этих школ. Для русского языка были составлены необходимые учебники директором народных училищ С.М. Граменицким. Его учебником и пользуются учителя русского класса этих школ, а для обучения туземной грамоте составлен соответствующий учебник бывшим туземным учителем 1-й Ташкентской русско-туземной школы Сеид-Расулем Сеид-Азизовым, состоящим в настоящее время практикантом туземных языков при местной учительской семинарии. Изведав собственным опытом недостатки буквослагательного способа обучения детей арабской грамоте, он издал учебник, составленный по требованиям звукового метода, и его учебник «Устади-авваль» является пока единственным учебником в этом роде. Автор совершенно отрешился от рутины мусульманской школы и предлагает маленьким читателям настоящую азбуку родного языка. Книга его разделена на отдельные уроки, и буквы алфавита расположены по степени лёгкости их изучения согласно графическим и фонетическим особенностям. Далее в учебнике предлагается ряд рассказов, как материал для чтения и маленький туземец вводится в интересную для него обстановку. Вот перед ним наивный мальчик, думающий, что очки и неграмотному дадут возможность читать; мужик, обманывающий медведя, как неопытного земледельца; лисица и козел, учёный попугай, два знакомых, вол и лягушка, лиса и петух, косточка и другие подобные рассказы, какие встречаются в наших учебниках. Таково содержание первой части «Устади-авваль». Умело и оригинально автор вводит своего ученика в лабиринт чисто арабских слов с массой надстрочных и подстрочных знаков. Это составляет вторую часть книги С. Азизова.

В виду того, что книга С. Азизова составляет необычайное явление в мусульманской школе, где нет совсем специально подготовленных учителей, где самые элементарные методические и дидактические правила преподавания не успели ещё привиться, автор предполагает обстоятельное наставление для ознакомления и руководства учителю-туземцу.

Другой учитель русско-туземной же школы в Ташкенте, получивший образование в местной семинарии, Алий-Аскар Калинин продолжил разработку нового учебного дела среди туземцев, составил и издал для русско-туземных школ «Хрестоматию» на сартовском языке. В его книге учащийся в русско-туземной школе и овладевший механизмом чтения находит уже интересный материал для чтения. И если букварь Сеид Расуля отодвинул в сторону старую мусульманскую азбуку, то «Хрестоматия» Калинина, по справедливому замечанию его бывшего сослуживца, нанесла решительный удар религиозно-схоластическому направлению туземного мусульманского мактаба. В то время, как при обыкновенно практиковавшемся способе обучения у мусульман, многие годы детей уходили на бессмысленное чтение и заучивание нескольких книг исключительно с целью развития механизма чтения и не давали ученику ничего для осмысленного отношения к действительной жизни, теперь, с появлением «Хрестоматии», дана маленькому мусульманину возможность ещё в школе узнать мир Божий и тем самым подготовиться к разумной и осмысленной жизни. Хрестоматия развивает ученика и делает то, что круг его знаний быстро растёт. Она является прямым и естественным продолжением букваря С. Азизова и по школьному курсу непосредственно примыкает к нему, постепенно расширяя умственный кругозор учащегося. Всё содержание «Хрестоматии» разделено на 12 частей. Начиная с простеньких рассказов, имеющих место в домашней обстановке, автор постепенно вводит своего маленького читателя в круг школьной и общественной жизни. Далее идут статьи о домашних и диких животных, вперемежку с рассказами о них, о полезных растениях, временах года. В книге помещены также статьи по естествознанию, по географии России, о Туркестанском крае, о населении России и столицах; затем идёт ряд статей с элементарными сведениями по истории Русского Государства. При этом автор не упустил из вида и главное достояние нашего времени: железная дорога, пароходы, электричество, термометр, разные усовершенствования в области техники. Обо всём этом имеются в «Хрестоматии» хотя краткие, но обстоятельные сведения.

Русско-туземные школы являются таким образом первой пробой к сближению русской начальной школы с туземной и, как можно судить по успехам детей туземцев в этих школах, пробой удачной. В каком направлении эта новая школа будет развиваться далее, покажет будущее. В настоящее время мы видим уже естественное продолжение её в открытой в сентябре месяце этого года в Ташкенте двухклассной русско-туземной школе. Присутствовавший на открытии её главный начальник края высказал туземцам своё удовольствие по поводу того, что мысль о двухклассной школе подана была самими туземцами и, при их сочувствии, школа быстро была подготовлена к открытию. «Очевидно, говорил генерал-губернатор, что русско-туземная школа пришлась вам по сердцу, и это, конечно, потому что она работает весьма успешно, доводя ваших детей, учащихся в ней, до сознания потребности в дальнейшем образовании. Помните и не забывайте, что учебное начальство отнюдь не намерено посягать на религиозные обычаи ваши, и пусть ваши дети, под вашим наблюдением, учатся религии в стенах этой школы точно так же, как в своё время учились ей и вы...» Своими словами главный начальник края подтвердил туземцам, что русско-туземные школы не посягают на верования учащихся, а стремятся к сближению детей с общим для них и для нас отечеством посредством изучения русского языка, и к возможному умственному развитию путём сообщения детям элементарных общечеловеческих знаний.

Директор народных училищ Сыр-Дарьинской области г. Граменицкий, в последующей своей статье об образовании детей инородцев в Туркестанском крае, ставит такие общие положения:

1. Особенности местных туземных наречий не позволяют обосновать систему образования инородцев Туркестанского края на этих языках.

2. Замена этих наречий языком татарским не желательна в интересах общегосударственных.

3. Поэтому необходимо положить в основу инородческого образования в крае язык русский.

4. Что касается приёмов обучения, основанных на правилах 1870 года, которыми предписывалась постепенность перехода от туземного языка к русскому и изучение последнего при посредстве родного языка, то приёмы эти, как показал опыт первых десяти лет существования русско-туземных училищ – не дали удовлетворительных результатов ни в деле развития учащихся, ни в деле усвоения ими русского языка.

5. Напротив, с перенесением центра тяжести обучения в русско-туземных училищах на русский язык при изучении его с самого начала занятий в школах при посредстве наглядного метода – получаются быстрые и благоприятные результаты как по части усвоения учащимися русской речи, так и в отношении их общего развития.

6. Туземные классы, в которых занятия расположены параллельно с занятиями в русском классе, удовлетворяя потребности местного населения в изучении туземной грамоты и основ мусульманского вероучения, не препятствуют успешному ходу занятий в русских классах.

7. Улучшение приёмов обучения и изменение программ туземных классов возможно вести только медленно и осторожно, ввиду твёрдо установившихся взглядов населения на задачи мусульманской школы по преимуществу религиозной.

8. Поставленные таким образом русско-туземные школы пользуются полным доверием со стороны местного туземного населения. Число школ и количество учащихся в них детей ежегодно возрастает, а местные общества охотно и по собственной инициативе принимают значительное участие в расходах на их содержание.

9. Твёрдо установившийся и распространённый в Туркестанском крае тип русско-туземных училищ следует признать удачным и вполне отвечающим как общим задачам образования инородцев, так и личным их желаниям, а потому всякая ломка установившейся системы и принятых порядков, – хотя бы в том духе, как это проектировала заседавшая в Петербурге в течение мая 1905 года комиссия под руководством бывшего министра народного просвещения генерала Глазова и тайного советника Будиловича, – может повести только к ослаблению прочно укоренившейся здесь системы инородческого образования, к неудовольствию самих туземцев и к величайшему вреду для общегосударственных задач сближения всех русских инородцев с господствующей национальностью.

Соглашаясь с почтенным автором в том, что всякая ломка установившейся учебной системы может повести только к ослаблению этой системы, мы не находим оснований к опасению в этом смысле, так как проектированная в министерской комиссии система начального школьного образования инородцев не отличается по существу от системы русско-туземных школ нашего края. Главное условие проектируемой школы касается сохранения природного языка туземцев, который и в русско-туземных школах является языком преподавания в туземном классе; разница только в приёме обучения инородческих детей русскому языку, а в этом случае лучшим приёмом должен быть признан тот, который сопровождается лучшими результатами.

(Продолжение следует)

Больше года миновало безвозвратно!.. Невольно припоминаешь пережитое за это время и с грустью видишь, что почти всё время прошло в упорной борьбе с невежеством прихожан, в борьбе из-за куска хлеба и тёплого угла для семейства. Сколько горя, невзгод и неурядиц пережито – одному Богу известно. Не раз опускались руки от кажущейся бесполезной борьбы, неоднократно чувствовался упадок сил физических и нравственных, но надежда на Всевышнего, никогда не оставлявшая меня в трудные минуты, и на этот раз не допускала впасть в полное отчаяние. Не дай Бог никому из братьев – сослуживцев испытать всё, пережитое мной в какой-нибудь один год.

Глубокой осенью 1904 года я с женой и малолетними четырьмя детьми, после двухнедельного путешествия на почтовых лошадях³³², приехал, наконец, во вновь вверенный мне Ольгинский приход Владивостокской епархии. Приход состоит из шести деревень, населённых разным людом со всех концов матушки – Руси. В приходе две церкви: Ольгинская и вновь построенная – Маргаритовская, в 75 вёрстах. Около последней сгруппировались три деревни, заселённых малороссами. Приход Ольгинский хотя один из старейших в епархии, но в то же время и один из неблагоустроенных, так что вновь назначенному священнику (которые, кстати сказать, здесь долго не живут) приходится с первых же шагов служения воевать со своими пасомыми, избегающими всяких обязанностей по отношению к причту. Конечно, не у всякого иерея хватает энергии почти на бесполезную борьбу и в результате – переход на новое место, а у прихожан уверенность, что место пусто не будет, – пришлют другого.

С первых же дней мне пришлось взяться за устройство угла для семейства. Хотя в клировых ведомостях и значилось, что для священника имеется квартира, но не сказано, что дом этот как наружно, так и внутри скорее проходил на заброшенную годами фанзу, чем на жилое помещение. Только тот может поверить, кто сам видел эту развалину. Пристав Ольгинского стана при первом же знакомстве любезно предупредил меня, что если в скором времени не будут приняты меры к ремонту дома, то он, как ответственное лицо, не может позволить в нём жить во избежание несчастного случая.

Постараюсь по возможности описать эту груду развалин, назначенных в жилище иерею. Первое, что бросается в глаза ещё за две версты, – это отсутствие части крыши и виднеющиеся, как ребра, стропила. Местами, над кухней и сенями, крыша до того истлела, что сквозь неё свободно мог проникать человек. Внутри дома одну стену выперло полукругом наружу, пол по стенам опустился, а в середине выгнулся кверху на ¼ арш., обои по стенам, а также и бумага на потолке от проникшего внутрь дождя отдулись и висели клочьями, шелестя от малейшего дуновения ветра. Это в чистой половине. А в кухне – что-то никогда мной не виданное: от пола остались какие-то гнилушки, потолок местами провалился, и сквозь образовавшиеся отверстия сыпалась земля, палки и даже старая заброшенная на чердак обувь, печь расползлась в стороны, от плиты остались одни осколки и всюду гниль, плесень и затхлость. В заключение, надворных построек и ограды вокруг усадьбы и в помине нет. Вспомнил тут я мудрую поговорку: «назвался груздем, – так полезай в кузов». Немедленно предложил своим пасомым приступить к разборке старья и возможному ремонту остатков от развалин. Вот тут-то и оказался первый камень преткновения. Ольгинцы-разночинцы, живущие на положении господ, считают это их не касающимся. Хохлы, живущие в деревнях за 75 вёрст, и далее, указывают на казну, добавляя, что до меня с них ничего подобного не требовали и что в Рассеи у них не слыхано, чтобы работать на пiпа.

Остались великороссы, вблизи живущие. Что если и они откажутся? Неужели придётся зиму ютиться в чужом углу, а весной искать другой приход и опять тащиться две недели на лошадях по убийственной первобытной дороге: тайгой, хребтами и реками вброд. Да и вынесет ли семейство такую зиму? Стал я тут падать духом, обвиняя себя во всём. К великой радости, старожилы-великорусы не только не отказались, а даже попрекнули меня, почему я их не предупредил о своём приезде: «всё бы мало-мало почистили квартиру-то». Несмотря на свою малочисленность, всего 19 дворов, они все тяготы немалого, сравнительно, прихода взяли на себя и по моему указанию принялись за работу. Очистили внутри так называемую горенку, подправили печи, выправили покривившуюся стену, подняли парадное крыльцо, – и я поспешил водворить в свой уголок семейство, находившееся до сего времени на почтовой станции. Так как особенно сильных холодов ещё не было, то я надеялся впоследствии обмазать снаружи дом глиной и сделать завалины, а пока принялся с прихожанами за разборку кухни и сеней, в надежде, что, может быть, из старья построим хотя небольшую кухоньку с сенями. Пыль от раскидки потолка поднималась столбом, что легко было принять за разыгравшийся пожар, а работающих в клубах пыли – за пожарных во главе с попом. Кое-как разборку окончили и приступили к рубке кухни и сеней с чуланом из старья. К ноябрю и это было готово. Дело – за печью. К несчастью, печники-китайцы по случаю военного времени все разбежались, а из местных жителей никто не берётся. Делать нечего, пришлось быть самому и печником, благо, кладка не мудрая. Привезли глины, песку, и я принялся тяпать да ляпать печь и даже плиту. Внутри дома работать было ещё сносно, а как пришлось выводить трубу на крыше, то хоть волком вой: ветер, холод, снег, глина мёрзнет, а руки и того хуже. Так и отложил работу до весны, сложив кое-как трубу из сухих кирпичей. Ходят мои господа ольгинцы мимо попа-печника и только ухмыляются себе в бороду, имея тёплые казённые квартиры и, кажется, не веря в безвыходное положение своего духовного отца. Слава Богу, теперь есть где и кашу сварить ребятишкам! Только дом за холодом остался не обмазанным и без завалин. В тихое время ещё туда-сюда, жить сносно, а как поднимется ветер, то, как говорится, хоть святых вон выноси. Ветер так и гуляет по дому, близ стены даже пламя свечи гаснет, пол как ледяной, а ребята просятся порезвиться, побегать. К декабрю кое-как замазал и законопатил стены внутри и даже обклеил вновь дешёвенькими обоями. Повеселела горенка. Только полом идёт стужа невозможная. Ребятишки стали покашливать.

Что-то будет дальше, думается мне, ведь, зима только наступила. А тут малороссы требуют отслужить 4 декабря литургию в Маргаритовской церкви. Необходимо ехать познакомиться с прихожанами и выяснить наши отношения,

В начале декабря 1904 г. я поехал в дальние деревни, отстоящие от поста св. Ольги в 75 вер., 92 вер. и 112 вер. и две почтовые станции – до последней около 160 вёрст. Тракт почтовый прямо-таки убийственный, проложен лет шесть тому назад по вьючной тропе: то поднимается на хребет, (откуда открываются иногда чудные виды на окрестности), то спускается в падь, куда и солнце редко заглядывает, то идёт по камням, иногда же одну речку пересекает до 20 раз – и всё время тайгой.

В Маргаритове (75 вер.) треб накопилось порядочно, которые я и поспешил совершить по первому требованию прихожан. Платить за требы прихожане почему-то не нашли нужным, чему я немало удивился. Да и в общем, малороссы, здесь живущие, произвели на меня впечатление очень тяжёлое. Несмотря на все благоприятные условия для успешного ведения землепашества, так как поселились они на разделанных китайцами полях, маргаритовцы поражают каким-то испитым видом, грязной и крайне рваной одеждой, убогими жилищами, есть даже плетнёвые. В то же время поразило меня и их нравственное убожество, скрытность, упорство и недоверчивость, а впоследствии пришлось испытать крайне немиролюбивый характер и страсть к разного рода кляузам друг на друга. Так как 4 декабря в Маргаритовской церкви храмовой праздник, то в этот день я отслужил литургию. В церкви был слышен невыносимый запах ханшины³³³. Впоследствии оказалось, что местные жители покупают её у близ живущих китайцев и тазов³³⁴ и пьют все без различия возраста и пола, часто до потери рассудка и до отравления.

После литургии я со св. крестом ходил по всей деревне, во многих домах беседовал и везде ощущал одуряющий запах ханшины, которым пропиталась, кажется вся деревня. Около одной хаты стоят несколько полупьяных мужиков, карауля труп крестьянина Д – а, которого убил в ссоре родной брат из берданки. Попросил приподнять колоду, под которой сохранялся труп до приезда полиции, и глазам представилась ужасная картина. На снегу лежит молодой парубок, лет 20, в правом виске виднеется небольшая ранка, а левый висок с частью уха вырван пулею, под головою талое место от крови. На лице покойника выражение испуга и как бы застыл вопрос: «за что»? И действительно, за что ты погиб, бедный страдалец, в цвете лет? Брат твой, под влиянием всей той же одуряющей ханшины, как Каин, не только поднял руку на тебя, но имел намерение застрелить и старуху-мать, которая спаслась у соседей. Господи, Боже мой, думал я, когда мне об этом рассказывали заплетающимся языком приставленные к трупу сторожа, – хватит ли у меня сил бороться с такой темнотой и невежеством? Да и что я могу сделать, живя от них в 75 вёрстах? Невольно слезы выступили от сознания своего бессилия и беспомощности. А пьяные караульные вошедши в азарт, стали кто представлять, как было совершено убийство, а кто старался обратить моё внимание на закостеневший от мороза труп. Перекрестив мертвеца, побрёл я далее исполнять свой долг, а в мыслях неотвязчиво вертелось: – до чего доводят семейные раздоры?

А вот и Каин братоубийца. Руки связаны назади – в локтях, всклокоченный и весь дрожит. Караульные навеселе. В хате отвратительный запах ханшины. Попросил я караульных выйти из избы, а меня оставить с преступником. Хотя и неохотно, но всё-таки оставили нас, предупреждая, впрочем, что за последствия не ручаются. Ещё тяжелее стало от беспорядочного рассказа убийцы. Пробыв с ним с полчаса, я попросил сюда его мать, которую он имел намерение застрелить. Долго она его не прощала, заливаясь горькими слезами о потере любимого младшего сына. Всё время преступный сын лежал на полу пред матерью и колотил головою о землю, диким голосом умоляя простить его. Оставил я их примирившимися.

5 декабря (воскресенье) и 6 отслужил в Маргаритовской церкви литургию, за которой и сказал проповедь – о злоупотреблении спиртными напитками. Так как почти все маргаритовцы – переселенцы из Киевской губ., то проповедь, сказанная на великорусском языке, для многих оказалась малопонятной, а посему и впечатления не произвела никакого, к тому же в церкви холод был невозможный³³⁵.

(Рассказ из чувашского быта)

Чуваши верят в одного Бога – Создателя вселенной, существа доброго, и Шайтана – противника Бога, существа злого, а в то же время признают массу служебных духов, которым Создатель поручил разные области человеческого благосостояния. Духи эти живут в лесах, у родников и речек, в оврагах, на перекрёстках дорог, по околицам селений, в домах и на задворках. Всякое укромное местечко, ветхое и дуплистое дерево пугает воображение чуваша присутствием какого-либо духа. Облюбовав известный уголок в поле или селении, дух этот является строгим охранителем своих прав. Если он из числа могущественных, то плохо приходится сделавшему здесь какое-либо дурное дело или оказавшемуся непочтительным к тому месту чувашу. Забьёт его, по козням духа, холодная болезнь (лихорадка), изведут разные болячки и чирьи, глазные боли, искалечат на всю жизнь, а то и в гроб уложат прежде времени. Если самого виновного помилует, то кого-либо из семьи или скотинушку покарает обязательно. Хорошо, если прогневанный дух не из важных и строгих: можно умолить, умилостивить масляной кашей, киселём, блинами, йусманами³³⁶. Духи поважнее и покапризнее не только не примут таких мелочей, но и сильнее ещё накажут. Им нужно утку, гуся, барана, смотря по степени греха, а то быка и даже лошадь. Поэтому чуваш с великим почтением, с большой осмотрительностью из страха относится к этим духам и занятым ими местам. Таких мест, занятых духами, у каждой чувашской деревушки не мало, но более важных два-три. Самые духи в разных местностях носят неодинаковые названия. Иногда один и тот же дух носит несколько названий. Общеизвестные и чаще встречающиеся у чуваш всех местностей духи следующие: Керемет, Ирих, Тюрь-Киль, Ыр, Хырт-Сурт, Карта-Хуси, Пихампар, Кепе.

В полях деревни Синь-Ягава чтимых чувашами Тюрь-Киля было четыре. Самый грозный, наводивший трепет и ужас на жителей, находился у ямы Ультеня. Остальные трое помилостивее жили у Белой горы, у Трёх берёз и в Уй-чуковой долине.

Все бедствия, неприятности, болезни чуваши приписывали действию этих Тюрь-Килей (Ырӑ) и, по указанию емзей, всячески старались умилостивить их, заручиться их добрым расположением. Но это не всегда удавалось.

* * *

Лето приближалось к концу. В воздухе стоял запах сложенного в скирды хлеба, недавно выбранной кучками конопли, пахло дымом очагов, разведённых чувашками в лачугах для варки ужина. Временами свежий северный ветерок вырывался из-за соседнего леса, срывал пожелтевшие листья с деревьев и с облаком пыли уносил далеко в степь. В поле кое-где виднелись несвезённые копны снопов. Заботливой трусцой направлялись к ним лошадки, заложенные в телеги, и привычно останавливались у копен; седоки проворно спрыгивали с них и начинали класть воза, видимо, торопились закончить трудовой день. От деревни Синь-Ягава в гору, освещённую лучами заходящего солнца, медленно подымались две телеги, запряжённые сытенькими лошадками. Впереди ехал седенький, хиленький остролицый с слезящимися от воспаления глазами чуваш Палля. На задней телеге сидела пестро одетая молодая, скуластая чувашка, сноха Палли, и нетерпеливо, досадливо понукала лошадь. Подъезжали к страшному месту, к Ультеновой яме, жилищу грозного Тюрь-Киля. Палля придержал лошадь, пустил самым тихим шагом и со страхом стал бормотать вполголоса: «Великий Ыр, нас неразумных прости, от нездоровья-болезней сохрани, от бед напастей спаси, – избави». Сноха Палли, видя, что свёкор почти совсем остановился, задёргала вожжами и раздражённо крикнула на свою лошадь. Животное рванулось вперёд и, наткнувшись на переднюю телегу, шарахнулось в сторону. Раздалась брань молодой женщины. Услышав ругань, Палля сильно испугался, будто сердце оборвалось у него, остановил лошадь и тихо сказал: «сноха, осторожнее, здесь шуметь не годится». Молодая женщина ответила: «отец, из-за этого злого Тюрь-Киля мне и лошадью править, видно, не надо было. Ведь не Тюрь-Киль дал нам жизнь, а Бог». Палля сильно рассердился на сноху, но смолчал. «Теперь быть беде», – думал старик.

Привезли снопы, поужинали всей семьёй, стали расходиться спать кто куда: на гумно, в избу, в клети, а Паллю всё время назойливо преследовала одна мысль: «быть беде». Всю ночь грезилось старику, будто копны хлеба на гумне загорелись. Заронили огонь сыновья-трубокуры. К чему этот табак? Бывало и не слыхать про него... Казалось, воры подламывают замок у сторублёвого жеребца в конюшне... Чудилось, кто-то возится у кладовой, а в ней доброго немало: есть и деньжонок сотни полторы, да столько же серебра на женских тухьях³³⁷ наберётся. Палля за ночь несколько раз выходил из избы, пытливо смотрел в сторону гумна и внимательно прислушивался, что делается на дворе. Ночь была тёмная, тихая, свежая. Пахло дымом сушившихся овинов. На деревне ни одна собачка не тявкнет. Старик успокаивался, входил в избу и ложился спать. Но только закрывал глаза то же тревожное чувство – «быть беде» начинало сильнее мучить его.

– И всё это сноха виновата, тянуло её там за язык – думал Паля: – не даром добрые люди советовали не брать её за сына. Взрослой девицей ходила в школу. Чего там искала? Глупостям училась. Говорили, что хотела креститься, да родители – сильные, добрые люди – не дали воли. И парень-то мой в сторону норовит: жена подбивает. Нельзя её не слушать – учена, грамотна. А на что эта самая грамота нам, чувашам? Не учены жили, сыты были. Попам, писарям да господам грамота нужна – она их кормит. А нам что? Убыток один. Школы строй, детей учи. Учёные на смех подымают, старые дедовские обычаи: это плохо, другое не хорошо, третье не ладно... Деды, видно, глупее их были. Только учёным-то людям скоро есть нечего будет. Постоянно засухи, неурожаи. Бога не чтут, так и он тоже: дескать, кормитесь ученьем. Вот и моя сноха: Тюрь-Киль – не Бог. Верно это. Да Бог-то нам, чувашам велел почитать его. Каждому народу своя вера. Эх... Быть беде. Снова тревожное и злобное чувство против снохи и новых порядков зашевелилось в сердце старика. Так и не уснул он в эту ночь.

На другой день семья молотила на гумне, а старший сын уехал мочить коноплю на озеро. Палля плохо ел и пил, целый день был угрюм и думал:

– Этот день провели благополучно, ну, а дальше что будет?

Вечером старик принялся подсевать пшеницу. Верёвка, на которой ходило решето, оборвалась и решето с хлебом упало на землю. Палля наклонился, чтобы его поднять. В пояснице у него что-то хрустнуло. Старик вскрикнул от боли и упал на землю. Двое сыновей подхватили его под руки, повели в избу и уложили в постель. Палля только теперь поведал своей жене-старушке о случившемся вчера у Ультеневой ямы. Старушка испугалась и сказала:

– Ах, Турӑ!³³⁸ Если у Ультеневой ямы это было, то пропадём, все пропадём.

Семья стала собираться в избу. Подъехал и старший сын – Петранка – и крикнул:

– Пожалуйста, уберите лошадь; силушки моей нет – ноги ломит, самого знобит...

Старушка мать, услышав, что и старший сын заболел, испугалась ещё более и завопила:

– Ай-ай, погибли. Всё из-за молодой снохи, язык-то долог

Молодушка подошла и спросила:

– Что случилось?

Старуха сказала:

– Видишь, один лежит, да и другой приехал больной; всё из-за того, что ты языку волю даёшь.

– Как же от моего языка люди могут хворать? Я не знаю, – ответила молодушка.

– А вчера, едучи за снопами, к чему тебе было ругаться у Ультеневой ямы? Там не только шуметь, но и пристально смотреть в сторону ямы нельзя.

– Если я прогневала Тюрь-Киля, то он меня бы наказал. Зачем ему трогать вас, когда вы его почитаете. Всё это ложь – про Тюрь-Киля.

Старуха с ужасом сказала:

– Одумайся, что ты говоришь, сноха! Деды, прадеды наши Тюрь-Килям приносили чуки. Ужели они делали это зря, ничего не зная? Да не только наши старики, но все чуваши, даже крещёные, приносили им жертву. Только ты отыскалась, знающая, что нет Тюрь-Киля. Смотри, придётся каяться.

– Наши деды и прадеды – ответила сноха – жили и ничего не знали. Мы тоже живём во тьме. Знающие люди Тюрь-Килю не поклоняются. Царь, начальники да все поразумнее, ведь, не Тюрь-Килю, а Богу молятся. Даже и между нами теперь, что потолковее, оставляют чувашских Тюрь-Килей, крестятся и начинают жить по-русски. Только мы и остались с Тюрь-Килем. На белый свет неохота смотреть, в люди показаться стыдно.

Палля, скрывая досаду стонами, произнёс:

– И сноха говорит дельно, только переменить веру не то, что пересесть с одного места на другое. К тому же я болен. Выздоровею, подумаем о крещении. А теперь рабочее время, работайте, не спорьте.

Сноха вышла. Палля сказал старухе:

– ы завтра чуть свет, пока не поднялись люди, сходи к емзе³³⁹. Только бы никто не встретился. Встреча вредит делу: емзя не откроет (не угадает).

Рано утром старушка Палли сидела у двери в избе емзи. На широких нарах, проведённых вдоль противоположной стены, на грязной перине и лоснящихся от грязи подушках, лежала емзя. Она проснулась, но ещё не вставала и, при входе посетительницы, притворилась спящей. В головах у нар стоял узенький в одну доску продолговатый стол, на котором помещались завёрнутая в засаленную синюю тряпку краюха хлеба, аляповато отделанная в виде утки деревянная солонка, замазанная пёстрая женская рубаха и небрежно брошенный белый сурпан. Близ стола валялись кожица от варёного картофеля, корки арбуза и чурбан, видимо заменявший стул; поближе к печи, на полу, стояло ведро с водой, вонючее корыто с кормом для кур и разбитый котелок с помоями. Пол был покрыт толстым слоем присохшей грязи и, если бы не проломленная половица в углу у печи, то трудно бы узнать, деревянный он или земляной. Из половой дыры торчала рукоятка метлы и на всю избу распространялось зловоние, видимо, от выметаемых сюда нечистот. Чёрные стены, полки и потолок блестели, как лакированные, от долголетней копоти. Прокоптелые, словно проржавевшие стекла в трёх окнах на пропускаемый ими свет клали грязновато-жёлтый оттенок. Яркие лучи восходящего солнца сильно осветили было избу, но поспешно скрылись, как бы боясь нарушить царство вони, грязи и пыли.

Емзя открыла подслеповатые, загноившиеся глаза и потянулась: «а-а, ах, ху-у-у». Старушка Палли тихо сидела по-прежнему у двери. Емзя, будто ничего не видя, медленно поднялась с постели, оделась, поплескала себе лицо водой и утёрлась серой затасканной тряпкой. На одутлом широком лице протянулись желтоватые полоски глазного гноя, а на щеках, поближе к ушам, лоснилась, едва смоченная, размазанная и впитавшаяся в тело грязь. Наконец хозяйка вскинула глазами и удивилась:

– А-а, да гостья пришла. Хорошо ли живёте?

– Хорошо и не совсем хорошо – ответила гостья: – двое лежат больные; к тебе пришла-было, не поворожишь ли?

– На что – это вам? – произнесла с изумлением емзя: – я думала, вы по-русски живёте. Ваша младшая сноха емзю зовёт работником диавола. Если она сама слуга Божия, то зачем вам ходить к слуге диавола? У русских своя вера, у чуваш своя – от дедов и прадедов наших. Слыхано ли, чтобы русский, бросив свою веру, жил по-чувашски? Только чуваши оставляют свою от века содержимую веру и начинают жить по-русски. От чуваш отстанут, до русских не дотянут, – живут да путаются...

За год до этого, по осени, к Палле собрались гости. Нужно было, по чувашскому обычаю, почать бочку пива. Палля посылал сноху за емзей. Сноха при гостях сказала:

– Недоставало ещё емзи – работника диавола. Не пойду.

Эти слова передали емзе, и она долго ждала, не придёт ли кто из дома Палли с докукой. Поэтому емзя теперь сильно обличала жену Палли.

Последняя, в свою очередь, всячески поносила молодую сноху и незаметно выболтала о происшедшем у Ультеневой ямы, что и нужно было емзе. Старуха Палли дала емзе рубль денег, конец холста на рубаху и долго просила – научить её, что делать.

Емзя преклонила гнев на милость и посадила просительницу рядом с собой на нары. Под ноги себе подставила чурбан, на колени положила продолговатую дощечку и на противоположный от себя край дощечки корочку хлеба. Такую же корочку насадила на иголку с продетой в ушко ниткой и взяв прибор за конец нитки, начала бормотать:

– Если своего поля Ыры покарал (поймал), открой, покажи.

Прибор начал колебаться по прямому направлению от емзи к хлебной корке на кружке.

Емзя сказала:

– видишь, раскачивается к хлебу, значит свой поймал.

Потом емзя начала снова бормотать:

– Если чужого поля Ыры поймал, открой, покажи...

Прибор стал описывать круги, сначала маленькие, а потом шире и шире. Емзя, указывая на круги произнесла:

– Видишь, кружится; не чужой Ыры поймал... Теперь надо узнать, который именно из своих поймал...

И снова принялась быстро, быстро шептать:

– Если у Белой горы Ыры поймал, открой... Если у Трёх берёз Ыры поймал, открой... Если у Уй-чука Ыры поймал, открой...

Корочка описывала широкие круги.

– Если у Ультеневой ямы Ыра поймал, открой...

При последних словах, искусным движением руки емзя быстро придала прибору правильное колебание по направлению к корке и себе. Дав старухе Палли достаточно насмотреться на это мерное колебание, емзя сказала:

– Ну значит, Ультеневой ямы Ыры (Тюрь-Киль) поймал и причинил болезни.

Старушка Палли просила:

– Будь богом, научи меня, – что и как следует принесть в чук (жертву).

Емзя сказала:

– Когда делают чук Ультеневой яме, не оставляют и Белой горы, только нужно принести чук прежде тому, который схватил. Ты сделай чук Ультеневой яме, а после Белой горе; сначала за всю семью, а потом за каждого больного порознь. За семью надо принести одного гуся, горшок масляной каши и двенадцать блинов; за каждого больного по утке, по горшку каши и по двенадцати блинов. Во время чука в избе не должно быть ни малейшего шума и на кошку цыкнуть нельзя! Избу прибери, семью вымой в бане. Прежде чем резать птицу, полей на неё воды и колоть вели ту, которая встрепенётся от воды: она угодна Тюрь-Килю.

Старуха Палли в этот же день истопила баню, прибрала избу и исполнила другие указания емзи. Поставив на стол гуся, уток, блины и кашу, она под мышкой левой руки зажала шапку, встала пред столом и начала молиться:

– Ей, великий Ультеневой ямы Тюрь-Киль, помилуй! с крылатой птицей, масляной кашей и блинами тебя призываю и под защиту твою прибегаю. Покорной головой, тёплым (ласковым) лицом, сладким языком тебя умоляю: от болезней – скорбей, от бед – и напастей, от укромных мостов и вредных оврагов – спаси и защити. Своими детьми, скотиной-животной, хлебом-солью тебя умоляю, призываю и тобой покрываюсь. Чу-у-у-к! помилуй.

Быстро бросив пред собой шапку, старуха поклонилась в землю.

Исполнив таким же образом чук и Белой горе, старуха Палли – головы, ноги, крылья и перья двух гусей и четырёх уток отнесла ночью на Ультеневу яму и к Белой горе, – поровну. Здесь же бросила кусочки блинов и немного каши. Остальное – гусей, уток, кашу и блины поели семейные. Уделили часть и емзе.

(Продолжение следует)

Беды в мори, беды в пустыни, беды от разбойник.

Сколько ни расспрашивал я у знакомых и власть имущих относительно проезда в Харбин сухим путём по Маньчжурии, никто не мог сказать мне ничего определённого. Ходят слухи, что кто-то проезжал до Харбина и ворочался назад, говорят, что торговцы даже провозили товар, но как провозили, каким путём, каким способом, этого никто не мог объяснить. Правда, мирное соглашение между Россией и Японией состоялось в августе 1905 г., а теперь уже январь 1906 г., но дорога ещё не открыта для частного проезда и срок эвакуации войск, 18 месяцев, исполнится лишь через год. Но как быть теперь, когда нужно проехать в Харбин по делам церковным, не терпящим отлагательства³⁴⁰? Раз нет точных указаний пути, приходится действовать ощупью, разузнавать на месте.

Из Пекина мы вдвоём выехали 8 января в Шанхайгуань, где узнали, что проезд через Маньчжурию труден, что нападения хунхузов сделались частыми, а разрешения на проезд по японской части железной дороги добиться трудно, что таковое разрешение от дипломатии не зависит, а всё делается военными властями «на месте», дадут ли пропуск или нет, неизвестно.

В таком случае лучше уже ехать через Владивосток на пароходе из порта Цинвандао, куда мы и направились. В Цинвандао мы напрасно прождали три дня: в зимнее время правильных рейсов пароходы не делают и большинство пароходов идут на Чифу и Шанхай.

Правда, был один маленький угольный пароход, намеревавшийся идти во Владивосток, о времени отхода его ничего определённого нельзя было узнать: контора не могла дать верной справки о времени прихода его во Владивосток, даже не знали можно ли теперь пароходу войти в гавань Владивостока? За проезд наш назначили плату в каюте, которая была одна на этом пароходе, по 208 мексиканских долларов за человека с продовольствием или по 25 долларов за каждый день плавания. Но пароход этот мог идти лишь по прошествии первого дня китайского нового года и то лишь в том случае, если нашлось бы достаточное число китайцев пассажиров, едущих во Владивосток. Расчёт наш приехать в Харбин к началу великого поста не позволял нам ожидать парохода неопределённое время, да и перспектива морской качки отвращала нас от поездки на пароходе, не говоря уже о проездной плате, которая в одиннадцать раз превосходила плату за проезд по маньчжурской железной дороге в мирное время. Итак, мы решили не ждать парохода, а ехать железной дорогой через Синминтин. Думаем, что если японцы не пропустят, то, сойдя с поезда за две или три станции, наймем китайские телеги и поедем на них, на волю Божию, до самых русских военных постов, вёрст 200 или 300.

12 января в китайский новый год поезда не ходят, а потому, переждав этот день в Шанхай-гуане, мы на следующий день отправились по железной дороге до Синминтина. Дорогой в вагоне расспрашиваем китайцев о проезде через японские владения и как их миновать. Оказывается, что миновать их нельзя, что все телеги китайские от города Цзин-чжоу находятся в распоряжении японцев, что без их ведома и пропуска ни один извозчик не решится везти пассажиров, особенно европейцев, так как японцы следят главным образом за европейцами и провозом европейских товаров в Маньчжурию. Знать, их обещание дать свободный доступ европейской торговле в Маньчжурии на практике не осуществляется. В одном с нами вагоне ехали китайские чиновники для расследования дела о грабеже хунхузами 20 телег с товаром при реке Ляо-хе, при чём убит ими хозяин товара китаец с семейством из четырёх человек. При рассказе об этом происшествии, бывшем всего два дня тому назад, чиновник выражал удивление на дерзость разбойников, осведомлённость их о всём и о трудности бороться с ними.

В Синминтин поезд пришёл в сумерках, шёл снег, была тьма вокруг, лишь электрический фонарь близ вокзала своим ослепительным блеском давал больший контраст окружающей темноте. Конечная станция северной ветви Английско-Китайской дороги не отличалась большим оживлением: нельзя было найти носильщика-китайца; вокруг видны были лишь японцы, город оккупирован ими. Довольно долго мы бродили по длинной улице неся на себе нелёгкий багаж: большинство китайских гостиниц по случаю нового года, который празднуется чуть ли не целый месяц, были закрыты. После долгих исканий мы устроились на одном постоялом дворе в общей зале, где на двух продольных лежанках могло бы поместиться до ста человек. Помылись, закусили китайских кушаний, стали разговаривать с соседями по месту на лежанке и узнали от них, что на Мукден есть узкоколейная японская дорога. Китайцы относились к нам с участием и вместе с состраданием к русским, потерявшим лицо пред японцами и целым миром.

Наутро, захватив с собой доллары, так как мы слышали, что за пропуск японцы взимают деньги, от 30 до 50 долларов с человека, отправились с одним из знакомых китайцев в японскую контору для покупки проездного билета. Контора находится в городе вдали от вокзала и представляет китайскую фанзу, к которой с одной стороны приделана из лёгких досок передняя в европейском вкусе. В тесной комнатке стоял железный камин, не могший нагреть дырявые стены, за столом в кресле важно сидел молодой китаец, одетый в японский солдатский мундир. Он лениво потягивался, лениво отвечал на вопросы прибывавших то и дело посетителей, некоторых совсем не удостаивал ответа. Пришлось здесь обождать с полчаса, слушая разговоры китайцев, пришедших купить билеты до Мукдена. Оказалось, что купить билеты легко, но попасть на поезд было трудно за дальностью расстояния, поэтому билет выдаётся именной и сохраняет силу на несколько дней; цена до Мукдена 1 доллар. Поезда отходят два раза в день, в 8 и 10 часов утра. Когда пришёл жандармский унтер-офицер и занял место в соседней комнате, китаец достал портфель с увесистой пачкой билетных бланков, на которых подписывал фамилии пассажиров и получал деньги, относил то и другое в другую комнату и выносил оттуда другие билеты, которые уже раздавал присутствующим. Когда он записывал имена моё и товарища, то обращаясь к китайцам спросил: какой нации этот человек? китайцы в один голос сказали: это англичанин священник, и кто-то даже сложил руки на молитву, чтобы яснее показать мою профессию. Я не стал возражать, к тому мне показалось, что китайцы смотрят на меня с каким-то сожалением и недоумевал, зачем они назвали меня англичанином, когда я не скрывал пред ними, что я русский. В уплату за билеты я подал 2 мексиканских доллара так называемых тяньцзинских. Китаец улыбнулся: эти деньги японцы не принимают, но их можно заменить другими. Он достал из портмоне две бумажки японских, а доллары спрятал в свой карман.

Получив билеты, я поспешил вернуться на постоялый двор за багажом. Наша комната была наполнена народом, усевшимся за столы для завтрака. Нам же не удалось и чая выпить, надо было спешить на вокзал. Я предлагал было рабочим снести наш багаж, но они отказались, сказав, что после закуски это могут сделать. Уже на улице, пройдя по снегу с трудом несколько саженей, мы нашли носильщиков и при помощи их успели прийти вовремя. Вокзала никакого не было заметно, только по ту сторону пути высилось деревянное новенькое здание – депо для паровозов, а на месте предполагаемого вокзала были сложены в несколько ярусов ящики с товарами, стояли палатки, а наскоро сделанный частокол запирался воротами, у которых стоял японский часовой. Он преградил было нам путь, но мы показали билеты и прошли беспрепятственно. За рогаткой у большого холма стояло три парусинных палатки, а на низком холме вырыта землянка, искусно покрытая деревянной крышей с небольшими окнами и дверью. В крайней палатке нам ещё раз переменены были билеты японским офицером, и мы пошли садиться на поезд, который был уж подан. При посадке в вагон опять нас пропустили по одному и проверили билеты. В ожидании поезда мы осмотрелись по сторонам и увидели, что позади нас по задворкам селения шла узкоколейная линия и до ста вагонов мчалось по ней, солдаты японские с песнями шумной толпой гнали вагонетки куда-то; значит где-нибудь в Синминтине делаются склады продуктов и амуниции, и солдаты возят туда этот груз. Наш поезд весь состоял из открытых вагонов почти пустых, лишь сзади шёл крытый классный вагон, в который поместилось человек до десяти японских солдат. Два крошечных паровоза быстро мчали нас по открытой равнине возделанных полей. На станциях через каждые десять вёрст паровозы набирали воду и дрова. Вскоре пред нами предстало величественное сооружение – мост через реку Цзин, соединявший дамбу, приготовленную для строившейся русскими железной дороги на Мукден. Эта дамба во многих местах пересекалась узкоколейной линией. На станциях, здания которых были сбиты барачным способом наскоро из пилёных досок, жило по 3–4 японца. Они привязывались с расспросами к китайцам, ехавшим с нами, относительно нас, – не торговцы ли мы? и получали один ответ, что мы английские священники. На половине пути встретился поезд, весь нагруженный древесным углём в рогожных кулях. Странно было узнать, что и этот продукт был вывезен из Японии. Хотя воздух был прохладный, но приятно было ехать в открытом вагоне, видеть деревни, поля, дороги... У одной дороги шли ветвистые ивы, несколько человек японских солдат лазили по деревьям с топорами и рубили ветви, другие внизу собирали ветви в корзины. Деревни все были переполнены, японскими солдатами. Вблизи некоторых деревень видны были громадные запасы дров, угля и другого фуража в кулях и ящиках; часовые с обшитыми белым холстом ружьями важно расхаживали вокруг. Ближе к Мукдену мы встретили другой поезд, нагруженный ящиками с провиантом. В окрестностях Мукдена мы напрасно искали глазами признаков бывших здесь сражений; лишь местами трубы сгоревших фанз свидетельствовали о бывшем разгроме, но каких-либо рвов, укреплений или могил мы не замечали – всё было вспахано и засеяно хлебами.

В Мукден мы приехали при закате солнца, так как поезд наш опоздал почему-то выйти из Синминтина, в противном случае мы не успели бы попасть на поезд в Синминтине.

На станции, по запасным путям, стояла масса вагонов товарных крытых и платформ, горы дров, кулей древесного угля. Тут же на видном месте лежало с десяток разбитых качких двуколок без колёс – это трофеи – один товарный русский вагон, снятый с колёс, служил для помещения. Поодаль виднелись сараи, склады и казармы – все из китайских циновок, крыто волнистым железом. Куда ни глянь, везде они закрывают горизонт. Станций узкоколейная дорога здесь тоже не имеет, лишь огромные склады запасных рельс дороги говорят о конечной станции её. Поезд остановился среди лабиринта товарных вагонов и платформ, нагруженных ящиками, кадками с рыбой, кулями. Тут стояла толпа японцев у разгружающегося вагона; видно, шла приёмка, стояли чиновники в гражданской и штатской форме, записывали груз, ловко сбрасываемый с платформы. Разгрузка продолжалась не более трёх минут, так дружно работали все рабочие солдаты в коротких меховых куртках и огромных варежках. Здесь мы заметили один, довольно странный, по нашему мнению, груз: новые, не бывшие в употреблении, колеса для японских двуколок. Они связаны бамбуковыми лыками по несколько десятков колёс вместе. В период эвакуации войск везти на север таковой груз казалось бы неуместным.

Сойдя с поезда, мы намеревались вместе с знакомым китайцем поехать в гостиницу в город, в расстоянии полторы версты от вокзала, и нашли для этой цели две крытых китайских телеги, думая, что в них мы избежим лишних придирок встречных японцев и беспрепятственно доедем до гостиницы. Но при проезде через полотно железной дороги часовой остановил телеги и потребовал, чтобы мы вышли из телег и прошли заставу пешком, что нужно было для осмотра нас и вещей наших. В это время к часовому подошёл другой японец, болтнул ему одно слово и он стал расспрашивать о нас сопутствовавшего нам китайца. Телеги опять остановили. Китаец объяснил нам, что для въезда в город нам требуется взять особые билеты в японском управлении; при этом нам указали на большое каменное здание, бывшее некогда помещением для квартир русских телеграфистов. Войдя в это здание, мы увидели там одну большую залу, разделённую прилавками на несколько отделений, из которых в каждом за письменными столами сидели чиновники и всюду лежали вороха писем и посылок; это была почтовая контора. Чиновник, к которому мы обратились с вопросом о пропуске, не мог говорить ни по-русски, ни по-китайски. Он знал лишь пяо (билет) и ямынь (управление). Мы показали ему свои паспорта – русский и китайский, но он едва ли мог понять в них что-либо, а потому, позвав одного из солдат, гревшихся у огня среди залы, сделал знак, чтобы мы шли за ним. Солдат шёл не торопясь по дорожкам мимо зданий, обсаженных палисадниками, мимо больших брезентовых палаток шатром (как можно помещаться в них в зимнее время?) и опять привёл нас к вокзалу. Главное вокзальное здание, в средней части своей разрушенное русскими при отступлении, теперь реставрировано кое-как из мелких досочек; сделаны переборки с оконцами для выдачи билетов. Зала, в которую привёл нас солдат, была переполнена офицерами и нижними чинами, исполнявшими разные административные обязанности. Несколько столов было занято конторщиками, среди залы в полу проделано четырёхугольное отверстие для печи; куча древесного угля горела сильным жаром; несколько человек офицеров в дорожной форме грелось у огня. Мы подошли к чиновнику, который нам показался старшим и предложили ему осмотреть наши паспорта. Он посмотрел их и ушёл в другую комнату, а наше внимание было отвлечено молодыми людьми, сидевшими у этого и другого стола. Все они любезно обращались к нам с вопросами, откуда и куда мы едем и что за цель нашего путешествия. Просили садиться на лавочки греться. Вопросы предлагали по книжке японско-русский переводчик. Произношение русских слов, выраженное японскими буквами, звучит очень смешно, но понять можно; и мы на все вопросы отвечали по-русски и по-китайски, объясняя, что едем по церковным делам в Харбин и через 3 или 4 месяца намерены возвратиться обратно в Пекин. По несколько раз предлагая одни и те же вопросы, малыши эти были очень веселы и довольны, что говорят по-русски и с русским человеком. Между тем паспорта нам возвратили и один из молодых людей стал писать нам билеты для проезда в военном поезде на север. Все билеты выдаются именные; чтобы вписать в чековую книжку, из которой отрывались билеты, наши имена японец просил нас написать на бумажке. Но так как русских букв он не знает, то просил написать по-английски, что мы и сделали. И так имена наши по-английски же были вписаны в один билет, который нам и вручили. Мы слышали, что японцы взимают какой-то сбор в пользу раненых, а потому и спросили, сколько стоит билет. Но нам сказали, что платы никакой нет, но что поезд, на котором нам можно ехать, идёт в семь часов. Мы поспешили к телегам, доставили багаж на вокзал, сложили было его на платформе и решили обождать поезда³⁴¹.

(Продолжение следует)

– Новый экзарх Грузии.

– Мусульманское движение в России.

– Экзархом Грузии, за уходом на покой преосвященного Николая, назначается преосвященный Владимирский Никон.

В лондонской корреспонденции «Нового Времени», со слов известного знатока востока венгерского проф. Вамбери, сообщаются любопытные и важные сведения о мусульманском движении в России. В статье озаглавленной «Конституционные Татары» Вамбери свидетельствует о неожиданном даже для него подъёме в русских мусульманах «национального самосознания». Он находит, что «политическим тактом и выдержкой, настойчивой энергией, культурностью и особенно патриотизмом» они далеко превосходят своих единоверцев в Турции, Персии и Индии. Но какое это «национальное самосознание» и что это за «патриотизм»? Конечно, не русский, так как автор хвалит татарскую печать за «благоразумное» упоминание и об общем всем народам России отечестве, делаемое «в видах избежания всякого подозрения». Кроме веры, русских мусульман, говорит Вамбери, объединяют ещё язык и народность. Язык их он называет «тюркским», говорящих же на нём «русскими подданными тюркского языка», или просто «русскими тюрками».

Пантюркское движение справедливо является ему заслуживающим весьма серьёзного внимания. До сих пор знали только о панисламском, представители которого старались по-арабски писать совершенно языком Корана и наводняли персидский и турецкий литературные языки арабскими словами и фразами. Русские же мусульмане, напротив, последовательно выбрасывают персидские и арабские слова, заменяя их словами из местных татарских наречий и ещё более из османлийского наречия, на котором говорят в Оттоманской империи. Таким образом создаётся ими литературный язык, понятный всем отраслям тюрков, настоящий пантюркский язык! Г. Вамбери восторгается совершающейся «кристаллизацией турецко-татарских элементов России» и предвидит великие последствия оной, как для хода русских дел, так и для всех стран с жителями тюркского языка и народности.

Статья Вамбери поразила неожиданностью своих данных всех англичан, интересующихся восточными народами, и ещё более представителей этих народов, здесь находящихся. Либеральные турки приветствуют пантюркизм в России как зарю возрождения общей народности, которое вернее всякого другого пути приведёт к преобразованию Оттоманской империи в национальном духе. Живой интерес выказывают и индийские мусульмане. Они, правда, давно утратили народное имя, язык и память о происхождении, и связь их с турками ограничивается признанием султана халифом. Составляя крупнейшую группу мусульман в мире, 80 миллионов, они, конечно, призваны играть важную роль в панисламском движении, и в последнее время выступают в английской печати в качестве адвокатов не только Турции, но и мусульманской культуры.

По всему этому особенно интересно заметить, что вести о культурном подъёме русских мусульман произвели сильнейшее впечатление на образованных мусульман Индии. Они выражают желание литературного и нравственного общения и относятся с живейшим участием к мусульманским членам Думы, первым выборным от мусульман, где-либо участвующим в законодательстве. У некоторых из здешних индийских мусульман, помнящих свою генеалогию от древних тюркских фамилий, корреспондент заметил проблески расовой гордости. Пантюркизм, впрочем, только в начале и трудно предвидеть ход его развития.

Я желал бы, говорит он, чтобы национальный подъём татар и других инородцев вызвал и в русских большую заботу о собственной народности и о сохранении за нею той роли, которую она одна может играть в России в интересе и для блага всех других.

(Продолжение)

За март

(Продолжение следует)