№ 12. Июнь. Книжка 2

Паства

В состав Православной Аляскинской Церкви в отчётном году входило 10.376 человек обоего пола, кои образовали из себя 15 приходов с центрами: в Ситке (744), Килисно (229), Джуно (825), Нучеке (489), Кенае (1103), Кадьяке (902), Афогнаке (710), Бельковском (536), Уналашке (757), на островах: св. Георгия (97), св. Павла (162), св. Михаила (402), и на реках: Квикпахе (788), Кускоквиме (609) и Нушагаке (2.023).

В числе их было: Русских 64. Сербов и других славян 501. Креолов 2.166. Индийцев 2.026. Алеутов 1.906. Эскимосов 3.618 и прочих народностей 95.

Будучи весьма разнообразно по народностям и племенам, православное население Аляски и Алеутских островов весьма неоднородно и по своему культурному и религиозно-нравственному состоянию. Можно констатировать, что юго-восточные приходы, образованные из креолов и колош, отличаются наибольшей культурой, но в то же самое время к церкви и её уставам недостаточно внимательны. Близость больших городов, как Джуно, Доглас, Скагвей и др., с их неизбежными для дикарей соблазнами, громадный приток белых промышленников, дурно влияющих на туземцев, смешанные браки и тому подобные обстоятельства быстро портят их в нравственном отношении, хотя и делают более культурными по наружности.

Линия от Кеная до Уналашки и Прибыловы острова образуют округ средней культуры и наибольшей религиозности. Впрочем, эту рекомендацию следует понимать весьма условно и относительно. «Религиозно-нравственное состояние моих прихожан», – пишет, например, настоятель Бельковской церкви священник Е. Алексин, – «весьма удовлетворительно. Есть, разумеется, между ними и такие, которые предаются пагубному для души и для тела пороку пьянства, но в общем порок сей, благодарение Богу, с каждым годом заметно уменьшается, что в особенности замечается между молодым поколением. Божий храм посещают охотно и к слову Божию внимательны».

В дополнение к сему бывший псаломщик Унгинской часовни, того же Бельковского прихода, П. Чубаров, замечает, что «общее нравственное настроение унгинцев тяготеет к алкоголю».

Ещё решительнее характеристика кадьякцев. «Алеуты Кадьякского прихода, – пишет местный священник В. Мартыш, – во время моего путешествия по селениям произвели на меня самое безотрадное впечатление. Часовни – ветхие, бедные, грязные и своим наружным видом и внутренней обстановкой ясно свидетельствуют, что жители о них заботятся очень мало. О жертвах в пользу часовен они, по-видимому, и думать забыли: в часовенных кассах нигде нет ни цента. При богослужениях, как видно, обходятся без свечей, ибо на весь год каждая часовня приобретает не более 5 фунтов. Если бы алеуты в своей домашней жизни соблюдали ту же экономию, какую они применяют по отношению к часовням, то они были бы богатейшими людьми. Конечно, они стали теперь беднее, чем прежде – но даже при всей своей лени каждый из них добывает гораздо более, чем русский крестьянин с средним достатком. На вино и табак у алеута всегда найдутся деньги, и здесь он не жалеет долларов, тогда как в часовню и центов не даёт. К религии они относятся совершенно индифферентно, или, лучше сказать, у них составилась какая-то своеобразная религия, весьма мало похожая на православную. По этой религии о каком бы то ни было духовном совершенствовании и речи быть не может. О жизни, сообразной закону Божию, алеуты так же мало думают, как дикие кони об узде. Грубость, дикость, жестокость, лицемерие, ложь, хитрость, ханжество, леность и отсутствие самой элементарной нравственности – вот общие черты духовной жизни алеутов; пьянство и разврат – вот цель их телесной жизни. Поэтому вполне естественно, что алеуты вымирают поголовно. Внешним своим видом они напоминают мух в осеннее время: невыносимая скука и апатия написаны на их лицах – и только один алкоголь способен вывести их на время из этого полусонного состояния. Лет через 20–25 чахотка и венерические болезни не оставят от этих племён и следа».

«Более крепкое племя, – продолжает о. Мартыш, – представляют собой креолы. Рождаемость и смертность, а также процентное отношение мужчин и женщин у них почти нормальны, так что племя это увеличивается. В материальном отношении они не знают нужды, а многие из них живут гораздо лучше священника. Но в духовно-нравственной жизни креолы во многом напоминают алеутов. К своему спасению они относятся совершенно пассивно, живут как им вздумается – по воле сердца своего, а дело спасения предоставляют совершать священнику имеющимися в его распоряжении средствами. Хотя они и принимают таинства, но непременным условием при этом ставят отсутствие всякой платы за труд священника. Мне кажется, что жители Аляски и Алеутских островов, особенно креолы, держатся православной веры только потому, что русское Правительство поддерживает их церкви и посылает деньги на содержание духовенства. Не будь этого, они не поступились бы ни малейшей прихотью в пользу своей души и перешли бы в то исповедание, где меньше всего нужно платить. Заставьте креола заплатить один доллар за крещение ребёнка, – и все дети будут некрещёные. Попросите заплатить за свадьбу, – и браки будут совершаться в американском суде, и т. д. Между тем они не жалеют денег на духи, орехи, конфеты, модные шляпы и другие предметы роскоши, не говоря уже о кабаках: в Кадьяке один кабак стоит нашим прихожанам 5–6 тысяч в год, – и он процветает, а церковь гниёт и разваливается, пока русские люди опять не пошлют своих денег, чтобы поправить её. При всём этом к русскому народу за все благодеяния аляскинцы питают чувства, ничего общего с благодарностью не имеющие. Так, когда в тяжёлую годину русско-японской войны я открыл сбор пожертвований на русский „Красный Крест“, то со всего Кадьяка собрал только 2 доллара 40 ц.».

Наконец, четыре северных прихода полуострова Аляски состоят почти из совершенно диких людей по культуре и едва тронутых церковным влиянием христиан. В частности, священник Михайло-Редутской церкви П. Орлов доносит, что религиозно-нравственная жизнь его прихожан в некоторых селениях значительно улучшается, в других колеблется, а в иных стоит так низко, что ничем не отличается от язычества, и, по человеческим размышлениям, трудно надеяться на её улучшение. В самом же Михайловском Редуте хотя и следовало бы ожидать движения вперёд, но постоянные соблазны «от внешних» ставят немало камней претыкания на пути нравственного усовершенствования православной паствы.

Нушагакский миссионер, священник Н. Кашеваров, между прочим, сообщает, что религиозное состояние жителей в районе реки Тугиак весьма слабое, а в других местах благонадёжно.

Квикпахский миссионер, иеромонах Амфилохий, даёт следующую характеристику эскимосов внутренней Аляски. «Наи большей приверженностью к вере и церкви, – говорит он, – отличаются жители селения Икогмют, где находится стан миссии. Они любят и поддерживают храм Божий, говеют, соблюдают праздники, между ними незаметно уже никаких следов шаманства и языческих суеверий. Пороки воровства, пьянства и незаконного сожительства очень редки. Кольчане подобны им, но, к сожалению, они живут так далеко от стана миссии – (до 500 миль) и так разрозненно, что посещение их миссионером и руководствование в христианской жизни сопряжено с большими трудностями и возможно не каждогодно. Отрадно и состояние агломютов в тундре, которые с любовью усвояют основания православной веры и постепенно оставляют языческие нравы и обычаи. Об остальных туземцах, и в особенности о квикпахцах, ничего подобного сказать нельзя. Напротив, по причине отдалённости от стана миссии, большинство из них живут полуязычниками, придерживаются шаманства и часто совершенно забывают всё, что когда-либо слышали о православной вере, оставаясь христианами только по имени. Они уклоняются от церковного брака, нерадят и о прочих таинствах, умерших не зарывают в землю, а оставляют на поверхности её, не стригут волос, не едят свежей рыбы и т. д. Правда, молодое поколение уже не так привержено к шаманству, но для успеха миссионерского дела нужно бы миссионеру почаще посещать таких людей».

Донесения прочих священников разнообразятся только лишь по своим частностям, а в общем все сводятся к одному заключению, что более или менее успешная пастырская и миссионерская деятельность с нашей стороны возможна лишь только там, где прихожан немного или район миссии необширен. Таково, например, положение дела на Прибыловых островах, где один из приходов имеет только 97 членов, а другой – 162. Вполне понятно, что в этих приходах священники ежедневно видят всех и каждого из своих духовных детей, и потому религиозно-нравственный уровень там отмечается как наивысший среди других аляскинских приходов. Но точно так же должно быть понятно и то, что индийцы Квикпаха, Кускоквима и Нушагака, где число их измеряется тысячами, пребывают в невежестве и дикости, так как миссионеры не могут посетить всех селений своих приходов даже и однажды в год, а в некоторых местах не бывают по 3, по 5 и даже по 10 лет. Из Нушагака я получил ныне письмо, от 16 февраля 1905 года, в котором начальники племён округа, прилегающего к реке Тугиак и к селению того же имени, числом более 20 человек, коллективно просят меня дать им в названный округ второго священника, так как, по их словам, для одного Нушагакского миссионера безусловно невозможно своевременно посетить их и удовлетворить даже главнейшие их религиозные нужды. Снегу мало, а заливы и речки недостаточно замерзают зимой, чтобы дать возможность священнику путешествовать по приходу на собаках, между тем ехать в зимнее время на лодках немыслимо по причине бурных ветров и морозов. Таким образом, ему приходится посещать часовни только летом, – но и оно обычно очень кратко. Посему многие дети умирают без миропомазания, взрослые – без напутствия, а все вообще остаются непросвещёнными Христовым учением, считаясь христианами только по имени.

О громадности Квикпахской и Кускоквимской миссии не раз уже заявлялось и в нашем журнале ³⁴⁴; о Кускоквиме же, в частности, пишут и посторонние люди ³⁴⁵, благожелательно побуждая нас разделить район этой реки по крайней мере на две миссии.

Таким образом, если бы мы имели деньги, то естественным и простейшим средством для удовлетворения означенных нужд и развития православной миссии в сих местах было бы увеличение числа миссионеров и разделение непомерно разбросанных приходов. По поскольку денег у нас нет, то и осуществление этой мысли для нас в настоящее время невозможно.

(Окончание следует)

Объяснительная записка к проекту Положения о последователях буддийского вероучения

Правительственное вмешательство в дела языческих суеверий с регламентацией оных всегда вело и ведёт с одной стороны к стеснению свободы совести, несогласному с принципом веротерпимости, с другой к покровительству заблуждениям, противному не только христианской совести, но и просто разумному отношению к делу; заблуждения можно только терпеть, когда они составляют зло неизбежное, но не поддерживать; отношения к ним Правительства должны быть только отрицательные и иметь единственной целью охранение от вреда от них для гражданского быта инородцев и распространение между последними православной веры и вообще истинного, не на суеверии основанного, просвещения. Ещё менее разумно обязывать кого-либо к поддержке заблуждений.

В виду этого Положением о ламайском духовенстве 15 мая 1853 г. прежде всего сделана большая несправедливость по отношению к буддийской секте, т. е. ламам, что из числа их исключена не одна тысяча сектантов, из которых иные искренно могли искать в буддизме спасения души, и не дозволено им по правилам своего вероучения жить в дацанах. Также несогласно с принципом веротерпимости определять ламам в те или другие религиозные должности и законом обязывать к исполнению своего служения, а бурят, как прихожан, принимать их с служением, как духовенство. Ещё менее согласно с веротерпимостью обязывать лам не иметь частной собственности, приобретать тем, а не другим способом идолы и ежегодно давать отчёт в их целости областному начальству, заставлять изучать догматы суеверия и наконец лишать духовного сана за преступления не только гражданские, но и против правил суеверия.

Но нарушая таким образом принцип веротерпимости по отношению к ламам и народу, Положение 15 мая 1853 г. в то же время, вопреки христианской совести и простому благоразумию, оказывает покровительство заблуждениям язычества, обязывая к исполнению требований суеверия не только лам, но и народ, и давая повод к убеждению, что ламская вера утверждена православным Государем Императором. Наглядным доказательством покровительства ламству служат: Высочайшая грамота Хамбо-ламе при назначении его в должность, свобода лам от всех повинностей, казённых и общественных, надел в избытке землями и награждение медалями и орденами, не за гражданские заслуги, а за службу суеверию. Убеждение бурят в утверждении ламской веры для них Царём тем вреднее, что они верят, что Царь имеет право дать им веру по своему усмотрению, – потому что отождествляют веру с гражданским бытом и национальностью, – и открыто высказывают, что если бы Царь прислал указ о поголовном крещении, они крестились бы без прекословия.

Чтобы избежать и нетерпимость в деле религии и покровительство заблуждениям язычества, правительству прежде всего необходимо устраниться от вмешательства в внутренние дела суеверия, в распределение лам по степеням с возложением на них известных обязанностей по их суеверию, словом игнорировать ламство в его религиозном значении, не игнорируя самих лам, как аскетическую секту, никакой религиозной связи с народом не имеющую: полное игнорирование самих лам послужило бы для них не к свободе убеждений, а к стеснению, потому что по учению своей секты они должны отделяться от народа и местом жительства в дацанах, составляющих обширные постройки вроде монастырей, и образом жизни, как бессемейные аскеты, давшие известные обеты, и самою одеждой. Слияние их с народом было бы насилием их совести. Это насилие и было бы сделано по отношению к оставшимся за штатом ламам, если бы Положение о ламайском духовенстве на деле было приведено в исполнение. Но оказав эту нетерпимость по отношению к нескольким тысячам лам, Положение остальным за то подчинило не принадлежащий к секте народ, т. е. сделало гораздо больше зла, нежели сколько было бы, если бы ламство просто предоставлено было себе самому. Чтобы освободить бурят и тунгусов от порабощения ламам, необходимо не одних штатных, но и всех заштатных лам, выделить из народа и заставить их жить в дацанах по правилам их вероучения.

Что ламы не суть духовенство, необходимое для народа, об этом кроме учёных авторитетов русских и иностранных, свидетельствует пример китайской империи, откуда к нам пришло ламство и где буддизм (по-китайски фо) исповедуется исключительно ламами, народ содержит религию Лаодзы, а образованный класс держится учения Конфуцы. Народ и не может принадлежать к последователям буддизма, потому что для этого надобно сделаться аскетом, вести безбрачную жизнь, предаться трансцедентальному мышлению и созерцанию. И ламы никогда и не думали обращать народ к буддизму, несообразному с его жизнью, ещё менее они должны бы совершать для него требы, потому что для ламы грех всякое участие в обрядах рождения и брака. Не пропагандируя буддизма, а только выгнав шаманов (хотя и не совсем), ламы сами занялись их делом, выдали себя за лекарей и знахарей, способных отчитывать и начитывать всякое зло, навязали бурятам и тунгусам свои идолы, к которым последние прибавляют шаманские онгены и христианские иконы³⁴⁷. Если теперь буряты и тунгусы сами называют себя ламаитами, то потому, что к этому обязало их правительство, собственное начальство и ламы. Подобно Монголам они обращаются к ламам так же, как и к шаманам и даже христианским священникам, потому что, не имея определённого учения веры, каково учение христианское и самый буддизм, они чтут все веры, побуждаемые к тому прирождённой человеческому духу потребностью веры. Как равнодушно относились они к преследованию шаманов, также равнодушно отнеслись бы они и к изгнанию от них лам. Когда в 1872 г. Генерал-Губернатор Синельников приказал сжечь обоны и незаконно построенные кумирни, они сами подкладывали огонь и спокойно смотрели на разливающееся пламя³⁴⁸. В случае выделения лам из народа поскорбят только инородческие начальники, имеющие общие с ними интересы, и родственники лам, делящиеся с ними поборами с народа. Они же посылают и депутации с ходатайством за лам пред высшим Правительством, потому что сознают, что с падением тёмного царства язычества кончится и их неограниченная власть над народом и так дорогое для богатых инородцев право сильного.

Со слиянием штатных и заштатных лам сами собой потеряют значение существующие ныне штаты ламского духовенства, даже без отобрания грамот и свидетельств от настоящих штатных лам, только освободив их от возложенных на них §§ 4, 16 и 21 обязанностей. Но при этом совершенно необходимо поддержать требование Положения о безвыходном пребывании лам в дацанах не потому, что это требуется учением будды, до которого нет дела христианскому Правительству, а потому, что этим только и можно спасти народ от пагубного влияния лам, нравственного, экономического и политического. Если же нельзя совсем запереть лам в дацанах, во всяком случае необходимо строжайше преследовать суеверное служение их вне дацанов, согласно Высочайше утверждённому мнению Министра Внутренних Дел 3 августа 1873 г. тем более, что ламские обряды, совершаемые вне дацанов, заимствованы от шаманов и доселе носят все признаки шаманского идолослужения. Но самим бурятам и тунгусам, пока они не отвыкнут от привычки обращаться к ламам, нет надобности воспрещать посещение дацанов и участие по их индифферентизму в ламском богослужении.

Настоящих заштатных лам можно принять в дацаны без всяких формальностей, потому что чем скорее они водворятся там, тем лучше, только не следует допускать моложе 20 лет. Вместо 18 лет назначается 20 для поступления в дацаны, потому что в 20 лет молодые буряты призываются на казачью службу. Согласие общества на переход в дацаны на будущее время требуется в том же смысле, в каком требуется подобное согласие для перехода из одного общества в другое. Тот же, а не другой смысл должно иметь и утверждение приговора общества на увольнение в ламы. Равным образом и перемещение из одного дацана в другой должно подлежать тем же условиям, как и перемещение из одного общества в другое.

Приём детей в дацаны, также предназначение и приготовление их в ламы соответствующим обучением, хотя бы и вне дацанов, должны быть строжайше воспрещены, потому что этим способом главным образом и размножается ламство. Нам не раз случалось видеть детей на руках матерей с бритыми головками и в красной одежде, как предназначенных в ламы, и сами матери зовут их ламами и относятся к ним с почтительной нежностью. Тибетский (тангутский) язык, с которого начинается обучение таких детей, должен быть совершенно изгнан, как предмет обучения, в образовательном смысле бесполезный, и только нужный для лам. Так же следует отнестись и к книжному монгольскому языку, заменив его в школах и делопроизводстве Степных Дум живым бурятским языком с употреблением русских букв, как это делается миссией в печатаемых ею бурятских переводах. Ламство, вышедшее из Монголии, и монгольский язык, им же принесённый в Забайкалье, ведут к омонголению бурят и питают в них нежелательные чувства привязанности к Монголии.

Перепись живущих в дацане лам должна иметь одно значение с переписью жителей всякого улуса и деревни и потому ламы не должны писаться с обозначением степеней их в ламской иерархии, до которой Правительству нет надобности. Не для другой цели списки лам должны быть в Степных Думах и Инородных Управах, ведению которых должны подлежать дацаны так же, как и все улусы. Старшины или старосты дацанские также должны иметь одно значение, права и обязанности, с такими же старшинами в улусах и деревнях. Поэтому и право выбора их должно принадлежать дацанскому обществу по примеру сельских обществ и утверждаться они должны тем же начальством, каким утверждаются улусные и сельские старшины.

В предположении, что число лам с изданием нового Положения должно постепенно сокращаться, следует совсем исключить § 31 настоящего Положения о разрешении строить новые кумирни, но следующие за тем §§ 32–35 должны остаться без изменения, кроме положенного наказания лишением духовного сана. Кроме того, что такие общественные здания, как дацаны и кумирни, по самому характеру своему не могут игнорироваться начальством, как не игнорируются и раскольнические молельни, хотя наставники их и не признаются в своём религиозном значении, – все постройки и перестройки дацанов и кумирен слишком недёшево обходятся народу, который несёт эту тяжесть, благодаря языческому начальству, дружащему с ламами. Поэтому совершенно необходимо ограничить их административным надзором.

Оставить земли за дацанами необходимо с одной стороны для того, чтобы не поставить лам в необходимость волею или неволею жить среди народа и на счёт народа, а с другой и по чувству справедливости к ним, когда они будут лишены официального значения: ибо тогда они будут иметь такое же право на землю, как и все инородцы, и так же, как все инородцы, будут нести повинности, лежащие на инородческих обществах. Чтобы не подать вида, что раз освобождённые от повинностей штатные ламы подчиняются им теперь, разложить все повинности на принадлежащие дацанам земли по душевому наделу в том ведомстве, к которому принадлежит дацан. Так, если в известном ведомстве приходится 50 десятин на душу, то дацан, имеющий примерно 1.000 дес. земли, должен платить за 20 душ, если же в ведомстве имеется по 25 дес. на душу, то дацан при тысяче десятин надела платит за 40 душ и тому под. Общие сведения о количестве земли имеются в каждом ведомстве. Натуральные повинности, напр. исправление дорог, можно предоставить ламам исполнять наймом или соответствующей денежной платой, чтобы с одной стороны не подать повода к мысли о нетерпимости, так как ламы по правилам своего вероисповедания не должны отлучаться из дацана, а с другой, чтобы натуральные повинности не послужили для лам поводом к пропаганде среди народа.

Несмотря на то, что с издания Положения о ламском духовенстве прошло более тридцати лет, и несмотря на постоянное нарушение ламами Положения, примера не было, чтобы какой-нибудь лама лишён был духовного, то есть ламского звания и обращён в светское. Кроме полного невнимания подлежащих властей к исполнению закона, лишение ламского звания, как наказание, и невозможно по существу дела. Принятие ламского звания есть принятие известных обетов, а какая посторонняя власть может лишить человека обетов, если он сам того не желает? Можно подчинить ламу подушным налогам, но нельзя лишить его ламского звания, и заштатные ламы в глазах бурят остаются такими же ламами, как и штатные. Поэтому, мы полагаем, что самым целесообразным и не слишком тяжёлым наказанием за преступления против Положения было бы удаление лам из мест инородческого населения в более или менее отдалённые места. Если нельзя уследить за всеми злоупотреблениями лам: то два или три примера подобного наказания достаточны будут, чтобы ограничить зло, так гибельно отзывающееся на добром бурятском и тунгусском народе и ещё более пагубными последствиями угрожающее впереди. И лучшими блюстителями за исполнением Положения были бы ближайшие подлежащие власти, если бы исполнено было постановление Главного Управления Восточной Сибири от 5 февраля 1867 г., утверждённое высшим Правительством, об определении выборных от крещённых инородцев во все Степные Думы, Инородные Управы и Родовые Управления.

Архиеп. Вениамин.

С.-Петербург.

27 янв. 1887 г.

Своеобразную разновидность иностранно-туземных школ составляют французско-туземные школы в Алжире, устроенные французским правительством для детей кабилов, как видно из описания осмотра этих школ одним русским путешественником. Французы, естественно заботящиеся о сближении туземцев Алжира с Францией, особенное значение в этом важном государственном деле придают также народной школе, но держатся в своей системе офранцужения крайнего приёма: преподавание в алжирских правительственных школах производится на французском языке, причём местный, родной язык кабилов совершенно изгнан из школы: ни ученики, ни учителя не имеют права пользоваться им даже в частных разговорах. Очевидно, это крайность, объясняемая, может быть, желанием достичь более полного и быстрого успеха в усвоении французского языка. Самое обучение детей кабилов русский путешественник описывает так: «Была рекреация в главной школе, и школьный двор был усеян детьми разных возрастов. По свистку директора школы, все ученики быстро построились по классам и в порядке разошлись по своим местам. В третьем, старшем классе был урок морали, заменяющий Закон Божий, не преподающийся во французских школах».

Урок начался чтением о великих людях Франции; читали дети по-французски очень недурно; письмо их было чётко, красиво и правильно. Читали о Монтескье; после чтения начались разговоры о прочитанном. Урок морали сводился к тому, что выставлялись достоинства Монтескье: учитель указывал на ум знаменитого человека, на его доброту, благородство, честность, за что он пользовался почётом у современников. На следующий урок во втором классе, состоявшем из двух групп, – около 60 человек детей в обеих группах, – были показаны письменные работы детей и, между прочим, тетрадь учителя, в которой ведётся запись его приготовлений к урокам следующего дня. Первый класс состоял тоже из двух групп малышей и тоже около 60 человек приблизительно. Учитель, с короткой палочкой в руках, быстро двигался по классу, разговаривая с детьми. По просьбе гостей, директор предложил учителю заняться уроком французского языка. Самые маленькие дети были отведены в уголок класса и рассажены на полу в кружок. Учитель постучал палочкой о печку и приказал детям хорошенько посмотреть на указанный предмет. «Fourneau!» громко произнёс учитель; дети повторили хором то же самое несколько раз, по знаку учительской палочки. Затем учитель стал спрашивать детей вразбивку. Покончив с этим, учитель произнёс: «le fourneau!», и дети опять проделали то же самое вместе, под такт учительской палочки и поодиночке: «Fourneau, le fourneau, un fourneau!» – говорит учитель и опять проделывает с детьми то же самое. Всё обучение языку сводится к тому, чтобы обойтись без употребления местного языка, а ограничиться одним французским. Учитель прямо показывает детям предмет, называет его и затем определяет его видимое качество, и дети запоминают это со слов учителя. К отвлечённым вещам он переходит только впоследствии, когда ученики в беседе со взрослыми усвоят много слов и понятий, помимо учителя, от взрослых товарищей. Всё обучение основано на возможно полной наглядности, а для того, чтобы такая наглядность могла быть последовательно проведена, при каждой школе заведены так называемые школьные музеи. Школьный музей – это собрание всего, что только попадётся под руку, начиная с обломка дерева, осколка стекла, куска кожи и проч., и кончая очень дурными моделями разных предметов, сделанными учителями и даже учениками. Все эти предметы прикрепляются к картону в известном порядке, или по материалу, из которого они сделаны, или по их назначению. Нет такой вещи, которая не могла бы найти себе место в школьном музее, и всё это в порядке развешано по стенам, потому что всё может быть показано детям и названо, всё может служить предметом разговора со взрослыми, с которыми уже можно беседовать о том, из чего и как предмет сделан. По окончании урока, дети заняли свои места на скамьях и, под такт учительской палочки, спели в унисон французскую песенку, после чего и были распущены по домам завтракать.

Затем директор повёл автора заметок и его спутника осматривать школу в деревне Аинул-Арба, отстоявшей от только-что посещённой школы на расстоянии около 0,5 версты. Школа помещалась в здании бывшей мечети и состояла из одной небольшой комнаты. Навстречу вышел учитель-туземец. Детей было всего десятка полтора, и помещались они на маленьких скамеечках, каждый ребёнок отдельно. На стене висела классная доска, а около неё несколько разных предметов – зародыш будущего школьного музея. Дети читали по книжке, представлявшей собой самый обыкновенный букварь. Чтение велось машинально, и учитель ни разу не поинтересовался узнать, понимают ли ученики то, что читают? Сопровождавший посетителей директор предложил учителю дать урок французского языка, и здесь повторилось приблизительно тоже самое, что раньше, с той только разницей, что говорились вещи, давно и хорошо известные.

После того начался урок арифметики. Вызванный к доске ученик написал продиктованные ему два числа и быстро сделал вычитание, при чём все дети повторяли решительно всё, что он говорил, но повторяли механически, без объяснения действий.

Школа в «Форт-Националь» состоит из двух классов; в старшем занимается сам директор, а в младшем – его помощник; учащиеся – европейцы и туземцы. Школьное помещение так тесно, что постороннему человеку с трудом можно там найти для себя место. В младшем отделении школы происходило обучение французскому языку тем же способом; только предметом разговора был хлеб. В старшем классе, на уроке арифметики, учитель объяснил ученикам приведение дробей к одному знаменателю: указав механические приёмы, он вызывал учеников к доске, давал им примеры и заставлял их проделывать с числами то же, что делал сам. Затем, на уроке французского языка перед учениками была выставлена картинка – ручей с перекинутым через него бревном, по которому переходит мальчик; на одном берегу ручья изображены лес, трава и цветы, а на другом – испуганная мальчиком утка с утятами. Разговор начался с детьми младшей группы, пробывшими в школе 3–4 года. Учитель подзывал то одного, то другого ученика к картинке и заставлял его рассказывать, что нарисовано на ней; ребёнок перечислял изображённые предметы, указывал их качества, положения и проч. Наконец, посетители осмотрели детские тетради, отличавшиеся чистотой, порядком и красотой почерка, как и в других школах.

Кроме школ для приходящих мальчиков кабилов, в селении Тодерт-у-Фелля устроен пансион для сирот девочек. Все работы в пансионе, не исключая стирки белья, обязаны исполнять сами дети, и никакой прислуги для этого не имеется; дети убирают также комнаты начальницы и учительниц. Детские постели состояли из дощатых нар, едва приподнятых над земляным полом; голые доски были прикрыты тоненькими шерстяными одеялами, в головах – какое-то подобие подушки, по мягкости близко подходящее к нарам. На выраженное русским посетителем удивление начальница объяснила, что дома у себя они спят на полу, без какой бы то ни было постели, так что нары, подушка и одеяло составляют для них просто роскошь. В классе около 15 девочек, в возрасте от 6 до 16 лет, приблизительно; с ними занимались две учительницы-француженки, совсем молодые девушки. Начальница предложила одной из них дать урок французского языка. Юную учительницу, видимо, стесняло присутствие посторонних. Обращаясь к младшим ученицам, она предложила им объяснить разницу между словами: voir и apercevoir, ecouter и entendre. Девочки пустились в филологические тонкости, но без особого успеха. Перешли к истории. Кабильские девочки-сиротки начали рассказывать об эпохе возрождения; рассказ закончился полной путаницей и перетасовкой великих художников. Начальница предложила одной из старших девочек заняться с малютками и дать им «leçon de chose». Назначенная ученица вышла вперёд и некоторое время никак не могла начать предметного урока; потом она собралась с силами, вызвала одну из младших девочек и предложила ей рассказать, из чего и как приготовляется мыло. Малютка начала рассказывать о щелочи вообще, о добывании соды, о приготовлении мыла и о значении его в жизни. Наконец, одна из взрослых воспитанниц рассказала о походе Наполеона в Россию, о занятии Москвы, об отступлении армии, о переправе через Березину, о гибели великой армии и при этом резко оттенила, что все неудачи Наполеона произошли только вследствие сильной русской стужи. Рассказ свой девочка закончила сожалением об участи «бедного императора».

– Начальница пансиона рассказала посетителям, что она не учит детей разным премудростям, но обстоятельно объясняет им значение и необходимость чистоты тела, чистого воздуха, говорит им о пище и питании, о работе и отдыхе и прочее. Кроме того, посещая больных, она берёт с собой поочерёдно девочек, которые и помогают ей в уходе за больными. Если болезнь заразительна, она берёт с собой только старших девочек, а в других случаях и маленьких, которые постепенно приучаются к уходу за больными. Таким образом, по окончании курса, у девочек-кабилок получается довольно значительный запас теоретических и практических сведений.

Ещё одна французско-кабильская школа, описанная русским путешественником, представляла собой простую кабильскую избушку, тёмную, сырую и грязную. Дети этой школы читали плохо, понимали прочитанное и того хуже, но писали довольно красиво.

Русский путешественник вынес из своего осмотра французско-алжирских школ чувство искренней симпатии к бедному, но способному племени кабилов и почтительное изумление пред энергией культуртрегеров – французов, заброшенных по трое, по двое и поодиночке в среду полудикарей. При всём этом, он не мог не остановиться над двумя вопросами: – не слишком ли преждевременны описанные им уроки морали и эстетики там, где более всего нуждаются в школах грамоты, и не слишком ли энергично стараются пришельцы заставить туземцев забыть свой родной язык?.. Ответы на поставленные русским путешественником вопросы очевидны для каждого. Русско-туземные школы Туркестанского края избежали обеих французских крайностей и стоят ближе всего к типу школы Ильминского.

Как на совершенную противоположность французскому и русскому взглядам на образование туземцев, укажем на отношение голландцев к туземцам острова Явы. Не будучи в силах внушить туземцам повиновение себе численностью, голландцы, подобно своим индусским или мусульманским предшественникам, ещё недавно заботились о содержании туземцев в послушании при посредстве некоторого рода религиозного страха. Обязанные оказывать своим властителям такие знаки уважения, которые походят на обожание, явайцы оканчивают тем, что, действительно, начинают обожать, умолять и страшиться голландцев, как лиц, располагавших жизнью и смертью. По дорогам, при проезде белого, недавно ещё все повергались ниц, даже на расстоянии 150 метров; шедший под зонтиком торопился его закрыть, оставаясь под лучами палящего солнца и поворачиваясь спиной, из опасения поднять свой взор до лица властителя. Перед голландцем толпа соблюдает религиозную тишину; получив письмо в присутствии голландца, яваец никогда не преминет передать его своему властелину для предварительного прочтения.

«Для всех белых на Яве первейшим правилом является упрочение обаяния своей расы, что должно отделять туземцев от их благородных властителей. В колониях недавно было воспрещено европейцам занимать место слуги, даже быть кучерами или садовниками. Офицер или солдат из белых, присуждённый к какому-нибудь позорящему его наказанию, отсылается тотчас же в Голландию для понесения кары, о которой не должны знать туземцы, так как иначе мог бы пострадать в глазах туземцев авторитет их властелинов. На этом же основании, до 1864 года было запрещено явайцам изучать голландский язык и посылать детей в училища белых: низшему созданию не следовало настолько образовываться, чтобы понимать язык своего господина. Правда, малайцам, которые считались менее низменной расой, дозволялось обучаться голландскому языку, так как для завоевателей было необходимо создать между своими подданными разные и враждебные категории; однако чиновники не терпели, чтобы слуга обращался к ним на благородном языке; дома и сами чиновники говорят по-малайски, так как чистый нидерландский язык не должен оскверняться, достигая до ушей профанов (прислуги), которые при этом легко научились бы и понимать его. Малайский язык, обиходный во всём Инсулинде, является официальным языком для всех административных и судебных дел. Недавно он всегда изображался арабскими буквами; но теперь, и на письме, и в печати всё более и более распространяется изображение его при посредстве латинской азбуки».

* * *

Представленный очерк исчерпывает находившийся в нашем распоряжении материал по вопросу о начальных школах туземного населения Средней Азии. При этом для всестороннего освещения образовательной и государственной задачи русско-инородческой школы считаем полезным привести здесь следующее мнение известного учёного Вл. И. Ламанского: «У нас много толкуют и пишут о распространении русского языка между инородцами. Всякий язык распространяется вне пределов природной своей территории разными способами и путями. Чем богаче народ своей образованностью, чем выше и разнообразнее его литература, тем охотнее иноплеменные народы изучают его язык. Пути сообщения, связи экономические, помимо даже школ, много помогают распространению языка господствующего в государстве народа. Далее школа, особенно средняя и высшая, окончательно утверждает знание этого языка между инородцами образованными. Но низшая первоначальная школа там, где инородцы живут в глуши и захолустьях, далёких от больших дорог и от всяких русских поселений, там, понятно, эта школа никогда не может распространить и утвердить знаний русского языка между инородцами. Что узнают в два, три года, в течение шестимесячного хождения в школу, то скоро затем и забудут: научить говорить на чужом языке такая школа никогда не может. Воротясь домой, дети всегда будут говорить с отцом, с матерью, в семье, у себя на улице с ребятами, конечно, только на родном языке. Оно понятно, иначе и быть не может, и жалеть о том нечего. Некоторые специалисты говорят, что для того надо назначать в инородческие школы русских учителей, ничего не знающих по туземному. Это заблуждение и, прибавим, большое непонимание задачи школы, даже великий грех. Что священник, что народный учитель одинаково должны быть близки к своей пастве, к своим ученикам и их родителям, должны внушать им к себе доверие и любовь, должны быть связаны с ними и духовно и единством речи. Если первоначальной школе вменить в первейшую обязанность научение русскому языку, то всё школьное время пройдёт для ребёнка совершенно бесплодно: чему учили его, он скоро позабудет и не узнает ничего, что должна дать знать первоначальная школа. „Как же русские подданные не будут знать русского языка?“ Не будут, как не знали и прежде, а узнают и научатся ему, когда новые дороги, новые промыслы, или торговые связи, или появление в соседстве русских поселенцев, словом – живые связи и отношения распространять русский язык в этой инородческой глуши. Уважать Россию и русского Царя тысячи, десятки, сотни тысяч инородцев наших давно привыкли, и не зная русского языка. Любви и уважению ещё скорее научит народная школа с языком родным. Как бы на наш взгляд тот или другой инородческий язык ни был прост, груб, беден, он мил и дорог ребятам и их родителям. За такую милую школу они ещё больше полюбят и больше прежнего будут почитать Царя и Россию. Не надо никогда забывать, что инородец, презрительно отзывающийся о своей народности на ломаном русском языке, есть явление глубоко противное, и всякий трезвый добропорядочный крестьянин-инородец, не знающий ни слова по-русски, во сто, в тысячу раз для России полезнее отбившегося от родного своего народа и дела любого разбитного, но малопорядочного инородца, даже хорошо знающего по-русски... В значительной части нашего образованного или полуобразованного общества слышны нередко самые дикие и грубые мнения и выражения об инородцах. Это совсем не по-христиански, да и большое заблуждение, великий предрассудок. Это решительно наше несчастье! Пора, давно пора понять, что начало разнообразия только пополняет и оплодотворяет начало единства: „каждую особенную народность жизни и слова, по прекрасному замечанию Срезневского, можно сравнить с особенным музыкальным тоном: каждая необходима, каждая самобытна, хотя и сливается с другими...“»

«Вообще говоря, многие недостатки нашей образованности, нашей администрации, всей нашей полупраздной и сонной провинциальной жизни объясняются господствующим в провинциальном, да и столичном обществе равнодушием, пренебрежением и невежеством, часто весьма не нравственным презрением к инородцам, среди коих живут русские образованные люди иногда целые десятки лет, не научаясь ни одному из этих языков, не ознакомившись с местным населением... Знание этих языков крайне необходимо и русским чиновникам, имеющим с инородцами непосредственные сношения. Пошлым важничаньем, бессмысленными криками в Петербурге или в Москве, при полном незнании местных условий, мы так называемого русского дела нигде не подвинем, русского знамени нигде не водрузим и высоко держать не будем. А, между тем, в ущерб самым важным интересам государства целые области и народности управляются через русских чиновников, находящихся в руках переводчиков и толмачей, или через чиновников из инородцев же, только ненавидимых народностями управляемыми. Так почти весь Кавказ, а не армянская его часть, управляется у нас армянами, коих остальные многочисленные инородцы Кавказа весьма недолюбливают. Так литовцы у нас оставлены под сильным влиянием польским...» и т. д.

Туркестанского края профессор, по всей вероятности, не знает и о постановке в нём инородческого образования не имеет побуждений говорить, и тем дороже для нас его взгляд на родной язык вообще в инородческой школе, как вполне совпадающий со взглядом Ильминского, школьную систему которого обсуждала общая комиссия при нашем министерстве в мае месяце 1905 года.

На основании всего изложенного о начальном инородческом образовании в Туркестанском крае следует прийти к следующим выводам:

1) Русское правительство обязано заботиться о распространении образования среди всего туземного населения по манифесту 17 октября 1905 года;

2) школьная система инородческого образования, не посягая на национальные и религиозные особенности детей инородцев, должна развивать их умственные и нравственные понятия и тем самым способствовать сближению инородцев с господствующим (русским) народом, с которым они составляют одно государственное целое;

3) туземные мактабы могут продолжать своё существование по желанию самого туземного населения, метод обучения в них может быть улучшен, а программа расширена применительно к типу русско-туземных школ;

4) в русско-туземных школах русский язык изучается не только как язык государственный, но и как язык высшей культуры, литературы и науки, открывающий детям-инородцам общую с детьми русского народа дорогу в русскую правительственную школу, как среднюю, так и высшую;

5) принятая в русско-туземных школах система обучения русскому языку может не подлежать ломке, так как она оправдывает себя на опыте, но она не исключает потребности в знании инородческого языка в лице русских учителей, назначенных в инородческие школы;

6) в видах распространения среди учащихся в этих школах элементарных, научных и практических знаний, на туземных языках издаются популярные брошюры по истории, географии, физике, естествоведению и проч.;

7) изучение русского языка в реформированных туземных школах даёт детям-туземцам возможность подготовляться в низшие классы средней русской школы и открывает им путь к высшему образованию и

8) для подготовления на учительские должности в туземных школах края большого числа инородцев необходимо увеличить число инородческих стипендий при местной учительской семинарии.

(Окончание следует)

Беды в мори, беды в пустыни, беды от разбойник.

Шёл снег, было мрачно и холодно, поезда беспрерывно проходили на север и на юг. Проходящий офицер пригласил нас в барак – столовую, где стояла масса скамей, горел древесный уголь в ямах и грелись солдаты. Мы попросили чайник и кипятку, которого здесь много, как и на всех станциях, – на платформах походные котлы и кухни, и мы всегда имели кипяток. Мы закусывали хлебом и пили чай. Японцы обступили нас большой толпой, пробовали заговорить с нами по-русски и по-китайски. Так прошло время до отхода поезда. Помощник начальника станции провёл нас в вагон, уже занятый солдатами, ехавшими на север. Вагон был товарный без лавочек, весь был занят солдатами, которые сидя и полулёжа дремали, а стеариновая свеча в бумажном фонаре, висевшем у двери, тускло освещала тихую картину сна. Очутившись так неожиданно среди наших врагов, мы не без страха и смущения искали места в этой тесноте для себя и вещей, кое-как с трудом уселись. Сосед наш, сидевший рядом на корточках у стены солдатик, оказался знающим говорить несколько по-русски и по-китайски. Для первого знакомства со мной он отпахнул полу шинели и показал брюки и куртку свою, сшитые из серого солдатского сукна. Он пояснил, что это сукно русское, у русских на войне отбитое и что оно очень тёплое и прочное. Другие солдаты показали то же и подтвердили те же слова. Кстати, об обмундировании японского солдата – терпит ли он холод в зимнее время в Маньчжурии? Каждый рядовой по голому телу одет в рубашку и кальсоны тёплые, вязанные из чистой шерсти светло-коричневого цвета, лучшего сорта. В продаже трудно сыскать такой прекрасный тёплый товар. В английских магазинах в Тяньцзине такая пара стоит не дешевле 18 долларов. Не знаем, на какой срок выдаётся такое бельё солдату, но заношенного, грязного или рваного белья мы не видели ни на одном солдате. Такой же вязаный наушник, закрывающий затылок, уши, шей, оставляющий лишь лицо; на него надевается фуражка суконная с козырьком. Затем форменный мундир и брюки чёрного сукна. Сверх них – меховая короткая куртка без рукавов, греющая спину, грудь и живот, но не стесняющая движения рук (как наши полушубки). Поверх этой куртки – другая куртка несколько длиннее первой, с рукавами, она подпоясывается ремнём, на котором висит штык, шашка и патронташ. Куртка эта и брюки из серого русского сукна. Сверх всего надевается шинель толстого пушистого сукна, цвета верблюжьей шерсти, рукава этой шинели широкие и длинные, с большими отворотами, воротник – из волчьего меха – привязывается к шинели и сзади и боков совершенно закрывает голову солдата. Некоторые части имеют башлыки. На руках толстые шерстяные перчатки, кроме того, висят наперевес через плечо меховые рукавицы, мехом в средину, облицованные жёлто-коричневым малюстином. На ногах две пары толстых шерстяных чулок, одна пара носков и кожаные сапоги или штиблеты. Кавалерия имеет обувь мягкую, шитую из тонких войлоков втрое. Каждый солдат имеет три шерстяных красных одеяла и, кроме того, на партию в 6 человек даётся толстое большое одеяло шинельного сукна. Каждая партия в 6 или 4 человека имеет переносную печь, сделанную из керосиновой банки, с проволочной ручкой. На всех пунктах беспрепятственно отпускается для этих печей древесный уголь, привезённый из Японии. На привале, где бы то ни было – в поле или дома, японцы распоясываются, стелют одеяла, снимают сапоги, садятся вокруг печи, окутывают ноги одеялами, греют руки, курят папиросы. Чтобы из такого положения перейти в строевое, потребуется им не более полторы минуты, а между прочим, так они будут сидеть всю ночь в какую угодно стужу и им не будет холодно. Вся одежда особенно тем и тепла, что сшита просторно и ловко. Шинели не очень длины, не стесняют движений и при том очень теплы. Мы проехали почти всю линию японской железной дороги, видели тысячи солдат, но ни на одном из них не было грязной или рваной одежды; ни одного пятнышка, вся одежда их, – как говорится, – с иголочки, они как будто на праздник вырядились. И всё, что удобного, разумного и красивого есть в амуниции европейских войск, всем этим они сумели воспользоваться для себя.

Пищу получают японские солдаты три раза в день; выдача организована решительно во всех пунктах. Порция состоит из сухарей или галет крупчатой муки, по две пачки, каждая пачка состоит из двух мешочков бумажных, в каждом 4 галеты или 16 галет прекрасно поджаренных. Полфунта песочного сахару; пятьдесят штук папирос; бутылка рисовой водки дастся на 4 человека одна. Горячую пищу, в готовом виде раздают два раза – в 12 час. дня и в 12 час. ночи. Дома в квартирах получают рис для крутой каши, консервы рыбные и немного мяса и луку. Соль тоже выдаётся унциями прессованная в плитках, обёрнутых в бумагу. Каждый солдат имеет по три плитки этой прекрасной соли. Нарочно останавливаемся на этом, так как враг наш, японцы, сильны не тактикой, не меткостью стрельбы, но хорошей организацией продовольствия: когда каждый солдат уверен, что во всяком месте и всякий день он получит аккуратно свою порцию и голоден не будет, ему остаётся думать только о том, как безукоризненно выполнить свою обязанность – долг службы.

В Телин мы приехали в 12 час. ночи, здесь надо пересесть на другой поезд, который идёт только в 9 час. утра. В ожидании этого поезда мы вышли из вагона на платформу, хорошо освещённую электрическими фонарями и кострами дров. Дрова эти лежали в особых железных корзинах – жаровнях, укреплённых на ножках в рост человека вышиной. У этих костров можно было греться солдатам. Они, проходя из вагонов на станцию за провизией, останавливались партиями погреться. Было сильно холодно, подувал северный ветер. Станция при хорошем освещении имела праздничный вид. Перед главным зданием была водружена высокая мачта, от которой вниз шли верёвки, унизанные сплошь небольшими флагами всех наций, кроме русской. Все входы в здания и бараки украшены большими японскими флагами солнца, скрещёнными между собой. Раньше мы видели в таких случаях два флага – японский и английский, теперь же видим оба флага японские. На станции же обратила на себя наше внимание декоративно сделанная фигура. Она стояла во весь рост и изображала мужчину с бородой и длинными волосами, в халате, подпоясанном низко, в лаптях, с колчаном со стрелами за спиной. В руках она держала палку, покрытую еловыми иглами и вверху на палке поместился орёл, также убранный еловыми иглами. Эта фигура, по-видимому, представляла сибиряка или вообще «дикаря – русского» и фигурировала на японских торжествах побед. Мы вошли в дежурную комнату, где сложили свой багаж, обогрелись и поужинали своей провизией. Вскоре комната наполнилась любопытными, пожелавшими нас видеть. В числе их были офицеры и часть вокзальной администрации, из числа последней один жандармский унтер-офицер оказался хорошо говорящим на китайском языке пекинского наречия, так что с ним легко и удобно было разговаривать. У нас спросили билет; мы показали проездной, полученный в Мукдене, и паспорта свои русский и китайский. Мы обратили внимание на бумажные флаги, опять всех наций кроме русского, висевшие на нитках, протянутых под потолком комнаты, у стен её и по диагоналям потолка. Поинтересовались мы также знать, почему до сих пор не открыто пассажирское движение по южной ветви Маньчжурской дороги и почему, несмотря на то что мир заключён в августе месяце, японские солдаты едут на север? Правда, сказал японец, мир заключён, война окончена, но наше дело ещё не окончено, – ещё идут переговоры и успех их будет зависеть от наличной силы. Так время прошло далеко за полночь и, когда комната постепенно стала пуста, мы улеглись спать на узких лавках. Сквозь тревожный сон мы слышали, как всю ночь шли поезда чуть ли не каждые полчаса, останавливались, солдаты выходили из вагонов, трубой созывали их на поверку и чрез десять минут поезд шёл дальше. Какая тишина, какой порядок царил при этом! Некоторые поезда переполнены были лошадьми, которые при звуках трубы топали ногами в такт и выражали волнение.

Рассвет тусклого утра 15 января, пасмурного и холодного, застал нас в постели. Не хотелось вылазить из-под шубы; в комнате пахло угольным дымом, от него у нас болели головы, сжимало затылок как в тисках, тошнота кружила голову. Хотя до отхода нашего поезда оставалось ещё два часа, поезд этот составлялся на станции, но нам предложили занять место заблаговременно, чтобы не лишиться его потом. С нами вместе садился взвод солдат с офицером. Вероятно, для него был допущен некоторый комфорт: полвагона устлали мягкими циновочными кулями, поставлено две печи из керосиновых банок, постлали красные одеяла и уселись так в ожидании отхода поезда. Офицер, который пригласил меня сесть с ним рядом, был молодой человек, знавший немного по-английски и ещё менее того по-китайски. Он задавал мне массу вопросов, экзаменовал меня по различным отраслям знаний, не исключая и фортификации, а в заключение спросил, – слышал ли я что-либо об Аврааме Линкольне. Когда поезд тронулся, он стал угощать меня папиросами и кругленькими лепёшками вроде русских коврижек. Их было два сорта, мелкие и крупные, последние составляли особенность офицерского фуража. Солдаты, кроме того, ели галеты (сухари) с мучным сахаром и запивали рисовой водкой. Их завтрак был часов в одиннадцать дня. Отличие в костюме офицера состояло лишь в разнице околыша фуражки, сильно примятой, как и у прочих солдат, околыш сзади был разрезан и затягивался шнурком; шинель его была из шерсти несколько более мягкой, одеяло было белое, да шашка с вызолоченным узорчатым эфесом немецкой работы.

На одном из полустанков к нам в вагон подсел переводчик, японский унтер-офицер, свободно говорящий по-русски. Он вёз куда-то свёрток фотографической бумаги для позитивов. Он быстро перезнакомился с нами, расспросил нас о цели путешествия; мы в свою очередь расспрашивали его о том, как нам проехать на передовые русские посты, а оттуда добраться до русской ветви железной дороги, до Куанченцзы. Он охотно рассказывал нам всё, – что японская суженная дорога доходит до станции Чен-ту-фу, что далее поезда не ходят, что там линия полотна не сужена и местами даже разрушена вёрст на 35; что к русским постам можно проехать двумя способами, или через китайский город Чентуфу на китайской телеге вёрст 30 до Читинского казачьего полка, или же по телефону вызвать казачью двуколку с первого пикета в 13 вёрстах от станции Чентуфу, где живут два русских телеграфиста; по воскресным дням они приезжают в Японский полк, где живёт переводчик, повеселиться, посмотреть японский театр. На нас повеяло русским духом, беззаботностью, доверием ко врагам. Мы уже думали о том, как сегодня же (воскресный день) мы увидим русских офицеров в собрании, как они нас будут расспрашивать о японской части Маньчжурии. Переводчик между тем продолжал свою повесть о русских, – как им нравится японская рисовая водка (саки), что легендарный телеграфист потребляет её по 12 бутылок в день и что эту водку японцы ему доставляют по своей цене, по 13 коп. за бутылку, – недорого; что недавно разведочная партия японцев убила в горах волка; что хунхузы в количестве 200 человек два раза нападали на Читинский полк и что этим хунхузам ничто так не нужно как русское оружие, с которым они могут и на японцев нападать. Не беспокойтесь, подумали мы, русские не дадут своего оружия хунхузам, – лишь бы только вы японцы не дали им русского оружия, которого у вас теперь есть около двухсот тысяч винтовок, взятых от пленных и убитых; а создавать такое приключение или предлог к войне из-за хунхузов вы всегда можете.

Хунхузы на вас нападали ли когда-нибудь, спросили мы переводчика. «Нет, – ответил он, – на нас, слава Богу, ещё ни разу не нападали». Да и не нападут; ещё бы, когда вы производите разведки через полгода после заключения мира и не перестаёте их производить. А мало ли вы зарыли живыми туземных жителей в военное время, всё выпытывая у них о хунхузах? Китайцы в Пекине говорили мне, что на заживо зарытых японцы пашут и сеют просо, и хорошо родится, говорят.

Подъехали к станции Кайюань. Здесь с юга станции у полотна железной дороги стоят 16 русских дальнобойных орудий крупного калибра на лафетах, очевидно годные к употреблению. Японской же артиллерии мы за всю дорогу нигде не видали, всё спрятано, но можно догадываться где стоят их пушки по узкоколейным путям, идущим со станций в сторону. Почва местности становилась холмистой и то там то сям виднелись железные крыши огромных циновочных сараев, служащих казармами или складами амуниции и фуража. Видно, здесь заготовляется база для дальнейших движений вперёд. На севере от вокзала ютилось русское кладбище. До ста маленьких деревянных крестиков теснились на маленьком клочке земли.

Постройки на станции сильно обгорели, но ремонтированы в японском вкусе, – тонкие рамы окон, двери внутри домов клетчатые заклеены бумагой или обтянуты холстом, – всё лёгкое, миниатюрное. Было уже около 1 ч. дня, время завтрака прошло, а мы ещё не ели; нечего было есть, – своя провизия, захваченная из дома, вся вышла, купить было негде. На станциях не видели мы ни одного продавца, китайское поселение от вокзала всегда не близко, итак, пищи негде взять. Просим переводчика, чтоб он достал нам за деньги что-нибудь из съестного, так как поезд остановился на несколько часов вследствие, как нам сказали, повреждения в паровозе, что весьма сомнительно, паровозу вероятно нашлось другое дело. Переводчик засуетился, сбегал туда-сюда и пришёл с известием, что начальник станции просит нас к себе и что там найдётся что позавтракать. Мы пошли за переводчиком в одно из казённых зданий, где представились начальнику станции. Он в чине подполковника, высокого роста, в бороде, короткой меховой куртке и китайских сапогах. Крошечный кабинет его был совершенно пуст; стоял лишь небольшой столик и три стула, из которых его, хозяина, был покрыт серым козьим мехом. Он поздоровался с нами за руку, пригласил садиться. Мы ему показали наши билеты. Он посмотрел и выразил сожаление, что мы не имеем специального пропускного свидетельства от японских властей, хотя он не знает, где подобный документ мог бы быть нам выдан. В столовой за длинным столом, покрытым клеёнкой, на двух продольных скамьях лежали пёстрые подушечки сиденья. Переводчик позвал повара, заказал ему сделать всё, что он сам знал, а знал он немало и охотник был хорошо поесть. Нам подали варёные яйца, малосольную рыбу (кету), обжаренную в яйцах, бифштекс, прекрасный хлеб с маслом, одним словом, весь английский стол, но переводчик не унимался, он заказывал какао, кофе, чай, ещё что-то много, чего и не находилось, да и сыты мы были уже, а он требовал повторять порции. Становилось неловко, но вот повар догадался предложить гостю папирос, чем и отвлёк его от еды. Мы благодарили хозяина и поспешили на поезд, который был уже готов раньше предположенного времени.

Как только пришёл поезд на конечную станцию в Чентуфу и наш переводчик перешепнулся с бывшими на станции японцами, то он тотчас изменил свои отношения к нам: он суетился, куда-то подолгу пропадал, не мог найти начальника станции, словом, всё пошло что-то неладно. Мы просили его снестись по телефону с русским пикетом – нельзя. Просили провести нас к начальнику станции – тоже нельзя. Просили позволения воспользоваться услугами китайцев и ехать на утро в Чентуфу на китайской телеге – тоже нельзя: говорит, что совесть не позволяет ему отпустить «гостей» в китайскую гостиницу. Он всё кого-то искал, что-то узнавал, а мы все ждали на вокзале. Вокзал этот сильно пострадал от пожара, но кое-как ремонтирован, и японец-телеграфист возился там, закрепляя проволоки телеграфа, которых набрался целый угол, так много было здесь работы телеграфу по сношениям с боковыми расположениями армии. Масса больших складов, искусно обшитых мягкими камышовыми циновками, были и на этой станции и поодаль от неё. Паровоз, оставив часть вагонов, с другими прошёл дальше, повернув в сторону, куда шла линия. Здесь полотно железной дороги обрыто низеньким валом (свежая обрывка). Солнце уже закрылось за ближние холмы, холод стоял сильный, небо было багрово.

(Продолжение следует)

Деревня Милоградова (в 22 в.) заселена малороссами из Сучанского участка. Постройки выглядывают несколько лучше маргаритовских, да и жители не выглядывают забитыми, но в то же время ханшина и здесь свила себе прочное гнездо: то же поголовное пьянство, неряшество, недружелюбие и вечные раздоры между собой. Особенно же поразило меня незаконное сожительство и даже кровосмешение. Невольно чувствуешь отвращение к подобным субъектам, а им и горя мало: до Бога высоко, а до Царя далеко, на мои же убеждения – нуль внимания, да ещё озлобляются. Остановился я у учителя местной церковной школы В. Г-о, который оказался симпатичным сослуживцем. Невольно обратил внимание на нездоровый цвет его лица и постоянный сухой кашель. На вопрос, что за причина такого кашля, он ответил, что тут с железным здоровьем свалишься, вот и рад бы куда к доктору, да пути-то все заказаны, видно уже помирать здесь в дебрях придётся. Успокоил я его и пообещал посодействовать с своей стороны к переводу его поближе к центру епархии медицинской помощи, только бы дотянул эту зиму. (Впоследствии его перевели в Ш. на псаломщическое место). Много пересказал мне Г....о про жизнь здешних крестьян, про их распущенность и безначалие. С трудом верилось, но впоследствии пришлось убедиться в правдивости его рассказов. В это же время попечитель школы заявил мне, как заведующему, что милоградовцы не дают покоя китайцам, арендующим школьную землю, и всеми мерами стараются их выжить, то запуская в хлеба скот, то отнимая сельскохозяйственные вещи, а то и расправляясь с бедными китайцами по своему произволу. Попросил я старосту собрать сход, на котором и предупреждал жителей, что за каждое их бесчинство и своеволие над арендаторами школьной земли я буду привлекать виновных к законной ответственности, а так как теперь время военное, то нарушителю порядка не поздоровится. Сильно не понравилось обществу моё распоряжение и хотя, как оказалось впоследствии, арендаторы были гарантированы от нападений милоградовцев, но я нажил себе непримиримых врагов.

Сейчас же, после моего ухода со сходки, крестьяне написали на меня жалобу крестьянскому начальнику, прося его избавить их от поборов своего настоятеля, как-то: плата за требы, участие в отоплении квартиры – в найме сторожа, а также и от подвод за священником в потребных случаях и т. п. До сего времени не знаю, что им ответил г. крестьянский начальник, но только, кажется, не в их пользу.

В деревне Данильченкове (113 в.) пьянство тоже сильно развито и всё благодаря вблизи живущим китайцам и тазам, торгующим беспатентно своей одуряющей водкой, под влиянием которой данильченковцы – малороссы допускают себе крайне безобразные и даже кощунственные поступки. Напр.: закапывая без священника покойника, они перед опусканием его в могилу устраивали тризну, причём гроб с трупом служил им столом, на котором и воздвигали разные яства и пития с неизменной ханшиной. Дело доходило до судебного разбирательства. В общем же крестьяне – новосёлы производят впечатление более благоприятное, чем их соседи милоградовцы и даже маргаритовцы. Совершив все требы, я отправился обратно, торопясь поскорее к семейству.

В праздники Рождества Христова и Крещения Господня, обходя все дома со св. крестом, я по возможности ознакомился с жителями П. св. Ольги, живущими замкнуто друг от друга и избегающими почему-то особенно духовенства.

Эту боязнь и какое-то шараханье в сторону при встрече, я часто мог наблюдать в продолжение всего года. Нередко были курьёзы, о которых вспоминается с улыбкой. Например, приходит один из прихожан и, испуганно озираясь и волнуясь, просит повенчать его. Смотрю, сзади его появляется солдат из местной команды. На вопрос, что ему нужно, солдат, вытянувшись во фронт, отрапортовал мне:

– Вот как он (указывает на просителя), значит впервой к вашему присвищенству, то г-рит мне, чтобы я его, значит, сопроводил до вас, а то г-рит ужасно боязнь берёт, ажно трясёт его.

– А ты, – спрашиваю солдата, – не боишься меня?

– Никак нет, ваше благородие! – с улыбкой отвечает солдатик, – улыбнулся и пугливый жених.

После такого и тому подобного случая я в первый же праздничный день сказал проповедь на тему, что не должно бояться и избегать своего пастыря, а напротив со всеми невзгодами и нуждами смело обращаться к нему и что двери моего дома открыты во всякое время и для всех без различия. Впечатление проповедь произвела довольно сильное и, как оказалось, не бесполезное³⁵².

В праздники Рождества Христова и Крещения Господня я был со св. крестом и в ближних деревнях, заселённых великоруссами старожилами. Переселились их деды и отцы лет 45–50 тому назад из средней полосы России. Спервоначалу жили на Амуре, где и переняли много хороших сибирских обычаев от казаков. Домики у всех под тёсом чистенькие, на две половины. Народ рослый, опрятно одетый, трезвый, отзывчивый, гостеприимный и довольно религиозный. Между собой живут мирно, и не было случая жалобы друг на друга. К священнику относятся с почтением, но без страха и заискивания. Невольно сравниваешь с ними малороссов, живущих в грязных с земляным полом хатах, а иногда и в брошенных китайцами фанзах, одетых при всей зажиточности в рваное, никогда не моющееся платье, униженно кланяющихся и вечно кляузничающих друг на друга. Да, сравнение не в пользу последних.

Перед Новым Годом я попросил крестьян селений Пермского и Фудина собраться на сход для выбора церковного старосты. На этом же сходе завёл речь и о постройке нового дома для священника, причём предупредил их, что прихожане дальних деревень, от всякого участия в постройке отказались. Несмотря на свою малочисленность, всего 19 дворов, от постройки дома они не отказались, но только попросили оставить это дело до окончания войны, так как рубить лес надобно за 120 и далее вёрст, а удалясь за такую даль небезопасно оставлять семейство на произвол судьбы. В то же время они задали и мне вопрос, как видно наболевший у всех: вот вы, батюшка, просите нас построить вам новый дом, а что вы будете делать весной, когда сюда придут японцы? С нами ли останетесь, или же бросите нас, как уже не раз бросало начальство, требуя с нас же подводы. Надобно заметить, все пермцы и фудинцы большую часть жизни проводят в охоте за зверем, почти каждый имел дело с медведем и даже с тигром, а посему народ десятка не трусливого и к нашествию японцев относились, сравнительно, спокойно, хорошо зная, что бегством в тайгу семейства не спасёшь, а скорее загубишь.

(Продолжение следует)

(Рассказ из чувашского быта)

Прошло довольно времени, а больные не поправлялись. Жена Палли снова побежала к емзе. На этот раз емзя очень ласково приняла её. Поворожив, емзя сказала:

– Чук ваш не угоден Тюрь-Килю только потому, что младшая сноха не расположена к нему, ходит злой. Теперь принесите в чук Ультеневой яме и Белой горе по барашку за семью и за каждого больного, всего шесть голов. Сноху в эти дни проводите из дома, тогда Тюрь-Киль помилует. Если не сделаешь так, не жди добра...

Палля, узнав от жены совет емзи, удивился:

– Легко сказать... шесть барашков, а каково заколоть... может быть, она говорит ложь. В рабочее время гони сноху. Нет, сходи к другой емзе, не лучше ли будет?

С этого дня старуха Палли почти каждый день ходила или ездила к емзям разных деревень. Платила им деньгами, холстом, маслом и т. п. Емзи давали противоречивые советы и совсем запутали старуху. Семейные поедом ели молодую сноху, виновницу хлопот и расходов.

Раз к Палле вечерком собрались посидеть соседи: мужчины и женщины – крещёные и некрещёные. Больной жаловался на своё положение:

– Зарезали в чук два гуся, четыре утки, а пользы никакой нет. Теперь емзя велит принести в чук шесть барашков, другие советуют резать быка. Можно ли исполнить это? Разор!

Один из посетителей сказал:

– Дело редко обходится одним чуком: приносишь чук этому (Тюрь-Килю), а, хват, поймал другой. Наши емзи ворожат-ворожат, а ничего не помогают. Потом, принесёшь утку, гуся, а надо и курицу, барана или что другое. Угадать трудно. Здесь поблизости, хороших емзей не слышно. Говорят, замечательная емзя у Чистополя. Мой сват Ивашка к ней ездил, теперь здоров, спасибо говорит.

– Тебе, Палля, не съездить ли лучше к доктору? Он всех принимает: и русских, и чуваш, и татар, – посоветовал другой.

– Ты думаешь – отозвался третий: – доктор ждёт нас, горит (хыпса сунат) желанием вылечить нас. Доктор для попов, для господ и писарей, а нам, мужикам, как емзя, не глядя, чтобы отвязаться, что-нибудь даст. Вон, Тимоху в прошлом году уморили: лежал месяц, а на другой день, после доктора, умер. Доктора не для нас.

– Что же делать, где помощи искать? – начал говорить Палля: – емзи обманывают, разоряют, доктора на мужиков и не смотрят. А нас, чуваш, да ещё некрещёных и за людей не считают.

– Креститься бы лучше тебе, Палля – робко заметил один из православных чуваш.

Палля обиделся:

– Не на смех ли ты подымаешь меня? чего смешного нашёл, скажи.

Этот ничего не ответил.

Тут вмешалась в разговор одна молчавшая всё время женщина, новокрещенная Евдокия, в язычестве Патилеть:

– Жизнь, здоровье и благополучие человеку даёт Бог, а не Тюрь-Киль, – сказала она. – Когда я была некрещёной, тоже всё приписывала Тюрь-Килям, чукам и слушала емзей. Ходила я тогда, как опутанная, во тьме, под постоянным страхом. После крещения я впервые увидела свет и как бы вышла из неволи. Теперь обхожусь без всяких чуков, емзей. Я не говорю, что живу без всяких болезней и неприятностей, но в Тюрь-Килей не верю. Мы все, к слову сказать, знаем угар, и если угорим, не приносим чуков и не приписываем угар действию разной нечисти. Так и другие болезни имеют свои причины, только мы их не знаем. Поэтому мы должны слушать умных людей, а не страшиться их. Вот, вы судили докторов, а не подумали, что за прибыль им морить нас. Разве нет у них совести, разве не будут они отвечать пред Богом? Сами-то мы очень плохи, слишком далеки от Бога, когда так легко обвиняем людей. Вот и надо нам узнать волю Божию, смотреть на мир Божий и жить так, как учит слово Божие и вера Христова. Тогда узнаем, что люди нам, чувашам, вовсе не враги, что Бог не отдал нас, чуваш, на мучение разным Ирихам и Тюрь-Килям, а, напротив, и нам, чувашам, наряду со всеми людьми, дал великую благодать в церкви, завещал мир, любовь и счастье...

Долго говорила Евдокия о любви Бога к людям, об Иисусе Христе, о прощении грехов в таинствах, о благодатных действиях таинств на человека; – говорила местами смутно, но увлекательно, красиво и с искренним чувством. Все внимательно слушали её. Евдокия кончила.

Палля произнёс:

– Ты Патилеть умная женщина и говоришь хорошо. Ты после мужа осталась с малыми ребятами без ничего. Теперь дом твой полная чаша, – таких мало в деревне. Если бы всегда так было, мы давно бы крестились. А вон, отец Имки Михалка умер, вскоре после крещения, перемёрла и семья, дом разорился. Тукмак зачем-то удавился, тоже после крещения, а Тухтаман погорел да с год больной лежал. Ты хвалишь русскую веру, потому что сама крещена. Правда, теперь вам, крещёным всё понятно, хорошо: вас учат и служат по-чувашски. Русские же бранят вашу чувашскую службу и смеются. По дороге в Уральск много русских, а вера у них не одна: одни ходят в церковь, другие нет. Слыхал, как они бранили друг друга. Всякий себя хвалит. Татары тоже, говорят, что их вера истинная и чтение Корана муллой исцеляет больных. Пожалуй, и верно это. Татар больных мало, народ здоровый и все заодно, не спорят из-за веры. Мой Ырсыельский сват ушёл в татары и хвалит, зовёт к себе. Татары хвалят свою веру, ты русскую, мы, некрещёные, чувашскую. Как же жить, куда идти? Эх!..

II

Ночь тихая, светлая. Земля, скованная осенними заморозками, но не покрытая ещё снегом, гудит и гремит от шагов пешеходов и проезжающих телег.

В Синь-Ягаве деревенский праздник, – престол, Казанская. Чуваши гуляют. По улицам толпами из дома в дом ходит народ. Гурьбой перебегает улицу молодёжь. Слышится визг, хохот, звякает серебро женских уборов. Пахнет дымом махорки, водкой, пивом. Деревня оглашается заунывной монотонной песней. Изредка вырвется весёлый звук, но тут же оборвётся... И опять стоны, тоска, жалоба, вековая забитость и страх переполняют песню. Вот тренькают гусли, сипло пиликает скрипка, вяло захлопали в ладоши и послышался робкий сдержанный топот. Топоту в ответ лениво позвякивают металлические принадлежности женских украшений. Совсем не похоже на русскую песню, на русский разудалый трепак. Тут нет широкого размаха – «сторонись богачи, беднота гуляет».

С двора старика Палли только что вышла толпа гостей, и с ними вся семья, кроме молодой снохи, Ануши. Ануша прибрала избу и села поближе к больному свёкру. Палля любил, когда молодуха ухаживала за ним и терпеливо, молча, будто с затаённой радостью исполняла прихоти старика. Больной дивился перемене в снохе. Всегда молчаливая, сосредоточенная, немного сердитая, теперь, когда все семейные отшатнулись от старика, а старшая сноха даже попрекнула, назвав его дармоедом, Ануша пригрела его лаской, вниманием и добродушием. Больной никому не жаловался на свою болезнь, не расстраивал себя. Он примирился с болезнью и только благодарил Бога, что сноха хорошо ходит за ним. Прежнего нерасположения к снохе давно не было.

– Спасибо, дочка! начал старик. Не бросила меня, сидишь со мной; никому стал я не нужен. Старуха и та третий день гуляет. И меня, и дом оставила, – всё на тебя, родная. Не забуду тебя.

– Ничего не надо мне, отец, – ответила Ануша, – Бог велел почитать родителей, быть милостивым и любить всех. Правда, кто не знает этого, тот и не понимает. Про меня стали уже говорить, что я хитрая, хочу угодить тебе, чтобы попользоваться наследством. Попрекают этим. Иисус Христос вот как учил делать добро. Один человек ехал из одного города в другой. Напали на него разбойники, ограбили и оставили еле живым...

– Ануша рассказала о милосердом самарянине и о страшном суде, где Господь будет судить по делам милости, оказанным ближним. Под рассказ снохи старик уснул. Он видел себя во сне попавшимся разбойникам и сноху свою милосердым самарянином. Только гостиница смутно рисовалась и всё в виде местной сельской церкви. Увидел и страшный суд. Стоял он не на левой, не на правой стороне, а посередине. Христос кротко и ласково смотрит на него. Старик на первый раз в жизни не боялся и ему хотелось смотреть в эти добрые, полные любви глаза.

Увидев, что старик спокойно спит, Ануша перекрестилась (она ещё в школе стала креститься и до сих пор не оставила крестное знамение), перекрестила старика и вышла на улицу закрыть ставни, чтобы на свет не зашли непрошеные гости.

В переулке раздавались чьи-то торопливые шаги. Вынырнули две тени. Ануша хотела скрыться и заторопилась со ставнями. Окликнули. Она узнала голос мужа и своей приятельницы, тётки Евдокии и остановилась. Муж заговорил:

– Я сейчас из школы. Там читает батюшка, поют певчие. Сходила бы, послушала. Нарочно зашёл за тёткой. Если дома никого нет, посижу.

Ануша предложила Евдокии войти в избу, но эта спешила на чтение. Муж тут же, на улице, отдал со своих плеч шубу жене. Обе женщины, размахивая в такт руками, засеменили своеобразной походкой чувашек.

(Окончание следует)

– Закон о веротерпимости в Германском Рейхстаге.

– Низложение «американского пророка» Дови.

– Заседание германского рейхстага 2 мая было посвящено обсуждению законопроекта центра о веротерпимости. До сих пор в Германии не было однообразного религиозного законодательства, и союзные государства, образующие германскую империю, руководились различными законами, в основе которых лежал устарелый принцип: cuius regio, eius religio. В частности, баварские законы руководились конкордатом с Римом, заключённым 5 июня 1817 года. Пруссия имела свой конкордат 1821 года. Договор с папой Вюртемберга, двух Гессенов и Нассау установлен был в том же 1821 году. Земли по левую сторону Рейна соблюдали французский конкордат. В Брунсвике и двух Мекленбургах конкордата не существовало, и католики не пользовались здесь полными религиозными правами. Не пользовались полными правами католики и в Саксонии. С другой стороны, в некоторых католических государствах стеснениям подвергались протестанты. Законопроект центра, внесённый графом Гомпешом, и направляется против такого ненормального положения.

Первый § нового закона гласит: «полная свобода религиозного исповедания, соединения в религиозные общества и общего домашнего и общественного богослужения предоставляется каждому внутри государства. Гражданские и государственные права и обязанности не должны терпеть ущерба от осуществления религиозной свободы». Партия свободомыслящих внесла поправку к этому параграфу. Партия настаивала, чтобы всем была предоставлена не только свобода веры, но и свобода совести, т. е. свобода не только выбора между исповеданиями, но и свобода не принадлежать ни к какому исповеданию. «Пользование гражданскими и государственными правами независимо от религиозного исповедания. Никто не обязан открывать своё мнение о вере или принадлежность к религиозному обществу себя или своих родственников». За предложение центра длинную и блестящую речь сказал лидер центра Гребер и барон Гертлинг. За поправку свободомыслящих говорил социалист д-р Давид, заявивший, что социалисты смотрят на законопроект, как на переходную ступень к желательному для них полному отделению церкви от государства. Свободомыслящий д-р Мюллер-Мейнинген указал, что законопроект в формулировке центра угрожает союзам ортодоксалов всех исповеданий против свободных мыслителей и либералов. Против законопроекта высказались национал-либералы и консерваторы, указывая на то, что решать этот вопрос должны отдельные государства. В конце концов первый параграф законопроекта с поправкой свободомыслящих был принят голосами свободомыслящих, центра и социалистов против голосов правых и национал-либералов. 2 и 3 параграфы, предоставляющие выбор исповедания для детей по соглашению родителей, были приняты центром и левыми без прений, но 4 параграф возбудил продолжительный обмен мнений. По § 4 ребёнок, «вопреки ясно выраженной воле лиц, руководящих его воспитанием, не может быть принуждаем к участью в изучении Закона Божия или в богослужении, которые не соответствуют религиозным убеждениям этих лиц». Социалист Альбрехт предложил выпустить слова: «которые не соответствуют религиозным убеждениям этих лиц, намекающие на то, что ребёнок должен получить какое-либо религиозное образование». После речи социалиста Гоффмана, нападавшего на религиозное обучение, во время которого бьют детей за неудачные ответы, поправка социалистов была принята (Kölnische Zeitung 3 мая) ³⁵⁴.

– Кажется нет ни одного американского периодического издания, которое бы не посвятило несколько статей делу американского «пророка» Джона Александра Дови. Дело это характерно для религиозного настроения Нового Света. Дови недавно исполнилось шестьдесят лет. Он происходит из Шотландии, воспитывался в Эдинбургском университете и был сначала малоизвестным проповедником в Австралии. Но в 1878 году он отказался от своей должности и приобрёл славу исцелителя и чудотворца. Из Мельбурна в Австралии он переселился в Сан-Франциско и в 1893 г. выступил в качестве основателя новой секты христианских сионистов. Вместе со своими последователями в августе 1901 года он основал новый город Сион (Zion City), в котором он стал полновластным распорядителем. Благодаря своим мнимым исцелениям, библейской наружности и ораторским талантам Дови приобрёл громадное влияние на верующих людей. К нему стекались последователи со всех стран света, и население Сиона в короткое время превысило десять тысяч человек. Дови сумел хорошо организовать промышленную жизнь города, так что его доходы простирались до 10 миллионов рублей на наши деньги в год, и сам Дови из бедного проповедника превратился в миллионера, живущего в роскошных дворцах и ездящего на особых поездах. Его самомнение дошло до крайности, и он объявил себя Ильёю третьим, посланным Богом в мир в качестве Его представителя. Но с этого времени началось его падение. Дови начал вести слишком роскошную жизнь, разбрасывая миллионы, заработанные его последователями, освободил себя от всяких нравственных обязанностей, задумал завести себе семь жён и т. д. И вот пока самозванный пророк, покинув Сион, беспечно жил в своей роскошной вилле в Мексике, его жена и сын составили против него заговор, обвиняя его в деспотизме и безнравственности. Громы красноречия пророка против своих вероломных последователей не помогли, и Илия III был низложен. На его место избран был помощник его Волива ³⁵⁵.

(Окончание)

За март