№ 19. Октябрь. Книжка 1

Остаётся ещё вопрос: нужно ли лицу, готовящемуся быть миссионером, богословское образование? Опять обратимся к примеру Св. Апостолов. Апостолы, говорят нам, были простые рыбари, «буйством» проповеди победившие философски-учёный языческий мир. Да! но что это значит? Ужели люди, ничего не знавшие и ничему не наученные, могли быть поставлены созидать то великое дело, к которому Сам Божественный учитель приготовлялся чрезвычайным образом до тридцатилетнего возраста, и затем, как пред самым выступлением на проповедь, так и особенно во время проповеди своей, удалялся в уединённые места и молитвою укреплял Себя? Нет! Апостолы были великие богословы, недосягаемый идеал для прошедших, настоящих и будущих богословов. Уже священные письмена, оставленные некоторыми из них, служат верным тому доказательством. Ибо, сколько веков и сколько лиц трудились над изучением, или изъяснением святых Евангелий, а равно и посланий апостольских! И кто из трудившихся не преклонялся пред величием их богословствования и даже пред литературными достоинствами св. писаний! Да и могло ли быть иначе? Апостолы, как мы сказали, с первых же дней своего призвания, были выделены Божественным учителем из ряда прочих верующих для того, чтобы приготовить их к продолжению своего великого дела. Целых три с половиной года Божественный учитель постоянно учил их тайнам Царствия Божия. В этот период времени некоторых из них Он уже посылал и на проповедь, дабы самым делом приготовить к апостольскому служению. По возвращении, Он тотчас же указывал на их ошибки и на те недостатки, которые обнаружились на опыте. Так поступил, например, Иисус Христос, когда Апостолы, возвратившиеся с проповеди, с недоумением рассказывали Ему, что многих чудес они не могли совершить и т. п. Таким образом стоит лишь серьёзнее или глубже поразмыслить, что должны были за 3.5 года узнать Апостолы от Божественного Своего учителя, чтобы преклониться пред величием их научения. В наше время считается хорошим богословом тот, кто изучил святое Евангелие и вообще св. книги; но нет никакого сомнения, что всё, что только дошло до нас в священных новозаветных писаниях, это самая незначительная доля сравнительно с тем, что слышали и что видели в продолжении 3,5 лет своего постоянного общения с Господом св. Апостолы. И потому не может быть никакого сравнения между нашим даже высшим богословским образованием и научением Апостолов, и всякое сравнение тут будет далеко не в нашу пользу.

Но если действительно в святых Писаниях Апостолы и называются простыми рыбарями, то понимать это далеко нужно не так, как представляется на первый взгляд. Они были простые рыбари, так как не мечтали о свержении иноземного ига, об основании иудейского царства; не кичились своим происхождением от Авраама, не гордились знанием талмудических тонкостей. Вообще они были чужды всех господствовавших тогда предрассудков иудейских, и с этой точки зрения действительно могли казаться для современников не более как простыми рыбаками, нисколько не походившими на передовых представителей своей нации. Но в этой-то простоте и заключалось их достоинство. Эта простота и сделала их первыми последователями Христа Спасителя, дав возможность правильно оценить проповедуемое им учение и сделать его достоянием своего ума и сердца.

То же самое нужно сказать и о заявлении, что Апостолы «буйством» проповеди победили философски-учёный языческий мир. Это вовсе не значит, что они распространяли Христово учение, сами не зная и не понимая его. Это значит лишь, что самый метод их распространения сего учения был прост и не походил на тот, который господствовал тогда среди учёных язычников. История свидетельствует, что то̀ был век философских препретельств и софистических тонкостей. Апостолы же положительно заявили, что не следует прельщаться суетной философиею, что спасение может быть достигнуто только через Христа. Итак, пример Апостолов не даёт даже места вопросу: нужно ли богословское образование желающему быть миссионером? Он не только должен по мере сил своих стараться достигнуть, хотя бы самостоятельным путём, того, что называют у нас средним и высшим богословским образованием, но и во всю жизнь свою должен стараться развивать свой богословский кругозор, твёрдо памятуя, что как бы ни был он умудрён в этой области, но от своего идеала – Апостолов он всё ещё будет отстоять на бесконечно большом расстоянии.

Вот ответ на поставленный вопрос. Но таким решением вопроса мы нисколько не отвергаем и мысли наших высоких миссионеров, как например, митрополита Иннокентия и др., что в деле распространения христианства первое место занимают глубокая вера и доброе сердце проповедника, и потому миссионерами могут быть и лица, не получившие полного богословского образования. Такая мысль имеет себе подтверждение в словах Самого Спасителя: Тако да просветится свет ваш пред человеки, яко да видят ваша добрая дела, и прославят Отца вашего, иже на небесех⁴¹⁸. Мы только хотим сказать этим, что глубокая вера и доброе сердце, соединённые с ясным пониманием богословских истин, Евангельского и церковного учения, должны быть идеалом для готовящихся к миссионерскому служению, и что, по мере приближения к такому состоянию, они будут приближаться по своим качествам к перво-миссионерам христианства – Апостолам.

(Продолжение следует)

Прежде всего, в царствование Александра Благословенного было обращено особенное внимание на издание книг вероучительного содержания и священного писания на инородческих наречиях, а затем было обращено внимание и на то, чтобы священники инородческих приходов знали языки своих прихожан, усердно проповедовали слово Божие на понятном им языке и обращались с инородцами кротко, снисходительно, но отечески. После поданного на Высочайшее имя прошения в 1802 г. крещёными татарами Нижегородской губернии о дозволении им возвратиться в магометанство Государь Император Александр I Высочайше утвердить соизволил следующие способы к пресечению зла, которые были представлены духовным начальством:

«1) Чтобы переведены были на татарский язык символ веры, десятословие и некоторые молитвы;

2) чтобы в тамошней семинарии обучаемы были татарскому языку те, кои назначены могут быть в священники к перекрещённым татарам;

3) чтобы вообще духовные, руководствуясь кротостью и снисхождением, старались приводить сих непросвещённых к познанию истинной веры, а коренных русских рождённых и воспитанных в христианстве увещевали примером и словами не презирать новокрещёных татар, не чуждаться сообщества их и входить с ними в родственные и брачные связи»⁴²⁰.

Вследствие такого Высочайшего повеления св. Синод 22 января 1803 года разослал указы о переводе на инородческие языки катехизиса и молитв следующим архиереям: Казанскому, Нижегородскому, Астраханскому, Тверскому, Рязанскому, Вятскому, Тамбовскому, Иркутскому, Пермскому, Оренбургскому, Новгородскому и Тобольской духовной консистории.

Этим указом предписывалось: «дабы жительствующие новокрещёны, обращённые в веру греческого исповедания из разных религий и в других губерниях, как-то: Новгородской, Казанской, Астраханской, Тобольской, Тверской, Рязанской, Вятской, Тамбовской, Иркутской, Пермской и Оренбургской, могли воспользоваться вразумлением и понятием о богопочитании и истинном познании святости христианской веры, то епархиальным архиереям тех епархий предписать, чтобы упоминаемые церковные молитвы, символ веры и десятословие, а при том и катехизис на татарский, мордовский, чувашский, черемисский, вотяцкий и карельский языки переведены были по обитанию сих народов во вверенных им епархиях, через кого возможно будет, и потом оные, или где уже окажутся переведёнными, прислали в святейший Синод неукоснительно»⁴²¹.

Преосвященные не замедлили исполнить волю св. Синода и к концу того же года представили переводы катехизиса и молитв в св. Синод, которые на татарский язык переведены были: в Тобольской духовной семинарии учителем татарского языка иеродиаконом Исмаилом, в Оренбургской епархии и в Казанской духовной академии; на мордовский язык переведены были: в Оренбургской епархии и в Казанской епархии. Казанский архиепископ Серапион, донося св. Синоду о переводе катехизиса и молитв на татарский, чувашский и черемисский языки, между прочим, писал: «на мордовский же язык упоминаемые выше церковные молитвы, символ веры, десятословие и катехизис хотя в академии же и переведены; но как академия за верность перевода сего не ручается, поскольку перевод сей чиним был учениками нижних классов, кои чаятельно и сами порядочно мордовского разговора не знают, почему для поверки сего на мордовский язык перевода и вызываются в Казань довольно знающие сей язык священники и диаконы»⁴²².

Действительно, преосвященный Серапион вызвал в Казань священников, знающих мордовский язык, которым поручил рассмотреть перевод катехизиса и молитв и по рассмотрении представил в Св. Синод.

На чувашский язык переведены были в Оренбургской епархии и в Казанской Духовной Академии.

На черемисский язык переведены в Казанской Духовной Академии и в Вятской епархии священниками: города Царевосанчурска Покровского собора Матвеем Кувшинским, села Великопольского Филиппом Михайловым и диаконами сел: Люперсольского Василием Семёновым, Упшинского Егором Петровым и Кувшинского уволенным от должности диаконом же Герасимом Ивановым.

Переводы упомянутых лиц были исправлены присутствующими лицами в Духовной Консистории и препровождены в Св. Синод.

На вотяцкий язык переведены в Оренбургской и Вятской епархиях. В последней епархии переводили: села Уканского благочинный иерей Никифор Невоструев, с. Поломского священник Алексей Бабайлов, с. Еловского священник Захарий Кротов и с. Балезинского священник Степан Анисимов.

На корельский язык переводили в Тверской Духовной Семинарии ученики уроженцы корельских селений и переводы были исправлены пожилыми священниками корельских селений.

Из представленных в Св. Синод переводов были напечатаны только те переводы, которые были переведены в Тверской и Казанской епархиях, а остальные переводы не были напечатаны.

О напечатанных переводах Казанских известный знаток инородческих наречий Н.И. Ильминский даёт незавидный отзыв.

«Подробный разбор татарского перевода привёл меня к заключению, – писал он Обер-Прокурору Св. Синода, – что он сделан был татарином магометанином сначала татарскими буквами»⁴²³.

Переводчика-татарина он определяет в следующих чертах: «татарин-магометанин, обучавшийся в медресе начальной грамоте и довольно начитанный в магометанских турецко-татарских книгах, знакомый с магометанским богословием частью через чтение, частью через обращение с муллами и шакирдами, но непосредственно и систематически не изучивший арабской грамматики и мусульманского богословия; с русским языком близко знакомый, но тоже не грамматически, а практически, и им бойко владевший и по-русски грамотный, но с церковно-славянским языком вовсе незнакомый; столь самоуверенный, что вообще полагался на своё знание русского языка и обращался за разъяснением только в местах трудных и специальных»⁴²⁴. «Чувашский перевод сделан природным чувашом, когда это должно заключать из многих удачных и характерных инородческих оборотов, хотя в общем имеет большие недостатки; мордовский перевод сделан очевидно русским, нисколько не понимавшим склада мордовского языка. Ещё интересно то, что на татарский язык переведён текст катехизиса вероятно без изменения: катехизис излагается в виде рассуждения, в выражениях научных, а для переводов чувашского и мордовского тот же самый текст значительно упрощён по выражению, разрезан на мелкие кусочки, распределён на вопросы и ответы. Это упрощение текста сделано в Казани ввиду неразвитости чувашей и мордвы»⁴²⁵.

О переводе на черемисском языке Н.И. Ильминский даёт такой отзыв: «во всей книге я не встретил ни одного характерного инородческого оборота. Отсюда следует заключить, что этот перевод сделан русским, который быть может долго жил среди луговых черемис и узнал много слов отдельных и выражений черемисских, но в своеобразный склад и смысл черемисского языка не проник. Иначе нельзя объяснить этих сплошных во всём переводе русицизмов. Подобный склад, несогласный с собственными законами и духом данного языка, должен непременно сделать этот перевод тёмным, сбивчивым и совершенно непонятным»⁴²⁶.

Таковы были первые переводы катехизиса и избранных молитв на инородческих наречиях. По напечатании эти переводы были разосланы по инородческим приходам для чтения инородцам.

(Продолжение следует)

Деревня Артемьевка (Булантамак), Больше-Сурметского прихода, Бугурусланского уезда, представляет из себя опаснейшее место в миссионерском отношении. Поистине, в этой деревне полное царство ислама. Здесь пропаганда ислама достигла небывалых успехов.

Самое географическое и экономическое положение деревни Артемьевки даёт полную возможность ежедневно бывать в ней татарам, что представляет большие удобства для пропаганды ислама. Деревня эта со всех сторон окружена татарскими селениями.

Жители деревни Артемьевки чуваши с давних времён находились в большой зависимости в экономическом отношении от соседних татар. Известно, что чуваши занимаются исключительно одним земледелием; среди них нет ни торговцев, ни ремесленников и пр. Без земли чуваш не может существовать. Если у него своей земли мало, то он снимает землю на стороне, преимущественно у жителей соседних деревень. Так и чуваши деревни Артемьевки, имея небольшой надел, с давних времён снимали землю у соседних татар, вследствие чего у них всегда было большое и близкое знакомство с татарами. В деревне Артемьевке все ремесленники, как то̀: портные, валяльщики, сапожники, плотники, красильщики, разные мелкие торговцы, коновалы, пастухи, работники, сторожа и пр. все были из татар. Кроме того, по деревне ходили разные татары, выдававшие себя за мусульманских праведников. Так, по сообщению местного священника, в 1901 году зимой, в самый трескучий мороз, один татарин ходил по деревне босиком, выдавая себя за праведного и прозорливого, и собрал массу пожертвований. В 1903 году другой татарин ходил в белой одёже, в белой чалме, считал себя ахуном и собирал пожертвования среди чувашей. В 1905 году по деревне ходил татарин с разными бумагами, выдавая себя за присланного от турецкого султана, и говорил, что теперь свободно можно переходить в магометанство; он даже приказывал, чтобы чуваши переходили в магометанство, выстроили себе мечети и отвели особое кладбище для погребения умерших по магометанскому обычаю. Здесь не проходило ни одного дня, чтобы чуваши не виделись и не говорили с татарами. А все татары в сношениях с инородцами не удовлетворяются одной сделкой по чисто-житейским надобностям, но постоянно имеют целью свою пропаганду и налегают ею на инородцев с ужасающею силой. Пользуясь племенным сходством, знанием инородцами татарского языка, а также относительно низким уровнем их умственного развития, татары говорят с ними тоном авторитета, не дающим места сомнению или возражению. Татары стараются прежде всего завербовать в своё учение богатых и видных инородцев, на которых остальные привыкли смотреть как на передовых, коим следует во всём подражать. Татары, при своей любимой привычке толковать о вере, всячески стараются унизить христианскую веру в глазах крещёных инородцев, для чего они прибегают к разным выдумкам и обманам, чтобы помешать усвоению инородцами христианских обычаев. Татарин с инородцем говорит как учитель веры с учеником.

Вскоре после русско-японской войны среди чуваш была распространена татарами такая нелепая легенда: «пред русско-японской войной был издан такой указ, которым повелевалось всем подданным Русского Царя принимать христианство, но он почему-то долго не объявлялся народу. Когда татары узнали о таком указе, то стали его искать, но нигде не могли найти. Перед самой русско-японской войной два богатых татарина из Уфимской губернии отправились в Петербург, где у одного адвоката и нашли вышеупомянутый указ. Они с этим указом отправились к турецкому султану просить его, чтобы он начал войну с русским царём. Турецкий султан не согласился воевать с русскими. Тогда они отправились с этой же просьбой к японскому царю, который принял их просьбу и начал воевать с русскими. Японцы русских победили, а потому всех магометан освободили от крещения, а всех остальных некрещёных будут непременно крестить. В России должны быть только две веры: христианская и магометанская. Если некрещёные чуваши до нового года не примут магометанство, то их насильно будут крестить». Цель легенды вполне понятна. Подобными ложными рассказами татары достигли своей цели. Вскоре после этого чуваши деревни Артемьевки подали прошение о переходе в магометанство; не получив ещё разрешения перейти в магометанство, они возбудили ходатайство о том, чтобы им разрешили устроить мечеть и отвести особое кладбище для погребения умерших по магометанскому обряду. Во всяком случае, к такому важному решению чуваши деревни Артемьевки пришли не вдруг, а подготовлялись к тому постепенно, в течение многих десятков лет. В деревне Артемьевке пропаганда ислама велась, можно сказать, прямо с основания деревни, беспрерывно, систематично и настойчиво. Пропаганда ислама проявлялась здесь положительно и отрицательно. Татары при всяком удобном случае внушали чувашам мнимую божественность своей веры, говорили, что она только одна ведёт людей в рай, а над христианской верой насмехались и даже прибегали к позорным поруганиям. Но вместе с тем они действовали очень хитро, так что уследить их пропагаторские действия между крещёными чувашами было очень трудно.

Вот что пишет один бывший учитель в Артемьевке в 80-х годах прошлого 19 столетия:

«Первый раз приехал я в деревню Артемьевку около 20 числа ноября 1880 года, причём застал разгул в честь праздника „Михайлова дня“, хотя дело было уже спустя около двух недель после сего праздника. Несмотря на постное время, всюду употребляли скоромную пищу и не без удивления смотрели на меня, когда я им говорил о посте и о воздержании от скоромной пищи. Не видал никого, кто бы из местных жителей помолился или осенил себя крестным знамением, в редком доме были св. иконы. Об иконах можно сказать то, что они были у многих, но ставили их на видном месте только в исключительных случаях, например, когда ожидался священник или другой какой-либо член причта, а по уходе сих последних икона снова исчезала. Больше одной иконы ни у кого не было, не было также никаких картин с священными изображениями, что давало повод думать, что если сами они и имеют икону, то только потому, что этого кто-то требует, а не потому, чтобы они её почитали и пред ней молились. Храм Божий никто не посещал. Об исполнении христианского долга исповеди и св. причастия нечего и говорить. Проникнутые духом мусульманства, родители все силы употребляли к тому, чтобы соединять своих детей для брачной жизни без церковного благословения и брак в храме совершался сплошь и рядом спустя немало времени после незаконной совместной жизни. Покойников хоронили без церковного причта; несут, бывало, покойника все в шапках, ни креста, ни иконы. В праздник Пасхи причт с иконами по домам не ходил, а ограничивался служением одного общественного молебна. Только самые богатые жители принимали в дом иконы, но это делалось, конечно, для того чтобы причт не считал их склонными к мусульманству. Приходилось видеть молящихся по-мусульмански и соблюдающих уразу⁴²⁷.

Из настоящего сообщения видно, что крещёные чуваши деревни Артемьевки христианами числились только наружно, по имени, а по своим убеждениям были магометане, только свои магометанские убеждения они открыто не могли исповедывать, боясь преследования со стороны властей. Открыто они исполняли некоторые христианские обязанности, а тайно – магометанские. Это видно и из прошения их на имя Самарского губернатора от 25 января 1906 года, в котором они, между прочим, пишут: „По клировым ведомостям мы все считались обыкновенно православными христианами, при крещении получали христианские имена, но тайно большинство исповедовало мусульманство, носило одновременно и мусульманские имена, хотя обстоятельство это было известно и местному епархиальному начальству, но ввиду того, что мы наружно, напоказ, опасаясь гонения и преследования со стороны властей, смиренно исполняли некоторые обряды православной веры и держали себя настолько смиренно, что начальство не находило предлогов к придиркам, и возбуждению против нас преследования. В таком положении мы и предки наши прожили сотни лет, не осмеливаясь открыто исповедовать ислам и опасаясь суровых воздействий, не дерзали до сего времени и возбуждать ходатайство пред правительством о разрешении нам официально перейти в мусульманство и образовать мусульманский приход с соответствующим духовенством. В отношении исполнения обрядов православной веры ограничивались лишь исполнением чисто формальных связей с православным духовенством, обращаясь к нему только в необходимых случаях, как-то: по рождении ребёнка носили его в церковь, чтобы исполнить обряд крещения и для внесения в метрики; при совершении брака – чисто формального же исполнения обряда венчания, и наконец, при похоронах умерших членов семьи, ограничивались опять-таки заявлением о событии приходскому священнику для внесения в метрики. В то же время каждый новорождённый нарекался магометанским именем, каждый брак освящался исполнением установленного мусульманской религией брачного обряда, так равно и при погребении умерших“».

Такое состояние Артемьевских чуваш продолжалось до 1905 года. Когда же был объявлен указ 17 апреля 1905 года о свободе совести, то многие крещёные чуваши деревни Артемьевки открыто заявили себя исповедниками Магомета. В настоящее время 36 семейств, в числе 268 душ обоего пола, получили уже официальное разрешение перейти из православия в магометанство. Это событие нужно считать чрезвычайным для православных чуваш деревни Артемьевки. С переходом 36 семейств в магометанство, в деревне Артемьевке, можно сказать без преувеличения, настало полное царство ислама со всеми его ужасами, грубостью и фанатизмом. В своём прошении отпавшие чуваши указывали на своё будто бы угнетённое положение, указывали на свободу совести дарованную населению Высочайшим указом 17 апреля 1905 года, между тем, эта свобода совести в руках их обратилась в свободу насилия, глумления и издевательства над всем дорогим и святым для христианина. Тотчас по получении разрешения о переходе в магометанство, они усерднейшим образом принялись за совращение остальных православных чуваш в магометанство, прибегая при этом ко лжи, обману, подкупу и даже насилию.

Местный священник, о. Дмитриев сообщает, что «в настоящее время перешедшие в магометанство чуваши работают весьма усиленно. Они без всякого разрешения открыли себе молельный дом и школу, где у них учатся буквально все дети, начиная от 6 лет, почему у них в школе из 36 домов учатся 92 человека – 42 м. и 50 д.; учат их два учителя из татар удивительно усердно: с 6 часов утра до 9 вечера. Под школу и молельный дом пожертвовал один из отпавших Василий Феодорович два дома с двором, купив за 170 руб. Кроме того, в продолжение двух месяцев – декабря 1906 г. и января 1907 г. они получили из Оренбурга 200 руб., пожертвовали и массу книг на татарском языке. От отпавших православным нет покоя. Они на каждом шагу издеваются над православными, оскорбляют их, обзывают разными непристойными словами, смеются над теми, кто ходить в церковь, почему многие маловерные в православии стыдятся ходить в церковь. Разными кощунственными словами оскорбляют церковь и Крест Господень. На православном кладбище все кресты переломали».

Отпавшие в магометанство чуваши до того нафанатизированы татарами, что по словам православных чуваш, они во сто крат хуже коренных татар в обращении с православными. Дерзости, грубости, издевательства, насмешки, иногда даже побои – вот что видят православные чуваши от отпавших. О том, как они оскорбляют религиозное чувство православных, стыдно не только писать, но даже и говорить.

16 февраля текущего года мне пришлось в деревне Артемьевке долго беседовать с православными чувашами. Они, между прочим, говорили, что положение их в настоящее время весьма тяжёлое и даже невыносимое. «От отатарившихся чуваш, – говорили они, – нам нет никакого житья. Они издеваются над малыми и старыми; когда мы идём в церковь, они выходят на улицу и смеются над нами, говоря, что мы идём служить не Богу, а диаволу. Когда наш батюшка ходил по нашим домам с святой водой, то они говорили нам, что мы принимаем диавола. На первый день Крещения Господня, тотчас после освящения воды на реке, жены отпавших чуваш пришли на реку и стали полоскать грязное бельё. Видя такое поругание, многие из нас плакали. Нашим детям нельзя стало ходить в школу, потому что над ними смеются, бьют их и бросают в них камнями. Мы все бедные, а они все богатые, влиятельные, имеют связь с сильными мира сего, так что бороться нам с ними невозможно. Мы два раза подавали прошение губернатору о выселении их из нашей деревни, но всё безуспешно. Если дело будет продолжаться в таком же виде, как теперь, то наша деревня или вся перейдёт в магометанство, или поднимется всеобщая резня. Не дай Бог, чтобы это случилось». Каково должно быть нравственное положение православного пастыря в таком приходе, где ведётся религиозная борьба и где одна часть населения восстаёт против другой? Самое тяжёлое и трудное. Чтобы служить в таком приходе, нужно иметь великое терпение. Здесь пастырь окружён не кроткими овцами, а хищными волками, которые стараются расхищать овец. Проповедь пастыря о Христе Спасителе здесь не только не располагает к принятию её, но напротив, может вызвать со стороны отступников оскорбление себе и попрание предлагаемой святыни. Действительно, когда пастырь приходит учить их и делать им вразумления, они закрывают от его слов свой слух и даже отвечают злой насмешкой.

Почему крещёные чуваши деревни Артемьевки так сильно подпали под влияние магометан и принимались ли меры для охранения их в ограде церкви Христовой?

Деревня эта, как видно из сообщения священника Дмитриева, сначала приходом была в село Русский Кандыз, за 50 вёрст, куда чуваши к службе не могли ездить по дальности расстояния, а причт села Кандыза приезжал в деревню раза четыре в год: осенью во время престольного праздника, на Рождество Христово, Пасху и летом пред Троицей.

В эти приезды он совершал требы: крестины, похороны и пр. В таком состоянии деревня эта находилась около восьмидесяти лет, пока не выстроили церковь и не открыли приход в селе Большом Сурмете. Больше-Сурметский приход был очень большой и одноштатный, так что священники этого прихода не имели возможности вести пастырско-миссионерское дело среди чувашей деревни Артемьевки, между тем татары бывали в деревне ежедневно и проповедовали свою веру настойчиво.

До 1895 года чуваши деревни Артемьевки оставались без христианского наставления и вразумления на своём родном языке; они до этого времени не слышали ни проповеди христианской, ни богослужения на понятном, родном языке. Сами чуваши в церковь не ходили, а в деревне, как теперь, никогда богослужение не совершалось и беседы не велись. Всё христианское для них было чуждо, непонятно и не имело никакого влияния на их внутреннюю жизнь. Вся их религиозная жизнь вращалась в формах магометанства или язычества, последнего уже сильно расшатанного частью временем, а главным образом исламизмом, удобно проникающим в жизнь чувашей.

В 1880 году в деревне Артемьевке была открыта школа для обучения детей грамоте, но она существовала не долго. Первый её учитель пишет: «учительствовал я в этой деревне шесть лет и во всё это время в моей школе священник был всего один раз и, таким образом, я был предоставлен в деле просвещения чуваш исключительно самому себе».

С 1895 года, со времени определения в приход села Большого Сурмета священника из чувашей, для христианского просвещения чуваш деревни Артемьевки были приняты следующие пастырско-миссионерские меры: была открыта церковная школа, совершалось богослужение на родном языке, велись частные общественные беседы религиозно-нравственного содержания, устраивались народные чтения и спевки, а учение в школе велось по системе Н.И. Ильминского. Но, с другой стороны, весьма усилились враждебные козни магометанской пропаганды: муллы соседних татарских деревень, сами опасаясь явного посещения, как было, артемьевских чуваш, подсылали к ним своих доверенных лиц, для поддержания в них магометанства.

К сожалению, указанные выше пастырско-миссионерские меры были приняты тогда, когда уже многие чуваши совсем отатарились, тайно исполняли все магометанские обычаи, ездили в мечеть и пр. Тем не менее, эти меры на одну часть населения оказали весьма благотворное влияние. Эта часть населения осталась верна православию и не думает переменить христианскую веру на магометанскую, хотя терпит сильное притеснение со стороны отпавших. Но ведь капля долбит камень. Так и в данном случае пропаганда ислама может сделать своё дело – совратить всех православных чуваш в магометанство. В конце концов у православных может истощиться терпение от всевозможных обид и притеснений со стороны отпавших, так что они, в силу необходимости, против своих убеждений вынуждены будут принять ислам. В настоящее время многие члены семьи отпавших перешли в магометанство против своего желания, по принуждению старших, вследствие чего в некоторых семействах происходят крупные ссоры и неприятности на религиозной почве.

Татары-магометане в деле совращения инородцев в магометанство никакими средствами не пренебрегает. Орудием для совращения православных чуваш деревни Артемьевки у них теперь служат отпавшие чуваши этой же деревни, которые ходят постоянно по домам, яко лев рыкая, ища кого поглотити. Эти отпавшие чуваши, имея большие связи и родство с православными чувашами соседних селений, будут оказывать и на этих давление и своё влияние, будут хорошими пропагандистами магометанской религии среди соплеменных им чуваш. Татары это хорошо поняли и стали весьма поощрять деятельность их в этом отношении, начали присылать им пожертвования то на школу, то на открытие столовых, то на устройство мечети. До сего времени они получили до 8.000 руб. пожертвований от оренбургских татар: 200 руб. на школу, 500 руб. на столовые для бедных, хотя сами отпавшие в состоянии прокормить всю деревню, и 7.000 руб. на постройку мечети.

Таково положение миссионерского дела в деревне Артемьевке, Бугурусланского уезда, почти в таком же положении находится оно и в других инородческих деревнях, окружённых татарскими селениями. Инородцы этих селений, имея постоянные сношения с татарами, с малолетства привыкают к обычаям и действиям магометанским, усваивают мысль о мнимой божественности и святости магометанской веры, умиляются магометанскими сказками, чинностью при богослужении, наружным благочестием в манерах и речах татар. Последние же отличаются глубокой преданностью, ревностью к своей вере, замечательным духом пропаганды, что поддерживается в них, главным образом, большим развитием среди них религиозного образования.

Для противодействия всему этому от православного пастыря прежде всего требуется особенная осторожная внимательность по отношению к своему собственному поведению. Его поведение должно быть безукоризненно во всех отношениях и не должно давать никакого повода к возбуждению нареканий на него. Он является здесь главным представителем православной церкви пред людьми, чуждыми и враждебными ей. Если где, то здесь именно он, по словам Спасителя, – град, поставленный вверху горы. Не только поведение священника, но и поведение простых христиан, если оно зазорное, служит большим препятствием для успешной проповеди христианства среди магометан и язычников. Один инородческий священник, миссионерствующий среди язычников, пишет: «когда начинаешь беседовать с язычниками о Христовой вере, то они стараются стыдить нас такими вопросами: если христианская вера истинная, то почему христиане не живут по заповедям своей веры? Почему они по своей жизни не лучше нас? Покажите нам добрую жизнь, тогда и мы уверуем во Христа и будем жить вашею доброй жизнью. Ваша христианская вера заповедует вам быть добрыми, так будьте вы добрее нас; видя вашу добрую жизнь, и мы будем вести такую же жизнь»⁴²⁸.

(Очерки и заметки)

I

На дворе крепкий, страшный мороз полярной зимы. В комнатах, – несмотря на обильную топку печей, – холодно. Одетый тепло, ёжишься и не можешь согреться. Из-за разрисованных самыми затейливыми кружевами замороженных стёкол ничего не видно, что делается на улице. В полдень полумрак. Ничем нельзя заняться без лампы, свечей. Да и делать ничего не хочется... На душе мрачно, тоскливо... Тишина мёртвая... Изредка разве сквозь ледяные рамы окон слышится неясный звон колокольцов, глухой шум от проезжающих саней и дикие крики ездоков инородцев. И эти звуки странно нарушают могильную тишину январского морозного дня в Обдорске. Кажется, что только какой-нибудь неотложный случай, или большое несчастье могли заставить путника покинуть в это время тёплый дом, уютное жилище. Не хочется верить, что люди могут теперь ходить, суетиться и ездить по маловажным делам, рискуя крепко зазнобиться, даже замёрзнуть.

Но вот опять начинает доноситься до слуха звон, бряцание побрякушек, говор... Как будто несущиеся издалека они становятся яснее, слышнее... Слышится пение протяжное, заунывное... Что это? Хорошо закутавшись, выхожу на улицу. В воздухе тихо, он непрозрачен и густ. Далеко не видать. Пятидесятиградусный мороз спирает дыхание и принуждает дышать носом. Оглядываюсь. В стороне несколько нарт с запряжёнными оленями. Около них пять самоедов в белых, мохнатых, из оленьих шкур, гусях, делающих человека похожим на белого медведя. Самоеды не торопясь размахивают и разводят руками, – очевидно говорят. Голосов их не слышно... Позади меня раздалось пение... Я невольно туда оглядываюсь. На снегу вблизи моего дома сидят трое самоедов. У одного из них в руках бутылка. Вот он, запрокинув назад голову, прильнул к её горлышку губами. Очевидно пьёт. Целую минуту он глотает из бутылки. На мгновенье у меня является мысль, что он закоченел в этом неестественном положении, что бутылка примёрзла к его губам. Но вот он отнял бутылку ото рта и передал её соседу, тотчас же с жадностью к ней припавшему... Вот бутыль передана третьему самоеду, допившему остатки. Я невольно подался к этим людям, подошёл ближе и начал в них всматриваться. Один из них был мужчина годов 35, другой оказался женщиной этих же лет, третий... девочкой приблизительно 8, или 9 лет. Я с удивлением смотрел, как могут они, в такой страшный пронизывающий мороз, сидеть на снегу, как ни в чём не бывало пить. Меня охватила жалость и скорбь за этих людей. Я сделал шаг в сторону, чтобы отойти от них и пойти дальше к видневшимся вдали другим людям, а за мной началось монотонное, заунывное пение в нос этих подгулявших дикарей кочевников. Я замедлил походку, чтобы расслышать слова песни и меня несмотря на жестокий холод бросило в жар, – самоеды воспевали свой ум и находчивость, пособившие им обмануть и одурачить русских и зырянских купцов и промышленников. Хорошо, подумалось мне, провели они их, – и я поспешил уйти от этих бедняков дальше. Слов импровизированной победной песни их уже не слыхать, голоса стихли. Я уже далеко от них, на другой, более оживлённой, улице. Из конца её доносится шум, виднеются, как в тумане, люди. Там начинается ярмарочная площадь и я быстро направился туда. По сторонам неширокой и недлинной ярмарочной площади стоят худенькие деревянные постройки с крышами и без них. Из труб первых построек, как бы нехотя, ползёт белый дым, в причудливых формах застывающий в сырой гуще воздуха. В ярмарочных строениях торгуют с инородцами богатые обдорские купцы и зажиточные промышленники. Несколько выдвинувшись вперёд на площадь от этих построек, стоят одна подле другой нарты и прилавки торговцев менее обеспеченных и бедняков. На покрытых яркими сукнами и пёстрыми ситцами прилавках бережно разложены хозяевами самоедские товары, заключающиеся в разных, нужных кочевникам, мелочах. Народ на площади снуёт и ходит. Здесь перемешались русские, зыряне, самоеды, остяки. Русского от зырянина, самоеда от остяка тут отличить может только опытный глаз. На всех одеты тёплые инородческие костюмы. Картина пёстрая, оригинальная. Белые мохнатые гуси самоедов здесь мешаются с дорогими и нарядными парками богачей кочевников, с расшитыми узорами из меха ягушками инородок, с лёгкими малицами часто с бобровыми треушками, в обнаряженных разных цветов сорочках, начиная от недорогих и скромных материй, кончая дорогими, яркими. Посреди площади местами стоят и лежат, не признающие мороза и холода, разных мастей, запряжённые олени, бодрые, здоровые, сильные. Всюду слышится зазывание торгующих, громкий торг, резкие крики, грубая брань и песни пьяных инородцев.

Всем собравшимся тут людям, кажется, нипочём леденящий все члены мороз, спирающий дыхание холод. Я невольно стал всматриваться в лица сосредоточенно и беспечно снующих здесь людей. У многих из них носы и щеки уже успели побелеть; усы и бороды от дыхания покрылись снегом, обледенели. Но это их не беспокоит, они вовсе не смущаются этим. С свойственным северянам хладнокровием, торгующие вершат свои дела, легкомысленные покупатели инородцы свои. Между последними многие навеселе, некоторые совсем пьяны. Среди пьяных попадаются женщины и дети. Всем им весело, хорошо, они довольны, по-своему счастливы.

Полюбовавшись с 5 или 10 минут общей ярмарочной картиной, я медленно побрёл вдоль прилавков торговцев мелких. Одни из торгующих спокойно стояли в ожидании покупщиков, другие торговались; третьи и четвёртые отбивали друг от друга, незнающих к кому идти самоедов. Пятые тащили самоедов с ярмарочной площади в село; это соглядатаи крупных торговцев, увлекающие богатых самоедов и должников к своим хозяевам. Шестые дрались. Везде крики, шум, суета, движение...

Я пошёл на середину площади, где друзья кочевников олени, пережёвывая жвачку, безучастно поджидали своих хозяев. На некоторых нартах уже лежали покупки, другие были пусты. Возле одних нарт стояли и сидели ёжившиеся от холода, нетерпеливо ожидавшие родителей, дети. На некоторых нартах кочевников лежали зыбки с грудными детьми. Детишки эти кричали, надрывая горла, но их крики не долетали до слуха матерей, затерявшихся в ярмарочной толпе. Мне стало больно за малюток, оставленных родителями, может быть, теперь пьяными, забывшими о существовании их. Один младенец кричал хриплым, больным голосом. Мне показалось, что крик его слабеет и слабеет. Я подошёл к нему и в ужасе отшатнулся, – у него почти всё лицо было переморожено, его губы едва шевелились, глаза смотрели в одну точку. Неужели он замерзает? Я подбежал к стоявшему невдалеке прилавку одного зырянина и, указывая на нарту с младенцем, спросил его кому она принадлежит? Он спокойным голосом ответил.

– Где же родители?

– Бог знает, уже часа три их не видать.

– Ведь младенец надрывается своим отчаянным криком, замерзает...

– А, что же, бывает и это, невозмутимо холодным тоном услышал я ответ зырянина. У меня заледенило сердце. Нужно отнести его куда-либо в дом, позвать родителей, сказал я. Где их отыскать? – не сыщешь. Я подошёл к младенцу снова, он кричал ещё слабее. Рядом с ним начал кричать другой, издали доносился крик третьего... Я не помню, как ушёл... Я ничего больше не видел, интерес к картинам обдорской ярмарки сразу пропал, я не слышал больше и ярмарочного шума... В моих ушах только раздавались крики беспомощных самоедских маленьких детей и младенцев, мёрзнущих, коченеющих, может быть уже умирающих... Я подходил к своему дому. Первое, что бросилось мне в глаза, это те самоеды, которые сидя на снегу пили водку и в пьяных песнях прославляли свой ум и глупость русских. Теперь растянувшись на том же месте, они с обмороженными лицами спали мертвецким сном. Может быть, это родители того замерзающего на ярмарочной площади младенца, промелькнула у меня мысль. Я поспешно известил инородную управу, чтобы взяли этих рискующих вовсе замёрзнуть пасынков природы и сообщил о положении оставленного на ярмарочной площади родителями на произвол судьбы младенца.

Прошло довольно много времени. Описанная картина моей прогулки в морозный январский день на самоедскую ярмарку из памяти моей не изгладилась и не забылась. Даже, напротив, – подчас незаметно для самого себя эта картина всплывает в сознании так ярко и детально, как внезапно появляющиеся в пустынях пред глазами усталых и измученных путников миражи, отчётливые, ясные до мелочей.

И я тогда задаю себе вопрос, как уберечь детей полудиких аборигенов крайнего Северо-Запада Сибири, спасти их от частой смерти, злой и страшной? И этот вопрос иногда подолгу сверлит мой ум и щемит моё сердце.

Где же ответ? Думаешь долго, беспомощно... Как-то глухо проскользнёт тогда в сознании мысль, что спасение в приобщении инородцев к культуре и сердце забьётся трепетно, радостно, светло на душе станет... Но пройдёт минута, другая, отрадные мысли рассеиваются, как дым, исчезают и снова поникаешь головой пред другим вопросом грозным и страшным: как, каким путём приобщать дикарей инородцев крайнего севера к культуре, возможно ли это делать и сделать?

(Продолжение следует)

Я писал в «Православном Благовестнике» года два тому назад в небольшой заметке о нуждах Обдорской миссии, требующих безотлагательного разрешения. Эти нужды заключались в необходимости приглашения на службу в миссию инокинь или из Вирова или из Лесны, где насельницы души свои полагают за други своя; где, не зная покоя и отдыха, трудятся над воспитанием малолетних, бесприютных сирот и призрением других бедных детей; где заботятся о детях больных, слабоумных и страдающих другими физическими недостатками; где пекутся о больных взрослых, престарелых и калеках обоего пола без различия веры.

Чтобы ускорить разрешение этого вопроса, столь важного для миссии Обдорской, я летом прошлого 1906 года, с благословения Тобольского епископа, лично ездил в Виров. Этот Виров, находящийся на моей далёкой родине в Седлецкой губ. Соколовского уезда, долго, долго останется в моей памяти. Я был в Вирове, первоклассном женском монастыре, утопающем в садах, без ограды, с небольшими, чистыми-пречистыми, уютными, располагающими к молитве и духовному созерцанию, церквами, с гордо высящимися громадными, прекрасно отстроенными каменными зданиями, в которых обитают не сестры обители, как полагал я, а дети: малолетки обоего пола, школьного возраста девочки и мальчики, все в отдельных корпусах. Я видел там кроме интернатов и школ много разных учебных мастерских для детворы и сельскохозяйственные школы. Я видел, как кипит в Вирове жизнь, жизнь деятельная на пользу малых исключительно. Я очаровывался всем виденным, забывал порой, что нахожусь в обители и только колокола, мелодично призывающие в урочные часы к молитве, возвращали меня к действительности, напоминая мне, что я в святой обители, монастыре. Я шёл тогда в церковь и самое стояние в ней долгое и подчас утомительное, мне казалось быстрым и лёгким. Я молился тогда усердно и тепло, потому что не мог не молиться за тружениц, посвятивших себя беспомощному люду, отдавших всю жизнь свою детям, их призрению и воспитанию.

Я испытывал душевное удовлетворение, что выбор мой при приглашении инокинь на службу в Обдорск пал на Вировский Всемилостивого Спаса монастырь, увиденный тогда мной в первый раз, но всегда бывший близким мне потому, что находится на родной мне земле.

Инокини, ознакомленные мной с Обдорской миссией, охотно согласились ехать на далёкий Тобольский север к остякам и самоедам. В числе пяти человек выехали они из-под крова обители своей, сопровождаемые благословением, молитвами и лучшими пожеланиями сестёр. Целый месяц утомительного пути потребовался им для переезда в полярный Обдорск. Приехали они на последнем отходящем из Тобольска в Обдорск торговом пароходе, в начале сентября, по местному – уже осенью, в листопад и заморозки.

С этого времени началась их деятельная в Обдорске жизнь, по тем же началам, как и в Вирове. Ныне исполнился год пребывания Вировских сестёр в Обдорске. Малый период времени, но вполне достаточный для определения полезности их пребывания в Обдорске на службе в миссии. Что же они для миссии успели сделать?

Сделано очень многое и притом всё такое, что не могло быть сделано нами миссионерами-священниками. Укажу по пунктам:

1) урегулирована хозяйственная часть в миссионерском инородческом приюте для малолеток и девочек с сокращением расходов, благодаря умелой экономии, в два раза при том же количестве детей, что и прежде;

2) все девочки прекрасно обучены рукоделиям и приучены к труду;

3) организованы помощь больным и наблюдение за богадельщиками инородцами. Кроме этого открыто обучение инородческих детей переплётному мастерству и все воспитанники и воспитанницы миссии из остяков и самоедов обучены очень хорошо пению.

Всего этого на первый год довольно, даже очень довольно. По пяти монахиням дальнейшее расширение трудов уже непосильно, тем более что они не держат прислуги и всё делают сами вместе с детьми, своим примером приучая последних к трудолюбию, опрятности и чистоте.

Между тем занятия сестёр по необходимости должны расширяться, так как самая деятельность Обдорской миссии развивается и растёт быстрым темпом. Уже теперь сёстрам предлагается принять новые обязанности по ведению хозяйственной части в миссионерском инородческом пансионе для мальчиков и по оборудованию дела богадельнского, как учреждения самостоятельного. Число сестёр, следовательно, должно быть увеличено, хотя бы до десяти человек. А вместе с этим само собой возбуждается вопрос о том, как же жить инокиням в Обдорске вне обители? Неудобство это может быть устранено только путём учреждения монастырской общины.

Вопрос об общине по инициативе преосвященнейшего Антония, епископа Тобольского и был поднят и им возбуждено пред Св. Синодом ходатайство об открытии у нас в Обдорске миссионерской женской общины, в обеспечение которой прихожане Обдорской Петропавловской церкви отчислили из церковных сумм 25.000 рублей с тем, чтобы расходовались одни лишь проценты.

Вопрос об открытии проектируемой у нас общины в Св. Синоде ещё не решён, между тем как скорейшее решение этого вопроса очень необходимо для целей миссии⁴²⁹.

В настоящее время, с провозглашением вероисповедных свобод, почасту стали говорить о бесполезности миссионерских учреждений, о своевременности закрытия всяких вообще миссий, как стоящих в противоречии со свободами веры и совести. Это обстоятельство заставляет меня сказать несколько слов по поводу таких разглагольствований. Я не знаком с нуждами внутренней миссии, т. е. занимающейся расколо-сектантством и потому не могу говорить о ней с достаточным знанием дела. Что же касается миссии внешней, т. е. имеющей дело с нехристианами инородцами, – я, прослужив довольно долгое время в Обдорском крае, могу утверждать её необходимость.

Здесь прежде всего выдвигается вопрос школьный. Если признается необходимым обучение инородцев совершенно неграмотных, то миссия нужна со всеми вспомогательными её учреждениями. Для Обдорской же миссии является совершенная необходимость в учреждении женской общины. Дело в том, что школьный вопрос в неграмотной инородческой среде без деятелей бескорыстных, идейных, навсегда останется нерешённым вопросом. Инородцы, как некультурные люди, отрицают пользу грамотности и детей учиться не отдают. Поэтому раньше открытия школ с присылкой учителей должны быть поставлены люди для подготовки инородческого населения к школьному обучению. Обучение грамотности инородческих детей неизбежно связывается с открытием при школах бесплатных интернатов и общежитий для учеников, так как инородцы в большинстве своём очень бедны, проживают вдалеке от пунктов, где могли бы быть открываемы школы и почасту ведут образ жизни кочевой. Затем требуется открытие богаделен для старых и бедных родителей учеников, детьми которых в первое время, до завоевания школой в сознании инородцев прочного положения, и приходится пополнять комплект воспитанников. Далее, необходимо устройство особых детских при школах больниц, так как строгий выбор детей при наборе их в школу, пока инородцы сами, сознав пользу грамотности, не поведут учиться своих детей, невозможен, – почему и приходится принимать в общежитие почасту детей болезненных, иногда даже с заразными болезнями, очень обыкновенными у инородцев – как напр., у нас в Обдорске даже с сифилисом! Затем необходимо устройство яслей и приюта для детей очень малых и вообще дошкольного возраста из круглых сирот, как будущих учеников, которые наверное окончат школу и не будут взяты родителями раньше окончания курса, что очень и очень часто делают родители инородцы в ущерб развитию школьного дела и в прямой убыток благотворительным учреждениям, так как затраченные на содержание взятого раньше окончания школы родителями ученика деньги должны считаться брошенными напрасно.

Без всех перечисленных учреждений правильная постановка школьного дела в местностях, подобных Обдорскому краю, вряд ли осуществима. Для всех этих учреждений потребуется, кроме того, большой персонал служащих. Не говоря о дороговизне содержания общежитий для детей со всеми дополнительными к ним учреждениями, наем служащих будет очень дорог, да их и не найти на месте. Явятся затруднения из-за отсутствия средств. Без частной благотворительности обойтись нельзя будет. Без идейных же людей пожелавших трудиться даром или за самую малую плату школьное дело не наладится. Отсюда возможность развития в инородческих краях севера школьного дела прежде всего связанная с финансовыми затруднениями может быть разрешена только путём передачи этого дела всем желающим им заняться. К числу таковых в Обдорском крае принадлежит миссия, со времён митрополита Филофея⁴³⁰ пока единственное учреждение, заботившееся о насаждении среди самоедов и остяков грамотности и духовного просвещения. Нет оснований поэтому препятствовать ей и продолжать это дело, расширять его путём открытия учреждений вспомогательных, к каковым относится проектируемая женская община. Открытие общины в таких местах, как Обдорск, необходимо и в других отношениях. Монастыри здесь являются рассадниками культуры вообще и в частности сельскохозяйственной, необходимой на севере, и возможной к осуществлению, в частности и на севере Тобольской губернии, как показывает опыт⁴³¹.

Обдорской миссии в прежнее время неоднократными указами местной консистории предписывалось тщательно заботиться о приучении инородцев к осёдлости. Этот же образ жизни при бедности края предъявляет требование ознакомлять инородцев с сельскохозяйственной культурой. Кроме оленеводства у нас вполне можно держать лошадей и коров; – эти животные в Обдорске уже успели завоевать себе прочное положение, их держат все русские обыватели Обдорска, ими начинают интересоваться и инородцы. Наличность женской общины в Обдорске принесла бы инородцам огромную пользу также и в деле приучения их к правильному уходу за домашним скотом, что для бедных обездоленных инородцев было бы очень полезно. Вообще в культурно-просветительном отношении женская община в Обдорске будет играть видную роль. Придёт время, закроется, быть может, миссия, но её традиции останутся в общине, она будет оберегать интересы инородцев Обдорского края. Инородцы не перестанут идти в женскую общину за добрым словом, советом и помощью, так как там всегда будут находить и то, и другое, и третье.

Пусть же открывается у нас в Обдорске женская община. Все члены Обдорской миссии с уверенностью ожидают её учреждения. Русско-зырянское население с. Обдорска тоже ждёт её открытия, отдав в обеспечение её все капиталы своей церкви. Нечего говорить, что и инородцы от этого открытия много, много выиграют.

I

Вот я и в Шигатзэ, священнейшем городе Тибета и всего Буддийского мира. Солнце уже садилось, когда мы въехали в узкие проулки города. Направо вырисовывался «дзонг», или дворец. К нам подошла группа туземцев и указала на сад, у ворот которого находился красивый дом с балконом. Наш караван прибыл раньше, и мне сказали, что нам позволяют занять нижний этаж, но я предпочёл разбить палатку под тополями в саду. В девять часов к нам явился туземец, объявивший, что он должностное лицо у Таши-ламы и явился по своей инициативе узнать мою фамилию, национальность, цель путешествия и т. п. Он всё аккуратно записал, но мы его больше не видали.

Весь следующий день никто к нам не показывался, а вечером я послал Мугамет-Иза, моего переводчика, в монастырь Таши-ламы, золочёная крыша которого блестела на склоне горы на расстоянии не более 12 минут ходьбы от нашего сада. Он переговорил с одним из более значительных лам, который обещал прислать кого-нибудь собрать дальнейшие сведения обо мне и моих намерениях. На другой день должен был состояться праздник, куда я, конечно, не мог явиться без позволения, тем более что сам Таши-лама должен был на нём присутствовать.

Необычайные и незабвенные дни! На другое утро в 6 ч. 30 м. меня разбудили и объявили, что меня желают видеть. Я вскочил, наскоро оделся и вышел к моим гостям. Это был секретарь Таши-ламы, Лобзанг Тцеринг, и молодой Китаец-чиновник. Они были чрезвычайно любезны и вежливы, но высказались против моего присутствия на играх; последние-де предназначаются только для туземцев, и европейцы на них не допускаются, и, кроме того, честь находиться в присутствии святого ламы предоставляется очень немногим смертным. Мы проболтали до 9 часов. Конечно, они никогда не слыхали о Швеции. Я написал своё имя по-шведски, по-английски и по-китайски и тут только вспомнил о паспорте, данном мне шведским послом в Лондоне для Восточного Туркестана. Я пожалел, что он не был написан и для Тибета, но решился достать его на всякий случай. Китаец прочитал его с большим вниманием и перевёл на тибетский язык. Действие его было магическое. Китаец исчез, захватив паспорт с собой, и через час возвратился, объявив, что меня просят пожаловать на игры.

В 10 часов 30 минут за мной пришли из тибетского Ватикана, но предупредили, что я могу взять с собой очень немногих лиц из моей свиты, и что я должен быть хорошо одет. Я надел фрак и все ордена, сверху накинул плащ, а на ноги натянул кашемировые сапоги, которые можно было переменить на чёрные башмаки при входе во дворец. Мы двинулись в путь верхом, но у главных ворот монастыря спешились и стали подниматься в гору по крутым и узким проулкам. Навстречу нам попадалось множество богомольцев и нищих, и мы едва могли подвигаться вперёд. Наконец, мы вступили в тёмный коридор, наполненный ламами всех степеней. Все сторонились, пропуская нас, и вежливо кланялись. Когда передо мной в темноте вырастала неожиданно ступенька, я всегда чувствовал крепкую руку ламы, меня поддерживающую.

Мы шли по длинным коридорам и вышли, наконец, на балкон, с которого открывался прекрасный вид на другие балконы, террасы и галереи, окружающие двор, на котором должны были происходить игры. Напротив находилась ложа, украшенная жёлтым шёлком и золотой бахромой, где должен был появиться «святейший из святых». Для меня было приготовлено удобное кресло, с мягкими подушками. Солнце ярко светило, и мой плащ оказался излишним, так что я мог показаться во всём своём великолепии. Что за чудное зрелище открывалось передо мной! Море человечества, мозаика живых голов, все в лучших своих нарядах, самых ярких и кричащих красок – красных, жёлтых, синих; здесь были и коренные тибетцы, мужчины и женщины, с их высокими причёсками, усеянными безделушками и драгоценными камнями; высокопоставленные дамы – жены официальных лиц, с белыми рюшками вокруг шеи; женщины с Догрских гор, в их оригинальных платьях; монголы, бутанезцы, непальцы, ладакцы и т. д. Чиновники различных степеней, некоторые в жёлтых шёлковых одеждах, вышитых золотом, в огромных шляпах, наподобие грибов, другие в красных платьях, особенно выделялись из толпы. Разнообразие красок было больше, чем на палитре художника. Вся эта пестрота поражала, ослепляла и приковывала к себе.

II

Площадь была не особенно большая, а потому все крыши были усеяны народом, даже золотые кровли над гробницами священнослужителей. И посреди всего этого великолепия можно было видеть стариков в лохмотьях, плачущих детей и несчастных нищенок.

Со всех колоколен раздался звон, ему навстречу понеслись торжественно-величавые удары медных цимбал с высоких балконов монастыря. Это был сигнал, означавший, что ламы пьют чай и приготовляются к празднеству, и вся площадь огласилась криком шеститысячной толпы. Но прошло довольно много времени, пока появилась процессия лам в жёлтых одеждах, направлявшихся к ложе Таши-ламы. Это были высшие ламы; их встретили всеобщим молчаливым вставанием. Опять пришлось ждать, но вот, наконец, появился сам Таши-лама, в высокой жёлтой митре и в жёлтом шёлковом, вышитом золотом, облачении. Он вошёл в ложу и сел, поджав под себя ноги, за жёлтой занавеской, в середине которой, в уровень с его головой, было продолговатое отверстие, с широкой чёрной бахромой. Направо от него поместился его младший брат; налево – его учитель и затем – его престарелая глухонемая мать. В первом ряду также находились главный секретарь и несколько высокопоставленных лам, все в жёлтых шёлковых одеждах. Торжественная картина не нарушалась их голосами. Слышно было, как они тихо говорили в присутствии святейшего; все их движения были медленны, рассчитаны и полны величия. Они занимали свои места красивыми движениями, медленно двигая руками и слегка нагибаясь друг к другу при разговоре. Как только появился «святой», вся толпа безмолвно встала, и мы увидели, как всё это сборище кочевников, пришедших с далёких гор и долин, упало ниц, со сложенными руками, в немом благоговении перед Таши-ламой.

Снова раздался звон медных цимбал, и воздух огласился великолепным невидимым хором мужских голосов, поющих гимн. Он то усиливался, то замирал, и производил глубокое впечатление; вскоре он совсем стих, и начались игры. Прежде всего в программе стояла церковная музыка. Цимбалы были такие длинные, что ими приходилось задевать за плечи мальчиков-послушников из монастырских школ; в состав этого странного оркестра входило ещё 40 барабанов колоссальных размеров, и флейты. Все музыканты сели четырёхугольниками среди площади, а десять главных лам, в жёлтых одеждах и с высокими шляпами на головах, заняли места над ними на трибуне. Каждый из этих лам стоял во главе тысячи лам.

Началась дикая и своеобразная музыка, продолжавшаяся часа три, во время которой выходили танцующие ламы, одетые в самые необычайные, смешные и дорогие одежды, и танцевали перед ложей Таши-ламы. На них были надеты маски, изображающие диких животных, добрых и злых духов, взятых из неиссякаемых источников символистических и демонических легенд лам. Затем одиннадцать знамён, самых ярких цветов, изображающих различных богов, были вынесены, развёрнуты и опущены перед верховным вождём лам. Перечислить все номера программы невозможно. Напоследок, среди двора был разложен костёр, над которым подняли громадный лист бумаги, где было написано всё, от чего хотелось бы избавиться человечеству. Вышел лама, неся кадку с каким-то воспламеняющимся составом, который он вылил на костёр; последний вспыхнул ярким пламенем и моментально уничтожил бумагу. При этом вся толпа разразилась громкими криками радости, потому что она верила, что нечистая сила побеждена. Празднество это называется «Лозарь» и совершается в честь победы света над тьмой.

В продолжение всех трёх часов игр Таши-лама постоянно вглядывался украдкой в мою сторону. Я часто ловил его взгляд, но расстояние было слишком большое, чтобы рассмотреть его лицо. Во время представления неоднократно предлагалось обильное угощение, чай, сушёные фрукты, конфекты, тибетское печенье, мандарины, фиги и изюм. Каждый раз, как нам что-нибудь предлагали, пожилой лама, исполнявший роль хозяина, говорил: «Таши-лама надеется, что вы будете, как дома». Перед началом игр «святейший» прислал ламу ко мне в сад с большим «кодашем», длинным куском белого шелка, в знак приветствия.

III

По возвращении домой, я нашёл моих двух спутников уже в саду с целым караваном ослов, нагруженных подарками от Таши-ламы: мукой, рисом, овсом и серебряной монетой в 15 рупий, чтобы купить мяса. Мне объявили, что его святейшество желает меня видеть на следующее утро, и что я должен быть у главного входа в 9 часов утра в полной парадной форме. Утром я напился кофе и оделся, как для придворного бала. Сопровождаемый теми же лицами, которые были со мной на играх, я опять подъехал к Таши-Люмбо и стал подниматься в гору. Дом, в котором живёт Таши-лама, высится над всем этим городом храмов и представляет собой обширное белое строение, с большими выдающимися окнами и громадными навесами.

Нас ввели в комнату главного секретаря – великолепную приёмную, полную идолов, в футлярах из чистого золота. Красный цвет преобладал в ней. Из окна открывался вид на многочисленные крыши храмов и на всю долину.

Мы сидели и разговаривали около часа. Подали чай в чашках на серебряных блюдечках. Наконец вошёл лама, о чём-то пошептался с секретарём, и тот объявил мне, что Таши-лама только что кончил молиться и ждёт меня. Мы поднялись и стали взбираться по бесконечным ступенькам всё выше и выше.

Во всех коридорах мы встречали молчаливых лам, стоящих неподвижно. Они с любопытством смотрели на нас. Наконец мой спутник шепнул мне, что мы достигли последней комнаты перед приёмной, и я принялся приводить себя в порядок и переодевать башмаки. Затем мы поднялись ещё несколько ступенек и очутились в комнате, рядом с которой Таши-лама должен был нас принять. Я послал вперёд наш подарок – дорогой резной ларец. Меня спросили, знаю ли я тибетский язык и, получив отрицательный ответ, пропустили вместе с переводчиком в покой Таши-ламы – иначе он принял бы меня одного. Около дверей я отвесил глубокий поклон, затем, поклонившись ещё несколько раз, я приблизился к самому Таши-ламе, который сидел на небольшой скамье, приделанной к стене в амбразуре окна за небольшим столом. Он был одет как обыкновенный лама, в красное, и при моём входе приветливо кивнул головой, подал обе руки и просил сесть в кресло около себя. Половина комнаты была под кровлей, другая же половина была открыта; и вся она отличалась необычайной простотой, представляя резкий контраст с комнатой секретаря. В ней не было ни идолов, ни мебели, ни циновок, один холодный каменный пол. Через открытое окно открывался вид на всю долину, и взор отшельника скользил по расстилавшемуся перед ним греховному миру, устремляясь в невидимую для нас Нирвану, где душа его надеялась найти успокоение.

Таши-лама, – «Паньчань-римбутээ», – перевоплощение самого Будды. Душа великого божества поселилась в бренном теле Таши-ламы и, когда он умрёт, она переместится в тело его преемника-ребёнка, избираемого конклавом высших лам. Зубдень-Тооки-Нима-Намдья, – теперешний, шестой Таши-лама, – святейшее лицо во всём Буддийском мире. Он меня спросил, много ли я испытал трудностей во время моего путешествия, и чувствителен ли был холод в Тянь-Шане, а затем выразил сожаление за нелюбезный приём, оказанный мне. Причиной тому было моё скромное прибытие: никто не знал, что я именно то лицо, которое ожидалось. Теперь же он мне обещал, что всё будет сделано для моего удобства, так как он уже отдал соответственное распоряжение. Затем он меня расспрашивал о Швеции, где она находится, о её народонаселении и о других европейских государствах. В особенности его интересовали царствующие особы. Он спросил о Японцах, о войне Японии с Россией, о странах, где я путешествовал, об Индии и её богатствах. Но его больше всего интересовали монархи, и он к ним вернулся, показав мне фотографическую группу их всех. Под каждым портретом было подписано имя государя и название его страны на тибетском языке. Таши-лама, царящий над верованиями и мыслями всего Востока, очень интересовался всеми европейскими принцами и расспрашивал меня о каждом в отдельности.

IV

Удивительный и незабвенный Таши-лама! Ему всего двадцать пять лет, и в день своего рождения он сделал ценные подарки всем храмам. Он ведёт самый простой образ жизни, сидит у своего окна, слушает свист ветра и созерцает свою долину. Никто не производил на меня такого сильного впечатления, как он, – этот человек божественной чистоты, целомудрия и совершенства. Нельзя забыть его взгляда, и я никогда не видал такого тонко очерченного рта и благородного лица, полного доброты и любви. Кто бы он ни был, – это исключительная личность, – кроткая, благородная и с тонким чутьём. Улыбка не сходила с его лица и производила чарующее впечатление, и нельзя забыть его взгляда.

Нам был предложен чай и фрукты; ламы, подававшие его, двигались как привидения: безмолвно и на цыпочках. Таши-лама подносил свою чашку к губам всегда одновременно со мной, чтобы показать, что он не считает себя слишком святым, чтобы не снизойти ко мне.

Я попросил у него его фотографию, которую он мне обещал, и даже разрешил мне сделать с него снимок, при условии, что и ему можно будет снять фотографию с меня. Он разрешил прийти с камерой, когда мне будет угодно. Затем я просил его дать мне паспорт для будущих путешествий по его стране и кого-нибудь из чиновников в качестве проводника. Наконец моя дерзость дошла до того, что я попросил его разрешить мне осмотреть весь монастырь Таши-Люмбо и снять какие захочу фотографии. На все мои просьбы он изъявил своё полное согласие, сказав, что он уже дал приказ ламам, и они покажут мне всё, решительно всё. Когда я хотел встать и откланяться, он меня удержал, и я таким образом просидел у него три часа. Я ему показал и объяснил всё содержимое своей аптечки, чем возбудил в нём большое удивление и живейший интерес; в особенности его заинтересовала спринцовка для морфия. Наконец, он призвал нескольких лам и приказал им показать мне всё, что мне захочется. Затем он подал мне обе руки и закивал головой, между тем как лицо его озарилось милой улыбкой, которая не покидала его, пока я не отступил до дверей и не вышел в смежную комнату.

Мы осмотрели все важнейшие храмы, все аудитории, все пять усыпальниц Таши-лам, наполненных золотом и драгоценными камнями. В одной из комнат, где висел портрет великого тибетского врача и богослова Цонкавы, мне было предложено угощение и явился посланник от Таши-ламы с приветом и выражением надежды, что я не слишком утомился после такого долгого хождения. Между тем собиралась буря, и я поспешил к себе.

На другой день открылась большая ярмарка, и мне было очень интересно потолкаться среди народа. Собралась тысячная толпа, так как предполагалось устроить скачки. Вся западная часть площади представляла море голов и город из белых и синих палаток, где «дзонги», огромные синие палатки должностных лиц, особенно обратили на себя моё внимание. У меня было прекрасное место, охраняемое полицией в красных и жёлтых шапках с косами. Перед нами находилась арена, а с противоположной стороны густая толпа народа. Всадников было 70; они были одеты в самые причудливые и яркие платья и напоминали испанских кавалеров, в огромных грибообразных шляпах с красными перьями, в жёлтых шёлковых одеждах и синих фуфайках. Вооружены они были луками в футлярах и колчанами, наполненными длинными стрелами. Лошади были обвешаны бубенчиками и украшены перьями, яркими развевающимися лентами и бантами на хвостах. Седла были богато отделаны. На арене поставили две цели. Вообще вся сцена представляла пёструю и фантастическую картину.

Но вот пронёсся вскачь первый наездник, подняв за собой облако пыли, за ним промчались все остальные. Во втором туре, они должны были попасть в обе цели с расстояния 60 метров, продолжая скакать во весь опор. Когда стрелы попадали в красный круг, из него поднималось красное облако пыли. Вторым номером была стрельба из лука, но только несколько человек успели вовремя изготовить свои луки. В общем всё сошло очень благополучно, несмотря на страшную быстроту езды.

Вернувшись к себе, я опять получил приглашение от Таши-ламы, с просьбой прийти его сфотографировать, если мне это удобно. В этот раз я надел обыкновенное платье. Аудиенция продолжалась часа 2,5. Таши-лама был по-прежнему мил и любезен со мной, но уже более похож на простого смертного. Он встал с своего места и ходил по комнате, рассматривал мою камеру и даже снял с меня две фотографии. Затем подали чай и принесли подарки: кусок тибетского сукна, кусок китайской парчи в 60 рупий арш., пару медных чаш в серебряной оправе с серебряной крышкой и т. п. При прощании Таши-лама лично вручил мне тибетскую библию и чётки. Я вышел от него, унося с собой одно из самых дорогих воспоминаний всей моей жизни, – память о замечательном и благородном человеке ⁴³³.

Остров Цейлон наполнен языческими храмами; сюда со всего Индостанского полуострова сходятся туземцы для посещения этих храмов; здесь христианская проповедь встречает наиболее упорное сопротивление. Католическая миссия, действующая в Индии и на о. Цейлоне, особенно тщательно заботится о мерах, способствующих распространению христианства в этом месте мрачного язычества. Одним из вспомогательных миссионерских средств служит создание церквей и помещение в них уважаемых христианских святынь. В густом тропическом лесу в селении Маду (сев. острова) находится церковь в честь Божией Матери, где хранится древняя статуя Пр. Богородицы, принесённая в Индию в начале 16 в. Сюда в эту церковь приходят туземные христиане; их немного бывает с ноября по март, но с весны посещения церкви учащаются и местность вокруг церкви оживает.

На время стечения богомольцев в этом диком уголке тропического леса устраиваются палатки для приходящих и для торговцев необходимыми припасами. Так как богомольцы зачастую привозят и приводят с собой больных, то организован и медицинский надзор в целях предупреждения эпидемий. Между приходящими сюда разноплемёнными и разноверными туземцами бывает не мало таких, которые ищут здесь духовной поддержки, ввиду этого католические миссионеры устраивают беседы с приходящими, говорят проповеди, в которых излагают основные истины христианской веры. Примеры обращения язычников в христианство под впечатлением торжественного служения – не редки. В пышной процессии обносят изображение Пр. Девы вокруг церкви, причём многочисленная толпа богомольцев в глубоком молчании двигается за ним. Тот, кто видал в Индии языческие религиозные торжества, дающие повод к проявлению самого необузданного экстаза, – слышал нечеловеческие вопли, наблюдал исступление участников, – тот будет поражён чинностью и спокойствием христиан-туземцев. Правда не раз при выражении своих религиозных чувств они приходят в состояние экстаза, но оно выражается у них продолжительным стоянием на коленях и стремлением получить что-либо освящённое прикосновением к чтимой святыне. Чтобы удовлетворить последнему туземцы прибегают к следующему: они осыпают изображение Богоматери зёрнами риса, затем собирают и хранят их. Не довольствуясь лично полученным благословением, богомольцы желают получить его и для своего хозяйства, возлагая на него надежду, как на защиту своего благосостояния. Для этого многие приводят своих быков (основа хозяйственного быта) и просят благословить в их образе всю домашнюю свою жизнь.

По окончании торжества устраивается общая трапеза, припасы для которой приносятся богомольцами, сообразно с их состоянием. Трапеза готовится многими (100–150) поварами, очагом служит огромная яма, на раскалённых угольях которой варится пища. По звуку колокола все богомольцы собираются на означенное место и начинается общий обед, участие в котором принимают миссионеры, католический епископ и приглашённые гости – английские чиновники. Этой трапезой заканчиваются празднества в честь Пр. Богородицы. Указанный обычай интересен в том отношении, что он на некоторое время равняет представителей разных каст. Туземцы Индии, даже приняв христианство, не сразу, а иногда и совсем не могут отрешиться от кастовых предрассудков. Христианин из касты браманов по-прежнему считает нечистым парию, будь он уже христианской религии, по-прежнему избегает прикасаться к нему и пользоваться одними с ним предметами; общие же трапезы богомольцев в Маду соединяют всех и подъём религиозного чувства сглаживает человеческие предрассудки.

Летние месяцы (с апреля) время наиболее многолюдных сборищ в Маду, с осени прилив богомольцев слабеет и с ноября всё затихает вокруг этой, заброшенной в глушь леса, церкви. Остаются лишь миссионеры, всегда находящиеся здесь; из чащи леса безбоязненно начинают выходить медведи, леопарды, дикие буйволы; стада слонов проходят спокойно к водопой – недалеко от церкви и лишь изредка заглядывает человек в мирный уголок, к отрезанным от людей хранителям христианской церкви⁴³⁴.

h66 – Приглашение к пожертвованию на построение храма.

h66 – Спаивание якутских инородцев.

– В 30 вёрстах от города Благовещенска расположилось на холмистой местности у речки Будунды село Черемховское, заселившееся в 1863 г. крестьянами землепашцами. Небольшая горсточка первых Амурских насельников, богатая верой, соорудила вскоре, по приходе, храм в честь св. Архистратига Михаила, освящённый высокопреосвященнейшим Иннокентием 13 ноября 1866 г. Радовались старики своему убогому храму... Вдруг случайная головёшка, занесённая от пожара, подожгла храм, и храма как не бывало. В тот же год осенью начинаются новые заботы о сооружении храма. И, не весть какими судьбами, к следующему году был готов новый храм, более обширный, который и был освящён преосвященнейшим Вениамином 15 февраля 1870 г. Прошло тридцать слишком лет, село разрослось, приход увеличился, явилась неотложная потребность в более обширном храме. 5 июня 1906 г. произведена закладка ещё более обширного и величественного храма, превышающего величиной все сельские храмы епархии. Сердце радовалось успешной постройке; не заметно являлись и средства; ждали окончания постройки; и осенью «святили» храм, питая надежду, что зима 1907–1908 гг. не заставит испытывать неудобств тесноты, что терпели доселе в прежнем храме. Но мечтам не суждено было осуществиться... Справедлива народная пословица: «человек предполагает, а Бог располагает». Неугодна, верно, была Господу эта, может быть, горделивая жертва... 15 апреля, в Вербное Воскресение, после литургии, нависли по холму грозные громовые тучи. Ударила гроза и проявила своё разрушительное действие на колокольню нового храма. Два часа времени, – и весь храм, охваченный огнём, кончил своё существование, а от силы огня горевшего нового храма не уцелел и вблизи стоявший старый храм. Не велика беда, что убытку понесено на 40 тысяч, а велико горе, что мы остались вовсе без храма, да ещё и без средств к скорому сооружению нового храма. Надежды на свои осенние хлебные сборы рушатся. Сильная засуха текущего лета послужит причиной неурожая: многие не будут иметь возможности собрать своих затраченных семян на посевы. С какими запасами придётся коротать зиму? На какие средства начинать сооружать храм Божий? Но «Бог не без милости, свет не без добрых людей». Мы убеждены, что найдутся добрые люди, которые ждут целесообразной благотворительности и уделят нам своих средств на доброе и душеспасительное сооружение храма Божия. Помоги, Господи, в добром деле! До сего времени за средствами мы к посторонним не обращались, теперь, думаем, не будет с нашей стороны грехом к предполагаемой постройке 4 храма обратиться к добрым благотворителям, которыми Св. Русь не оскудела, и, быть может, их благодетельная жертва, соединённая с молитвою, предукажет прочное благосостояние храму Божию, и, может быть, отсутствие в сгоревших храмах таких жертв служило причиной их непрочного благосостояния...

Обращаемся же к Вам, добрые храмосозидатели и любящие благолепие храмов Божиих! Поддержите, помогите и придите на помощь, Господа ради, в деле сооружения у нас в с. Черемховском храма Божия. «Рука дающего не оскудеет», в чём, несомненно, Вы убедились по своим добрым жертвам. Одна надежда на Вас!.. Господь да воздаст Вам сторицею!

Адресовать: г. Благовещенск, Амурск. обл., Черемховской Строительной Комиссии, до востребования.

– Приезжие из Оймякона Якутской обл. инородцы жалуются на недостаток у них соли и на преизобилие водки. Поставка казённой соли на Оймякон сдаётся здесь с торгов. Подрядчики никогда почти не возят всей соли, и за недостающее количество расплачиваются на месте деньгами. (Спирт доставляется на Оймякон приалданскими инородцами в громадном количестве; напр., в нынешнем году было доставлено до 500 вёдер. Бутылка очень слабой водки (собственно, разбавленный водой спирт) обменивалась на два горностая, бутылка спирту (тоже не без воды) – на четыре горностая (горностай здесь считался по 1 р. 30 к.). Несмотря на запрещение торговли спиртными напитками в якутских стойбищах, торговля эта нигде не процветает так, как именно там. Поймать же торговца на этом никогда не удавалось; продажу водки он называет подарком, а полученную пушнину – отдарком.

(Продолжение)

...соте своего положения, когда состав её деятелей будет не из случайных лиц, а из людей, специально подготовленных, и при том местного происхождения.

Всего в училище в отчётном году обучалось 62 человека: в 1, 2, 3 классах по 17 человек и в 4 – 11-ть. Из них русских 39 и инородцев 23 – все православные. Из русских знают бурятский язык 8. Инородцы все живут в общежитии при училище и пользуются готовым содержанием.

В образцовой школе при Центральном Миссионерском училище, составляющей самостоятельную одноклассную церковно-приходскую школу и служащей для практики учеников самого Миссионерского училища в ведении школьного дела, обучалось 28 мальчиков, из них 1 ламаит. Всего кончило курс в отчётном году 11 человек. На служение в Миссию из них в качестве псаломщиков и учителей пошло 4 чел., из которых 2 владеют бурятским языком и 2 – нет. Остальные из кончивших курс назначены учителями в церковно-приходские школы.

Деятельность Миссии в станах была направлена на обращение забайкальских язычников в Православие и на христианское просвещение обращённых.

Первая цель осуществлялась посредством благовестнической проповеди. Миссионеры проповедовали учение Христово главным образом только в начале отчётного года, когда ещё всё было спокойно. С объявлением же всевозможных забастовок ездить с проповедью было опасно, совершенно бесполезно и большей частью было невозможно достать лошадей. Даже Цаган-Олуевский сотрудник Миссии, усердно работающий среди тунгусов и пользующийся их симпатиями, в своём годовом отчёте пишет, что «по случаю неурядиц повсеместных не было никакой возможности делать миссионерские поездки».

Поэтому и обращений в христианство было самое ограниченное количество. Всего, по доставленным сведениям, обращено в православие 114 человек.

Второго рода деятельность, т. е. христианское воспитание крещёных, выражалось в обычных церковно-педагогических приёмах – совершении таинств, богослужении и проповеди богослужебной, внебогослужебной и частной.

Богослужение во всех станах совершалось торжественно и с благолепием, насколько это позволял вид храмов, часто убогий, и средства, часто до невозможности скудные и плачевные. С прискорбием следует отметить и в настоящем отчёте тот факт, что могучая воспитательная сила – родной язык инородцев в отчётном году, как и во все прошедшие годы существования Миссии, не был применяем в богослужении. Вследствие этого христиане-инородцы посещали общественные богослужения с неохотой, а посещавшие большей частью являлись только зрителями действий и слушателями звуков, для них вовсе непонятных, ни уму, ни сердцу ничего не говорящих.

Особенное внимание миссионеры обращали на воспитание молодого поколения новообращённых, не так тронутого языческой культурой. Орудием для этого служила школа.

В отчётном году Миссия имела 21 школу: из них одна – центральная школа – находится в г. Чите, а остальные в станах. В Центральной школе обучалось 90 мальчиков; в прочих миссионерских школах училось 370 мальчиков и 132 девочки, а всего 502; о числе учащихся в 3 школах Агинской, Ташеланской и Сосново-Озерной сведений не доставлено.

X

h66 Миссия Благовещенская. Число станов, миссионеров, школ и учащихся в них. Религиозно-нравственное состояние инородцев. Деятельность миссионеров.

Станов в Благовещенской миссии в отчётном году было – 19: Вятский, Долэ-Троицкий, Вознесенский, Горинский, Нижне-Тамбовский, Софийский, Мариинский, Богородский, Иркутский, Больше-Михайловский, Тырский, Приохотский, Денисовский, Приамгунский, Буруканский, Благословенский, Ниманский, Первый походный у Тунгусов и Второй походный у Тунгусов; но в трёх из них: в Нижне-Тамбовском, Иркутском и Денисовском миссионеров в отчётном году не было. Во всех этих станах проживает до 15.000 чел. обоего пола инородцев. Церквей и часовен в миссии – 37; миссионеров – 16; катехизаторов – 4. Миссионерских школ в отчётном году действовало – 12: учащихся в них было – до 350 чел. обоего пола. При семи школах: Катехизаторской, Найхинской, Пулинской, Доле-Троицкой, Кандонской, Уданской и Наанской в отчётном году были пансионы, в которых содержалось до 100 учеников.

В религиозном отношении инородцы, проживающие в пределах Благовещенской епархии, стоят на низкой степени развития. Грубое язычество, шаманизм, кое-что из буддизма и кое-что из христианства – вот религия амурских инородцев. Богом они называют и христианского Бога, и языческого идола, и более свирепых лесных животных. В их культе до 280 добрых и злых богов: всем им они приносят жертвы и всех желают умилостивить. Особенно они стараются задобрить подарками и вином – шаманов, этих, по их мнению, вочеловечившихся богов.

Деятельность миссионеров в отчётном году состояла в совершении христианских треб и в научении крещёных инородцев в церквах, часовнях, школах и домах истинам православной веры и христианского благочестия. Особенное внимание обращалось миссионерами на то, чтобы все инородцы исполняли ежегодно христианский долг исповеди и св. причастия, просвещали св. крещением своих детей, всех умирающих отпевали и служили по ним литии и панихиды, а для желающих брачиться устрояли бы законный (через церковное венчание) брак. Обращений из язычества в православие в отчётном году не было.

Деятельность миссионеров происходила под руководством и непосредственным наблюдением Начальника миссии протоиер. С. Тихвинского, сделавшего, по его отчёту, в отчётном году шесть поездок: в январе – из г. Николаевска до Хабаровска; в феврале и марте – из Хабаровска до Самогирского озера в Кандон по р. Горину; в Мае – до Горинского стана; в июне – до Вознесенского стана; в октябре – до Николаевска и обратно; в ноябре и декабре – до Доле-Троицкого стана. Прот. С. Тихвинский состоит священником Второго походного стана у Тунгусов на Бурукане (по системе реки Амгуни).

Считая миссионерские школы наилучшим пособием в деле просвещения и развития инородцев и озабочиваясь правильной постановкой школьного дела в миссии, Благовещенский Епархиальный Миссионерский Комитет уже несколько лет обучает двух инородческих мальчиков в духовном училище и четырёх – в Черемховской второклассной школе, в надежде, что они в будущем посвятят себя миссионерской или учительской деятельности. В отчётном году число стипендий увеличено, именно прибавлены две в местном Епархиальном женском училище и две – в духовном училище. Таким образом, в отчётном году обучалось на миссионерские средства в означенных учебных заведениях всего 8 инородческих мальчиков и 2 инородческих девочки.

XI

h66 Миссия Владивостокская. Число станов. Потребность в усилении миссионерской деятельности в северной части епархии. Неудовлетворительное религиозно-нравственное состояние живущих здесь инородцев. Анадырский стан. Потребность в новых школах. Миссия среди корейцев. Число обращённых. Школы. Сочувственное отношение корейцев к школе. – Число учащихся.

Число миссионерских станов в пределах Владивостокской епархии оставалось в отчётном году прежнее – двенадцать. Станы эти следующие: Корсаковский, Пуцыловский, Синельниковский, Янчихэнский, Тизинхэнский, Адиминский, Заречинский, Посьетский, Мангугайский, Удской, Анадырский и в Гижигинском уезде – Корякская походная миссия.

Настоящее число станов признается недостаточным, в особенности по отношению к северной части обширной Владивостокской епархии.

Далёкая Камчатка, Гижигинский и Анадырский уезды совсем забыты, особенно с 50-х годов прошлого столетия, когда интересы вновь приобретённого Амурского края привлекли к себе общее внимание; Камчатка оказалась предоставленной самой себе и обреченной на вымирание.

Духовные нужды тамошнего населения, особенно инородческого, удовлетворяются самым несовершенным образом. Достаточно, например, указать на Анадырский уезд, занимающий громадную площадь, который имеет только одного священника-миссионера.

Духовная беспомощность населения северных уездов отмечена всеми исследователями этого далёкого края; она подтверждается и отчётами миссионеров и вообще местных священников. Крещёные инородцы, удалённые от местожительства священника, по целым годам не видят священника, по целым годам не исполняют поэтому долга исповеди и св. причастия; обращённые в христианство, а также и родившиеся от христианских родителей дети растут, женятся и умирают нередко без участия церкви, хотя и числятся христианами. «В Камчатке районы церковных приходов, – пишет, напр., Слюнин, – тянутся на сотни вёрст в разные стороны, в Охотском крае эти расстояния утраиваются, а относительно Гижигинского и Анадырского уездов следует сказать, что духовные нужды инородцев предоставлены на произвол судьбы, или находятся под паническим обаянием шаманов». Вот общее положение дела в северных уездах, населённых почти исключительно инородцами.

В подтверждение сказанного можно привести полученные в местном Комитете краткие сведения о состоянии Миссионерского дела в Анадырском стане, сообщённые миссионером этого стана, священником Шипицыным, от 16 февраля отчётного 1906 года⁴³⁵.

«Анадырская миссия, – пишет о. миссионер, – состоит из сидячих (т. е. оседлых) и бродячих инородцев, чуванцев, юкагиров, ламутов и, главным образом, чукчей». Про юкагиров и ламутов он пишет, что они почти все осели около селения Марково, и их можно всё же считать христианами, по крайней мере, в отношении внешнего обрядового уклада жизни и в отношении исполнения различных треб. Что же касается чуванцев и особенно чукчей; в большинстве ведущих бродячий образ жизни, то хотя многие из них и просвещены св. крещением, тем не менее в общем все они продолжают жить по-прежнему, не изменяя своего бродячего образа жизни, детей от миссионера скрывают, браков по христианскому обряду не заключают, многожёнство среди них существует, шаманы у них имеют большую силу, долг исповеди и св. причастия почти не исполняют. В заключение о. Шипицын пишет, что Анадырская миссия не может иметь желательного успеха, пока не будет отдельного миссионера, который бы жил среди инородцев и кочевал вместе с ними. Таким образом, в Анадырском и Гижигинском уездах настоит неотложная нужда в открытии, по крайней мере, ещё двух походных миссий с отдельными миссионерами: одной в Анадырском уезде и одной в Гижигинском. Но так как на открытие новых миссионерских станов и содержание при них миссионеров необходимы более или менее значительные средства, а их в настоящее время нет, то по необходимости вопрос об открытии новых миссионерских станов приходится отложить на неопределённое время.

В ближайшем же будущем желательно увеличить хотя бы число миссионерских школ на севере. Предположено с будущего учебного года открыть три новых школы в Гижигинском уезде и две в Анадырском, если только найдутся на это необходимые средства. Сверх того, весьма желательно возможно скорое открытие в г. Петропавловске хотя бы второклассной школы с несколько расширенным курсом, которая могла бы приготовлять из местных уроженцев учителей для церковно-приходских школ Камчатки и вообще северных уездов, а лучшие питомцы её с успехом могли бы проходить и пастырское служение. Во второклассную школу с дополнительными учительскими и пастырскими курсами желательно преобразовать существующее в г. Петропавловске Городское училище Министерства Народного Просвещения. На передачу этого училища в ведение Духовного Ведомства, с условием преобразования его в расширенную второклассную школу, имеется уже согласие Приамурского Генерал-Губернатора и Приамурского Окружного Инспектора. Дело теперь за согласием представителей Центрального Духовного Ведомства, а главное – за отпуском необходимых средств.

Что же касается состояния миссионерских станов у корейцев и деятельности среди них оо. миссионеров, можно с уверенностью сказать, что миссионерское дело здесь идёт успешно и во всяком случае находится в несравненно более благоприятных условиях, чем среди северных инородцев. У корейцев и миссионеров сравнительно достаточно, и разъезды у миссионеров в большинстве случаев небольшие, и школы корейские более или менее благоустроены и их довольно.

В своих отчётах миссионеры заявляют, что не только принявшие православие корейцы, но и пребывающие ещё в язычестве постепенно приходят к сознанию превосходства христианского учения пред языческими заблуждениями, шаманство со всеми его суевериями в глазах большей части корейцев не имеет уже прежней таинственной и обаятельной силы; как религиозный культ, оно потеряло своё значение даже в среде не просвещённых ещё светом Христова Евангелия, хотя в частной жизни среди последних оно крепко держится, своими заклинаниями давая богатую пищу разным суевериям.

Замечается оо. миссионерами более сознательное отношение корейцев и к храму Божию, к посещению богослужений в праздничные дни; к более охотному и непринуждённому исполнению христианских обрядов и треб, как напр., крещения детей, совершения браков, предания умерших земле.

Правда, просвещённых св. крещением корейцев далеко ещё нельзя признать христианами совершенными. Но не нужно забывать, что христианство среди корейцев Приморской области стало распространяться, сравнительно, недавно (начало проповеди положено во второй половине прошлого столетия, но более правильно миссионерское дело у корейцев Южно-Уссурийского края поставлено только с открытием Владивостокской епархии), а также нужно всегда иметь в виду, насколько труден тот переворот, который совершается в каждом человеке при отрешении от старых верований и традиций, принятых и усвоенных с молоком матери. Для нас великим утешением должно служить уже одно то, что православная вера христианская всё же распространяется, хотя и медленно, и что число православных чад Церкви Божией ежегодно увеличивается новыми и новыми членами, вступающими в её лоно. Утешительно также и то, что случаев сознательных отпадений крещёных корейцев от православной веры и в отчётном году, как и в предшествующем, не было.

Одной из причин малоуспешности проповеди христианства среди корейцев, по мнению Комитета, нужно также признать малое знание миссионерами корейского языка, на что указывают, между прочим, и сами миссионеры. Миссионер Адиминского стана пишет по этому поводу в своём отчёте следующее: «не владея корейским языком, миссионер в своих проповедях и учениях должен прибегать к переводчику, которому зачастую не совсем ясен смысл высказываемого, а результатом этого является неточность и даже неправильность передачи слов миссионера». Правда, к услугам переводчика приходится прибегать не всегда, так как большинство корейцев, особенно молодых, достаточно понимают русский язык, но всё же бывают случаи, когда необходим и переводчик. Далее, тот же миссионер пишет следующее о языческих суевериях корейцев и о влиянии шаманов: «знакомясь с религиозными воззрениями некоторых уже взрослых крестьян корейцев, я вынес убеждение, что шаманически-буддийские воззрения опрашиваемых тем чище и устойчивее, чем дальше живёт опрашиваемый от церкви и миссионера. Так, жители деревни Сидими (в 40 вёрстах от Адиминской церкви) живут вполне ещё сказочным миром; духи здесь на каждом шагу, они живут всюду; есть даже роща, куда ни один кореец не смеет войти; духов видят и даже борются с ними, они вселяются в человека, от чего он начинает болеть, а для излечения уже должен явиться шаман».

Для распространения православия среди корейцев и для укрепления веры христовой среди и принявших святое крещение оо. миссионеры, по-прежнему, пользовались следующими мерами. Они совершали во все воскресные и праздничные дни богослужения, стараясь придавать оным, по возможности, больше торжественности и благолепия. Проповедовали слово Божие с церковной кафедры и при требоисправлениях, а также и в других случаях, когда представлялась к тому возможность. Устраивали нарочитые беседы в жилищах корейцев при поездках по станам. Оказывали медицинскую помощь и, наконец, имели неослабное наблюдение за миссионерскими школами, располагая не только крещёных, но и не крещёных корейцев – родителей отдавать своих детей в них.

Кроме того, некоторыми оо. миссионерами помимо занятий в школах в обычное время; устраивались в школьных зданиях религиозно-нравственные чтения для всех желающих.

В девяти миссионерских станах у корейцев числится всего корейского населения 14.634 душ обоего пола, из них православных 5.416 мужского пола и 3.956 женского пола, а всего 9.372; остальные язычники. Здесь показано количество корейского населения только оседлого, принявшего русское подданство и проживающего в районах миссионерских станов более или менее постоянно. Из этого количества корейцев в отчётном году просвещено святым крещением 181 человек. Сверх того, в г. Владивостоке и в других пунктах епархии, не входящих в состав миссионерских станов, просвещено св. крещением свыше 10 корейцев.

Всего, таким образом, обращено в православие в течение отчётного года до 200 человек корейцев обоего пола.

Начальные школы служат в руках оо. миссионеров одним из лучших орудий распространения и укрепления истин веры Христовой. В этом отношении, к счастью, корейцы сами приходят на помощь миссионерам.

Они вообще очень сочувственно относятся к школам и не останавливаются пред серьёзными материальными затратами на школьное дело, – которые далеко превышают затраты местного русского населения, хотя последнее несомненно богаче корейцев. Родителей корейцев не останавливает посылать детей в школы и такое неудобство, как дальность расстояний от школы, и ребятишки ежедневно ходят в школу за 6–7 вёрст. Ярким показателем любви корейцев к школе может служить, между прочим, факт быстрого роста среди них церковных школ.

В 1899 году, при открытии действий Комитета, всего числилось у корейцев только 4 церковно-приходских школы и 8 школ грамоты; теперь этих школ насчитывается уже 30, и есть нужда в открытии ещё новых.

К сожалению, недостаток материальных средств не только служит препятствием к открытию новых школ, но далеко не всегда позволяет и в существующих школах поставить дело на должную высоту.

Чтобы школа среди корейцев могла приносить желательные результаты, необходима наличность хороших учителей и особенно учителей из русских, хорошо владеющих корейским языком. Но таких учителей пока почти не имеется и несомненно много теряет от этого школьное дело. Хорошему учителю, владеющему корейским языком, по условиям местной жизни, необходимо платить, по крайней мере, 700–800 руб. в год; платится же теперь лучшим и более способным учителям 500–600 рублей.

Почти в половине существующих корейских школ состоят учителями корейцы же, причём в 8–10 школах учителя эти по образовательному цензу сами из окончивших только начальную школу; некоторые из них сами плохо владеют русским языком. Труд их оплачивается 200–300 рублями и большего дать нет возможности. В отчётном году, ввиду невозможности подыскать учителей хотя сколько-нибудь опытных и по неимению нужных средств, к сожалению, пришлось даже закрыть три школы (две Пуциловские и Качигинскую).

Всего среди корейцев к концу отчётного года состояло 28 школ. Из этого числа 16 школ по постановке в них учебного дела должны быть отнесены к разряду церковно-приходских и 12 школ – к разряду школ грамоты. Общее число учащихся в этих школах к концу отчётного года было 805 мальчиков и 41 девочка. По сравнению с прошлым годом (обучалось в том году 785 мальчиков и 35 девочек) число учащихся увеличилось на 26-ть человек.

Б. Миссия Японская

XII

h66 Паства Японской миссии и клир. Учебные и другие просветительные учреждения миссии. Перемены в составе миссии. Годичный церковный собор. Приветственная речь архиепископа собору. Постановления собора. Издания миссии оригинальные и переводные.

К 1 января 1907 года в Японской Православной церкви состояло:

Церковных общин 264.

Христиан в них 29.573.

Священнослужителей 40; в том числе: архиепископ 1, иереев 32, диаконов 7. Архиепископ и один диакон русские, все прочие – японцы.

Причётников и вместе учителей церковного пения 12.

Проповедников 168.

Крещено в продолжении года 911 человек.

В учебных заведениях миссии состояло:

1) В Токио: в катехизаторском училище 18 учеников, в семинарии 63 японских ученика и 10 русских, из которых 8 приняты по просьбе нашего военного начальства в Харбине, для образования из них переводчиков японского языка, 2 – по просьбе отца их, рыбопромышленника на Сахалине, для общего образования; все приняты на полном их собственном иждивении, и с условием жить между японскими учениками совершенно по-японски, питаться той же пищей, одеваться в японское платье и пр.

В женском училище 78 учениц.

Учащих в сих заведениях было 29; из них три наставника с академическим образованием и 4 из окончивших курс в здешней семинарии.

2) В Киото, в женском училище, 21 ученица, при 4-х учительницах и 3-х учителях.

В обществе переводчиков религиозных книг состояло 9 переводчиков и 3 редактора периодических изданий Миссии:

1. двухнедельного «Сейкё Симпо» (Православный Вестник), издаваемого обществом переводчиков, с официальным отделом японской православной церкви;

2. «Сейкео Еова» (Православная беседа), ежемесячного издания для помещения преимущественно слов и речей, как оригинальных, произносимых служащими церкви при богослужениях и в церковных собраниях, так и переводных;

3. ежемесячного «Уранисики» (Скромность), издаваемого при миссийском женском училище в Токио, христианского журнала преимущественно для женского чтения и назидания.

В состоящей при женском училище в Токио иконописной мастерской, снабжающей иконами миссийские церкви, по-прежнему работали две иконописицы.

Из русских членов миссии были только: начальник оной, определением святейшего синода 28 марта 1906 г. возведённой в сан архиепископа, и с месяца мая диакон Димитрий Львовский, состоящий в должности псаломщика при Посольской церкви и обучающий церковному пению в миссийских училищах. Указом святейшего синода от 23 октября 1906 года определённый сюда викарием, в звании епископа Киотского, преосвященный Андроник ещё не прибыл к месту своего назначения.

К составу японских священников в продолжении года прибавились два, рукоположенные из диаконов по соборному избранию.

Из числа проповедников за год выбыли два, но вновь поступили на службу: кончившие курс в семинарии 6, в катехизаторском училище 8, вернувшиеся с войны, взятые туда с катехизаторской службы, 3, прежде служившие проповедниками и по болезни временно оставившие службу 2, всего 19.

Собор прошедшего года (4–8 июля) был не одних только священников, как в предыдущие военные годы, а всей церкви: на него собрались 38 священнослужителей, 147 проповедников и 29 представителей церквей. Преосвященный Николай приветствовал собрание следующими словами:

«Свидание с вами всегда было для меня радостью отца, увидевшего своих детей после долгой разлуки. Ныне эта радость сугубая. Мы видимся после особенно долгой разлуки и пережив обстоятельства, которые считали опасными для себя и для дела, которому служим. Благодарение Богу, эти обстоятельства миновались, не причинив вреда ни лично кому-либо из нас, ни нашему общему делу, ни нашей церкви. Выслушивая теперь ваши рассказы о местных церковных делах, я узнал, что изредка кое-где оказывались слабые христиане, которые во время войны боялись ходить в церковь и уклонялись от случаев заявлять себя христианами. Но о них можно сказать словами св. пророка Давида, что они „убоялись страха, идеже не бе страх“⁴³⁶ и они, конечно, теперь сами стыдятся своей слабости. Но вы, мои дорогие сотрудники, почтенные иереи, достолюбезные диаконы и катехизаторы и все прочие служащие церкви, с честью выдержали минувшее испытание вашей веры и верности принятому на себя служению: все вы твёрдо стояли на своих местах, на которые не без воли Божией стали; ни одного случая не было, в котором бы служащий церкви, в каком бы звании он ни был, показал боязнь могущих случиться утеснений за веру; напротив, неоднократно я слышал выражаемые желания, чтобы случились эти утеснения, – они бы-де углубили веру христиан и возгрели их усердие ко Христу. Несколько молодых людей из служащих церкви должны были оставить службу, чтобы, согласно полученному призыву, отбыть свою воинскую повинность; все они с честью исполнили свой долг служения отечеству; Бог сохранил их жизнь среди смертных опасностей, и они все, по окончании войны, немедленно возвратились продолжать своё служение церкви. Многие из наших священников и диаконов во время войны были отвлечены от прямого своего дела, чтобы послужить у находившихся здесь русских братий; к похвале нашей церкви они исполнили это служение, хотя не без ущерба для своих собственных приходов, которые, будучи долгое время лишены своих пастырей, не могли в должной мере увеличиться прибавлением новых членов церкви. Частью по этой причине, главное же от продолжавшихся ещё военных тревог, среди которых неудобно слышится мирное слово Христовой проповеди, число присоединившихся к церкви и в этом году, как в два предыдущие, не являет замечательного успеха, но возрастание его, сравнительно с прежним, показывает наступление более благоприятного времени для распространения спасительного Христова Евангелия» и т. д.

Затем шло в обычном порядке уяснение настоящего состояния церкви и её нужд, числа служащих церкви и распределение их, и прочее соборное дело. Поставленные в прошедшем году для служения у военнопленных три священника распределены по местам; но так как число их оказалось недостаточным для удовлетворения насущной потребности церкви, то вновь избраны из диаконов два для рукоположения во священники: один, чтобы отделить ему часть слишком большого прихода престарелого священника Бориса Ямамура, другой, чтобы в Нагасаки расширить, насколько Бог поможет, находящуюся там малую японскую церковь и заведовать немалой церковью из живущих там русских христиан.