Прибавления к изданию творений святых отцов в русском переводе
Часть 16 (1857 г.)

Уже глаголы святой Церкви, по её уставу, взяли столько времени, что едва ли можно и немногие минуты уделить для произвольного слова служителя Слова, без опасения утомить некоторых предстоящих. Скажем, однако, нечто о значении настоящего торжества.

Ревнители Православия, послушные Церкви, взирают на торжество Православия как на торжество поучительное, исполненное утешительных воспоминаний.

Но те, которые послушанием Церкви не ограничивают свободы мудрствовать по своему усмотрению, смотрят на церковное торжество Православия с некоторым недоумением. Их неприятным образом поражают некоторые строгие осуждения, провозглашаемые среди церкви; и они спрашивают: довольно ли сообразно сие с кротостью и человеколюбием, свойственными христианству?

Чтобы разрешить сей вопрос, да будет ли нам позволено предложить вопросы вопрошающим.

Каждую неделю несколько раз вы слышите в богослужении изречение Псалмопевца: «прокляти уклоняющиися от заповедей Твоих» (Пс.118:21). Думаете ли вы за сие строгое суждение обвинить Богодухновенного Псалмопевца в недостатке человеколюбия?

Читаете в послании святого апостола Павла к галатам, и слышите читаемое в церкви изречение: «аще кто вам благовестит паче, еже приясте, анафема да будет» (Гал.1:9). Думаете ли обвинить Богодухновенного апостола в недостатке кротости?

Если не можете не признать, что пророк и апостол столь произнесли строгие суждения согласно с данною им от Бога премудростью: то должно признать, что и ныне святая Церковь те же суждения произносит согласно с тою же премудростью. Надобно правильно понять намерение премудрости: и тогда не будет казаться странным дело её.

Когда законодатель за тяжкое преступление полагает в закон и провозглашает тяжкое наказание: скажете ли, что в сей строгости недостаёт человеколюбия? Напротив, есть человеколюбие в самой строгости: строгое наказание полагается, во-первых, для того, чтобы по возможности пресечь преступнику пути к новым преступлениям, и, следовательно, сберечь от него добрых людей, во-вторых, для того, чтобы людей, которые не тверды в добродетели, и могут искушением быть увлечены к преступлению, поддержать на добром пути страхом строгого наказания.

Подобно сему надлежит рассуждать о действии Церкви, которое кажется усиленно строгим. Среди верных чад своих она встретила людей, которые, по выражению апостолов, «от нас изыдоша, но не беша от нас» (1Ин.2:19), которые «вносят ереси погибели, искупльшаго их Владыки, отметающиеся» (2Пет.2:1). Что было делать иначе, как разве отсечь заражённые и заражающие члены от здравого тела и сделать сие так открыто, чтобы и заражённые злым учением удобно могли увидеть свою погибель, и прибегнуть к всецелебному врачевству покаяния, и здравые в вере несомненно знали, кого и чего должно иметь остерегаться, и как необходимо остерегаться бдительно.

И сие, как и всё вообще, делает святая Церковь, не по своему усмотрению, но всегда на основании слова Божия и священного предания. Она имеет от Самого Христа Спасителя повеление: «аще кто Церковь преслушает, буди тебе якоже язычник и мытарь» (Мф.18:17), то есть, да будет чужд Христовой Церкви, а следственно и сущей с нею благодати. На сем основании Церковь не только может, но и должна отлучать от себя людей, преслушных не только ей, но и самому Богу, в священном писании глаголющему.

И как же исполняет она сей долг? Она не хочет от себя произнести тяжкого слова: она произносит строгий суд устами апостола Павла: «кто благовестит вам паче, еже приимете», кто проповедует погибельное учение не веровать во единого Бога в Троице, в воплощённого Сына Божия Спасителя мира, кто отметает провидение и суд Божий, «анафема да будет».

И в том, что сей суд православия, не карательный, а только обличительный и предохранительный, провозглашается в определённое время соборно, православная Церковь следует примеру, поданному Самим Богом в Церкви ветхозаветной. Было Божие через Моисея повеление: «да даси благословение на горе Гаризин и клятву на горе Гевал» (Втор.11:29). И сие исполнялось во всенародном соборе. Левиты гласом великим произносили проклятие; и народ подтверждал оное словом: буди.

Но православная Церковь, исполняя тяжкий долг, не преминула воспользоваться и приятною частью повеления Божия: да даси благословение. Произнёсши суд на людей, которые угрожали ей разрушением, радостно дает она благословение тем, которые данными от Провидения Божия средствами споспешествовали и споспешествуют её укреплению, распространению, миру.

Так при торжестве православия благословляет она память Константина Великого, который первый из царей решительно прекратил враждебные отношения государственной власти к христианству, и превратил в покровительственные, который возвёл христианство в лице своём на престол, и начал христианством освящать царство, который заслужил наименование Равноапостольного тем наипаче, что, созвав первый вселенский Собор, доставил ему удобство поставить твёрдую опору православию в никейском символе веры.

Так благословляет Церковь Феодосия Великого, который с твёрдостью продолжал преобразование Римской Империи языческой в христианскую, и со званием второго вселенского Собора споспешествовал Церкви довершить никейский и – должно сказать по справедливости – вселенский символ веры.

Благословляет православная Церковь и нашего великого князя Владимира, по истине Равноапостольного: ибо через него Россия сделалась государством христианским и православным.

Благословляет православная Церковь и других благочестивейших Государей российских, которым она так же справедливо признательна за их попечение о её благах, как справедливо должны были они быть признательны ей за её попечение о благах Государства и народа.

Наконец, при настоящем торжестве православия, Церковь почтила и благословила и ныне благословенно царствующего Благочестивейшего Государя Императора Александра Николаевича: и если бы спросили нас, какая мысль одушевляла нас при произнесении сего благословения, то мы отвечали бы, что у нас отзывалось и отзывается в сердце, от сердца Его Величества из шедшее слово: «сие есть первое живейшее желание Наше, да свет спасительной веры, озаряя умы, укрепляя сердца, сохраняет и улучшает более и более общественную нравственность» (Высоч. Маниф. 19-го Март. 1856 г.).

После сего, надеюсь, и прежде напоминания моего, вам уже приходит на мысль, как благовременно в день православия мы празднуем восшествие на Престол православного Самодержца нашего, Помазанника Божия, призванного Богом, в трудное время подавать помощь и защиту православной Церкви в пределах и за пределами отечества.

Возведем очи наши и сердца наши к Живущему на небесах, и усугубим моления наши, да Сам вечный Архиерей, прошедший небеса, Господь наш Иисус Христос даст благословение Своё, и проявит милость Свою Православной Церкви и Православному Самодержцу нашему; да пребудет правая вера душою и неодолимою силою как Церкви, так и Царства; да проникает и одушевляет вера жизнь частную и общественную, отражая и изгоняя дух суеты и неправды; да будет Церковь и Держава Российская всецело и нераздельно уделом царствия Божия. Ибо только союзные с царствием Божиим царства земные могут быть тверды и истинно благополучны. Аминь.

Святой Нил происходил из знатного рода и, получив в юности основательное образование, своими достоинствами достиг звания епарха константинопольского¹. Вступив в супружество с равною ему по состоянию и добродетелям женою, он имел двоих детей. Никифор называет Нила учеником св. Иоанна Златоустого. Может быть, под влиянием наставлений сего Святителя родилась в душе Нила мысль оставить богатство, славу, жену и искать спасения своей души в глубоком уединении при полном отрешении от всего земного².

Вот как сам Нил в повести об избиении синайских иноков говорит о своём удалении в пустыню: «Были у меня два сына. После рождения младшего из них, я разлучился с женою, считая достаточным иметь двух сыновей, для поддержания рода и для подпоры в старости. Меня влекло некое сильное желание идти сюда (в Синай); душа моя жаждала покоя и безмолвия; я не мог ни о чем ином думать, и ничего иного желать, кроме сего. Когда захотелось мне странствовать, я взял сыновей (они были ещё малыми детьми), и привожу их к матери; одного отдаю ей, другого удерживаю у себя; объявив ей о своём намерении, я прибавил, что я не изменю своего решения. Она, не привыкшая противоречить, и видя, что не приму её просьб, со слезами согласилась на моё путешествие, более по необходимости, нежели добровольно. Вы знаете сами, каково разлучаться соединённым союзом законного супружества, которые сделались одним телом, по воле Сочетавшего их. Разлука их тяжела не менее, как если бы меч рассекал тело. «Я удивился силе любви, видя, что она победила и природу и долговременную привычку. Сколь сильна она, я заключал из того, что разорвала узы, которые одна смерть может разорвать»³.

Никифор пишет, что жена св. Нила удалилась в Египет, и там поступила в монастырь. Вероятно, она и оставшийся при ней сын вскоре умерли: ибо св. Нил ни в письмах, ни в других писаниях не упоминает об них. Когда Нил в начале пятого века прибыл на Синай, он нашёл здесь уже много отшельников.

Пустынное положение Синайского полуострова, и священные воспоминания великих событий ветхого завета рано должны были обратить внимание любителей иноческой жизни на эту страну. Путешественники говорят⁴, что им не встречалось места более пустынного, как вид на Синайские горы с равнины Эль-Раха, лежащей у подножия их, где расположены были евреи станом для принятия закона. Со всех сторон эта равнина заперта цепью крутых обрывистых скал, имеющих высоты до 1000 футов и более. Местами эта цепь разрезана глубокими узкими ущельями. Здесь-то находятся главные Синайские вершины, опалённые солнцем, совершенно лишённые растительности. На другом конце равнины круто рёберные скалы, нагромождённые одни на другие, идут вверх почти отвесно и составляют как бы отдельную часть. Выше всех поднимается Хорив (до 1500 футов), по бокам которого идут два узких ущелья, отрезывающие его от общей цепи. В ущелье Уадиель-Шуаб, отрезывающем Хорив с севера, возвышается гора монастырская. Христиане называют её горою Св. Епистимии, по имени мученицы, некогда здесь спасавшейся. Гора эта беловата, известкового свойства; но Хорив, стоящий по правую сторону этого ущелья, гранитный, почерневший и обожжённый; он своей огромностью подавляет ущелье. В самом узком месте ущелья расположен монастырь Синайский по крутой покатости, идущей от подошвы Хорива к разрезу самого ущелья, и главным фасадом обращён на северо-восток к горе Св. Епистимии. Если подняться на самую вершину гор, то гряда хребтов и остроконечный ряд скал представляет вид, сходный с морем, разъярившимся в самую ужасную бурю и вдруг окаменевшим. В этих ущельях даже дикие звери не имеют постоянных жилищ. Хищные тигры иногда заходят сюда из пустыни аравийской, но, не находя себе здесь пищи, спешат уйти в места оживлённые присутствием животных. Но для человека, ищущего спасения и желающего в совершенном удалении от мира беседовать с одним Богом, это место весьма благоприятно. Воспоминание о евреях, которые, оставив Египет, странствовали по пустыне аравийской, чтобы войти в землю обетованную, могло одушевить пустынников, которые, оставив мир и поселясь в пустыне, как странники, искали небесного отечества. Здесь являлся Сам Бог; здесь дан был Моисею закон. Здесь несколько времени жил Илия, ветхозаветный первообраз новозаветных иноков.

Не сохранилось известия о времени первоначального поселения иноков на горе Синайской. Ещё во времена гонения Декиева, по свидетельству Дионисия Александрийского, многие христиане находили себе убежище в горах аравийских. Предание, до сих пор сохраняемое на Синае, свидетельствует о том, что ещё ранее сего времени Галактион и Епистимия проводили здесь отшельническую жизнь. Но поселение в сей горе иноков конечно уже принадлежит к тому времени, когда иночество утвердилось в Египте. Император Маркиан в письме к монахам египетским говорит, что ими насаждено иночество на горе Синайской⁵. С поселением великого Антония на горе Колзум, иночество приблизилось уже к Синайскому полуострову. С высоты этой горы к востоку уже видны вершины Синая и Хорива, и ученики Антония могли искать там большого уединения. С другой стороны, иночество приблизилось к Синаю с севера через Фаран, в окрестностях которого преподобный Харитон основал свою обитель. О влиянии сей обители на заселение Синая иноками может свидетельствовать и то обстоятельство, что Синай находился под ведением Фаранского епископа⁶. Первый подвижник горы Синайской, имя которого известно нам, есть Силуан. В половине IV в. с 12-ю учениками своими он из отдалённой пустыни Скитской перешёл на Синай, и здесь подвизался не малое время, прежде нежели перешёл в Сирию. Жилищем его были вероятно пещеры, которых множество и натуральных, и искусственных представляет и теперь вершина Хорива. В ложбинах между утёсами есть бассейны воды, которые давали возможность возделывать сад. Трудами рук своих доставал Силуан с учениками себе пропитание, возделывая землю. Но старец, признавая нужным труд телесный, не желал, чтобы забота о земном стяжании превышала необходимые потребности. Потому, когда ученик его Захария распространил ограду сада, старец хотел оставить свою келью, и не прежде успокоился, как когда ученик его перенёс ограду на старое место. Выходя в сад на работу, Силуан закрывал лицо своё куколем, чтобы глаза его не видали деревьев, и ум не развлекался ими в своей деятельности. Строгая жизнь Силуана и его учеников привлекли уважение окрестных жителей, и ученик его Пётр жителями Фарана избран был в епископа⁷.

Более подробное сведение о состоянии иночества на Синайском полуострове оставил Аммоний, монах канопский, посетивший Синай во время управления александрийскою церковью Петра преемника Афанасия (около 370 г.)⁸.

Когда прибыл Аммоний на Синайскую гору, там было 40 иноков, управляемых игуменом Дулою. По своим подвигам, пишет Аммоний, они более могли быть названы ангелами, нежели людьми. Тела их были иссушены постом и бдением. Они не употребляли ни вина, ни масла, ни хлеба, а питались финиками и желудями. Только для приходящих странников у настоятеля хранилось несколько хлеба. Шесть дней недели иноки безмолвно проводили в своих калиях. В субботу вечером они собирались в церковь, совершали всенощное бдение, и утром причащались святых Таин; потом опять расходились по своим калиям. Во время пребывания Аммония на Синае, Сарацины напали на иноков и убили живших в Хориве, в Тетраволе и в Кидаре. Аммоний с настоятелем Дулою укрылся на столпе, и здесь чудесным заступлением Божиим избавлен был от меча варваров. Едва Аммоний с Дулою успели отдать последний долг избиенным, как пришёл инок с горестным известием, что в тот же самый день, когда Сарацины избили иноков синайских, Блеммийцы предали мечу иноков раифских.

Пустыня Раифская находилась на половине пути от Суэца к Синаю, отстоя от того и другого места на два дня пути. Это есть равнина, называемая ныне Уади-Карандель, ограждённая к востоку горами, к западу Чермным морем, от которого отделяется высокою горою. Из сей горы течёт множество источников, напояющих финиковые деревья, и в ней поселились первые отшельники. При подножии горы устроена была церковь, в которую по субботам и воскресеньям собирались иноки для Богослужения и причащения Св. Таин. В то время, как Блеммийцы напали на сию пустыню, братии было сорок человек. Они находились под руководством четырёх старцев: Моисея, Псоя, Иосифа, Павла. Моисей был муж дивной жизни, проведший в иночестве семьдесят три года. Любитель безмолвия, он, впрочем, радушно принимал тех, которые приходили просить у него совета в борьбе с помыслами, – или его молитв для уврачевания болезней. Он питался по большей части только финиками, и одежда его была из листьев финиковых. Ночи он обыкновенно проводил без сна, и только, совершив утреннее пение, предавался на короткое время отдохновению. В великий пост он затворялся в келии и не принимал никого из приходящих. На весь пост в пищу себе он приготовлял двадцать фиников и для питья сосуд воды; ученик его свидетельствует, что и от этого скудного запаса у него оставалось. Высокая жизнь его и дары благодати, обильно на нем почивавшей, привлекали к нему окрестных жителей. Словом убеждения и даром чудес, он как жителей Фарана, так и кочующих в окрестностях аравитян обратил к христианской вере, особенно после исцеления начальника их Оведиана. При нем сорок семь лет безмолвствовал ученик его Моисей, подражатель добродетелей своего учителя и назидательнейший пример для юных подвижников. Был ещё подвижник Иосиф, который тридцать лет провёл на том месте. Пламенная молитва его к Богу открылась для одного инока в видимом пламени, окружавшем его во время беседы души его с Богом. Но избегая после этого славы человеческой, он скрылся, и пришёл в свою келию тогда только, как наступил час его кончины. Святые сии подвижники увенчались венцом мученическим. Триста варваров проникли в пустыню Раифскую. Смутились некоторые духом; но настоятель Павел одушевил их сими словами: «Вы знаете, – сказал он, – что ради любви к Господу Иисусу мы отреклись суетного мира, пребываем в этой безлюдной и скорбной пустыни и несём благое иго Христово, терпя алчбу и жажду, чтобы быть наследниками Христа в царствии небесном. И теперь над нами исполнится то, чего мы желаем. Если Христос освободит нас от сей суетной жизни, мы должны благодарить Его и радоваться. Ибо что вожделеннее, что сладостнее лицезрения Христа Спасителя? Вспомните братия и отцы, как мы ублажали пострадавших за Христа и желали быть участниками их славы. Вот наше желание исполняется. Посему не страшитесь, не скорбите, но с радостью приготовьтесь сретить ожидающую вас участь». Иноки, одушевлённые словами настоятеля, благодушно готовились к смерти. Подкрепив потом себя и братию молитвою, Павел ожидал варваров в храм Божий. Варвары не пощадили ни седин, ни убожества иноков, но предали всех посечению. Спасся один только инок, скрывшись под связками финиковых ветвей. Потом варвары сожгли и келии, и храм, и финиковые деревья, плодами которых питались иноки. Но правосудие Божие постигло убийц. Жители Фарана истребили их всех до одного.

Горестная судьба иноков синайских и раифских не удержала любителей безмолвия от поселения в сих местах. Преподобный Нил оставил описание жизни современных ему синайских подвижников.

«Из отшельников одни жили в шалашах, другие в пещерах и вертепах. Не многие из них употребляли в пищу хлеб – потому что возращение его стоило чрезвычайных трудов в бесплодной пустыни. Для удовлетворения только необходимых потребностей, иные заступом возделывали немного худой земли. Многие питались зелием и ягодами, готовя себе простую, чуждую всяких приправ трапезу. Они тщательно предостерегали приготовлявших пищу, чтобы не теряли много времени в заботе о теле и не опустили того, чем преимущественно должны заниматься. Иные принимают пищу только в день воскресный, соблюдая пост всю седмицу; другие два раза в неделю, иные через день. Они соревнуют жизни ангелов; и хотя уступают необходимым требованиям тела, но только тогда, когда силы их ослабевают от великих подвигов.

О деньгах у них и не слышно. Они не знают ни продажи, ни купли. Ибо всякий даром даёт другому то, в чем он нуждается, и взаимно получает даром то, чего сам не имеет. Огородный овощ, плоды, изредка хлеб – вот в чем выражается взаимная щедрость и любовь. Им не известна зависть, которая часто преследует добрые дела, и превосходство одного не возбуждает зависти в другом. Преуспевший в добродетели не гордится пред немощным братом; приписывая успех не своим трудам, но силе Божией, ведёт себя смиренно; он внутри себя носит глубокое убеждение, что он не виновник добрых дел, но только орудие благодати, которая в нем действует. Низший же по подвигам, не слабости природы, но своему нерадению приписывает свои недостатки. Так смиряясь один пред другим, и все пред всеми, стараются превзойти друг друга не высоким мнением о себе, но богатством добродетели. Ибо для того, оставляя обитаемые страны, поселяются в пустыни, чтобы Богу, а не людям сделать известными свои подвиги, от Него единого ожидая и воздаяния. Они знают, что обнаружение сделанного по Богу, погубляет и ревность души и награду; ревность расслабляется превозношением, а награду уменьшают похвалы от людей. Жилища они устроили себе не в соседстве, но на расстоянии двадцати, или более поприщ один от другого, желая в большей тишине благо угождать Богу, и стараясь, чтобы беседа их с Богом не была ни чем прерываема. В дни воскресные они приходят в церковь, сходятся друг с другом, чтобы совершенное разлучение не нарушило союза согласия, мало-помалу приводя к забвению взаимных обязанностей. В сии дни причащаются святых Таин и угощают друг друга духовными беседами и наставлениями. Такие беседы весьма полезны для ревнующих о добродетели и подвизающихся против духов злобы, обнаруживая их коварство, чтобы неопытный в борьбе с ними не был уловлен. Искусившиеся в подвигах наставляют неопытных, и недавно вступивших в подвиг, противиться воздержанием пороку чревоугодия: потому что угождение чреву даёт пищу плотским вожделениям. Друг же друга совершенные предостерегают от тщеславия и гордости, сравнивая эти пороки с подводными камнями, лежащими близ пристани, которые после великих трудов плавания подвергают крайней опасности и гибели не потерпевших кораблекрушения среди волн пороков и бури нечистых помыслов. Помышляя о жителях сей пустыни, Моисей и Илия, стараются подражать их смирению, почитая справедливым следовать образу жизни тех, которых землю они занимают. Ибо в Моисее великие власти не возбудило превозношения, и Илию не падмило чудо, совершившееся над жертвами. Здесь Моисей, внемля купину, горящую и не сгорающую; здесь он получил скрижали закона. Здесь Илия обитал в пещере, одетый милотью, и здесь во хладе тонком видел Бога. Подражая их примеру, иноки всю жизнь проводят в сей пустыни, по которой израильтяне проходя только временно, предались ропоту. Имея с неба ниспосылаемую пищу, они жаловались на голод, и сорока дней не могли без своего вождя удержать волю свою от нечестия. Но иноки всю жизнь любомудрствуют в пустыни, нуждаясь в самом необходимом, и будучи сами для себя учителями благочестия».

Добродетели пустынников синайских были для Нила примером подражания: нестяжательность, внутренняя собранность духа, любовь к безмолвию и молитве и строгий пост находили в нем усердного деятеля. «Нестяжательный монах, – пишет Нил, – есть высоко парящий орёл, который тогда только опускается для пищи, когда необходимость заставить; он выше всякого искушения, посмевается настоящему, высоко поднимается от земного и живёт горе, потому что имеет лёгкие крылья»⁹. «Для человека, пока он живёт, непрестанная бдительность также необходима, как непрестанное дыхание. В образ псалмопения и славословия надобно подражать неусыпному сладкогласному соловью, который всю ночь непрестанно поёт»¹⁰. Многими трудами и болезнями достигается совлечение ветхого человека и облечение в нового. Много скорбей испытал и Нил. Подкрепляя своими советами иноков, Лаврентия, Фавста и Епимаха, в борьбе против козней диавола, Нил пишет, что он сам испытывал нападения демонов, устрашаем был их явлениями и призраками и даже терпел от них удары; терпением, молитвою, пением псалмов, коленопреклонением, чтением св. писания, смирением, знамением креста он отражал врагов¹¹. Во время сильных искушений Нил просил советов у мужей опытных¹². Он старался положить незыблемое основание для своего нравственного совершенства – смирение. Некто Феодот спрашивал: от чего подвижники испытывают иногда жестокие падения? Небесные Ангелы, писал ему в ответ св. Нил, подражая Господу своему, любят смирение. Итак, когда монах, надмеваясь высотою жития, впадает в гордость и притом так, что не может освободиться от неё, тогда Ангелы оставляют гордого и отступают далеко, не защищая более и не заступая его, как прежде. Тотчас приступают нечестивые демоны и овладев лишённым блаженной стражи, повергают надменного в тяжкие грехи. Подлинно гордость есть порок больший всех пороков; через него изобретатель всего худого ниспадал с неба¹³. Святой Нил в подвигах находил не скорби, но утешение¹⁴; в искушениях видел только путь к духовной радости¹⁵; во грехе не одно преступление, но дело само по себе возбуждающее отвращение¹⁶. Посему в подвижничестве Нил полагал не только верный путь ко спасению, но и источник чистейших наслаждений, к которому призывал и других. Безмолвная жизнь, говорит он, дороже несчётного богатства¹⁷. Ничто так не приятно и не радостно, как по правилам истинного любомудрия презирать все видимое и ожидать будущих благ¹⁸. Нил любил жизнь созерцательную. «Достоин похвалы тот муж, который с деятельною жизнью соединяет созерцательную, чтобы из обоих источников наполнялась пища души для произведения добродетели; ибо созерцательная жизнь воскрыляет разумную природу к созерцанию высшей красоты»¹⁹. Частые душеспасительные размышления и опыт обогатили Нила такою мудростью, какую нельзя приобрести, по собственному его признанию, среди мятежа мирского²⁰. И он боялся скрывать в душе своей талант, данный ему от Бога, как потому, что Бог требует отчёта в нём²¹, так и потому, что духовные подвиги, соединённые с назиданием других, почитал он совершенством истинного любомудрия²². Этим объясняется многочисленность писем и духовных сочинений, оставленных им в назидание других.

Святая жизнь Нила, при его учености, дар красноречия и знатном происхождении, была причиной того, что люди всякого состояния обращались к нему за советами, наставлениями и молитвой. И строгие ревнители благочестия и православия, и блуждающие во мраке языческого неверия и пагубных ересей, и увлекаемые соблазнами мира хотели слышать слова назидания и научения от святого подвижника, оставившего все земное ради любви к Господу. Подобно своему современнику Исидору Пелусиоту, он из глубины уединения возвышал свой голос в пользу истины и добра. Но свои обличения он всегда старался смягчать любовью и снисхождением. Не редко писал он наставления важным государственным лицам, напоминая им обязанности их звания²³. Он обличал заблуждение, вразумлял невежество, защищал добродетель, искоренял порок²⁴. Он не отказывал никому в своих душеспасительных наставлениях; писал воинам, врачам, ремесленникам, заботился о сиротах²⁵, и всякому давал урок, приличный его состоянию, званию и возрасту. Он принимал живое участие в положении каждого, к нему обращавшегося, брал во внимание всякое обстоятельство, имевшее важность в деле спасения – пользовался всяким случаем, из которого можно было извлечь спасительный урок²⁶.

Ревность его по святой вере во Христа открывается из его писем к учёным язычникам и еретикам. Падающее язычество имело ещё своих защитников и приверженцев в софистах и риторах. Многие из язычников, волнуемые сомнением, обращались к св. Нилу. В сильных выражениях и глубокомысленно отвечал им Нил²⁷. Софист Хризерос, не смотря на явное доказательство бессилия богов, продолжал защищать и почитать их. С укоризною св. Нил писал ему: если болтливый оракул Аполлон, сверх ожидания язычников принуждённый молчать со времени воплощения Христа Господа всех, не даст теперь ответов, как видят все, живущие под солнцем: как же ты не стыдишься и не краснеешь, защищая неразумных и злополучных богов своих, и отстаивая нелепое и несуществующее? Упорным в заблуждениях иудейства Нил, указывая в Иисусе Христе предвозвещённого Моисеем Пророка, советовал помнить угрозу Моисея: «человек той, иже не послушает словес, елика возглаголет Пророк оный во имя Мое, аз отмщу от него» (Втор.18:19); а удаление от христианства за нарушение Иисусом Христом субботы называл делом свойственным неразумным детям²⁸. Вразумляя иудеев и язычников, св. Нил предостерегал верующих от всякого вида ересей. Он обличал гностиков, показывая нелепость их учения, явно несообразного с учением слова Божия²⁹; учение манихеев называл слабым, как ткань паутины, и баснями тайны их учения³⁰; верившим в пред существование душ указывал на слова апостола, что Бог сотворил «от единыя крове» весь род человеческий (Деян.17:26), и что Моисей ничего не сказал о сотворении всех душ человеческих и падении их, а говорит о сотворении одного только человека³¹. Ересь новатиан считал противной и правилам церковным и нравственности, как лишающую возможности однажды падшего восстать, и их самих называет нечистыми³². Чаще всего приходилось бороться святому Нилу с арианами и евномианами. Он обыкновенно в письмах своих к ним рассматривал те места священного писания, на которых они основывали свои заблуждения, и кратко, но точно определял их истинный смысл³³. Гайна арианин – вождь готфов, заставивший трепетать восточную империю, не раз обращался к св. Нилу, прося объяснения некоторых мест св. писания. Приведём некоторые из ответов ему св. Нила, чтобы показать, как св. Нил опровергал еретиков. «Ты спрашивал меня письмом: «как Сын может быть единосущен и равномощен Отцу, тогда как просит Отца покорить Ему всю тварь»? Что ты говоришь? Ужели Христос должен покориться Отцу, по Божеству? Он не противник Богу, чтобы нужно было покориться Ему; но если говорится, что по покорении врагов, «и Сам Сын покорится Покоршему Ему всяческая» (1Кор.15:28), то это говорится в том же смысле, в каком Он называется клятвою и грехом, то есть: как клятвою Он назван потому, что Он – безгрешный и непорочный Агнец Божий принял на себя грехи всего мира; так Себе же, как главе всего, вменяет и непокорность человеческую. Итак, когда я не покоряюсь Богу, но отрицаюсь Его и служу страстям, Христос ради меня называется непокоршимся; а когда Ему покорится всё, тогда и Он, приведя меня спасённого к Отцу, исполнить Свою покорность»³⁴. «Опять великий военачальник вышел с вощанным оружием, которое впрочем дали ему другие. По его словам, божественный апостол назвал Иисуса меньшим Отца, потому что уверовавшим евреям он пишет, что Иисус Сын Божий «всегда жив, во еже ходатайствовати о нас» (Евр.7:25). Но да будет известно внушившим писать это, что ходатайством за нас называется блаженнейшее и много славное строительство Спасителя. Так разумеют и учат богоносные и боговдохновенные мужи³⁵. Ходатайство Сына не есть ходатайство в обыкновенном смысле, ибо это означало бы Его уничижение; но Он предстательствует за нас, как посредник (подобно как и о Духе говорится, что Он ходатайствует о нас); потому, что «един Бог, и един ходатай Бога и человеков, человек Христос Иисус» (1Тим.2:5). Как человек, Он и ныне предстательствует о моем спасении, доколе силою вочеловечения не обожит меня, потому что Он не оставил принятого Им тела, хотя теперь и чужд телесных страданий. Как Ходатай к Богу, Иисус не преклоняется пред Отцом, и не припадает Ему рабски. Да будет далека от нас эта недостойная мысль; потому, что ни Отец не требует сего, ни с достоинством Сына, как Бога, это несовместимо. Итак вот как ты должен мыслить о ходатайстве»³⁶. «Великий апостол словами: «иже сый сияние славы» (Евр.1:3) показывает бесстрастие, и что сие Сияние произошло не через умаление Отца. А что Оно имеет личное бытие, и в ином – основание Его бытия; то посмотри, что далее говорит он: и образ ипостаси Его. Следовательно Сын также имеет личное бытие, как и Отец, и не безначален в том смысле, что виновником Его есть Отец, впрочем, как Отец, а не как Творец. Кроме сего сообрази, что говорит в Евангелии сие Сияние: «Аз есмь свет миру» (Ин.8:12) – свет от света. Образ отличен от первообраза, но только ипостасью»³⁷. С тою же силою св. Нил обличал македониан³⁸, аполлинаристов³⁹, несториан⁴⁰. Обличительные против еретиков письма св. Нила дают видеть, что он столько же был сведущ в церковном учении веры, сколько отличался святостью своих правил. Без сомнения не вотще раздавался голос святого подвижника, и щедрою рукою посеваемые им семена истинного учения падали и на добрую землю, и приносили благие плоды обращения.

Та же ревность, которая побуждала св. Нила бороться с заблуждениями и поддерживать чистоту веры, заставляла его защищать правду и невинность. Когда святой Иоанн Златоуст сослан был в заточение, Нил писал к Аркадию императору: «Ты изгнал Иоанна епископа Византийского, великое светило вселенной, и изгнал без вины, неосмотрительно последовав некоторым епископам, которые не имели приличных сану своему мыслей. Сознайся, что ты сделал худое дело, лишив Церковь учителя, предлагавшего такое чистое и православное учение»⁴¹. Устрашённый знамениями небесного гнева, постигшего Константинополь после изгнания Златоустого, Аркадий писал к Нилу, вероятно прося его ходатайства пред Богом. Нил отвечал ему с тою же силой и твёрдостью. «Как ты хочешь, чтобы Константинополь не страдал от частых землетрясений и огня небесного, когда он полон преступлений, когда неправда усилилась в нем до того, что изгнан блаженный епископ Иоанн, столп Церкви, светильник истины, труба Христова? Как ты просишь меня молиться о городе, наказываемом от Бога землетрясениями, которые колеблют его, молниями, которые угрожают сжечь его, тогда как моё сердце горит огнём скорби, моя душа возмущается от тех пороков, которым предан теперь Константинополь»⁴²? Нил защищал Златоустого и в письмах к другим лицам. Когда сего святителя обвиняли за обличения современных пороков, Нил говорил, что в таком случае тот же упрёк должно сделать и Иоанну Крестителю, что и Сам Спаситель строго обличал пороки иудеев. Он прямо писал, что епископы, убедившие императора изгнать Иоанна, сделали это по зависти. Многие из врагов Иоанна были наказаны Богом, и вразумлённые наказанием признавались со слезами, что они много грешили против сего праведного мужа⁴³. Услышав также, что Тавриан, бывший префект претории, язычник, приказал схватить и посадить в темницу несколько христиан, убежавших в храм Платона мученика Анкирского, св. Нил сильно обличал его за этот поступок, и в духе пророческом советовал ему приготовиться к грядущим бедствиям, которыми Бог отомстит ему за своего мученика. Исполнение угроз, им предсказанных, показывало, что Бог сообщил ему дар прозорливости⁴⁴.

Но обличая, когда и кого было нужно, святой Нил не одобрял строгого обращения с людьми, заблуждающимися по неведению, или немощи. «Не будь слишком строг к падающим, – писал Нил к епископу Олимпию, – чтобы не подпасть тебе гневу Божию, хотя, по-видимому, ты ревнуешь и о благочестии. Посему не предавай без милосердия анафеме, и не отлучай навсегда от Церкви, обманом вовлечённых в заблуждение, Филимона и Сосандра; но отлучив по правилам апостольским на время, обличай их, наставь, убеди, укрепи, утешь упованием на милосердие Христово, обнови, утверди, дай возможность отпадшим по козням дьявольским от благочестия омыть себя слезами, очистить постом, просветить молитвами и возбуди в них благую надежду, когда они станут молить и умилостивлять единого милосердого и человеколюбца Спаса нашего Христа»⁴⁵. В том же духе писал св. Нил одному пресвитеру: «Очень многое, совершаемое грешниками, кажется маловажным, но весьма спасительно для раскаивающихся в своих прегрешениях. Смотри, хотя великий Моисей, или лучше Бог через него узаконил, чтобы согрешившие приносили Господу в жертву волов, козлов и овец, которых было много у богатых, но много промышляя о спасении изнемогших душою, сострадая расслабленным и снисходя к уничижённым, низвёл закон до голубицы, горлицы и горсти семидала, дабы не повергнуть их в отчаяние. Таким образом и ты, священник, не отвергай, но принимай и ободряй сердце сокрушённое, обращай и спасай, не требуй от грешников только многоценных плодов правды дел и подвигов, но принимай и слова сокрушающихся о грехе своём и с великим смирением исповедующих тебе свои прегрешения»⁴⁶.

С преимущественною заботливостью преподобный Нил следил за иноками. К ним обращена большая часть его писем; для них писал он самые обширные сочинения. Святая жизнь Нила и сан пресвитера были причиною того, что многие пустынножители обращались к нему за наставлениями, испрашивали решение своих недоумений, открывали ему свою совесть, вверяясь его руководству. И он является мудрым наставником и руководителем их. Его наставления инокам показывают такое глубокое знание сердца человеческого, такой ясный и верный взгляд на различные искушения и на средства побеждать их, что останутся навсегда драгоценнейшим руководством для жизни подвижнической.

Чтобы познакомиться с наставлениями св. Нила для иноков, мы изложим подробнее:

1) его мысли об иноческой жизни вообще;

2) правила, которые он даёт инокам;

3) наставления его относительно борьбы с различными искушениями;

4) его мысли о молитве, в которой он полагает совершенство жизни духовной.

1. В трёх сочинениях св. Нил излагает свои мысли об иноческой жизни: в слове подвижническом, в слове о произвольной нищете и в слове о превосходстве жизни иноческой.

В своём сочинении о подвижнической жизни Нил сначала показывает различие между любомудрием язычников и иудеев и любомудрием учеников Христовых. Язычники только носят имя любителей мудрости, будучи рабами страстей. Некоторые из иудеев, особенно ессеи, проводили жизнь строгую и ревновали о чистоте нравов, но отвергшись Иисуса Христа и возмечтав, что не имеют в нем нужды для доброй жизни, трудились вотще, без надежды на воздаяние, потому что не знали того, кто может воздать. Напротив, христиане соединяют деятельность с созерцанием и через то показывают, что истинное любомудрие состоит в исправлении нравов и в познании Сущего, т. е. Бога. Сам Господь наш Иисус Христос явил совершеннейший пример любомудрия своею святейшею жизнью и смертью за истину. Его примеру последовали апостолы. Услышав призвание, они отреклись от мира сего, оставили отчизну, и род, и имущество, и тотчас избрали жизнь трудную и скорбную, терпя нужду в самом необходимом. Наконец мужественно претерпели смерть, и такою жизнью оставили прекраснейший образец добродетели. И после них нашлись такие, которые в своей жизни оказались подражателями апостолов, предпочитая нестяжательность стяжаниям, чтобы не развлекаться; удовлетворяя пищею только нужде телесной, а не прихотям чрева; мягкие и изысканные одежды они отвергли; как изобретение роскоши человеческой презрев их, они употребляли простое одеяние. Они считали несообразным с любомудрием, оставив попечение о небесном, занимать свой ум земным. Они не знали мира. У них один не был богат, а другой беден; один не томился голодом, а другой не болел от пресыщения. Ибо нужду терпящих недостаток восполняло усердие избыточествующих. У них изринута ненависть, изгнана зависть, отринуто тщеславие, отнято превозношение, уничтожена всякая причина вражды. Они мертвы к движениям страстей, и даже во сне не принимают представления их; потому что сначала тщательно убегали воспоминания об них, проводя дни в подвиге и терпении. Достигши такой степени, они явились светильниками во мраке и звёздами, озаряющими мрачную ночь жизни, и своею безмятежностью показывая, что все могут невредимо переплыть между скалами страстей, и достигнуть пристани»⁴⁷. Жалуясь, что некоторые иноки стали вмешиваться в дела мирские и приобретать себе имения, св. Нил говорит: «кому не бросится в глаза противоположность обета нестяжательности и отвержения удовольствий мира, с тою привязанностью, какую они имеют к вещам земным⁴⁸? Никогда подвижники добродетели не имели нужды в необходимом для пропитания. Илия не возделывал земли, но был питаем то вранами, то женою сарептскою. Всякий легко может достать хлеба и воды для пропитания, или своим трудом, или выпросив у других»⁴⁹. Св. Нил восстаёт и против другого злоупотребления в иноческой жизни. «Иной, говорит он, едва вступив в иноческую жизнь и только узнав внешний устав её, тотчас берётся учить тому, чему сам не научился, собирает к себе толпу учеников, сам нуждаясь в научении. Не имеющий понятия ни о чём, кроме внешних уставов иночества, как исправить нравы, привязанные к земному? Как убедить перемениться преданных худым обычаям? Как поможет обуреваемым страстями незнающий нисколько духовной брани? Как уврачует раны, полученные в этой брани, сам лёжа в ранах и нуждаясь в обязании»⁵⁰?

Слово подвижническое преподобный Нил заключает сильным увещанием инокам отречься от всего мирского, чтобы заниматься небесным. «Пустыня, говорит он, должна быть плодоносным полем, на котором души в изобилии могут найти для себя духовную пищу. Итак, оставим попечение о делах житейских, и устремимся к благам душевным. Доколе мы будем предаваться детским играм, не усвояя разума мужей? Доколе будем слабее детей, и не научимся достигать высшего совершенства? Ибо они, приходя в возрасте, оставляют детские игры»⁵¹.

В сочинении о произвольной нищете св. Нил побуждает иноков к нестяжательности. В отношении к ней, он различает три образа жизни: первый, когда, не заботясь ни о чем совершенно, предаются в волю провидения; второй, когда трудятся столько, сколько нужно для удовлетворения необходимых потребностей; третий, когда, отрёкшись от мира и имущества, вновь предаются заботам житейским и стараются приобретать имения.

К первому из сих состояний он относит тех, которые, по изречению апостола Павла (Евр.11:38), скитались в горах, вертепах и пропастях земных. Таков был Илия, который, возложив всю надежду на Бога, был питаем враном. Сии святые люди, говорит св. Нил, не имели ни дома, ни крова, ни одежды для перемены, ни пристанища. Они ложились там, где застигала их ночь. Можно ли же сравнивать их положение с нашим? Но за то никакая мирская забота не препятствовала возноситься им к божественному. Только телом они были на земле, но душа их беспрестанно занята была благами небесными. И на краткие занятия, которые должны были употреблять для поддержания жизни тела, они смотрели, как на время потерянное». Признавая великим совершенством полную и произвольную нищету, св. Нил предостерегает, впрочем, от того, чтобы она не послужила к оставлению всяких трудов⁵².

Другое состояние, по словам св. Нила, есть то, когда трудом приобретают себе пропитание, употребляя большую часть времени на молитву и другие духовные подвиги. «Забота о спасении души должна составлять главное дело; а для поддержания тела нужно трудиться так, чтобы этот труд не сделался главным занятием. Ибо это было бы жизнью по плоти». Так как телесные потребности отшельников были очень ограничены; то они и не имели нужды много трудиться для приобретения пищи и одежды. Св. Нил желает, чтобы забота иноков о пропитании не простиралась далее заботы о насущном хлебе. Таковой род нищеты свят и угоден Богу, хотя и ниже полного отречения. «Первые святые, пишет Нил, жили для одной души и для Бога, Который её сотворил, получая по воле Божией нужное для тела без работы. Бывшие после них, заботясь о необходимом утешении для успокоения тела, дабы животная часть, лишённая попечения, не погибла вопреки воле соединявшего то и другое, делали руками столько, сколько потребно для удовлетворения необходимых потребностей; остальное же время посвящали попечению о душе, молитвам, чтению и упражнению в делах, способствовавших достижению их святой цели⁵³.

«Но какое слово, пишет Нил, не осудит того, кто говорит, что он отрёкся от мира, а сам предан всем его обольщениям; хвалится, что презрел мир, а сам предан делам его; объявляет, что пренебрёг земное, а делами показывает лживым своё объявление; говорит, что считает тщетою все драгоценное у людей, а сам более других заботится о сем; сказал суете: прости; а сам не отдалился от неё; назвал крестом и смертью своё отречение, а не показал никакого признака умерщвления? Ты вышел из Египта, какая тебе нужда в плинфоделании? Ты проходишь пустыню, стремясь в землю обетования, зачем же теряешь время в суетных трудах, становясь медленным путником долгого пути? Предлежащий путь требует большого старания; не блуждай по распутьям, чтобы не лишиться покоя. Ты возложил руку на рало; зачем обращаешься вспять? Ты принял крест, ты последуешь Христу; с Ним ты умер, с Ним погребён в блаженный гроб бесстрастия: зачем же опять покоряешься страстям, прилагая великую заботу о потребностях телесных? «Тело имеет нужду в малом утешении; заботься о нём, доколе ты связан с ним, чтобы оно содействовало тебе в подвиге добродетели, а не препятствовало успеху души»⁵⁴.

В заключение св. Нил советует с добровольною нищетою соединять и другие добродетели иноческие: кротость, терпение, любовь, послушание и смирение.

В сочинении о превосходстве жизни отшельнической святой Нил, между прочим, говорит: Внешние соблазны так сильны, что живущие в мире, иногда как бы против воли своей, увлекаются ими, и посему-то лучше оставить мир и искать покоя и тишины в пустыне, где ничто не уязвляет души, не поражает воображения, не раздражает страстей⁵⁵. В пустыне менее соблазнов и следовательно менее причин, приводящих в движение страсти; там око не видит соблазна; а чего не видит глаз, то не приходит на мысль; а чего нет в мысли, то не трогает воображения и не возбуждает страсти. Когда же не движима страсть, глубокая тишина и мир царствуют внутри⁵⁶. Не развлекаемый ничем пустынножитель имеет время и удобство для нравственного самонаблюдения и постоянного усовершенствования⁵⁷. Занятый внутреннею борьбою, он пресекает грех в самом корне, истребляя помыслы и вожделения прежде, нежели они обнаружатся в действиях⁵⁸, и таким образом хранит себя не только от грехов деятельных, но и от мысленных⁵⁹, соблюдает чистоту внутреннюю, плодом которой бывает уже и внешняя чистота жизни⁶⁰. Напротив, подвизающийся в мире, опуская из виду внутреннее движение страстей, наблюдает преимущественно за чистотою дел, которые не рождают ещё чистоты мысли. Он встречает великое препятствие к внутренней борьбе в многоразличных впечатлениях, которые, как волны, постоянно приливающиеся к берегу моря, наполняют ум и скрывают от подвижника внутреннее состояние его. Кто испытал вред происходящий от приражения внешних предметов, от взора, видящего того, чего не должно, от слуха, обременённого худыми словами, от гнева, воздвигаемого неприятностями, от вожделения, возбуждаемого разными приманками, от печали, от разных огорчений бывающей – тот назовёт блаженными людей, которые, живя в покое, ничего такого не видят и не испытывают. Ибо какая польза возбуждать страсти к борьбе и давать им повод усиливаться, когда тишина и безмолвие постепенно уменьшают силу каждой страсти⁶¹? Свои мысли о превосходстве жизни отшельнической св. Нил подтверждает примером Илии, Елиссея, Иоанна Крестителя и самого Спасителя, который часто уединялся.

2. В письмах св. Нила можно находить в разных местах подробное изложение обязанностей иноков.

Иноки обязаны оказывать послушание во всем и полную преданность наставникам, чтобы сии могли без всякого препятствия руководить их на пути к добродетельной жизни⁶². Они должны прилежно исполнять возлагаемые на них обязанности, даже и кажущиеся тяжёлыми, и не судить о распоряжениях начальников, потому что это может препятствовать успеху их в духовной жизни, и притом они, как неопытные, могут заблуждаться в суждении своём⁶³. Подначальные не должны также судить о поведении своих начальников, потому что помыслы, внушающие подозрение к поведению наставника и невыгодное мнение о нём, отвращают обыкновенно от полезных наставлений. Нужно с удовольствием говорить только о подвигах отцов и стараться подражать им⁶⁴. Братия обязаны слушать увещания отцов, поскольку не слушающий их заповедей есть преступник закона. Увещания нужны и тому, кто обладает знанием деятельной жизни; потому, что одного знания недостаточно без деятельной жизни, а нужно соединить то и другое⁶⁵. Лучше всего постоянно пребывать в монастыре⁶⁶, не переменять без нужды места, потому что переходящий с места на место делается непостоянным и ленивым, а леность усиливает нечистые помыслы⁶⁷. Такому монаху также трудно усовершаться, как растению, часто пересаживаемому – приносить плоды⁶⁸. Жизнь в монастыре достолюбезна. Она очищает нравы, как огонь металлы, научает послушанию через повиновение братии, а через терпение скорбей великодушию⁶⁹. Нужно непрестанно упражняться в чтении священного Писания, в молитвах, песнопении и рукоделии, чтобы леностью не ослабить в себе дара благодати⁷⁰; надобно неопустительно посещать ночные собрания, назначенные для псалмопения. По пробуждении от сна, должно стараться пробуждать в сердце светлые помыслы, чтобы бодрственно присутствовать в собрании, и леностью бесам не подать способа вселять в сердце лукавые помыслы⁷¹. Св. Нил советует инокам, пребывая в келии не предаваться исключительно одному занятию, на примере чтения книг, так как из одного камня нельзя воздвигнуть здания⁷², между тем как душа, оживляемая разнообразием упражнений, после телесных трудов с новыми силами порывается к молитве⁷³.

Инок должен соблюдать приличие в одежде, скромность в голосе, умеренность в пище, питии и во сне, степенность и простоту в походке, стыдливость во взоре и во всей внешности смирение, более размышлять, нежели говорить, более беседовать с Богом и как можно менее с людьми⁷⁴. Своё мнение нужно произносить обдуманно, чтобы не допустить лжеумствования, не только не произносить праздных слов, но и не слушать их, а особенно пересудов, чтобы и в себе не образовать порочной наклонности и других не поощрить к злоречию. Пред старцем должно молчать, мудрых слушать, для низших быть дружелюбным советником⁷⁵, к несчастным быть сострадательным, скорбящих утешать, никого не презирать, но с людьми худыми избегать обращения⁷⁶. Полезно иметь друга, который был бы судьёю дел и подпорою во время падения; но не должно полагаться на того, кто сам не подвизается, хотя бы имя его было велико⁷⁷.

В случае падения не должно извинять себя грехами других, но в безмолвии принести покаяние и собрать свои рассеянные помыслы. Если случится видеть падение брата, не смеяться над ним или осуждать его не должно, но молиться за него⁷⁸. Поношающего должно побеждать смирением; укоряющему не отвечать укоризнами, но усмирять его, перенося обиду без гнева в молчании. Кто умиротворяет жестокосердого, тот сын мира⁷⁹.

Пост для инока необходим. «Начало плода – цвет, а начало деятельной жизни есть воздержание⁸⁰. Поспешный путник скоро дойдёт до города, а воздержный монах скоро достигнет мирного состояния. Медленный путник запоздает в пустыне, и в монахах невоздержный не достигнет дома бесстрастия. Молитва воздержного – благоухание, как ароматы; высока, как полет молодого орла. Ум постника – яркая звезда в ночи, а ум невоздержного покрыт тьмою безлунной ночи. Не преуспеет он в боговедении, не благоухает от него созерцанием⁸¹. Но пост хорош, когда он сопровождается смирением и послушанием⁸².

3. Говоря о борьбе с искушениями, преподобный Нил раскрывает ту духовную борьбу, которая известна только людям много подвизавшимся на поприще духовной жизни и уразумевается только внимательным самонаблюдением, постепенным бдением за движениями помыслов.

Святой Нил внушает прежде всего не смущаться искушениями и сохранять благодушие. «Злой демон, оскорбляя искушениями, через то самое заставляет тебя прибегать под защиту и покров Божий; потому что всякий, видя врага, бежит к могущему избавить от него. Так, малые дети, увидев какое-либо страшилище, бегут к матери, и так крепко хватаются за одежду её, что только силой можно оторвать их; но когда не видят ничего страшного, то часто не идут к ней, если она и зовёт их. Под именем матери разумей благо попечительный промысл Божий»⁸³. Как разбойники подкапывают не те храмины, где лежит трава, или мякина, или солома, но те, где находится золото, или серебро; так и враги истины и правды нападают и козни строят более всего людям добродетельным и старающимся просиять делами Богоугодными⁸⁴. Не желай скоро освободиться от искушений и бедствий; но терпи до тех пор, пока благо промышляющий о тебе Христос не освободит тебя. Он пришёл к своим ученикам, бывшим в великом страхе от волнения морского, не в первую, не во вторую или третью, но в четвертую стражу (Мф.14:25)»⁸⁵.

Для ограждения от искушений потребно бдение над помыслами. Ум, мудрствующий горе, есть око души, разливающее свет свой повсюду. Но если мы склоняем ум к предметам земным и пагубным – то он не может помыслить и представить ничего доброго и полезного, но по необходимости бывает омрачён, и, обуреваясь сомнениями, находится в опасной брани⁸⁶. Не надобно попускать уму предаваться вредным помыслам, дабы не оживить с трудом умерщвлённых страстей и опять не впасть в беспокойство: потому что ум весьма легко склоняется к недавно истреблённым страстям и предаётся похотям⁸⁷. Когда придёт бесстыдный помысл, не приставай к нему, не беседуй с ним, не дружись с ним и не принимай его – но лучше прогневайся на него и отвратись от него⁸⁸.

Святой Нил помыслы по их происхождению различает на ангельские, человеческие и демонские⁸⁹. Демоны, говорит он, воюют на душу через помыслы⁹⁰. Они возбуждают в ней представления предметов чувственных, которые напечатлеваются потом в уме. По самому предмету, образ которого напечатлелся в уме; можно узнавать, какой бес подействовал на него. Если, например уму представляется лицо обидевшего и обесчестившего меня, то значит, что меня поразил помысл злопамятования. Но не все воспоминания о таких предметах нужно приписывать внушению бесов; поскольку ум и сам по себе естественно может возобновлять в себе представления о прежде бывшем⁹¹. Впрочем, иногда и чистые помыслы внушаются от бесов: они влагают в сердце, по-видимому, добрую мысль, и тотчас притворно противодействуют ей, чтобы показать себя сердцеведцами⁹². Но на самом деле, они не знают сердца человеческого, которое открыто одному только сердцеведцу Богу. Только из произносимых нами слов и соответственных им телодвижений они узнают, что скрывается у нас в сердце, и таким образом изыскивают случаи действовать против нас⁹³.

Св. Нил подробно описывает действие в душе порочных помыслов, чревоугодия, блуда, сребролюбия, гнева, уныния, лености, тщеславия, гордости. Он научает чревоугодие препобеждать презрением яств, богатства, славы и плоти; блудные помыслы подавлять преимущественно памятью о смерти и размышлением о страшном суде и вечных мучениях; сребролюбие – преданностью Промыслу Божию; против гнева вооружаться долготерпением, не памятозлобием и благотворением; дух уныния изгонять частыми слезами, твёрдою надеждою и любовью к сладчайшему Иисусу; дух лености врачевать терпением, совершением всякого дела с прилежанием и страхом Божиим; дух тщеславия и гордости низлагать размышлением о величии Божием и нашем недостоинстве, воспоминанием подвигов святых мужей и наших согрешений⁹⁴.

Весьма опасным состоянием души св. Нил почитает нечувствительность. Это такое состояние души, что она забывает страх Божий и благочестие, грех не считает грехом, мучения вечные и суд помнит, как простые слова, смеётся угрозам, и признавая Бога, не знает Его повелений. «Бьёшь в грудь, – говорит испытавший это подвижник, – когда душа устремляется ко греху, а она не чувствует; рассуждаешь от Писания, она вовсе окаменела и не слышит; представляешь ей бесчестие от людей, а она не думает о стыде людском. Беса сего наводят продолжительные помыслы тщеславия»⁹⁵.

У св. Нила мы находим частые увещания к молитве и наставления о необходимости её. «Если мы часто весьма большую пользу получаем от беседы с добродетельным человеком, то каких благ не получим, когда денно и нощно будем беседовать в молитве и псалмопении со Христом Господом всяческих⁹⁶. Отцы наши испытали и нам поведали, и мы сами испытали, что много может вера и постоянная молитва, приносимая Христу от всего сердца: она может воскрешать мёртвых, врачевать всякие страсти душевные и телесные, изгонять демонов, угашать неистовый пламень плотской похоти. Мы испытали, что она скоро и сверх чаяния истребляла вожделения плотские, усиливаемые демоном, и врачевала такие болезни, которые казались неисцелимыми, потому что от многолетнего нерадения и привычки совершенно окрепли⁹⁷. Как к железу, когда его проникает огонь, нельзя прикоснуться, так и ум монаха, согретый и укреплённый чистою и усердною молитвою, делается неприступным для невидимых врагов⁹⁸. Как непрестанно мы вдыхаем воздух, так непрестанно должны хвалить и славословить Господа, даже и среди занятий делами. Неправильно мы поступим, если будем благословлять Бога только в счастливых обстоятельствах, а в несчастии будем молчать. Напротив, тогда-то мы более должны благодарить Бога, зная, что «его же любит Господь, наказует» (Евр.12:6)⁹⁹. Будем стараться о том, чтобы и минуты не быть без памятования о Боге, потому что это памятование величайшее благо.

Молитва есть беседа ума с Богом; а посему, в какое состояние должен прийти ум, чтобы он мог неуклонно быть обращён к своему Господу, и беседовать с Ним? Если Моисей, покушавшийся приблизиться к таинственной купине, не был допущен, доколе не иззул сапоги от ног своих (Исх.3:5): то как ты, желая созерцать Того, Кто превосходит всякую мысль и чувство, и с Ним беседовать, не отрешишься от всякого страстного помысла? Молись сперва о приобретении слез. Весьма радуется Владыка, когда ты со слезами молишься. Если ты во время молитвы проливаешь источники слез; то никак не превозносись собою, будто ты выше многих. Ибо молитва твоя получила помощь для того, чтобы ты усердно мог исповедовать грехи свои и со слезами умилостивить Владыку. Стой терпеливо, молись ревностно, и удаляй от себя заботы и помыслы: ибо они возмущают и беспокоят тебя, чтобы ослабить твою ревность. Когда бесы видят в тебе готовность к истинной молитве; то внушают мысли о некоторых вещах, как бы нужных, и заставляют о них вспоминать, и располагают ум к исканию их. Ум, не обретая их, скорбит и унывает, а в то время, как ты станешь на молитву, они припоминают то, чего он искал, дабы, занявшись ими, потерял ты благой плод молитвы. Старайся ум твой во время молитвы иметь собранным, и тогда будешь в состоянии молиться¹⁰⁰. Иногда, став на молитву, хорошо помолишься; а иногда, и много потрудившись, не достигаешь цели для того, чтобы ты искал ещё более, и обретши, имел успех несомненный. Молись так, как научен, говоря: «да будет воля Твоя» во мне (Мф.6:10), и во всяком деле проси Бога о том, чтобы была Его воля: ибо он хочет добра и пользы душе твоей, а ты не во всяком случае ищешь сего¹⁰¹. Итак, всецело предадим Ему самих себя, и благо нам будет: ибо Он, как благой, есть конечно и благих даров податель. Не скорби, не получая тотчас просимого тобою от Бога. Он хочет гораздо более облагодетельствовать тебя тем самым, что ты долго пребываешь в молитве. Ибо что может быть выше, как беседовать с Богом и наслаждаться общением с Ним¹⁰². Когда же, после многих усилий, бес не может воспрепятствовать молитве праведного; то несколько послабляет, и уже после молитвы отмщевает ему, ибо или возжигает в нём гнев, и через сие расстраивает наилучшее состояние духа, или вовлекает в безумное удовольствие, которое наносит скорбь уму. Помолившись как должно, ожидай искушения и стой мужественно, охраняя плод свой. Не оставляй без охранения трудов своих: иначе не получишь никакой пользы от молитвы. Всякая брань, возгорающаяся между нами и нечистыми демонами, бывает не за иное что, как за духовную молитву: ибо для них она весьма противна и ненавистна, а для нас весьма вожделенна и спасительна¹⁰³.

Если желаешь молиться, то не делай ничего противного молитве¹⁰⁴. Ты не можешь молиться чисто, если привязан к вещественным предметам и занят непрестанными заботами. Как связанный не может бежать, так и ум, порабощённый страстям, не может видеть области духовной молитвы. Ибо он увлекается и обуревается страстными помышлениями и не может стоять непоколебимо¹⁰⁵. Знай, что святые Ангелы возбуждают нас к молитве и предстоят с нами, радуясь вместе и молясь за нас. Итак, если мы будем нерадивы и станем питать противные помыслы, то весьма оскорбим их; потому что они столько подвизаются для нас, а мы и о себе не хотим просить Бога; но, пренебрегая их служение и оставляя Бога и Владыку их, предаёмся нечистым демонам. Если ты не получил ещё дара молитвы и песнопения, проси усильно, и получишь¹⁰⁶. Как хлеб служит пищею телу, а добродетель душе; так и духовная молитва составляет пищу для ума. Как зрение превосходнее всех чувств, так и молитва приближает к Богу паче всех добродетелей.

Так подвизался св. Нил, примером жизни и писаниями поучал иноков. Проводя жизнь в своей уединённой келии со своим сыном Феодулом, он нередко ходил к отшельникам, обитавшим около того места, где Бог явился Моисею в купине горящей и несгорающей. Однажды во время пребывания их у сих отшельников, толпа сарацинов, из самого свирепого племени, напала на отшельников, разграбила запас овощей, приготовленный иноками на зиму, потом бросилась в церковь, где иноки искали убежища. Грабители сняли с них все платье и убили священника Феодула. Поражённый первым ударом меча, он сказал: «Благословен Бог и Спаситель»; второй удар прекратил его жизнь. Оставив пожилых отшельников, сарацины молодых захватили в плен; в числе их был и сын св. Нила. Велика была скорбь отца, при виде сына, уводимого в плен варварами. Ещё более она усилилась, когда один из взятых в плен, вместе с Феодулом, укрывшись от варваров, прибежал на Синай и рассказал, что варвары убили многих отшельников, живших в келиях и пещерах, а Феодула готовятся принести в жертву звезде Венеры¹⁰⁷. Только в надежде на милость Спасителя, к Которому обратился он с пламенною молитвою о спасении сына, он нашёл себе успокоение. Молитва его была услышана. Варвары приготовили все нужное для принесения в жертву Феодула, при появлении звезды Венеры. Но, упившись впопыхах и утомлённые путём, они проснулись уже тогда, когда солнце взошло, и было поздно приносить жертву обожаемой ими звезде. Потому они взяли с собою Феодула и продали его одному купцу, у которого выкупил его епископ Елузский¹⁰⁸. В Елузе Нил нашёл своего сына. Благочестивый епископ Нила и сына его Феодула, несмотря на их нежелание принять рукоположение, посвятил во пресвитеры, и снабдив деньгами на дорогу, с миром отпустил в любимую ими пустыню. Преподобный Нил, по возвращении на Синай, усугубил подвиги свои, и умер имея не менее 80 лет, из которых 40 провёл в пустыне¹⁰⁹.

Никифор пишет, что император Юстин младший (565–578) перенёс тело преподобного Нила в Константинополь, где положил его в устроенном им во имя св. апостолов Петра и Павла храме¹¹⁰.

Святой Иоанн Дамаскин родился в Дамаске, главном городе Сирии, около 680 г.,¹¹² от родителей знаменитых древностью рода, славою гражданских заслуг и, более всего, христианским благочестием¹¹³. Один из предков его Мансур¹¹⁴ был правителем Дамаска во время осады и взятия этого города последователями Магомета (635 г.). Отец Иоанна Сергий Мансур, по выражению летописца, муж благочестивейший, исправлял при калифе дамасском Абд-Альмалик (685–705) должность главного логофета¹¹⁵, был очень близок к калифу¹¹⁶ и употреблял своё влияние при дворе ко благу Церкви Христовой, а своё имущество на пользу страждущих своих единоверных братьев. Летописец сохранил нам один случай из жизни Сергия, достаточно показывающий, как он пользовался выгодами своего положения при дворе калифа. В конце VII века отношения между константинопольским императором Юстинианом II и калифом Дамасским были неприязненные. Калиф строил в это время мечеть в Мекке, и, чтобы нанести оскорбление христианскому императору, решился взять столпы в свою мечеть из Гефсимании. Сергий вместе с одним товарищем своим, также христианином, старался отклонить калифа от сего намерения, обещая убедить Юстиниана, чтобы он прислал Калифу другие столпы вместо гефсиманских, и успел в своём предприятии¹¹⁷. Вероятно, упомянутый случай был не единственный в этом роде. Благотворительность Сергия была достойна удивления и показывала в нём мужа высокой христианской жизни. Обладая значительным богатством, он употребил его на искупление пленных христиан. Не довольствуясь и сим, он предлагал искуплённым, если не хотят они возвратиться в своё отечество, оставаться у него, и в таком случае доставлял им всё необходимое для жизни¹¹⁸.

Такие подвиги веры и благотворительности не остались без вознаграждения. Сергий через искупленного им пленного получил от Господа такое утешение, которое всего приятнее для сердца родительского. Когда родился у него сын Иоанн, он поспешил сделать его, по выражению жизнеописателя Иоаннова, чадом света через крещение; и в последствии не о том заботился, чтобы дать ему воспитание, какого требовали обычаи магометан, но чтобы сделать его полезным и добрым христианином. Для этого всего более желал он поручить сына своего попечениям опытного и благочестивого христианина¹¹⁹ и нашёл такого наставника в лице Космы – инока, вероятно, калабрского¹²⁰.

Захваченный в плен морскими разбойниками, он приведён был вместе с другими пленными на дамасский рынок. Почтенный вид, уважение, какое оказывали ему разделявшие с ним его несчастье, обратили на Косму внимание самих виновников его бедствия. Его спросили: кто он такой? Косма отвечал, что он священник, монах, занимается любомудрием и заплакал. Сергий, по своему благочестивому обычаю, пришёл сюда, чтобы даровать свободу нескольким несчастным, обратил внимание на инока, спросил его о причине слез, и узнав, что он плачет не от страха угрожающей смерти, а потому, что не успел никому передать духовных стяжаний, даровал ему свободу и принял в свой дом. Косма стал наставником двух сыновей Сергиевых – родного Иоанна и принятого сироты, Космы, родом из Иерусалима¹²¹. Инок имел обширные и разнообразные сведения¹²² и все познания свои старался передать своим воспитанникам. Успехи воспитанников скоро оправдали доверие благочестивого мужа к иноку-воспитателю. Они изучили грамматику, диалектику, арифметику, геометрию, музыку¹²³ астрономию¹²⁴ и особенно христианское богословие¹²⁵. Иоанн отличался более быстротою мысли, Косма глубиною и основательностью. Жизнеописатель сравнивает Иоанна с орлом, парящим в высоту, а Косму с кораблём, исполненным сокровищ. Вместе с успехами в науках преуспевали воспитанники инока и в добром житии, уже в юном возрасте украшали волнения душевные и обогащаясь постоянно познаниями, не только сим не надмевались, но более и более делались смиренными и ревностными к приобретению более глубокого ведения¹²⁶. О глубине и обширности приобретённых ими познаний можно судить по их писаниям, а опыты доброго влияния нравственных наставлений инока ясно показала их святая и богоугодная жизнь.

Окончив воспитание вверенных ему юношей, инок удалился в лавру св. Саввы, где и оставался до своей кончины¹²⁷. Между тем умер и отец Иоанна. Как единственный сын, Иоанн сделался наследником имения своего отца и своими отличными дарованиями, многосторонним образованием обратил на себя внимание калифа. Между первыми калифами магометанскими бывали люди, уважавшие мужей образованных, которые тогда большею частию были христиане. О калифе Велиде (705–715) арабские писатели свидетельствуют, что он старался в подвластных ему странах распространить образование и заводил училища¹²⁸. Достоверно неизвестно, но, может быть, при этом же благоприятствовавшем просвещению калифе Иоанн получил должность высшую той, какую занимал при калифах его отец, и сделался ближайшим советником калифа¹²⁹.

Неохотно принял на себя Иоанн звание хотя и высокое, но, при дворе иноверного государя, опасное и несогласное с расположением и настроением его души. Но приняв на себя обязанности нового звания, он, подобно отцу своему, никогда не забывал своего высшего служения – Иисусу Христу, и всегда старался быть верным истине Христовой и полезным святой Церкви. «Истина, – говорит св. Иоанн, – предпочтительнее всего и самой жизни; с нею жить любезно и смерть за неё лучше жизни»¹³⁰. «В ревности по истине, – пишет он в другом своём творении, писанном в Дамаске, – я полагаю надежду моего спасения и с нею надеюсь и молюсь сретить Христа Господа, принося её как цену искупления за соделанные мною грехи... Чтобы не случилось со мною то, что случилось с рабом неключимым, закопавшему талант в землю, – и я не должен оставлять без пользы вверенный мне талант слова. И Господь мой, пришедший, да обретёт меня приумножившим талант, а обрётший приобретённое мною богатство душ, да введёт меня, как верного раба, в вожделеннейшую и сладчайшую радость свою»¹³¹. «Горе мне, если не благовествую, говорит св. Иоанн в сочинении, писанном в Дамаске же, если закопавший талант явился рабом бесполезным и лукавым и не войдёт в радость Господа моего»¹³². Вот что было для Иоанна главным делом жизни – возвышение истины Христовой и обличение лжи. И обстоятельства, в которых находилась тогда Церковь Христова, ясно показывают, как благотворна и благо временна должна была быть деятельность, направленная к подобной цели.

Православная Церковь Христова на востоке обуреваема была тогда различными и многочисленными врагами. Главными, более сильными и более опасными врагами христиан вообще и православных в особенности были последователи Магомета. Обладая многими странами в Азии и Африке, магометане, правда, не прибегали ещё к открытому и всеобщему гонению против порабощённых ими христиан, но частные случаи угнетения христиан в том или другом месте бывали нередко¹³³. Нередко калифы давали тайные приказания своим наместникам искусно содействовать усилению магометанства и ослаблению других религий. «Не разрушайте ни одной церкви, ни одной синагоги, ни одного храма из тех, которые теперь существуют, но и не позволяйте строить новых церквей, или храмов в ваших областях», – приказывал Омар II наместнику Хоразана¹³⁴. С тою же целью ослабить христианство, магометане покровительствовали еретическим обществам, враждовавшим против православной Церкви. В Египте, Сирии и Палестине много было еретиков различных сект. Еретики искали покровительства у калифов и почти всегда находили его; им предоставлена была полная свобода и равенство прав с православными, позволялось отправлять богослужение по своим обрядам и иметь своих епископов и священников¹³⁵.

Одним из таких обществ, наиболее распространённым в Сирии было общество несториан. Они пользовались особенным покровительством со стороны магометанских правителей, и даже получали в управление города и области, служили у магометан в качестве писцов и врачей¹³⁶.

Другое покровительствуемое же магометанами и распространённое в Сирии, Египте, Нубии и Эфиопии общество было монофизитское, которое раздроблено было на множество отдельных толков. – Из монофизитской ереси возникло монофелитство. Изгнанные из греческой империи монофелиты поселились в горах Ливана и Антиливана; и защищаемые горами, они держались независимо и от империи, и от сарацинского владычества.

Кроме того, в Сирии существовали остатки древних лжеучений гностических. Последователей этих заблуждений называли тогда то манихеями, то павликианами. Возобновителем и распространителем лжеучения, известного под именем павликианского, в конце VII-го и в начале VIII века был некто Константин. При Льве Исавре павликиане обратились в Константинополь с жалобою на несправедливые преследования и просьбою суда церковного. Лев поручил патриарху испытать образ мыслей начальника секты Гегнесия, и когда хитрыми обоюдными ответами Гегнесию удалось уверить патриарха в согласии своего учения с учением православным, император дал ему грамоту, обеспечивавшую ему совершенную безопасность. С этою грамотою еретическое общество считало себя вне всяких преследований и распространялось беспрепятственно¹³⁷.

При многосторонней опытности своей, Иоанн не мог не понимать нужд Церкви, и не видеть, сколь многоразличные опасности, угрожающие чистоте православного учения. Глубокий и проницательный ум его не мог не постигать и того, какие должны быть приняты меры к удовлетворению существующих потребностей и к уврачеванию или предотвращению зла. А пламенная ревность его по истине, ревность до того сильная, что в ней Иоанн полагал надежду своего спасения, не позволила ему остаться равнодушным зрителем современных нужд Церкви, опасностей и бедствий, ей угрожавших. Иоанн любил всей душой православную Церковь и сделался её защитником против врагов. Он принёс на защиту её вверенный ему талант слова, как сам он говорит¹³⁸.

К сожалению, между писаниями св. Иоанна гораздо более таких, времени написания которых невозможно определить с несомненностью, нежели таких, время которых определённо известно. Есть основание только полагать, что во время пребывания в Дамаске св. Иоанн вступил в борьбу за православие с монофизитами или яковитами и написал против них довольно пространное рассуждение от лица Петра, архиепископа Дамасского¹³⁹. В этом творении св. Иоанн высказал как свою любовь к истине и святости церковного учения, так и желание спасения и исправления заблуждающих. С основательностью и силой обличает он заблуждение, с глубоким убеждением и твёрдостью противопоставляет ему истину догмата. Но здесь же ясно даёт видеть, что он не заблуждающих преследует, а только лжеучение и нечестие, что к заблуждающим напротив он питает глубокое сожаление и желает иметь от всего сердца обращения к истине. «Зло ненавистно, – говорит он, – а одержимый злом достоин сожаления. Ненавижу струп, но член берегу, пока он не совершенно бесполезен. Для этого привожу в движение, как говорят, все нити, изыскиваю все средства, придумываю спасительное врачевство, Бога призываю на помощь, с почтением и любовью прикасаясь к человеку одного рода и имени со мною, и стараясь отделить внешний нарост. Если возвращу здравие, – благодарение Дарующему здравие; не возвращу, – предаю отсечению то, что любил; горько, но предаю, избегая сообщества, дабы зло не распространилось и ещё больше не сделалось бесполезных членов. Но избегаю не порицая, а сострадая вместе с пророком: «врачевахом Вавилона и не исцелеле» (Иер.51:9). И причина сего не исцеления заключается в том, что он не восхотел. Произвольна болезнь, как и принятие врачевства. Вот что побудило меня писать – не любопрительность, не зависть, не обличение, не ненависть, но сострадание, происходящее из любви к Богу и ближнему»¹⁴⁰.

В Дамаске же, можно полагать, написал св. Иоанн и краткое сочинение «О правой мысли», заключающее в себе изложение православной веры¹⁴¹.

Между тем как св. Иоанн, не принадлежа к клиру церковному, подвизался по поручению своего архипастыря и по собственному усердию, против врагов православной веры, явился новый враг Церкви, тем более страшный, чем сильнейших имел союзников, тем более опасный, чем хитрее и упорнее действовал и чем более общим угрожал потрясением. В 726 г. явилось иконоборство. Мир Церкви нарушен был на долгое время. Нарушителем мира явился император Лев Исавр.

Почитание святых икон есть одно из древнейших учреждений в Церкви христианской, и было принято повсюду как на востоке, так и на западе. Не только в церквах и церковных книгах можно было видеть изображения Иисуса Христа, Пресвятой Богородицы и святых, но и в палатах императоров и в частных домах. Но враги веры христианской, иудеи издавна указывали на иконопочитание, как на нарушение второй заповеди, и упрекали христиан в мнимом идолопоклонстве. Магометане также смотрели на иконы, как на идолов. К сожалению, нашлись между самими христианами люди, которые, указывая на обоготворение некоторыми икон, или не имели довольно прозорливости, чтобы, осуждая примесь суеверия, постигать, как глубоки, тверды и святы были основания, на которых держалось чествование икон, или не имели довольно любви, чтобы, осуждая ложное, пощадить истину, к которой примешалась ложь. Уклоняясь от заблуждения в новое заблуждение, они переходили к совершенному отвержению иконопочитания. Как на главного распространителя иконоборческой ереси летописи греческие указывают на Константина, епископа Наколийского во Фригии¹⁴².

Лев Исавр в 6-й год своего царствования решился обращать иудеев, живших в греческой империи, к христианству, а монтанистов к православию, и хотел достигнуть сего силою и принуждением¹⁴³. В этих столкновениях с иудеями и еретиками, порицавшими православную Церковь за почитание икон и указывавшими на иконопочитание, как на одно из препятствий к принятию православной веры, вероятно, родилась и развилась у императора мысль об уничтожении иконопочитания. Епископ Наколийский содействовал утверждению иконоборного намерения Льва. Но в самом начале Лев не мог не видеть, что его намерение встречено будет сильным сопротивлением со стороны большей части православных и что поэтому нужно действовать с великой осторожностью. Он обнародовал указ, воспрещавший чествование икон. Народ в Константинополе пришёл в смущение. Лев поспешил объяснить, что в своём повелении он восстаёт не против икон вообще и не против всякого чествования, им воздаваемого, а только против некоторых знаков суеверного почитания икон¹⁴⁴.

Всего более нужным находил Лев склонить на свою сторону патриарха. Но девяностолетний старец св. Герман, искусный и ревностный защитник православного учения, в беседе с императором не показал ни малейшего расположения согласиться с его иконоборными мыслями. Когда Лев указывал ему на то, что в ветхом завете воспрещено было поклонение идолам, патриарх отвечал, что не только ветхий завет, но и Сам Господь Иисус воспретил всякое идолослужение. Но никто из св. мужей от времён апостольских доныне так не мыслил о святых иконах, как об идолах. Он указывал на то, что изображения в Церкви являются со времён евангельских: жена кровоточивая, исцелённая Господом, поставила Его изображение; другое изображение Господа хранится в Едессе; известно также изображение Божией Матери, писанное св. евангелистом Лукою. Шесть Соборов вселенских, собиравшиеся в те времена, когда св. иконы были всюду приняты, не отвергли их, но утвердили. В заключение патриарх присовокупил: «да будет тебе известно, Государь, если ты не оставишь своего намерения, я готов положить душу свою за святые и честные иконы. Изображение Христа Спасителя представляет нам тот вид, в каком он являлся по плоти. Свято и праведно умереть за Его имя. Кто наносит бесчестие образу, тот бесчестит и изображённого на нем»¹⁴⁵.

Лев видел непреклонность патриарха, но оставить своего намерения не хотел. Притворно объявляя, что, собственно, против икон ничего предпринимать он не намерен, но хочет только, чтобы им, как вещам священным, не причиняли бесчестия прикосновением, он приказал тем из них, которые пользовались особенным уважением в народе, поставить на места более возвышенные. Ясно, что Лев хотел только обмануть патриарха и идти к прежде задуманной цели. Единомысленные с ним придворные и некоторые епископы в своих епархиях начали действовать против иконопочитания. Но народ и большая часть духовных стояли ревностно за святые иконы. Открылись волнения. Целые города пришли в смятение. К патриарху поступали жалобы на иконоборных епископов. Главный из них Константин Наколийский сам явился в Константинополь и успел притворно успокоить патриарха. К другому защитнику иконоборства Фоме епископу Клавдиопольскому писал патриарх пространное послание в защиту иконопочитания, где указывал в особенности на чудеса, бывающие от св. икон и на то, что сами благочестивые императоры украшали ими свои палаты¹⁴⁶.

Слух о всех сих волнениях распространился до отдалённых пределов римской империи, и даже за её пределы. И скоро ревнители чистоты православного учения возвысили голос в защиту истины: папа Григорий в Риме¹⁴⁷, и св. Иоанн в Дамаске. В иконоборстве св. Иоанн видел лжеучение, противное самому существу христианства и потому считал своею непременной и священной обязанностью защищать истину. «Надлежало бы нам, – так начинает св. Иоанн слово своё в защиту иконопочитания, написанное к патриарху и народу константинопольскому, – сознавая своё недостоинство, непрестанно пребывать в молчании и исповедовать пред Богом грехи свои. Но всё хорошо в своё время. А я вижу, что Церковь, которую создал Господь «на основании Апостол и Пророк, сущу краеугольну Самому Христу», Сыну Его, обуревается как бы морскою бурею, воздымающею непрерывные волны, возмущается и колеблется от сильного напора противных ветров, и риза Христова свыше истканная раздирается, – её дерзнули разорвать сыны нечестивых, – и тело Его рассекается на разные части. Посему я почёл неблагоразумным молчать и наложить узы на языке. Боюсь грозного слова: «аще усумнится, не благоволит душа моя в нём» (Авв.2:4). И: если увидишь меч грядущий и не возвестишь брату твоему, от тебя взыщу крови его (Иез.33:6). Итак, одержимый страхом, я начинаю говорить, и высоту царей не предпочитаю истине. Ибо я слышал, что богоотец Давид говорит: «глаголах о свидениях твоих пред цари и не стыдяхся» (Пс.118:46). Тем более побуждаюсь говорить, что слово царя требует повиновения подданных»¹⁴⁸. После такого вступления, испросив помощи у Бога и снисхождения у Церкви константинопольской с её патриархом, св. Иоанн обращается к разбору самых оснований, которые приводили в защищение своих мнений иконоборцы; – показывает ложность их и выставляет основания, на которых утверждается истина. В боязни мнимого идолослужения, которой ограждало себя иконоборство, св. отец видит отсутствие христианского совершенства и уклонение к иудейству или манихейству, желание снова воздвигнуть средостение, уничтоженное искуплением. В заключение слова св. Иоанн обращается к Льву с следующим увещанием: «Много священников и царей доныне даровано было от Бога христианам, славных мудростью и богочестием, словом и жизнью, весьма много было и Соборов святых и богодухновенных отцов: от чего же никто из них не решился сделать ничего такого? Не попустим проповедовать новую веру. От Сиона бо изыдет закон, пророчески изрёк Дух Святой, «и слово Господне из Иерусалима» (Ис.2:3). Не позволим себе мыслить то так, то иначе, изменятся вместе с временами, не позволим внешним обращать веру нашу в предмет смеха и глумления».

«Умоляем народ Божий, язык святой, держаться церковных преданий. Отмена преданий, хотя бы то и понемногу, подобно изъятию камней из здания, удобно приведёт все здание в разрушение. Да пребываем твёрды, непоколебимы и недвижимы, утверждаясь на незыблемом Камне, который есть Христос»¹⁴⁹.

Между тем волнение умов в народе все более и более распространялось. Обитатели Греции и островов Цикладских возмутились и отправили свой флот против Константинополя. Но Лев с помощью греческого огня уничтожил суда возмутившихся, и считая эту победу знамением того, что Богу угодны его предприятия, ещё более утвердился в своём намерении истребить иконопочитание¹⁵⁰. Патриарха склонить на свою сторону он и после сего не успел. Герман объявил, что без вселенского Собора никакой перемены в вере допустить он не может. И Лев без его согласия, по совещании только с своим сенатом, в 730 г. обнародовал новый указ, которым совершенно воспрещалось писать иконы и поклоняться им, и повелевалось все священные изображения в храмах и в частных домах истреблять. Патриарх Герман вместе с многими другими православными епископами, послан в заточение¹⁵¹. Вместо его на патриарший престол возведён Анастасий, единомысленный с Львом¹⁵².

Такие жестокие меры против иконопочитателей вызвали защитников истины на новые подвиги. Папа Григорий писал к императору послание, исполненное пламенной ревности, в защиту иконопочитания¹⁵³. Св. Иоанн Дамаскин написал новое слово против иконоборцев к клиру и народу константинопольскому. В этом слове ещё яснее и подробнее он раскрывает основания, на которых утверждается православное учение, и ещё сильнее опровергает возражения противников¹⁵⁴. Опровергая возражения иконоборцев, которые они думали найти в св. Писании, св. Иоанн советует им испытывать смысл Писания, а не останавливаться на одной букве. Отвергающих иконы он называет врагами Христа, Пречистой Его Матери и святых, и сообщниками виновника всякого зла. «Ибо, говорит он, икона есть знак торжества, памятник победы благо угодивших Богу и посрамления побеждённых и низложенных ими демонов¹⁵⁵». Чествование изображений святых Божиих св. Иоанн поставляет в неразрывной связи с чествованием изображений Иисуса Христа и Богородицы, и в заключение приводит те же свидетельства св. Отцов об иконопочитании, какие приводил и в первом слове.

Вероятно, вскоре за тем св. Иоанн написал и третье слово о том же предмете. По своему содержанию, и даже по внешнему строению, оно совершенно сходно с первыми двумя, и особенно со вторым. Но приводятся в нем и некоторые новые основания в защиту православного учения. Защитник истины, между прочим, указывает здесь на лежащую в самом существе человеческой природы потребность изображений Бога и святых. Притом с особенной полнотой и подробностью излагает учение отцов и учителей Церкви об иконопочитании. Кроме приведённых уже в первых двух словах свидетельств, приводит ещё многие другие из писаний тех же отцов, которыми пользовался в первых словах, и из других. В заключении слова св. Иоанн обращается к истинным чадам Церкви с следующими словами: «Братие, христианин познаётся по вере. С верою приступающий приемлет многое, «сумняйся же уподобися волнению морскому, ветры возметаему и развеваему; такой да не мнит, яко приимет что от Бога» (Иак.1:6–7). Святые все благоугодили Богу верою. Итак, примем церковное предание в прямоте сердца, а не в многих помыслах. «Сотвори Бог человека правого и сии взыскаша помыслов многих» (Еккл.7:30). Не примем новой веры, отвергнув предание св. отцов. Божественный апостол говорит: «аще кто благовестит вам паче, еже приясте, анафема да будет» (Гал.1:9). Итак, будем покланяться иконам, принося поклонение не веществу, но изображаемым на нем; ибо чествование, воздаваемое образу, восходит к первообразу, как говорит божественный Василий»¹⁵⁶.

Между тем указ Льва против икон начали приводить в исполнение со всею строгостью. Желая подать пример другим, Лев приказал снять изображение Христа Спасителя, от времён древних стоявшее над вратами дворца императорского, и всеми чтимое за чудотворения, от него совершавшиеся, – и предать его огню. Исполнение этого приказание возложено было на одного солдата из дворцовой стражи. Собравшиеся при этом благочестивые женщины просили отдать образ им. Солдат не только не исполнил просьбы, но ещё нанёс оскорбление лику Спасителя ударом. Не могла стерпеть сего благочестивая ревность. Женщины опрокинули лестницу, на которой стоял оскорбитель святыни, и он пал жертвою своего нечестия. Это было началом общего возмущения в городе. Народ пришёл в ярость, с криком бегал по улицам, угрожая своим мщением иконоборцам, окружил патриарший дом, но патриарх скрылся во дворец императора¹⁵⁷. Лев выслал солдат, и началось преследование иконопочитателей не только в столице, но и в других местах империи. Твёрдые в вере православной не находили площади, их изгоняли, предавали пыткам, морили голодом, влачили по улицам, были. Многие православные духовные, иноки и миряне за твёрдость в вере приняли венец мученический¹⁵⁸. Другие оставляли свои имущества, убегали в пустыни, в горы и в пещеры.

В странах независимых, или менее зависимых от императора, православными епископами произнесено на иконоборцев проклятие. Так поступили папа Григорий с епископами западными и Иоанн патриарх Иерусалимский с восточными. Но Лев не оставил без отмщения обличителей его деяний. Он принял свои меры против папы Григория. Не забыл отмстить и другому дерзновенному обличителю беззакония. Не имея, однако возможности действовать против св. Иоанна открытою силою своей власти, он прибёг к хитрости и клевете. Иоанн жил при дворе государя магометанского; на успех клеветы можно было надеяться. Жизнеописатель св. Иоанна, патриарх Иерусалимский, повествует, что Лев известил калифа, будто Иоанн хочет изменою передать Дамаск в руки греков. Письмо, которым будто бы Иоанн извещал императора о своём намерении, Лев послал в Дамаск, вместе со своим письмом, в котором утверждал, что не хочет воспользоваться изменою. Калиф поверил, оправданий от Иоанна не принял и дал повеление отсечь мнимому преступнику правую руку, которая, будто бы, писала изменнические письма. Напрасно просил Иоанн, чтобы отсрочено было исполнение приговора, пока он представит доказательства своей невинности. Повеление было исполнено. Отсечённая рука повешена на площади.

Но Бог истины никогда не оставляет исповедников истины. Когда гнев калифа несколько успокоился, Иоанн просил дать ему отсечённую руку для погребения и, получив её, повергся с пламенной молитвой пред иконой Богоматери. Услышала небесная Заступница прошение невинного страдальца. Иоанн после молитвы погрузился в сон, и когда пробудился, то увидел, что рука его цела, как бы никогда не была отсечена. Донесли об этом калифу, он уверился, что это было истинное чудо, что Иоанн оклеветан невинно; просил у него прощения и возвращал ему прежние почести и должность при дворе¹⁵⁹.

Но не так смотрел св. Иоанн на последние события своей жизни. И прежде не питал он пристрастия к мирскому величию и придворной жизни. А теперь ясно слышал глас свыше, призывающий его к совершеннейшей христианской жизни, к подвигам иноческого жития, к которому питал он особенное расположение с давнего времени. Он просил калифа освободить его от предлагаемой должности, раздал своё имение бедным и родственникам и удалился в Лавру св. Саввы, – чтобы здесь, не развлекаясь мирскими занятиями, всецело посвятить себя Богу¹⁶⁰. Вместе с ним и с такими же намерениями отправился и наречённый брат его Косма.

По уставу Лавры каждый ново поступающий поручаем был для испытания, надзора и вразумления старцу опытному в духовной жизни. Так поступили и с Иоанном, несмотря на то что его благочестивая жизнь и обширная учёность были известны. Руководитель Иоанна с самого начала дал ему строгое правило жизни. Он предписал Иоанну ничего не делать по своей воле, непрестанно пребывать в молитве, оплакивая прежде сделанные грехи, изгонять из души всякий образ мирских вещей, ум хранить от всякого кичения, не желать видений и тайных откровений, бдеть над своими помыслами и не попускать, чтобы они рассеивались. Строгость своих требований старец простёр даже до того, что запретил Иоанну писать и заповедал пребывать в непрестанном молчании¹⁶¹.

Не устрашился отшельник, оставивший мир для трудных подвигов иноческого жития, когда увидел на самом деле трудности избранного им пути. Он искал этих подвигов и с совершеннейшею готовностью и радостью принял их на себя. Опытный старец руководитель его в подвигах, не довольствуясь обычными, вседневными подвигами, делал иногда своему юному в иночестве ученику особенные испытания. Случилось раз, что старец послал ученика своего продавать корзины, плетением которых они обыкновенно занимались, в Дамаск под тем предлогом, будто там корзины дороже, и приказал ему не продавать дешевле указанной ему цены, а цену назначить вдвое выше обыкновенной. С готовностью исполнил ученик волю наставника; пришёл в Дамаск и несмотря на насмешки всех слышавших неслыханную цену за корзины, не хотел продать их дешевле, пока наконец один из прежних рабов его, узнав его, дал требуемую цену¹⁶². Ещё более терпения, послушания и самоотвержения показал благочестивый подвижник в другом случае. У одного из монахов Лавры умер родной брат. Иоанн утешал сетующего. Скорбящий о разлуке просил сложить какую-либо песнь и пением успокоить душу. Напрасно Иоанн отказывался, помня запрещение старца, просьба монаха так была неотступна, скорбь так велика, что он наконец согласился и написал те умилительные песнопения, которые и ныне поются при погребении. Старец наставник услышал пение, и несмотря на то, что Иоанн просил прощения, изгнал его вон из келии. Иоанн обратился к старцам наиболее известным по своим добродетелям и просил их ходатайства пред его руководителем. Долго просили старцы разыскивавшего наставника Иоаннова, и едва склонили его назначить епитимию преслушавшему повеление. Но епитимия эта была так тяжка, что сами старцы стыдились её. Руководитель Иоанна соглашался принять его опять в келию под тем только условием, если виновный вычистит все нечистые места лавры своими руками. С покорностью поспешал Иоанн исполнить наложенную на него епитимию: но старец, тронутый его необычайным смирением и самоотвержением, остановил его, облобызал и принял в свою келию¹⁶³.

Все сии опыты послушания и самоотвержения должны были показать старцу в Иоанне подвижника истинного, всецело предавшего Господу и ревностно искушающегося о спасении души своей. Немного времени спустя старцу во сне явилась Богоматерь и повелела снять заповедь молчания с Иоанна. Вразумлённый небесным влиянием старец снял с Иоанна запрещение и даже сам просил его отверзть уста, запечатлённые молчанием, на прославление имени Божия¹⁶⁴. С этого времени Иоанн, по сказанию жизнеописателя, начал свои божественные песнопения, воспел медоточивые песни, которые столько услаждают Церковь доныне, и написал многие другие сочинения¹⁶⁵. Вместе с ним трудился и наречённый брат его Косма, который также написал много канонов¹⁶⁶.

Благочестивая жизнь, ревность по истине, обширная учёность обратили на благочестивых подвижников внимание патриарха Иерусалимского, епархии которого принадлежала Лавра св. Саввы. Чтобы открыть более обширное поприще их благочестивой ревности и деятельности патриарх поставил Косму епископом Маюмским, а Иоанна рукоположил в пресвитера Иерусалимской церкви Воскресения Христова¹⁶⁷, желая удержать его при себе, как друга, помощника и советника в делах церковных, и вместе доставить пастве своей случай слышать исполненное силы слово Иоанново. Тринадцать бесед и слов св. Иоанна известных ныне и некоторые остающиеся ещё в рукописях без сомнения произнесены св. Иоанном во время служения его в сане пресвитера иерусалимской церкви Воскресения Христова. С особенною ревностью и особенно часто любил он возвещать славу Преблагословенной Богородицы. «Что сладостнее Матери Божией, – говорит св. Иоанн в третьем слове на успение Пресвятой Богородицы? Она пленила мой ум, овладела языком, об ней помышляю день и ночь; Она, Матерь Слова, руководит самым словом моим. Те, которые что-либо страстно любят, обыкновенно имеют то и на языке и представляют себе в уме днём и ночью»¹⁶⁸. Из тринадцати, изданных бесед св. Иоанна, семь сказаны в Богородичные праздники.

Сколь долго св. Иоанн проходил в Иерусалиме должность пресвитера, по недостатку сведений, определить невозможно. Несомненно, известно только, что он оставил Иерусалим и опять переселился в обитель св. Саввы. Он сроднился уже с уединением, и в нем только дух его находил для себя совершеннейшее успокоение. Здесь освобождался он от впечатлений внешнего и углублялся в мир собственной души и отсюда возносился всеми помыслами к Богу и миру духовному». Когда, затворив все чувства, говорил он, «обращаясь только с самими собою и с Богом, и будучи свободны от впечатлений внешнего мира заключается внутри себя, тогда ясно созерцает царство Божие в нас самих, ибо Царство небесное – царство Божие внутри нас, как сказал нам Христос» (Лк.17:21). Вероятно, жил он в Иерусалиме до кончины патриарха, к которому, как сам пишет, был так близок, что никто лучше его не знал мыслей святителя¹⁶⁹.

По удалении из Иерусалима, пользуясь тишиною уединения, св. Иоанн с прежнею ревностью, но, без сомнения, с большим удобством, продолжал служение Богу, употребляя на пользу Церкви вверенный ему талант слова. В лавре св. Саввы написал он большую часть своих церковных песнопений. Отсюда следил он и за другими нуждами православной Церкви, старался отражать нападения на неё врагов.

Друг и наречённый брат св. Иоанна Маюмский епископ Косма просил его составить последовательное изложение догматов православной веры. Не вдруг решился св. Иоанн на дело, требовавшее и знания обширного, и дарования великого и, как справедливо думал сам он, чистоты сердца и жизни не укоризненной. «Сознавая бессилие ума своего и скудость слова, – писал он к епископу Маиомскому, – я медлил взяться за то, что выше сил моих и дерзновенно вступить в неприступное, как человек самонадеянный и безрассудный, потому что вижу опасность, какой подвергаются отваживающиеся на подобное. Если Моисей, божественный оный законодатель, удалившись от всякого взора человеческого и оставив житейские треволнения, отрёкшись от всякого вещественного мечтания, очистив око душевное и через то сделавшись достойным Боговидения, когда ему возвещено было имя Сущего, и воистину превыше сущности Сущего, и поручено от Бога начальство над ближними и единоплеменными, назвал себя медленно язычным и гугнивым и не могущим послужить Божией воле: то как я, осквернённый и омрачённый всяким грехом, нося в себе много мятежную бурю помыслов, не очистив ни ума ни сердца, как буду зеркалом Бога и божественных откровений? Не имея и слова, соответствующего постигаемому умом, как возвещу божественное и неизреченное, превосходящее разумнее всякой разумной твари? О сем помышляя, медлил я, словом, боялся приняться за повеленное. Но плод неповиновения – смерть. А смиренный и послушный, сделавшись подражателем Христу до конца, восходит на высоту, получает от Бога просвещающую благодать, и, отверзая уста, исполняется Духа, очищается в сердце, просвещается в мысли и приемлет слово во отверзении уст, не заботясь о том, что будет говорить, ибо делается орудием глаголющего в нем Духа. Посему и я, повинуясь священно начальствующему в вас и через вас Христу, покоряюсь повелению, отверзаю уста свои, уповая, что, по вашим молитвам, они наполнятся Духа, и я возглаголю словеса, не плод моей мысли, но плод Духа, умудряющего слепых, приемля и возвещая что Он даст»¹⁷⁰. С таким глубоким смирением приступил св. Иоанн к главнейшему и важнейшему из трудов своих, в котором содержатся диалектика, книга об ересях и наконец точное изложение православной веры и составляют одно целое, под общим наименованием: источник ведения¹⁷¹.

При сих трудах, имевших целью удовлетворить внутренним нуждам Церкви православной, бдительный страж и защитник православия не оставлял и борьбы с врагами истины и различными лжеучениями, возмущавшими мир Церкви.

Игумен соседней Лавры св. Евфимия Великого Анастасий неразумно последовав монофизитским толкам, стал утверждать, что песнь Трисвятого относится только ко второму лицу Св. Троицы, и потому пред окончательными словами: помилуй нас прибавлял: распныйся за нас. Он разглашал, что и сам Иоанн Дамаскин, и патриарх Иерусалимский Иоанн держались того же мнения. В оправдание себя и преставившегося святителя и для раскрытия истинного смысла сего древнего песнопения церковного, св. Иоанн писал к архимандриту Иордану послание, в котором со всею ясностью защитил своё православие и показал основания православного разумения сей песни¹⁷².

В горах ливанских жили марониты, державшиеся лжеучения монофелитского. Последователи того же заблуждения могли встречаться и в других местах. В ограждение от их ереси и для их вразумления, св. Иоанн написал особое рассуждение «о двух волях во Христе». С ясностью, какую допускало только изложение трудного предмета, защитник истины представил основания православного учения и с силою опроверг мнимые основания лжеучения¹⁷³.

Несторианам в особом рассуждении св. Иоанн доказывал истину ипостасного соединения в Иисусе Христе Божеского и человеческого естества. «Не ясно ли всё сказанное о Рождённом от Марии и Распятом, – так заключает он своё рассуждение против несториан, – не ясно ли показывает имеющим ум, что Он Бог и человек? Но мрак лжи, лежащий как покрывало на их мысленных очах, не позволяет им зреть свет Евангелия. Приемлющие славу от человеков, а не ищущие славы от единого Бога не могут веровать (Ин.5:44). Мы же, которым даровано от Бога избежать суеверного заблуждения и быть с Богом, так думаем», так мыслим и так проповедуем, – и вслед за сим кратко излагает учение православной Церкви о св. Троице и о воплощении Сына Божия¹⁷⁴.

С особенною силою и строгостью вооружился св. Иоанн против манихеев, которые усиливались более и более в Сирии и были причиной гонения на православных со стороны халифов. Более всего, вероятно, огорчило св. Иоанна против манихеев то обстоятельство, что халиф Велид II-й Петру епископу дамасскому, приказал отрезать язык и сослал его в заточение за то, что он писал против магометан и манихеев¹⁷⁵. Итак, для ограждения чистоты православия от манихейских нападений Иоанн написал разговор православного с манихеем, в котором пространно и ясно раскрыл все нелепости манихейства¹⁷⁶.

Старался св. Иоанн отвратить и ту опасность, которая постоянно грозила христианам со стороны последователей Магомета, господствовавших на востоке. Для привлечения ли христиан к магометанству, или только с целью издеваться над христианами, магометане предлагали христианам затруднительные вопросы, на который не всякий мог найти скорый и правильный ответ. Св. Дамаскин написал «Разговор христианина с Сарацином», в котором разрешил возражения, предлагаемые магометанами, и руководясь которым каждый христианин мог победоносно выходить из спора с магометанами¹⁷⁷.

Между тем и иконоборцы продолжали свои враждебные действия против Церкви. Сын Льва Исавра, Константин Копроним продолжал начатое отцом, и ещё с большею жестокостью преследовал православных чтителей св. икон. В 754 г. он созвал в Константинополь нечестивое соборище, на котором, осудив иконопочитание, иконоборцы провозгласили анафему подвизавшимся с особенною ревностью против них: св. Герману патриарху, Георгию кипрскому и св. Иоанну Дамаскину¹⁷⁸.

Православные не умедлили возвысить свой дерзновенный голос против нечестия. Одним из самых ревностных поборников православия был преподобный Стефан, подвизавшийся в горе св. Авксентия в Вифинии и пользовавшийся всеобщим уважением за святость жизни¹⁷⁹. Три восточные патриарха: Александрийский, Антиохийский и Иерусалимский, и римский папа Стефан также писали императору, что хотя и много епископов подписало определение против иконопочитания; но, несмотря на свою многочисленность, они не имели права утвердить заблуждение вопреки преданию Церкви¹⁸⁰. И святой Иоанн Дамаскин не оставлял по временам возвышать голос свой против господствующего нечестия, как свидетельствует святой Стефан мученик¹⁸¹.

В обители святого Саввы преподобный Иоанн имел своих учеников: ближайшим к нему, без сомнения, был его племянник преподобный Стефан Савваит. С ним провёл он пятнадцать лет, начиная с десятилетнего возраста, под его руководством положил начало иноческих подвигов и после него прославился святостью жизни¹⁸². Известны и некоторые другие из учеников святого Иоанна, как-то: Феодор Абукара и Иоанн, епископ Лаодикийский близ Ливана, оставившие нам некоторые из рассуждений святого Иоанна Дамаскина, записанные со слов его¹⁸³.

Так потрудившись на пользу Церкви Христовой, много пострадав за истину, святой Иоанн переселился ко Господу, о славе которого столь много ревновал. Год кончины святого с достоверностью не известен. Из свидетельства Стефанова можно с достоверностью заключать, что святой Иоанн Дамаскин пережил собор Копронимов: ибо, по словам Стефана, он особенно вооружался своим словом против тех епископов, которые принимали наиболее деятельное участие на этом нечестивом соборище¹⁸⁴. Следовательно, св. Иоанн пережил 754 год. Но на основании слов отцов VII Вселенского Собора: вечная память Иоанну, должно принять, что он скончался ранее 787 года. Погребён он в Лавре св. Саввы подле раки св. основателя Лавры¹⁸⁵.

Св. Церковь прославляет пр. Иоанна, как наставника православия, учителя благочестия и чистоты, вселенной светильника, монашествующих Богодухновенное удобрение, цевницу духовную¹⁸⁶ и ублажает его за то, что он, возгоревшись ревностью, своими писаниями уничтожил все зло богоборных ересей, ясным сделал для всех всё, что написали прежде мудрые; учением своим и правыми догматами низложил хульное нечестие последователей Манеса – обличил Несториево разделение, Северово слияние и единовольное безумие¹⁸⁷. На седьмом вселенском Соборе, в опровержение хулы на св. Иоанна, провозглашённой соборищем Копронимовым, дан был такой о нем отзыв: «Иоанн, которого еретики в укоризну назвали Мансуром¹⁸⁸, ревнуя примеру евангелиста Матфея, все оставил и последовал Христу; большее богатство вменив аравийских «сокровищ поношение Христово, изволил паче страдать с людьми Божиими, нежели иметь временную греха сладость» (Евр.11:25–26). Взяв крест свой и Христов и последовав Христу, силою Христовою он с востока за Христа и за Христовых вострубил трубою, не терпя новоизобретённого учения в чужой стране и беззаконного злоумышления и неистового восстания против Церкви Божией. Но возгласив о нем во услышание всех, всех увещевал не входить в общение с делающими беззаконие, помышляя об одном, как бы сохранить древнее учреждение в церквах и мирное устроение, которое Господь даровал ученикам Своим, как отличительный знак называющихся именем Его, говоря: мир оставляю вам, мир мой даю вам»¹⁸⁹. По окончании всех деяний отцы седьмого вселенского Собора св. Иоанну вместе с патриархом Германом и Георгием, епископом кипрским, произнесли вечную память: «Герману православному вечная память, Иоанну и Георгию вечная память, Троица прославила трех, коих учению да сподобимся последовать»¹⁹⁰.

Русский путешественник XII в. игумен Даниил свидетельствует, что в его время нетленные мощи св. Иоанна почивали в Лавре св. Саввы¹⁹¹.

Из истории Георгия Пахимера видно, что мощи св. Иоанна в конце XIII в. при Андронике Палеологе старшем были в Константинополе¹⁹². Но когда перенесены сюда, неизвестно. В лавре св. Саввы недавно обретена в трапезе церковной могила св. Иоанна под лестницей, ведущей в его верхнюю келию, но тела святого не нашли и не известно даже, где оно ныне¹⁹³.

Крещение, по учению священного писания, возрождает крещаемых (Ин.3:4–6), омывает от грехов (Деян.2:38; 1Кор.6:11), освящает и оправдывает (Еф.5:25–27; 1Кор.6:11), усыновляет Богу (Гал.3:26–27; Ин.1:12–13), усвояет заслуги Искупителя (Рим.6:3–4; Гал.3:27), вводит в благодатное Его царство (Ин.3:5; 1Кор.12:13), спасает от осуждения и вечной погибели (Мк.16:16; 1Пет.3:21) и соделывает наследниками по упованию жизни вечной (Тит.3:5–8). Такое обилие и важность даров благодати, сообщаемых крещением, и вместе существенная потребность сего таинства для всех – служат основанием, по которому святая Церковь, не отказывая в крещении никому, совершает оное в особенности над младенцами. Как заботливая и чадолюбивая мать, она спешит новорождённого младенца очистить, освятить и усыновить Богу, чтобы с первых дней жизни в этом мире он уже принадлежал не миру, но царствию Божию, чтобы в самом младенчестве не был чужд Божественной благодати, осеняющей и охраняющей его от злых наветов диавола, и находился вне всякой опасности перейти в другой мир без благодатного возрождения и освящения, необходимого для наследия царства небесного и вечного блаженства.

Преподавая младенцам таинство крещения, св. Церковь всегда веровала и учила, что они через естественное рождение наследуют прародительский грех со всеми его следствиями, и что поэтому крещение для них так же необходимо, как и для возрастных, ещё некрещённых. Но в разные времена являлись лжеучители, которые или давали крещению младенцев свой произвольный смысл, противный верованию и учению Церкви, или же считали крещение их излишним и недействительным. К первым принадлежали пелагиане, к последним принадлежат анабаптисты и другие. Пелагиане, отвергавшие бытие первородного греха в людях, учили, что младенцы крещаются не в оставление первородного греха, и что крещение им нужно не для спасения их, которое, по их учению, возможно для младенцев и без крещения, но только для того, чтобы улучшить их состояние, хорошее и само по себе. Хотя бы младенец умер без крещения, пелагиане обещали ему (по какому-то странному различению понятий) спасение и вечную жизнь, только вне царствия Божия, а крещённым давали пред некрещёнными одно то преимущество, что удостаивали их высшей степени блаженства, или царствия небесного¹⁹⁴. Анабаптисты и происшедшие от них меннониты, считая также младенцев чистыми от первородного греха, и указывая на то, что они не имеют ещё употребления разума и свободного произволения, признают крещение их излишним и недействительным, и утверждают, что крещённых в младенчестве должно крестить снова, когда они будут способны понимать и веровать¹⁹⁵.

Для обличения неправомыслящих нужно раскрыть те истинные и твёрдые основания для крещения младенцев, какие заключаются 1.) в св. Писании и 2.) св. Предании.

1. Святая Церковь учит, что крещение «нужно и младенцам; ибо и они подлежат первородному греху, и без крещения не могут получить отпущения сего греха»¹⁹⁶. Сие учение основано на ясных и прямых свидетельствах св. Писания. Святой апостол Павел в послании к Римлянам пишет: «единем человеком грех в мир в виде, и грехом смерть, и так смерть во вся человеки вниде, в немже вси согрешиша» (Рим.5:12, сл. 19). Из сих слов открывается, что все человеки согрешили ещё в Адаме, который, поскольку начал рождать детей уже после греха, то не мог без чуда передать им того, чего уже не имел, – безгрешности и нетления, а естественно передал своему потомству то, что имел, – грех и тление.

Праведный Иов говорит: «кто чист будет от скверны? Никтоже, аще и един день житие его на земли» (Иов.14:4–5). Из сих слов видно, что никто из людей, не только возрастных, но и новорождённых младенцев, нечист от скверны греха, доколе не очистится от неё благодатью Божиею.

Святой пророк Давид говорит, что с грехом человек зачинается и рождается: «се бо в беззакониих зачат есмь и во гресех роди мя мати моя» (с еврейского: в беззаконии... во грехе... Пс.50:7), – разумея здесь грех, переходящий от родителей к детям, то есть грех первородный.

Вообще, по учению св. Писания, первородный грех распространяется от одного на всех, преемственно переходя от родителей к детям путём естественного рождения. Но если дети зачинаются и рождаются во грехе, наследуют природу, растлённую грехом, и подлежат осуждению за грех (Рим.5:18; Еф.2:3), то необходимо и для них крещение, чтобы они могли очиститься от греха и войти в царствие Божие. Сие заключение подтверждается словами самого Господа, изречёнными Им в беседе с Никодимом: «аще кто не родится водою и духом, не может внити в царствие Божие» (Ин.3:5). Словами: «аще кто не родится», Иисус Христос ясно показал, что, говоря с одним, Он изрёк закон, простирающийся на всех. Показывая причину, по которой необходимо для всех возрождение, Спаситель присовокупил: «рожденное от плоти, плоть есть, и рожденное от Духа, дух есть». Слово плоть в священном Писании употребляется в различных значениях: иногда означается сим словом тело – одна из составных частей человека (Еф.5:29), иногда целый человек (Мф.14:22; Лк.3:6), иногда же греховное растление человека, или живущий в нем грех (Быт.6:3; Рим.8:8; Кол.2:11). В рассматриваемом месте слово: плоть употреблено в последнем значении, так как плотское состояние представляется здесь препятствием, заграждающим человеку вход в царствие Божие. Таким образом слова Спасителя: рожденное от плоти, плоть есть, означают то, что человек, рождённый естественным образом, есть человек плотский, нечистый, грешный; напротив того, рождённый от Духа Святого в крещении получает жизнь новую, духовную, святую. Итак, если причина, по которой никто не может войти в царствие Божие, не возродившись водою и Духом, заключается в плотском, греховном рождении, или в первородном грехе, с которым все рождаются: то и новорождённый младенец имеет существенную потребность в крещении.

В священном Писании есть места, в которых и прямо открыта воля Божия о младенцах.

В ветхом завете воля сия открыта в то время, когда Бог постановил завет Свой с Авраамом и его семенем. Знамением сего завета и вступительным в него действием Господь постановил обрезание: «обрежьте, говорил Он, плоть вашу крайнюю, и будет в знамение завета между Мною и вами» (Быт.17:11), и сие обрезание повелел совершать над младенцами: «младенец осми дней обрежется вам» (Быт.17:12). Итак, воля Божия о младенцах состояла в том, чтобы их через обрезание вводили в завет с Богом. В новом завете дверью, вводящею человека в завет с Богом, служит крещение, которое, по учению св. Писания, заступило место обрезания. Святой апостол Павел, показывая, что в христианстве не должен соблюдаться обрядовый закон Моисеев, и в частности обрезание, говорит: «о Немже (Иисусе Христе) и обрезании бысте обрезанием нерукотворенным, в совлечении тела греховного плоти, во обрезании Христове, спогребшиеся Ему крещением» (Кол.2:11–12). Здесь апостол доказывает, что ветхозаветное обрезание более не нужно, и доказывает тем, что в новом завете есть обрезание нерукотворное, состоящее в совлечении тела греховного плоти, которое совершается в крещении. Если же, по словам апостола, обрезание не нужно потому, что есть крещение; то отсюда следует, что крещение заступило место обрезания. А название крещения обрезанием нерукотворенным, какое даст ему апостол, показывает, что ветхозаветное обрезание было образом крещения. Поскольку же обрезание, по повелению самого Бога, совершаемо было над восьмидневными младенцами, а крещение в новом завете заступает место обрезания: то следует, что и крещение должно совершать над младенцами. Если во времена ветхого завета Бог призывал и принимал младенцев в завет Свой: то почему же лишать их сего блага в новом завете, когда явилась благодать Божия, спасительная всем человеком (Тит.2:11)?

Евангельская история показывает, что Ходатай нового завета, Господь наш Иисус Христос не почитал младенцев чуждыми своего благодатного царства, не удалял их от него и от Себя. Напротив, Он любил их, благословлял приносимых к Нему младенцев и говорил при этом, что таковых есть царствие Божие. Так евангелист Лука повествует: «приношаху к Нему и младенцы, да их коснется: видевше же ученицы, запретили им. Иисус же, призвав их, глагола: оставьте детей приходить ко Мне, и не браните им: таковых бо есть царствие Божие» (Лк.18:15–16). Отсюда видно, что св. Церковь, допуская младенцев к крещению, и таким образом отверзая им дверь в благодатное царство Христово, исполняет в отношении к ним волю самого Христа, Который сказал: «оставьте детей приходить ко Мне, и не бранить им: таковых ибо есть царствие Божие».

Что и младенцы способны принять и сохранить в себе благодать крещения, на это есть указания в св. Писании. Евангелие повествует, что Иоанн Креститель был исполнен Духа Святого «ещё из чрева матери своей» (Лк.1:15, 41). Этот пример показывает, что младенцы способны к принятию благодати Божией; ибо если благодать обитала в одном младенце, то может обитать и во всех. И мы знаем, что благодать Божия действовала и в других младенцах, и действовала так, что «из уст младенец и ссущих Господь совершил Себе хвалу» (Мф.21:16). Сам Господь Иисус Христос во время Своей земной жизни изливал благодать Свою на младенцев; ибо когда принесли к Нему детей, то Он, «объем их, возложил руце на них, благословяше их» (Мк.10:16); а видимое благословение Господа всегда сопровождалось излиянием благодати на благословляемый предмет (Мф.14:19–20; 26:26; Мк.8:7–8). Если же младенцы способны к принятию благодати вообще, то конечно способны и в частности к принятию благодати, сообщаемой крещением. Нет нужды, что младенцы не разумеют ещё силы таинства и сподобляются крещения без сознания; известно, что и в ветхом завете обрезание, которое было образом крещения, совершалось над не получившими ещё употребления разума. Во младенчестве оградиться крещением гораздо полезнее, по причине внезапно встречающихся с детьми, и никакими способами не предотвращаемых опасностей: «лучше без сознания освятиться, нежели умереть не запечатлённым и несовершенным», – говорит святой Григорий Богослов¹⁹⁷.

Отвергающие догмат о крещении младенцев говорят:

1. Священное Писание требует от приступающих к крещению веры (Мк.16:16; Деян.8:37) и покаяния (Деян.2:38; 3:19); но сих требований младенцы не могут выполнить.

2. Евангельская история показывает, что Иисус Христос крестился, когда Ему было яко лет тридцать (Лк.3:23)¹⁹⁸.

1. Правда, что от приступающих к крещению требуется вера и покаяние; но святая Церковь не нарушает сих требований, совершая крещение над младенцами. Так как младенцы сами не способны ещё ни иметь, ни свидетельствовать своей веры и покаяния пред крещением; то «матерь Церковь, по словам блаженного Августина, даёт младенцам ноги других, дабы они ходили, сердце других, дабы веровали, язык других, дабы исповедовали, чтобы они, как соделались больными через грех другого, так и спаслись через исповедание других, соделавшись здравыми»¹⁹⁹. Итак условия, необходимые для принятия крещения, по установлению Церкви, исполняются за младенцев другими. Крещение совершается над ними по вере родителей и восприемников; из которых последние от лица младенца произносят и исповедание веры и отречение от диавола и всех дел его, обязываясь вместе пред Церковью воспитать крещаемого младенца в вере и благочестии, когда он будет приходить в возраст²⁰⁰.

Что вера родителей и восприемников может служить достаточным условием для сообщения младенцам благодати крещения, и таким образом заменять веру самих младенцев, доказательства сего представляет евангельская история. Во время земной жизни Своей Иисус Христос по вере других исцелял больных и страждущих от духов нечистых. Таково исцеление бесноватой дочери хананейской жены (Мф.15:22–28); таково исцеление одержимого немым духом (Мк.9:17–26), также расслабленного, спущенного ко Христу сквозь кровлю дома (Лк.5:18–20, 24). Благодать исцеления на сих больных низведена была верою просивших об их исцелении. И не только на тело, но и на душу благодать была низводима верою других. Так было при исцелении расслабленного, принесённого ко Господу четырьмя человеками. Прежде исцеления телесной болезни расслабленного, Господь разрешил от грехов его душу; и это разрешение так же, как исцеление, совершилось по вере принёсших расслабленного: «видев Иисус веру их, глагола расслабленному: чадо, отпущаются тебе грехи твои» (Мк.2:5). – Благодать, сообщаемая в крещении, изливается на крещаемых от того же Господа, Который во время земной жизни Своей изливал благодать Своею на больных. Итак, если тогда вера других низводила на больных благодать, исцеляющую душевные и телесные немощи; то конечно и ныне она может низводить благодать, исцеляющую недуги душевные и возрождающую человека, которая и сообщается в крещении.

Веры родителей и восприемников тем более достаточно для совершения над младенцами крещения, что родители и восприемники обязываются и крещаемых детей воспитать в вере и благочестии, когда они будут приходить в возраст. «Божественные наставники наши, – говорит святой Дионисий Ареопагит, – сказали, и совершенно справедливо, что младенцы, если будут наставляемы в священном законе, достигнут святого состояния, не претыкаясь заблуждениями и отдаляясь от жизни, чуждой святыни. Это было в мысли наших божественных наставников, и потому им угодно было допускать к крещению и младенцев под тем священным условием, чтобы естественные родители дитяти поручали его кому либо из верующих, который бы хорошо наставить его в предметах Божественных, и потом заботился о дитяти, как отец, указанный свыше, и как страж его вечного спасения. Сего-то человека, когда он даст обещание руководить отрока в благочестивой жизни, заставляет Иерарх произносить отречение и священное исповедание; он не тайноводствует одного вместо другого, как говорят насмешники; поскольку и восприемник не говорит: я произношу вместо младенца отречение и исповедание, но представляет самого младенца произносящим отречение и исповедание, и как бы так говорит: я даю обещание преподать этому младенцу Божественные наставления, когда он, пришедши в возраст, в состоянии будет понимать священное, чтобы он отвёргся противника, и принял и исполнял Божественные повеления. Думаю, заключает св. Дионисий, что нет ничего страшного в том, что младенец допускается ко крещению, имея такого вождя и руководителя, который преподаст ему наставления в божественных предметах и сохранит его безопасным от противных сил»²⁰¹.

2) Что касается до примера Иисуса Христа, Который принял крещение, будучи тридцати лет; то из сего примера также несправедливо заключают анабаптисты, что крещение должно быть преподаваемо только возрастным, а не младенцам. Св. Григорий Богослов, обличая тех, которые в его время откладывали принятие крещения, и при сем указывали на пример Иисуса Христа, говорит между прочим: «Скажут: Христос, при всем том, что Он Бог, крещается тридцати лет; как же ты повелеваешь спешить крещением? – Сказав, что Он – Бог, ты решил вопрос? Он – источная чистота, и не имел нужды в очищении; очищается же для тебя, так как и плоть носит для тебя, Сам будучи бесплотен. Ему не было никакой опасности откладывать крещение; потому что Сам был властен и в страдании, равно как и в рождении. Но для тебя не малая опасность, если умрёшь, родившись для одного тления, и не облёкшись в нетление»²⁰². Нельзя оставлять без внимания и того, что крещением Иисуса Христа открылось Его торжественное служение для спасения рода человеческого, а принять на Себя дело сего служения прилично было для Него в совершенном возрасте. «Христу, – говорит тот же святой отец, – необходимо было креститься в такое время; а твои отношения инаковы. Ибо Он явился миру тридцати лет от рождения, а не прежде, частью для того, чтобы не показаться действующим из тщеславия, частью же потому, что в сем возрасте совершенно испытывается добродетель и прилично быть учителем». При этом святой отец замечает ещё: «Многое из повествуемого о тогдашних событиях оказывается инаковым, нежели как делается ныне, и не сходится во времени. На примере, Христос постился пред искушением, а мы постимся пред Пасхою. Значение обоих постов одинаково, но относительно ко времени не малое между ними различие... Христос постится сорок дней, потому что Он – Бог, а мы соразмерили пост с силами... Так же Христос таинственно преподаёт ученикам пасху в горнице, по вечери и за день до страдания, а мы совершаем её в молитвенных домах, до вечери, и по воскресении. Он воскресает в третий день; а мы воскреснем по прошествии многого времени. Итак, наши действия неразрывны с делами Христовыми и не сопряжены с ними относительно ко времени; напротив того, Христовы дела преданы нам для того, чтобы служили некоторым образцом для наших действий, но совершенного сближения между ними быть не может»²⁰³. Итак, по учению святого отца, пример Иисуса Христа для нас обязателен, но совершенного сближения между действиями Его и нашими быть не может; и это потому, что в действиях Иисуса Христа многое имело свои особенные причины, которые не имеют к нам приложения. Так и крещение Господа Иисуса Христа есть образ для нас в том смысле, что и мы должны принимать крещение; но не в том, что и мы, по примеру Его, должны принимать крещение в совершенном возрасте.

II. Святые отцы и учители Церкви оставили несомненные свидетельства о том, что крещение всегда было и должно быть совершаемо и над младенцами, и прямо называли это преданием апостольским. Так –

Ученик апостольский, св. Дионисий Ареопагит говорит: «божественным нашим наставникам изволися допускать к крещению и младенцев»²⁰⁴.

В писаниях отцов второго века встречаются ясные свидетельства о том, что крещение в их время совершалось и над младенцами. Св. мученик Иустин говорит: «Младенцы удостаиваются благ, даруемых через крещение, по вере тех, которые приносят их к крещению»²⁰⁵. У святого Иринея в одном месте читаем: «Христос пришёл спасти через Себя всех, – всех, говорю, которые возрождаются через Него для Бога: младенцев, и детей, и отроков, и юношей, и старцев. Посему Он прошёл все возрасты, и для младенцев соделался младенцем, освящая младенцев, для детей – отроком, освящая имеющих этот возраст, и вместе соделавшись для них примером благочестия, праведности и послушания; для юношей – юношей, служа примером юношам, и освящая их Господу»²⁰⁶. Младенцы поставляются здесь на ряду с людьми других возрастов, и спасение их, как и спасение возрастных, поставляется целью пришествия на землю Искупителя. – Спасение сие усвояется всем, которые возрождаются через Иисуса Христа для Бога. Употреблённое св. Иринеем выражение – возрождаться для Бога значит именно принимать крещение, как это видно, между прочим, из следующего места в творениях самого Оригена: «Господь, вручая ученикам Своим власть возрождать для Бога, сказал им: «шедшие, научите вся языки, крестяще их во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа»²⁰⁷. Итак, по учению Оригена, получают спасение и младенцы, которые крещаются. Мог ли бы так учить святой Ориген, если бы Церковь в его время почитала незаконным крестить младенцев, и не крестила их?

В третьем веке о крещении младенцев ясно говорят – Ориген и св. Киприан, который передаст определение карфагенского Собора, собравшегося по поводу вопроса о времени крещения младенцев.

Ориген крещение младенцев прямо называет апостольским преданием: «Церковь, говорит он, от апостолов приняла предание крестить и младенцев»²⁰⁸. А в других местах, говоря о крещении младенцев, показывает, как в его время смотрели на крещение оных. Так в одном месте доказывая, что все люди рождаются в нечистоте и во грехе, Ориген говорит: «Если хочешь слышать, как мыслили святые о сем (плотском) рождении, слыши Давида, который говорит: «в беззакониях зачат есмь, и во гресах роди мя мати моя», показывая, что всякая душа, рождающаяся во плоти, заражена скверною греха, … поскольку никто же чист будет от скверны, аще и един день житие его на земли». К сему можно присовокупить исследование того, почему, по заповеди Церкви, крещение преподаётся и младенцам, когда крещение преподаётся во отпущение грехов? Если бы ничего не было в младенцах такого, что бы требовало отпущения и прощения; то благодать крещения казалась бы для них излишнею»²⁰⁹. В другом месте он говорит: «Младенцы крещаются во отпущение грехов. Каких грехов? или когда они согрешили? И каким образом может быть для них нужна купель крещения, если не в том смысле, о котором мы только что сказали: никто же чист будет от скверны, если и один день житие его на земли. И поскольку через таинство крещения очищаются скверны рождения, то крещаются и младенцы»²¹⁰. В том и другом месте, говоря о крещении младенцев, Ориген указывает на него, как на несомненное основание, на котором утверждает другую догматическую истину, – именно действительность первородного греха. Это показывает, что в его время все твёрдо убеждены были в том, что крещение младенцев законно и нужно, и есть обычай Церкви древний и постоянный.

Послание святого Киприана, в котором он сообщил определение карфагенского Собора, ясно показывает так же, что в третьем веке не сомневались в нужде крещения младенцев. Собор сей, бывший в 252 году, созван был по случаю вопроса именно о крещении младенцев, и вот определение сего Собора, переданное святым Киприаном: «Что касается до младенцев, – писал Киприан епископу Фиду, – о которых ты говорил, что их не должно крестить во второй или третий день после рождения, и что должно соблюдать в сем случае закон древнего обрезания; то на нашем Соборе все определили совершенно иное. Ибо никто не согласился с тем, что, по твоему мнению, должно делать; но все мы за лучшее признали не отказывать ни одному рождённому в милосердии и благодати Божией... Все люди равны, поскольку все от Бога сотворены; в нашей жизни может быть различие в возрастах тел, но только по летам, а не по Богу; и самая благодать, сообщаемая крещаемым, не изливается в большей или меньшей мере, смотря по возрасту принимающих; поскольку Дух Святой даруется всем равно, не по мере, а по благочестию, и по благоволению Отца. Ибо Бог как «лица не приемлет» (Гал.2:6), так и возраста, когда всем в равной степени даровал участие в получении небесной благодати… Посему мы думаем, что никому не должен служить препятствием к получению благодати тот закон, который уже прешел, и плотское обрезание не должно препятствовать духовному обрезанию, но всякого должно допускать к благодати Христовой… Если что и может препятствовать людям к получению благодати, то более возрастным и пожилым могут препятствовать тяжкие грехи. Если же и таким грешникам, которые прежде много грешили Богу, когда после этого уверуют, даруется отпущение грехов, и никому не возбраняется благодать крещения; то тем более не должно возбранять её младенцу, который, недавно родившись, ни в чем не согрешил, кроме того, что, происшедший от плоти Адама, навлёк на себя первым рождением заразу древней смерти. Для него тем удобнее приступать к принятию отпущения грехов, что ему отпущаются не свои, а чужие грехи»²¹¹. Из сего послания видно, что на Карфагенском Соборе рассматривали только вопрос, предложенный Фидом, нужно ли отлагать крещение младенцев до восьмого дня, по примеру ветхозаветного обрезания? А о том, должно или нет крестить младенцев, никто на Соборе не почёл нужным и спрашивать; следовательно, все вполне были убеждены в законности крещения младенцев. А доказательства, приводимые Собором в основание того, что крещение младенцев не должно отлагать до восьмого дня, мы можем противопоставить тем, которые запрещают крестить младенцев до совершеннолетия. Дары Святого Духа изливаются на людей не по возрасту, и если не лишаются их возрастные грешники, то тем более способны к принятию их младенцы.

Крещение младенцев непрерывно продолжалось и в четвёртом веке, о чем свидетельства сохранились в писаниях отцов этого века.

Святой Григорий Богослов говорит, обращаясь к родителям: «У тебя есть младенец? Не давай времени усиливаться повреждению; пусть освящён будет в младенчестве и с юных ногтей посвящён Духу. Ты боишься печати, по немощи естества, как малодушная и маловерная мать? Но Анна и до рождения обещала Самуила Богу, и по рождении вскоре посвятила, и воспитала для священной ризы, не боясь человеческой немощи, но веруя в Бога. Дай своему младенцу Троицу – сие великое и доброе хранилище»²¹². Святой Иоанн Златоуст в одном месте, исчислив дары, сообщаемые крещением, говорит: «Видишь, сколько даров крещения: а некоторые думают, что небесная благодать состоит только в отпущении грехов. По этой причине крестим и младенцев, хотя они не имеют грехов»²¹³,

чтобы сообщить им святость, правоту, усыновление, наследие, братство со Христом, чтобы они были Его членами»²¹⁴.

В пятом веке, по случаю ереси Пелагия, который учил, что крещение совершается над младенцами не во отпущение первородного греха, с особенною силою защищал православное учение против пелагиан блаженный Августин. Он утверждал, что обычай крестить младенцев происходит от апостолов: «не должно, говорил он, пренебрегать обычаем матери Церкви совершать крещение над младенцами и считать его излишним; но должно смотреть на него, как на апостольское предание»²¹⁵. А Карфагенский Собор, бывший в 418 году, окончательно утвердил догмат о крещении младенцев. Собор сей осудил тех, которые учили, что крещение не нужно младенцам, или что оно совершается над ними не во отпущение первородного греха: «Кто отвергает нужду крещения малых, новорождённых от матерей утробы детей, или говорит, что хотя они и крещаются во отпущение грехов, но от прародительского Адамова греха не заимствуют ничего, что надлежало бы омыть банею пакибытия (из чего следовало бы, что образ крещения во отпущение грехов употребляется над ними не в истинном, но в ложном значении), тот да будет анафема.» Ибо речённое апостолом: «единем человеком грех в мир вниде, и грехом смерть, и тако смерть во вся человеки вниде, в немже вси согрешиша» (Рим.5:12). Подобает разуметь не иначе, разве, как всегда, разумела кафолическая Церковь, повсюду разлитая и распространённая. Ибо по сему правилу веры, и младенцы, никаких грехов сами собою содевати ещё не могущие, крещаются истинно во отпущение грехов, да через пакирождение очистится в них то, что они заняли от ветхого рождения²¹⁶.

Утверждённое таким образом учение о крещении младенцев святые отцы не считали нужным более подтверждать. Касался сего учения Собор Трулльский; но он разрешил только частный вопрос относительно крещения младенцев, именно вопрос о том, как поступать с такими младенцами, о которых не известно, крещены ли они, каковы, например младенцы, брошенные своими родителями. Вопрос сей рассматривался был и на Карфагенском Соборе (418 г.), который постановил без всякого сомнения крестить всех таковых младенцев²¹⁷. То же самое определил и Собор Трулльский: «Последуя каноническим постановлениям отцов, определяем и о младенцах: каждый раз, когда не обретаются достоверные свидетели, несомненно утверждающие, яко крещены суть, и когда сами они по малолетству не могут дати потребный ответ о преподанном им таинстве, должно без всякого недоразумения крестить их, да таковое недоразумение не лишить их очищения толикою святынею»²¹⁸.

Итак, догмат о крещении младенцев имеет твёрдые основания и в священном писании, и в священном предании.

Заключим сие исследование словами восточных патриархов: «Господь говорит: «аще кто не родится водою и Духом, не может внити в царствие Божие» (Ин.3:5). Посему крещение нужно и младенцам, ибо и они подлежат первородному греху, и без крещения не могут получить отпущения сего греха. И Господь, показывая сие, сказал без всякого исключения, просто: кто не родится; то есть, по пришествии Спасителя Христа, все, имеющие войти в царство небесное, должны возродиться. Если же младенцы имеют нужду в спасении, то имеют нужду и в крещении. А не возродившиеся, и по сему не получившие отпущения в прародительском грехе, необходимо подлежат вечному наказанию за сей грех, и, следовательно, не спасаются. Итак, младенцам необходимо нужно «крещение»²¹⁹.

Иисус, да освятит люди Своею кровию, вне врат пострадати изволил. Темже убо да исходим к Нему вне стана, поношение Его носяще. (Евр.13:12–13).

В сем, по-видимому, на многозначительном обстоятельстве, что Господь наш Иисус Христос распят не во граде Иерусалиме, но вне врат иерусалимских, облагодатствованный ум апостола видит тайну, потому уже важную, что была она предизображена в сенях и гаданиях закона Моисеева. Из глубокого же разумения сей тайны апостол выводит и спасительное для нас назидание. Почему, с благоговением и любовию притёкши ныне созерцать и лобызать преднаписанные пред нами крестные язвы Господа Иисуса, внимательнее выслушаем учение и наставление апостольское, чтоб не пред очами только, но в себе самих носить всегда память мертвость Иисусову, да и живот Иисусов, по благодати Божией, явится в мертвенной плоти нашей (2Кор.4:11).

Какая же тайна, по учению апостола, сокрыта в том, что Иисус вне врат пострадать изволил? Чтобы разуметь это, повторим полнее слова апостола. Он говорит: «ихже кровь животных вносится во Святая за грехи первосвященником, сих телеси сжигаются вне стана: тем же Иисус, да освятит люди Своею кровью, вне врат пострадать изволил». Теперь понятно, что апостол имеет в виду очистительную жертву, какую в ветхом завете ежегодно приносил первосвященник.

Совершавшиеся при сем жертвоприношении священнодействия подробно описаны у Моисея в книге Левит (Лев.16). Но вот существеннейшие из них, на которые преимущественно указывает апостол. Первосвященник, заклав тельца своих ради грехов и козла за грехи всего народа, с кровью сих животных и с кадильницей входил во Святое Святых, куда доступ дозволен был одному только Первосвященнику, и то однажды в год, именно в сей единственный день очистительной жертвы. Там на очистилище над кивотом завета по семи раз кропил он кровью каждого из закланных животных, и тем, как сказано в законе, очищал святое от нечистот сынов Израилевых и от неправд их. Наконец по таковом же очищении той же жертвенною кровью и других частей храма, тела животных, ихже кровь внесена на очищение во Святое, выносили вне стана и сжигали на огне. И, что особенно замечательно, сжигавший, по совершении сего действия, должен был, как прикасавшийся к чему-то нечистому, омыть одежды свои и тело своё водою.

Осмеливаясь приникать умом своим в таинственное знаменование сего жертвоприношения, можем гадательно проразумевать в нём следующее. Кровь жертвенных животных, конечно, не сама по себе, но как образ крови Христовой, имела силу, и целый народ, за который священнодейственно была приносима, и священнодействующего очищать от грехов, и в самом даже святилище восстановлять чистоту святыни, как бы омрачённую человеческими грехами. Тела же жертвенных животных, так как бы на них сложены были все грехи и неправды сынов Израилевых, делались нечистыми, как нечист грех; почему, конечно, и было необходимо как их выносить вне стана и сжигать там огнём, так и сжигавшего их очищать омовением.

К сему присовокупить можно полезное для нас размышление об оскверняющей силе греха. Ибо видим отсюда, что грех не только грешника делает нечистым и мерзким, но даже касается своею нечистотою неприкосновенной для неосвящённых святыни, каковою в ветхозаветном храме были святое святых и кивот завета.

Но возвращаясь к апостольскому слову, не можем не приметить, что апостол следует не одинаковому порядку речи, говоря о жертве прообразовательной, и о Жертве первообразной.

Так о ветхозаветной жертве употребляет он выражения: кровь вносится первосвященником, телеса сжигаются, чем явственно отличает жертву от жреца. Когда же переходит к новозаветной Жертве; тогда говорит: да освятит Своею кровию, пострадати изволил. А сим в едином лице Иисуса Христа ясно даёт видеть и Архиерея и Жертву, и Священнодействующего и Священнодействуемое. И поскольку Он, как Бог, есть Податель всякой святыни, то сказано у апостола: да освятит. А поскольку приискренне приобщился Он нашего естества; то присовокуплено: Своею кровию. Притом не без особенного намерения апостол сказал о Христе: пострадать изволил. Крестная жертва Христова принесена, по Божию определению, человеческою во Христе волею, которая всесовершенно покорилась воле Божественной, как Сам Иисус исповедал о Себе, во время Гефсиманского подвига, в молитве к Отцу сказав: «буди воля Твоя» (Мф.26:42). Господь Иисус, сей новый Исаак, на собственных раменах несёт крестное древо, что бы на нём, не руками распинающих, но Своим, и Божеским и человеческим, изволением принести Себя во всеплодие любви за грехи мира.

При взаимном сличении апостольской речи усматривается ещё одна разность. В жертве прообразовательной, сперва кровь животных вносится первосвященником во святое на очищение, а потом сжигаются тела их вне стана. В Жертве же первообразной Иисус терпит вольное страдание вне врат, а очищение и освящение суть уже плоды Его страдания, да освятит люди.

Что касается до жертвоприношения ветхозаветного, то в порядке совершавшихся при оном священнодействий, по сказанному выше, можно находить такой смысл. поскольку выносом и сожжением жертвенных тел вне стана означалось, что сняты с народа Божия и потреблены все грехи его, а между тем ни жертва, ни жрец, ни самое святое сами в себе не имели силы очищать и потреблять людские грехи; то нужно было, чтобы кровь животных, закланных во образ распятого Христа, Христовою же силою, освятила сперва самую святыню, а чрез неё даровала власть священнодействия жрецу, и чрез жреца обратно самую жертву соделала способною понести на себе грехи и жреца и народа.

Но великий наш Архиерей, преподобен, незлобив, безсквернен, отлучен от грешник, и вышше небес бывый, не имел нужды, подобно ветхозаветному первосвященнику, «прежде о своих гресех приносити жертвы, потом же и о людских» (Евр.7:26–27). Ни кровию козлею, ниже телчею, которые требовали предварительного освящения, но Своею кровию (Евр. 9:12), то есть Своим человечеством, которое воспринял на Себя и приобщил к Божеству Своему, и в котором, как на Иордане ещё засвидетельствовал о Нём Иоанн, взял на Себя грехи мира (Ин.1:29), Господь наш Иисус Христос «вниде не в рукотворенная Святая, противообразная истинных и требовавшие также и освящения и очищения, но в самое небо» (Евр.9:24). И поскольку Ему, егоже ради всяческая и Им же всяческая, по предвечному совету о благодатном домостроительстве, подобаше Начальника спасения нашего страданьми совершити» (Евр. 2:10); то, чтобы целый мир познал и исповедал, что Им принесена истинная очистительная жертва, прообразованная жертвами ветхозаветными, вне врат пострадати Он изволил.

Итак, для чего же вне врат? Для того, чтобы Ему праведнику с беззаконными вмениться, Ему не ведавшему греха стать по нас грехом и клятвой, Ему Святейшему вознести и пригвоздить с Собою ко кресту грехи наши, «да мы будем правда Божия о Нем» (2Кор.5:21). И распяв с Собою грех, чтобы обрести нам вечное искупление от греха, Господь Иисус смертью Своею умертвил сам грех. А сего не могла сделать прообразовательная жертва. Ибо грех, хотя и был потребляем вместе с сжигаемыми животными, однако же возрождался, так сказать, из самого их пепла, и сжигавший первый изведывал на себе оскверняющую его силу, почему и был омываем. А равно и все, очищенное от грехов кровью закланных животных, на будущее время не предохранялось от смертельных угрызений греха, почему ежегодно ожидали себе нового очищения. «Христос же единем приношением совершил есть во веки освящаемых» (Евр.10:14).

Видите, братия, какими великими благодеяниями ущедрил нас Христос, вне врат пострадать изволив. А потому и взывает к нам апостол: «темже убо да исходим к Нему вне стана, поношение Его носяще».

«Да исходим вне стана»! Разве мы израильтяне, странствующие в пустыне, и ныне здесь, а завтра там водружающие кущи свои? Да, ответствует апостол; действительно мы странники. «Да исходим вне стана, не имамы бо зде пребывающаго града». Если и живём в так именуемых городах и обителях, если имеем у себя эту храмину тела; то все сие у нас не на долгое время. Ибо земля наша, на которой зиждем свои грады и обители, блюдётся на огненное разорение и опустошение, как и древний Иерусалим разорён был и опустошён вскоре по страдании Христовом вне врат его. Вероятно, ещё прежде этой земли, разорится телесная наша храмина; и мы принуждены будем искать себе нового пристанища, о котором не худо подумать заранее, чтобы иначе не сделаться бесприютными, и о котором действительно помышляют все едино-мудрствующие с апостолом, о себе и о них сказавшим: грядущего взыскуем. Этот грядущий град, которого ищут святые Божии человеки, у сего же апостола называется «градом Бога живаго, Иерусалимом небесным, где тьмы Ангелов, торжество, Церковь первородных, где Сам Ходатай нового завета Иисус» (Евр.12:22–24), где и нам обещано Господом иметь для себя обители, если пребудем верны Ему до смерти. Итак вот куда должны мы стремиться и поспешать. А здешняя жизнь наша есть только путь к обетованной вечной жизни. Здесь живём мы, собственно говоря, не в городах, но в подвижном и переносимом с места на место стане, не в прочих, но построенных домах, но в изготовленных наскоро кущах.

Заметим и то, что апостол повелевает выходить вне стана, а не удаляться от стана. Ибо не в нашей воле не только ускорить или продлить земное наше странствование, но и назначить ему ту или другую стезю. Об израильтянах, странствовавших по пустыне, пишется, что они не самовольно переходили с места на место. Им было сказано: «егда премедлит облак над скиниею дни многи, да не воздвижутся. И аще воздвигнется облак, да пойдут» (Чис.9:19, 22). И путями нашей жизни располагает промысл Божий, который действительно подобен облаку, потому что действия его над нами несомненно для нас ощутительны, а распоряжения его о каждом из нас для ума нашего непроницаемы. Касательно сего апостол даёт нам такие правила: «кийждо в звании, в немже призван бысть, в том да пребывает» (1Кор.7:20); и еще: «молю вас, достойно ходить звания, в неже звании бысте» (Еф.4:1). Каждый из нас принадлежит к известному уделу обширного земного стана, и в сем уделе указано ему определённое место, где быть с своею кущею. Пусть ни в чем не нарушает порядка, какой по промыслу Божию утверждён для этого удела, пусть ни в чём не выказывает своеволия, неуклонно держится исходящих свыше законов, а не вымышляет самочинных уставов.

Но и не переставая принадлежать к своему стану, не носясь с своею кущею с места на место, можно быть вне стана. Даже не оставляя ни стана, ни кущи, можно быть как бы вне кущи и вне стана. Живя в этом мире и в этой плоти, можно жить как бы вне плоти и вне мира. Не так ли, например, живут те, которые не нерадят об исполнении и сего апостольского правила: «да и имущии жены, якоже не имущии будут; и плачущиися, якоже не плачущии; и радующиися, якоже не радующеся; и купующии, яко не содержаще; и требующии мира сего, яко не требующе» (1Кор.7:29–31). Вне стана исходит уже и тот, кто живёт, хотя в союзе с плотью, однако не творя угодия плоти; кто скорби и радости земные принимает как нечто скоропреходящее, не оставляющее по себе глубокого следа здесь, но полагающее в нас семена для жизни вечной, а потому те и другие встречая с благодарною пред Богом душою, старается извлекать из них полезный для себя урок; кто не отказывается нести на себе житейские обязанности, но несёт не для земных выгод, а потому, что видит в них верное средство соделаться достойным гражданства небесного; кто не отрекается от обладания благами мира сего, но не на прихоти свои издерживает их, а, расточая на пользу братий, влагает в небесные сокровищницы. Но ещё совершеннее исходит вне стана тот, кто на земле, вовсе не земное, а одно небесное мудрствует, кто в мир отрёкся от мира, воспринял на себя произвольную, и телесную, и духовную, нищету, смиряет плоть и душу, отсекая от себя все, что льстит чувственности и самолюбию, кто возлюбил небесные уставы и ревнует об ангельском житии.

Но не без причины дополнил апостол: «да исходим к Нему вне стана». Опыт показывает, что и вне христианства обнаруживались иногда в человеческом духе довольно сильные порывы стать выше чувств и видимого мира. Этим доказывается небесное происхождение души нашей; это свидетельствует, что губительный грех, хотя до основания повредил природу нашу, однако же не в конец истребил в ней бессмертное насаждение. Ибо если бы в природе нашей не оставалось никаких, даже и сокровенных, начал жизни духовной; то как бы прививалась к ней благодатная жизнь Христова. Впрочем, если царствующий в человеке грех не искореняет в нём алкания жизни небесной; то, по крайней мере, всякий прозябающий стебель этой жизни, пока не привит он к плодоносной лозе – Христу, по действию живущего в человеке греха, остаётся дикою отраслью, которая не приносит не только плодов, но и цветов. И кто, усиливаясь плоть и страсти покорить вождю уму, выходит, по-видимому, из оков чувственной жизни, однако же исходит не ко Христу, тот живёт ещё под стихийными началами, под властью князя воздушного, и в мечтательном самообольщении без цели носится между небом и землёю, непрестанно угрожаемый опасностью низринуться во дно адово.

Даже и ко Христу идущие не вполне ещё безопасны от преследований и обольщений врага. Тем с большим ухищрением нападает враг на человека, чем более видит в нем решимости идти ко Христу. И чего не измышляет лукавый, чтобы, как предваряет о сем Христос, «прельстить, аще возможно, и избранныя»? Не редко и самым именем Христовым покушается он отвлечь нас от Христа, и говорит: «се зде Христос, се в пустыне есть, се в сокровищах» (Мф.24:23–26). И кто, поверив сей прелести, пойдёт на зов врага – тот в крайней опасности погибнуть невозвратно. Посему-то апостол, чтобы оградить нас от вражьей прелести, вместо щита и оружия даёт нам такое правило: да исходим ко Христу, поношение Его носяще.

Итак, если духом своим ты вне уже этого видимого стана, притёк к Голгофе и стоишь при кресте Христовом; то да будет для тебя сие поводом не к превозношению, а к большему смирению. Подражай Подвигоположнику нашей веры, Который, «во образе Божий сый, Себе умалил, зрак раба приим, смирил Себе, послушлив быв даже до смерти, смерти же крестныя» (Флп.2:6–8). Не ставь себя выше тех, которые привязаны ещё к миру, не помышляли, или мало помышляют, о небесном. Будущее закрыто от нас – очень может быть, что или ты ослабеешь в своём восхождении, или они вдруг окрылатеют, как юные орлы, и предварят тебя во царствии Божием. И как бы ни преуспевал кто в духовных подвигах, как бы ни обогащался кто духовными дарованиями, должен помнить, что апостол, который имел ум Христов и все мог о укрепляющем его Христе, не обинуясь сказал о себе: «окаянен аз человек» (Рим.7:24), и ещё: «верно слово и всякого приятия достойно, яко Христос Иисус прииде в мир грешники спасти, от них же первый есмь аз» (1Тим.1:15); а потому и написал: «мне да не будет хвалитися токмо о кресте Господа нашего Иисуса Христа» (Гал.6:14). Если пал на кого и сей блаженный жребий, что ему, как Симону, задеша понести крест Христов; то пусть рассуждает, что несёт не своё, но Христово поношение, и потому пусть молит Бога, «да возвеличится Христос в теле его» (Флп.1:20). Если кто, как разбойник, пригвождён уже ко кресту; то да не кичится и не хулит Христа, но да запретит в себе кичливому духу, сказав: «ни ли ты боишься Бога, достойная бо по делом наю восприемлева, и из глубины души да воззовёт к распятому Иисусу: помяни мя Господи, егда приидеши во царствии си» (Лк.23:40–42).

А мы, пришедшие с народом взирать на крестный позор, будем ударять в перси свои, чтобы возбудить в себе дух умиления, но не с тем, чтобы вскоре потом возвратиться к земным попечениям, но чтобы неотступно пребывая духом на Голгофе, или с сотником и другими стерегущими крест Христов, видевшие бывшее, прославить Господа и исповедовать о Распятом: «во истинну Божий Сын Сей» (Мф.27:54), или с жёнами от Галилеи не только увидеть гроб, где положено тело Христово, но идти запасаться ароматами добрых дел, и по молитвенном субботствовании, восстав зело рано, снова прийти к живоносному гробу, и от Ангела – Церкви услышать радостную весть: «что ищете Живаго с мертвыми? несть зде, но воста» (Лк.24:5–6), и варяет вас там – в невечернем дни царствия Своего. Аминь.

Чтением святого Евангелия, сей час нами слышанным, святая Церковь приглашает нас теперь к празднованию живоносного воскресения Христова, – вместе с собором апостольским. – В глубокое утро сего дня мы пред начали празднество вместе с Мироносицами. Потом разделили мы радость двух учеников Христовых, познавших Воскресшего – в преломлении хлеба. Теперь можем быть соучастниками радости и торжествующего лика апостольского. С умножением радующихся возрастает радость. В собрании друзей Христовых яснее и полнее раскрывается самый предмет радости.

Приникнем же мысленно в священную храмину, где собрались ныне св. апостолы, и посмотрим, что там совершилось.

Несколькими часами ранее мы нашли бы там только «плачущихся и рыдающих» (Мк.16:10). После того, как страх рассеял учеников Христовых из сада Гефсиманского, и они оставили своего Учителя и Господа, – их оставили мир и радость, которые в Нём только они могли иметь. Его влачили из одного судилища в другое; после одного поругания подвергали другому, ещё более позорному; от одного мучения переходили к другому, ещё более тяжкому. Позор и мучения достигли наконец высшей степени и слились в одно – в смерти на кресте. Все это терзало душу учеников Божественного Страдальца, питавших к Нему самую искреннюю любовь. – Прибавьте к сему, что все сии события совершились вопреки их ожиданиям, сколько Господь ни предварял их о страданиях и смерти, ожидающих Его в Иерусалиме. Менее, чем за неделю до страдания, на кануне входа во Иерусалим, когда Господь говорил: «се восходим во Иерусалим, и скончаются вся писанная Пророки, о Сыне человечесте: предадят бо Его языком, и поругаются Ему, и укорят Его, и оплюют Его, и бивше убиют Его», ученики, как замечает евангелист, «ничесоже от сих разумеша, и бе глагол сей сокровен от них, и не разумеваху глаголемых» (Лк.18:31–34). Напротив того, чем ближе подходили к Иерусалиму, тем сильнее становилось общее ожидание: вот скоро откроется славное царство Мессии (Лк.19:11)! – И вдруг рушились эти сладкие надежды, и своим падением затмили утешительное и верное ожидание, которое внушал Господь ученикам, – ожидание Его воскресения. Будущее ничего не предвещало им лучшего; они остались яко овцы, неимущая Пастыря. Понятно, в какое смущение и печаль повергла учеников смерть их Божественного Учителя!

Начало радостной перемены воссияло для апостолов с первою вестью о воскресении Господа. Но густая тьма, облегавшая их умы и сердца, не дала проникнуть до них первых лучам радоствотворного света. Возвращаются от гроба Иисусова к апостолам мироносицы, и возвещают слышанное от Ангела, «яко воста Господь: и явишася пред ними ложа глаголы их, и невероваху им» (Лк.24:11). Притекает Мария Магдалина, которая сама удостоилась видеть воскресшего Господа: «и они слышавше, яко жив есть, и виден бысть от нея, не яша веры» (Мк.16:11) – и не прежде стали верить, что Господь действительно воскрес, как уже после явления Его апостолу Петру. Но и тогда эта вера ещё не во всех была тверда, и не оказывала в них всей животворной силы своей, доколе воскресший Господь Сам не явился в соборе апостольском.

Итак «сущу позде, в день той, в едину от суббот, и дверям заключенным, идеже бяху ученицы Его собрани страха ради иудейска, прииде Иисус» (Ин.20:19). Это было уже в глубокий вечер дня воскресения Христова, как открывается из соображения с повествованием о явлении воскресшего Господа двум ученикам в Эммаус. В то время, как беседовали апостолы с сими путниками о радостном событии, прииде Иисус и стал посреде их, – не предварив никого никаким знаком о Своём явлении. Сохранивший цела знамения на гробе Своём, в воскресении, не имел нужды и теперь, чтобы отверзли Ему заключённые двери.

Первое слово Явившегося к ученикам было: «мир вам». Душам, не наслаждавшимся миром, как благовременно, как благотворно было это излияние мира в слове всегда действенном. Мир – колеблемым недоумениями, мир – смущаемым печалью, мир – тревожимым страхом иудейским, мир – проливающим слезы раскаяния (Лк.22:62). Как многоценное врачевство излилось это слово на многоразличные раны.

Когда ученики видели теперь пред собою воскресшего Господа, слышали Его голос: казалось, не оставалось более места сомнению, что Он восстал от гроба. Однако же некоторым представилось: не дух ли это (Лк.24:37)? Удивительным покажется такое сомнение, после столь многих уверений, и после того, как сами апостолы неоднократно бывали свидетелями, как Господь воскрешал других. И Господь не оставил сомневающихся без обличения: «и поносил неверствию их и жестокосердию» (Мк.16:14). Однако же прежде, нежели решился бы кто осуждать сомневающихся, должен принять во внимание, что хотя апостолы и видели воскрешённых Господом Иисусом Христом, но воскресение тех было только возвращение к жизни земной, в прежней земной оболочке. Иное было с прославленною плотью Господа. Апостолы видели пред собою тело духовное, с которым Господь и вознёсся на небо. – Другою причиной сомнения, по признанию самих апостолов, было недостаточное разумение тех пророчеств, которые относились к Искупителю мира. «Не у бо ведяху писания, яко подобает Ему из мертвых воскреснути» (Ин. 20:9).

Чтобы уничтожить всякие сомнения в действительности своего воскресения, Господь предложил ученикам самые убедительнейшие доказательства. Он указал на раны, которые остались на Его теле от прободения гвоздями и копьём: «показа им руце и нозе и ребра Своя». Он дозволил даже осязать Себя: «Осяжите Мя и видите, яко дух плоти и кости не имать, яко же Мене видите имуща». Мало сего: он благоволил потребовать себе чего-нибудь съестного, и когда Ему подали «от пчел сот и рыбы печены часть, вземь пред ними яде». Итак, не было причины сомневаться ученикам, что они видят пред собою распятого Господа с Его пречистою плотью.

Теперь нужно было устранить другую причину недоумения. «Не убо ведяху писания». Это не то значит, чтобы Господь никогда не указывал Своим ученикам на слова пророков, которые предсказывали, как Его страдания, так и Его воскресение. Неоднократно напр. Он указывал на знамение пророка Ионы. Но это значит, что в учениках оставались ещё препятствия к правильному разумению писания; с очей их ещё не совсем было снято покрывало, которое, по словам апостола Павла, доныне остаётся на сердце иудея при чтении ветхого завета, и которое уничтожается только Христом (2Кор.3:14–15). Иначе сказать: это были частью предрассудочные мнения, частью полупонятия истины, из которых слагали тогда иудеи понятия свои о Мессии и Его царстве. Сюда, между прочим, относилась и мысль, «яко Христос пребывает во веки», которую не умели согласить иудеи с предсказаниями Спасителя о своей смерти (Ин.12:34). Сюда относились и мечты их о земном царстве Мессии. Господь, хотя неоднократно опровергал такие заблуждения в беседах, особенно к ученикам; но не всё мог сообщить им тогда. «Еще много имам глаголать вам», – говорил Он Своим ученикам пред самым страданием, – «но не можете носить ныне» (Ин. 16:12). Теперь наступило время, когда ученики могли принять дополнительные наставления. Воскресение Христово показало, что смерть не препятствует Ему пребывать во веки. Воскресши и преобразивши в Себе все взятое от земли, Он не мог надолго оставаться на земле. Следовательно, и Его царство не могло уже быть земным. Итак, теперь благовременно было снять с очей учеников то покрывало, которое препятствовало им видеть смысл древних пророчеств. «Тогда отверзе им ум разуметь писания, и рече им: яко тако писано есть, и тако подобаше пострадать Христу и воскреснуть от мертвых в третий день» (Лк.24:45–46). И богопросвещённый взор их увидел теперь, как многочисленный сонм провозвестников воли Божией за несколько столетий предрёк именно то, что совершилось пред очами их, до самых малейших подробностей. Пред ними раскрылся план домостроительства Божия о спасении рода человеческого, развивающийся одною светлою картиною от первых дней мира в писаниях древних пророков. А в этом плане страдания Сына Божия за грехи рода человеческого и прославление Сына человеческого в воскресении стоят светозарным средоточием, от которого разливается свет на все предшествующее состояние мира, и на всё его будущее. Теперь открылось и то, что смертью Богочеловека не разрушилась, но ещё утвердилась надежда на «избавление Израиля» (Лк.24:21), только не чувственное, а духовное, и не одного Израиля, но и всех верующих во имя Сына Божия, Искупителя мира. «Тако писано, и так подобаше пострадати Христу, и воскреснуть от мертвых в третий день, и проповедатися во имя Его покаянию, и отпущению грехов во всех языцех, наченше от Иерусалима» (Лк.24:46–47). – Посудите теперь, какова была радость учеников, эта сугубая радость, когда они в одно время и видели пред собою своего Господа, с Которым уже думали разлучиться навсегда, и видели Его Божественный образ, ясно преднаписанный в законе и пророках! Возрадовашася убо ученицы, видевше Господа.

Но апостолам дана эта радость не для них одних. Они должны были пронести этот свет и эту радость ко всем народам. И вот Господь, оставляя собрание апостолов, – потому что очи земнородных не могли постоянно выносить славы воскресшего Господа, и для того, чтобы постепенно приготовить учеников к Своему отшествию на небо и к действованию их уже не в видимом Его присутствии, – оставляя Своих учеников, изрёк им вторично: мир вам, – и в то же время возвестил: якоже посла Мя Отец, и Я посылаю вы. Посланничество Своё на земле Сын Божий совершил: отселе начинается служение Его посланников, апостолов. Ещё в первосвященнической молитве Своей к Богу Отцу Он изрёк: «Аз прославих Тя на земли, дело соверших, еже дал еси Мне, да сотворю: явих имя Твое человекам, которых дал есть Мне... глаголы ихже дал еси Мне, дал им... Якоже Меня послал еси в мир; и Я послал их в мир: и за них Аз свящу Себе» (Ин.17:4, 6, 8, 18). Слово молитвы Единородного принято Отцом, и советом воли Отца и Сына поставляются ныне рыбари галилейские посланниками Божьими, при содействии Духа Святого. И сие рек дуну, и глаголал им: примите Дух Свят.

Глагола им: приимите Дух Свят. Ещё грядый на вольную страсть Господь глаголал ученикам Своим: «уне есть вам, да Аз иду: аще бо не иду Аз, Утешитель не приидет к вам: аще ли же иду, послю Его к вам» (Ин.16:7). Теперь, когда Господь Сам не мог уже видимо их руководствовать, и когда дух их возвысился в разумении духовного, силою воскресения Христова, – теперь предначинательно Он исполняет своё обетование. Это ещё не было полное излияние даров Духа Святого, которое они должны были получить в день пятидесятницы. Но как постепенно Господь, так сказать, отучал Своих учеников от Своего видимого присутствия, так постепенно вводил их в невидимое общение с Тем, Который имел пребыть с ними вовеки (Ин.14:16).

«Глагола им: приимите Духа Свят. Имже отпустите грехи, отпустятся, и им же держите, держатся». – Кто может отпускать грехи, только один Бог? спрашивали Иудеи, когда в первый раз услышали от Господа отпущение грехов расслабленному. Они справедливо рассуждали, что отпускать грехи своею властию может только Бог. Но не правы были в том, что думали видеть в Прощающем только человека. Господь Иисус Христос потому и прощал грехи, что Он есть истинный Бог. Теперь, возводя апостолов в Своё служение, Он облёк их и сим божественным правом, преподав им таинственным дуновением и потребную для сего благодатную силу Духа Святого. Такое право даровано им потому, что и назначение их состояло в том, чтобы проповедать во имя Иисуса Христа отпущение грехов.

Вот, слушатели, великие и приснопамятные события, совершившиеся в сей вечер в Иерусалиме. Явлением Иисус-Христовым апостолы решительно уверились в том, что Господь воскрес. Во свете Его воскресения они ясно уразумели, что он пострадал, умер и воскрес по воле Отчей, изъяснённой ещё в писаниях древних. От воскресшего Господа они приняли утверждение в апостольском служении, к которому доселе приготовлялись, и соответственно сему получили от Духа Святого первые дары, необходимые для ново образующейся Церкви.

В чем уверились, что узнали, что приняли св. апостолы от Иисуса Христа, все это, через святую Церковь, есть и наше достояние. Возблагодарим же и прославим вечного Первосвященника исповедания нашего, обогатившего нас сими даяниями, часть последних, якоже и первых! Аминь.

Ныне предметом нашей мысли и слова, нашего размышления и созерцания, нашего благоговения и радости должно быть воплощение Сына Божия.

Что такое воплощение? – По воле и предопределению Бога Отца, Сын Божий, единосущный Отцу, сходит на землю, не оставляя неба; под осенением Святого Духа, Отцу и Сыну единосущного, входит во утробу Девы, предочищенную Духом (стихир. на Благовещ.) Святым; приемлет человеческую душу и тело и соединяет с Собою в единое лицо Богочеловека Иисуса Христа, сохраняя свойства и действия Божества и человечества неизменными в сем соединении, дабы таким образом родиться в нашу человеческую жизнь, пройти через её степени и состояния и через самую смерть и всё человечество, грехом падшее и тяготеющее ко аду, но прилепляющееся к воплощённому соестественностью и верою на раменах Божественной силы восподнять и вознести выше, нежели откуда оно пало – в небесное вечное царствие Божие.

Какое высокое и дивное домостроительство Божие! Какое глубокое и неисследимое таинство! По истине достоит рещи со апостолом: «велия есть благочестия тайна, Бог явися во плоти» (1Тим.3:16). Мысль пред безмерною высотою и глубиною таинства теряет крыла. Созерцание изнемогает пред силою невидимого света, подобно как телесное око пред видимым солнцем. Слово немеет пред необъятностью созерцания.

Какой ум проникнет в совет превечный, в недоступном для твари святилище Триипостасного Божества?

Какой слух вместит, в ответ на изволение Бога Отца, соизволительное слово Бога Слова, впрочем коснувшееся некогда слуха одного из пророков: «се иду сотворити волю Твою Боже» (Пс.39:9; Евр.10:9)?

Как не поколебались и не сокрушились небеса схождением на землю Живущего превыше небес, и небесами невместимого?

Как земля, проклятая в делех еще первого человека, и в течении многих веков оскверняемая грехами рода человеческого, не поядена огнем, при сошествии на неё Бога, Который есть огонь поядаяй нечистое (Евр.12:29)?

Как не опалена утроба Девы, огнь Божества приемшая?

Когда и как Дух Святой предочистил её для сего, и возвёл до чистоты, достойной непосредственного соприкосновения с чистотою Божества?

Как, превыше законов естества, родился в ней новый Адам, Который есть Господь с небесе, и не возгнушался Господь с небесе облещись в зрак раба, в естественный образ ветхого Адама, который есть персть от земли, в землю отходящая?

Удержим движение испытующих помышлений словом Премудрого: «высших себе не ищи, и крепльших себе не испытуй; яже ти повеленна, сия разумевай» (Сир. 3:21–22).

Можно ли горстью исчерпать море? – И если бы и возможно было сие; потому что море имеет пределы и меру глубины: то всё невозможным оставалось бы – малым сосудом разума человеческого исчерпать бездну премудрости Божией, которой широта беспредельна и глубина безмерна. Посему премудро и праведно возбранено нам дерзновение испытывать тайны Божии; а повелено чтить оные, и прилепляться к ним верою; и в вере положена для нас надежда блаженства: «блаженны не видевшии, и веровавше» (Ин. 20:29).

Итак, обымем простосердечною верою спасительное для нас таинство воплощения Сына Божия.

Смиренно возблагоговеем пред непостижимостью премудрости Божией и пред неизследимостью путей её.

С благодарною радостью подивимся человеколюбию Божию, которое, когда средства и силы естества оскудевают, щедрою рукою сеет чудеса, чтобы произрастить плод спасения человека грешника, осуждённого и погибающего.

«Господи, Господь наш, яко чудно имя Твое и дело Твое! Что есть человек, яко помниши его, или сын человечь, яко посещаеши его» (Пс.8:2, 5)? Даруй и нам помнить непрестанно Твоё безмерное к нам милосердие и по мере нашей возможности соответствовать оному нашею к Тебе любовью, милосердием к нашим ближним, деятельным исполнением воли Твоей святой, да сподобимся наконец быть вечными причастниками Твоей вечной благости в царствии Твоём небесном. Аминь.

Несколько десятилетий могу счесть и я с того времени, как священноначалием дано мне благословение служить алтарю, и беседовать в церкви: и после стольких лет нов для меня, встречаемый ныне, особенного рода случай для молитвы и слова.

Мужи чтимых званий, избранные служители Царского человеколюбия, сочли пятьдесят лет деятельности своего сотрудника и старейшины; взором уважения и сочувствия измерили необыкновенно долгий на одном возвышенном поприще ряд подвигов, ознаменованных – не изнемогающею и в преклонных летах ревностью, – правдою и искренностью, столь же свободною пред Высочайшим Престолом, как и в совете равных, – бдительною попечительностью о благоустроении целых благотворительных учреждений, и о благе всех к ним принадлежащих, – наконец высоким доверием Благочестивейших Императоров и Императриц: – и не только старались соплести подвижнику венец, сколь можно, неувядаемый даже в потомстве, но – что с особенным утешением вижу и указую – признали над подвигами, столь долго, непреткновенно, мирно и благотворно совершаемыми, благословение Провидения Божия, и потому собрались здесь принести за оные благодарение Богу, и просить продолжения благословения Его над жизнью и деятельностью возлюбленного подвижника.

Можно ли было не пожелать утешения участвовать в сей молитве, и не призванному к ней, но узнавшему её предмет и время?

А участие в сем торжестве словом? Не так же ли желательно? – Видите, что я уже уступил и сему желанию.

Но если вы ожидаете, чтобы я вошёл в ваш труд, и увенчаваемому вами также сплетал венец из слова, не исполню ожидания вашего: ибо знаю, что исполнением сего не удовлетворён, а отягчён был бы тот, кто при своих деяниях всегда имел и имеет в виду не похвалу и славу от человеков, но обязанность, правду, пользу, человеколюбие, верное исполнение Державной воли, наконец Самим Христом для человеческой деятельности предоставленную цель – «славу, яже от единого Бога» (Ин. 5:44). Да и место, на котором стою, назначено не для похвалы и славы человеческой, но для провозглашения славы Божией, для слова Божия, для возвышения воли Божией, для напоминаний и советов о том, что угодно Богу, и спасительно для нас.

Не колеблюсь сказать, что торжество, вами составленное, не было бы очень возвышенным, если бы в нём заключалось только желание сделать нечто приятное одному досточтимому лицу. Высшее достоинство вашего торжества заключается в том, что вы через него выражаете общественное мнение, благоговеющее пред испытанною временем и созревшею добродетелью; и таким образом произносите сильное поучение себе и другим.

С необыкновенным вниманием взираете вы на долгую жизнь, всецело посвящённую верному и чистому исполнению обязанностей к присным, к подчинённым, к ближним вообще, к отечеству, к Царю, к Богу, и более, нежели со вниманием; вы её одобряете, чтите. Прекрасно, и сугубо сие прекрасно, если с сим вместе каждый одобряет к собственному исполнению то, что одобряет и чтит в исполнении другого.

Притча Соломонова говорит: «венец хвалы старость; на путях же правды обретается» (Прит.16:31). То есть: вы можете достигнуть старости, которая будет увенчана похвалой – но чтобы достигнуть такой старости, надобно идти к ней путём добродетели. А если не сим путём пойдёте: то или не достигнете старости, или старость ваша не будет увенчана. Приближающиеся к старости! Будьте внимательны, верным ли путём идёте к ней. Младолетние! Не отлагайте вступить на путь добродетели, на котором одном можете найти венец хвалы для вашей старости. Не только на пути порока, но и на распутьях легкомыслия, суеты, роскоши, праздности, нельзя найти венца хвалы.

Пожелаем и помолимся, чтобы честь, воздаваемая испытанной добродетели, была семенем и действительным посевом добродетели на обширном поле; чтобы чтимая добродетель не преставала отражаться в чтущих её; чтобы сословие благородных по роду и наименованию всегда обиловало благородными чувствованиями и деяниями; чтобы велия мощь вельмож продолжала проявлять себя в великих общеполезных подвигах, чтобы сынове родящиися, которые сменят нас на поприще жизни общественной, не возомнили не утверждённым своемудрием и поверхностно блистательною деятельностью затмить и заменить древнюю добродетель, глубоко на вере и благочестии основанную.

Да не забудется и сия притча: «вельможи, и судии, и сильнии славни будут, и несть от них ни един вящший боящагося Господа» (Сир. 10:27).

Аминь.

Встречаем новый год жизни Благочестивейшего Государя нашего Императора Александра Николаевича. Годы Царя принадлежат не одному Ему, но и всему царству: и потому не может без участия смотреть на их движение верный Царю, желающий блага отечеству.

Какими же взорами, какими мыслями и чувствованиями проводим год Царя, переходящий ныне на земли – в область исторических событий, и выше земли – в область сокровенных Божиих судеб? – Без сомнения, можем проводить его воспоминаниями приятными, чувствованиями благодарения к Богу. Как после бурной ночи тихое утро, с началом сего года просиял мир, вожделенный человеколюбивому сердцу Царёву, благопотребный для Империи, после крепкого подвига защиты от многочисленных врагов, почти на всех пределах её от запада до дальнего востока, от юга до глубокого севера. Как полуденным солнцем, озарён был сей год высоким светом торжественного венчания и священного помазания Благочестивейшего Самодержца нашего и Благочестивейшей Супруги Его. То был свет Царского благочестия и благодати свыше, – свет народной любви к Царю и радости о Нем, – свет Царевых щедрот и милосердия, которое озарило не только грады и веси, но и темницы, и давно утративших жизнь гражданскую воскресило в оную, и в звания ими утраченные.

А какими взорами и мыслями надлежит нам встретить наступающий год Царя? – Взорам нашим не дано проникать в будущее: мы можем только простирать в оное наши желания, наши молитвы, наши надежды.

«Ты над всеми начальствуешь, Господи, Начало всякого начала, и в руку Твою крепость и власть, и в руку Твою милость, Вседержителю, возвеличити и укрепити вся» (1Пар.29:12). «Благослови начало, и течение, и венец лета Царёва. Дни на дни Царевы приложиши, лета Его до дня рода и рода» (Пс.60:7). «Даждь Твою крепость Царю нашему и вознеси рог Помазанника Своего» (1Цар.2:10). Изостряй и углубляй взор мудрости Его, чтобы и сокрытое нередко, доброе и полезное открывать, и изводить на свет, чтобы крадущееся злое издалека усматривать, и возвращать на главы духов лукавствия. Восставляй неоскудно в державе Его «и крепкаго, и смотреливаго, и дивнаго советника, и разумнаго послушателя» (Ис.3:2–3), ибо «спасение есть во мнозе совет» (Прит.11:14). Возвесели Благочестивейшего Царя благоденствием благоверного царства, и благоверное царство благоденствием Благочестивейшего Царя.

Такие и подобные желания, конечно, каждый из нас, россияне, питает в сердце, и соединяет ныне с общею молитвою Церкви. Довершением сего должно быть то, чтобы желания перешли в надежду, чтобы молитва могла почить в чаянии исполнения желаемого и просимого. Как бы сего достигнуть? – Это для нас предмет особенного внимания, труда, подвига.

Со стороны Подателя всех благ, Бога, не может быть препятствия тому, чтобы наши желания и молитвы, если только имеют предметом доброе и непротивное премудрости, правде и благости Божией, обращались в надежды, и чтобы надежды сопровождались исполнением чаемого. Всеблагий желает даровать нам блага; Его всемогущество не имеет недостатка в силе, и Его премудрость в средствах, для исполнения наших благих желаний. «Отец ваш небесный даст блага просящим у Него» (Мф.7:11), уверяет единородный Сын Его.

Христос Спаситель, обещая нам даяние благ от Отца небесного, не ограничивает обещания сего никаким условием со стороны Дающего. Посему с Его стороны даяние благ просящим готово быть всегдашним, повсемственным, без изъятий: потому что «не яко человек, Бог колеблется, ниже яко сын человеческий изменяется: Той глаголаше, не сотворит ли» (Чис.23:19)? Итак, если видим иногда просящего у Бога не получающим просимого, и молитвы неуслышанными: то причины сего должно искать не в Боге, верном и неизменном в Своих обещаниях, а в просящем человеке, который колеблется и изменяется; и нередко сам воспящает молитву, которую простирает к Богу. И потому надобно нам внимательно наблюдать, что споспешествует молитве, и что ей препятствует, не лишать её свойственных ей принадлежностей и подкрепляющих пособий, и освобождать её от препятствий.

«Молитва смиренного пройде облаки» (Сир.35:17), говорит проницательный наблюдатель путей Божиих и человеческих. Итак, молись со смирением; и твоя молитва пройдет облаки, и отверзется ей щедрая рука Отца небесного.

Апостол, поучая христианина молитве, заповедует, «да просит верою, ничтоже сумняся: сумняйся бо уподобится волнению морскому, ветры возметаему и развеваему» (Иак.1:6). Итак, молись с простосердечною верою, с искренним признанием своего недостоинства, но не возмущай себя, и не ослабляй молитвы сомнением о милосердом призрении Божием: и будет по вере твоей; и молитва веры будет тебе во спасение.

К пособиям для успеха в молитве относится и следующее наставление Премудрого: «помолися пред лицем Господа; и умали претыкания» (Сир.17:22). То есть: вместе с тем, как ты желаешь открыть себе путь к Богу, и с надеждою стать в молитве пред лицом Его, деятельно устраняй претыкания, находящиеся на твоём пути, препинающие твоё стремление к Богу. Какие претыкания? – Страсти, пороки, любовь к миру, пристрастие к чувственным удовольствиям. Если не можешь все сие вдруг пресечь и отвергнуть: по крайней мере употреби возможные для тебя усилия противоборствовать страстям, не попускать себе дел порочных, охладить в себе любовь к земному, расторгнуть узы пристрастий. Умали претыкания.

Кто не старается свой путь к Богу очистить от нравственных претыканий: тот сам для себя уменьшает надежду достигнуть желаемого. Привычные помыслы страстей и пороков следуют за его молитвою, и смущают её, ослабляют, воспящают; не умиренная совесть лишает молитву свободы и дерзновения пред Богом; не очищенное сердце просит благ от Отца небесного не для того, чтобы употребить их по воле Его, но для того, чтобы свободнее удовлетворять своим страстным и пристрастным желаниям. Молитвенников сего рода и участь их молитвы строгими чертами изображает апостольское слово: «про̀сите, и не приемлете, зане зле про̀сите, да в сластех ваших иждивете» (Иак.4:3).

Братия! Недавно было время, когда Провидение Божие, более нас пекущееся о нашем спасении, посылало нам особенно сильные и даже скорбные побуждения к умножению молитв о Царе и отечестве, с благоденствием которых связано благоденствие каждого из нас. И умножены были молитвы. И – благословен Бог! – являлась и дивная помощь Божия, особенно там, где более возбуждалась молитва. Довольно ли воспользовались мы наставлением Провидения? После возбуждённой молитвы о избавлении от бед, так же ли возбуждена молитва, да сохраняемы будем избавленные? Умалены ли претыкания на пути нашем к Богу? Меньше ли страстей, неправедных дел, корыстолюбия, расточительности, праздности, суеты, алчности к чувственным и мечтательным удовольствиям? Больше ли ревности ко благу общественному? Больше ли усердия благоугождать Богу Избавителю и Спасителю? – Пусть каждый испытает себя по сим вопросам, и утвердится во благой надежде, или даст себе благоразумный совет для утверждения благой надежды.

Мы же со апостолом всех «молим творити молитвы, моления, прошения, благодарения, за вся человеки: за Царя и за вся, иже во власти суть», – не для того, чтобы, при безопасности от бед, жить в бесплодном само угождении, в рассеянности, в беспечности, в забвении о Боге, но – «да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте» (1Тим.2:1–2). Аминь.

«Сынове твои, яко новосаждения масличная окрест трапезы твоей. Се тако благословится человек, боящийся Господа» (Пс. 127:4–5)». Не знаем, смотрел ли на кого лично боговдохновенный псалмопевец, когда начертавал сей образ семейного счастья, но мы можем с радостью видеть сей мысленный образ оживлённым в лице Венценосного Отца Семейства Царственного, в Великом Отце великого семейства народа Русского. Четыре Сына окружают Его семейную трапезу; возрастают как новосаждения масличные, и наипаче Первенец начинает уже рано являть и цвет наследованных высоких качеств. Ныне, с весною, возникает ещё новосаждение, расширяющее сад Его, и обещающее, вслед за предшествовавшими, возрасти, процвесть и приносить плоды сладкие и питательные для России.

Сие воззрение на Царское Семейство не можем ли мы сопроводить и следующим указанием и воззванием пророка: се так благословится человек, бояйся Господа? Может, с особенным убеждением в истине. И всегда, как и ныне, Благочестивейший Государь наш с благоговейным чувством и благодарностью к Богу принимал рождающееся у Него Чадо, и призывал всех нас к благодарной вместе с Ним молитве. Но при рождении Великого Князя Сергия Александровича особенным образом в Благочестивейшем Государе нашем и Благочестивейшей Супруге Его просияли черты душ, боящихся Господа, благоговейно преданных Его Провидению; и Бог, творящий волю боящихся Его, над сим рождением особенным образом сотворил знамение во благо. Радость отверзла сердце Царя и открыла Его тайну. После священного Коронования и Помазания на Царство, Государь Император с Государынею Императрицею посетил сию обитель Преподобного Сергия. С глубоким утешением и умилением были мы свидетелями умилённой Их молитвы: но не знали тайны, которая с нею была соединена. Теперь мы её знаем. Благочестивейшие, у гроба сего Молитвенника и Заступника России, с верою и упованием повергались пред нетленными Его останками, дали тайный обет, что если Бог дарует Им сына, то нарекут Его Сергием в память и благодарность сему великому Угоднику Божию. Что Бог, при предстательстве Преподобного Сергия, принял в Своё благоволение Их обет, сие Он явил тем, что, по устроению Провидения Его, последовало благополучное рождение, и, согласно с Их мыслию, рождение именно Сына, и таким образом оправдана Их вера и упование. И Благочестивейшие исполнил Свой обет, и явили Своё благодарение Богу и Угоднику Его, дав Высоконоворождённому имя Сергия. Се тако благословится человек бояйся Господа.

Чада веры! Возрадуемся о вере в Бога и Святых Его, сияющей нам с высоты Престола. Пользуйтесь сим светом, да возбуждается ваша вера, да воскриляется, да восходит с дерзновением к престолу благодати. Видите, что не в мёртвых книгах лежат, но живут и ныне, и действуют за восемнадцать веков изречённые слова Христовы: «по вере вашей да будет вам» (Мф.9:29); «вся возможна верующему» (Мк.9:23).

Други разума, не охотно покоряющегося вере! Не преграждайте вере пути к благодати Божией мудрованиями человеческими. Не убивайте в себе истины веры сомнением; не рассекайте её изысканными и истязательными вопрошениями, холодным раздроблением мёртвых понятий. В убитом и рассечённом теле нельзя найти жизненной силы. Усматривайте живую силу веры в её живом теле – в жизни, в деяниях и опытах истинно верующих. Внимательному и беспристрастному искателю не трудно находить и усматривать се, не только в священных писаниях, в истории Церкви, в житиях древних святых, но и в ближайших к нам опытах нашего не очень богатого верою времени. И когда усматриваете силу веры, действующую и приносящую необыкновенный плод: не закрывайтесь от света её недоумениями, как это? Почему это? Не случайно ли это? Но старайтесь принять свет веры в сердце, и усвоить её силу и действие. Если усвоите её хотя так немного, чтобы сказать: «верую, Господи! Помоги моему неверию» (Мк.9:24): благодать не отречётся прийти на помощь и совершить более, нежели просим и разумеем.

Об обетах некоторые говорят: можно ли сметь входить таким образом как бы в условия с Богом? – Конечно, это неудобно для тех, которые смотрят на обеты таким тяжёлым, недоверчивым взором; но не так для верующих Божию снисхождению. Человек, ничтожный пред Богом и особенно грешный, не мог бы существовать и минуты без Божия к нему снисхождения. Но Бог снисходит; мысль о снисхождении Божием одушевляет веру, вера дерзает, и в простоте пользуется снисхождением Божиим. Патриарх Иаков с одним жезлом идёт в чуждую страну и полагает обет: «аще будет Господь Бог со мною, и даст ми хлеб ясти, и ризу облещися, и возвратит мя здрава; от всех, яже ми даси, десятину одесятствую Тебе» (Быт.28:20–22). И Бог приемлет обет; и возвращает Иакова здрава, с семейством, богатством, рабами, стадами, в двух полках.

Впрочем, о произвольных обетах говорим для того, чтобы показать в них союз веры с благодатию, а не для того, чтобы убеждать к ним. Это дело благого произволения. Только то необходимо, чтобы данный обет исполнен был верно. «Аще обещаеши обет Богу, учит премудрый Соломон, не умедлил отдать его» (Еккл.5:3).

Есть обеты, которые не произволение наше полагает, но которые долг от нас истребовал – христианский обет веровать в Бога и Христа и соблюдать заповеди Божии, верноподданнический обет быть верными до смерти Царю и повиноваться законам Его. В исполнении сих да будем непрестанно бдительны и усердны. Только при исполнении сих необходимых общих обетов, и особенные произвольные обеты всеблагий Бог приемлет в Своё благоволение и благословляет оные утешительными и благотворными событиями.

Преподобный Отче Сергие! Ты, яко провидец, слышал в своё время тайно изречённый обет Благочестивейшего Государя нашего и Благочестивейшей Супруги Его; и при твоём к Богу предстательстве обет Их достиг желанного и радостного исполнения. Твоё благодатное имя прияли Они для новорождённого Великого Князя; и через сие самое Тебе вручили Его, и Твоему благодатному покровительству. Приими дар веры; и воздаждь дарами благодати. Продолжи и непрестанно предстательствовать пред Богом о здравии, возрасте и преуспеянии Тезоименитого Тебе Великого Князя, и о умножении благословений небесных на Благочестивейшем Государе нашем Императоре Александре Николаевиче и на Благочестивейшей Государыне Императрице Марии Александре; и на всем – Державном Доме Его и Царстве Его. Аминь.

Святой Мефодий, епископ Патарский, – один из знаменитых отцов и учителей христианских третьего века. Многостороннее его образование и благотворная его деятельность в утверждении и защите веры приобрели ему великое уважение в древней Церкви. Так, св. Епифаний говорит, что он был муж учёный и ревностный поборник истины²²⁰. Блаженный Иероним называет его мучеником, хвалит его за красноречие и говорит, что он весьма чистою и ясною речью писал книги²²¹. Другие называют его великим²²², мудрейшим²²³ и ставят наряду со знаменитейшими отцами Церкви: Игнатием, Иринеем, Афанасием и Василием Великим²²⁴.

Древние церковные писатели, именно: бл. Иероним²²⁵, Сократ²²⁶, и потом св. Максим²²⁷, свидетельствуют, что св. Мефодий был епископом Олимпа, ликийского города. Другие же, как-то: Леонтий Византийский²²⁸ и св. Иоанн Дамаскин²²⁹, называют его ещё епископом Патарским. Кроме того, Иероним говорит о св. Мефодии, что он был после епископом Тирским, чего не говорят другие писатели. Нельзя думать, что сии сказания древних относятся к разным лицам, носившим только одинаковое имя²³⁰; напротив во всех сих свидетельствах справедливо предполагать указание на одно и то же лицо²³¹. Это потому, что древние церковные писатели приписывают св. Мефодию как Патарскому, так и Олимпийскому, одно и то же сочинение против Оригена о воскресении²³², и потому, что в сем самом сочинении св. отец упоминает об Олимпе и Патаре, как о местах своей пастырской деятельности²³³. Такое соединение двух, не очень отдалённых один от другого, городов под управлением одного епископа объясняется отчасти и бедственным положением христиан того времени, когда тяжесть гонений в особенности падала на предстоятелей Церкви. Нет также основания, вопреки ясному свидетельству бл. Иеронима, сомневаться и относительно епископства св. Мефодия в Тире²³⁴. Основание к этому сомнению находят в древних церковных правилах, которыми запрещалось переходить из одной епархии в другую, а также в свидетельстве Евсевия, который в число мучеников, пострадавших во время гонения Диоклетиана, упоминает о Тираннионе, епископе Тирском²³⁵. Но 14-е апостольское правило запрещает епископам переходить в другие епархии не безусловно; напротив, оно дозволяет епископу такой переход в известных случаях, когда «будет некоторая вина благословенная, сие творить его понуждающая, яко могущая большую пользу принести обитающим там словом благочестия». Что же касается до епископа Тирского Тиранниона, то, по всей вероятности, это был преемник св. Мефодия, пострадавший во время одного и того же, продолжительного и жестокого гонения Диоклетианова; ибо тогда, по словам Евсевия, в иной раз на один день приходилось до ста убитых мужей²³⁶.

Как истинный пастырь, св. Мефодий, из любви к Господу и для назидания своих пасомых, твёрдость своей веры запечатлел собственною кровью. Об этом согласно свидетельствуют все древние писатели, хотя также не определяют точно время и место мученической его кончины. Бл. Иероним говорит, что св. Мефодий пострадал в конце последнего (Диоклетианова) гонения, или же, по словам других, во время гонения Декия и Валериана²³⁷. Но последнего известия о времени мученической кончины св. Мефодия принять нельзя. Известно, что св. Мефодий писал опровержение на сочинение языческого философа Порфирия, а Порфирий написал своё сочинение против христианства около 368 г.²³⁸. Отсюда следует, что Мефодий не мог пострадать в гонение Валериана, продолжавшееся от 257 по 259 год. В какое именно время гонения Диоклетианова скончался св. Мефодий, достоверно неизвестно²³⁹. Из истории Евсевия видно, что во время гонения Диоклитианова, Церковь Тирская, где св. Мефодий был епископом, особенно прославилась непоколебимою твёрдостью своих мучеников²⁴⁰. Должно думать, что св. Мефодий, показав пример мужественного перенесения страданий, деятельно поспособствовал такой твёрдости своих пасомых среди ужасов смерти.

О месте мученической кончины св. Мефодия бл. Иероним говорит, что он пострадал в Халкиде, греческом городе²⁴¹. Софроний, современник Иеронима²⁴², переведший его книгу о церковных писателях на греческий язык, полагает местом мученической кончины св. Мефодия Халкиду восточную²⁴³. Обращая внимание на то, что св. Мефодий, в последнее время своей жизни, был епископом Тирским, с большею вероятностью можно полагать, что он пострадал в стране, сопредельной с Финикией, каковою и была халкидская область, получившая своё наименование от главного города, нежели в весьма отдалённом от Тира греческом городе²⁴⁴. Потому большая часть учёных соглашаются более с Софронием, предполагая ошибку в словах Иеронима²⁴⁵.

Так неопределённы и скудны сведения об обстоятельствах жизни св. Мефодия. Яснее свидетельствуют о вере, мудрости и пастырской ревности св. Мефодия его творения.

Главнейшие из творений св. Мефодия перечисляет бл. Иероним²⁴⁶; на другие делают указания другие писатели; некоторые же известны нам только в древнем славянском переводе²⁴⁷. К сожалению, немногие из них дошли до нашего времени в полном своём виде.

Все известные под именем Мефодия творения главным предметом и целью своею имеют или обличение еретиков и неверующих, или правоучение, или наконец истолкование св. писания, а потому могут быть разделены на

1) полемико-догматические,

2) нравоучительные и

3) истолковательные²⁴⁸.

1. Полемико-догматические творения

К полемическим творениям св. Мефодия относятся:

1. две книги против Оригена: о воскресении и о сотворённом;

2. книга против валентиниан о свободном произволении; и

3. обличение языческого философа Порфирия.

1. Одним из главных предметов пастырской деятельности св. Мефодия было обличение заблуждений Оригена, распространявшихся между верующими. Знаменитый писатель, удивлявший своих современников обширностью своих трудов, Ориген, допустил в своих сочинениях немало мнений погрешительных и ложных. Нашлись последователи его мнений. Св. Мефодий понял опасность, угрожавшую при сем чистоте веры и неизменности предания, и с силою восстал против заблуждений. При этом кроме влечения святой ревности, для которой прискорбно всякое своевольное превращение истины, св. Мефодий имел ещё ближайшее побуждение к борьбе с оригенистами, как епископ Тира, где, как известно, престарелый Ориген провёл последние годы своей жизни²⁴⁹. Очевидно, что здесь по преимуществу должны были явиться друзья Оригена, почитатели его памяти, а вместе с тем и поборники его мнений. Необходимо было поэтому особенное попечение пастыря, – и действительно, ревностные труды св. Мефодия принесли благотворный плод, как свидетельствует святая Церковь, прославляющая его память в следующих выражениях: «распаляющуюся видев Оригенову прелесть, яко сый изряден пастырь, божественным огнём скоро попалил всю эту мглу, блистающую лучу вжег премудрости своея»²⁵⁰.

Важнейшее и обширнейшее из полемических творений св. Мефодия против Оригена есть книга о воскресении. Подлинность её несомненна. На неё указывает бл. Иероним, как на превосходнейшее творение св. Мефодия²⁵¹. Св. Епифаний, св. Иоанн Дамаскин, св. Максим, патриарх Фотий и другие писатели, с похвалою отзываясь об этом творении, единогласно приписывают оное св. Мефодию, епископу и мученику²⁵². И в самом содержании этого сочинения находятся ясные указания на то, что писатель его имел пребывание в Патаре и Олимпе, где он вразумлял заблуждающихся²⁵³.

Ближайшим поводом к этому творению служило для св. Мефодия ложное мнение Оригена, будто не воскреснет настоящее тело человека, в каком он живёт и действует на земле, но душа его в будущей жизни будет иметь новое, эфирное тело²⁵⁴. Вопреки этому мнению, св. отец в своём творении защищает православное учение о будущем воскресении тела²⁵⁵. Сочинение сие написано в виде разговора и назначено было первоначально для некоего Феофила²⁵⁶. Разговаривающими здесь, кроме Мефодия, вводятся Авксентий, Прокл и Аглаофон. Последние были последователи Оригена; Аглаофон, судя по началу разговора, был одним из знатных граждан патарских²⁵⁷.

Сущность опровергаемых Мефодием возражений против учения о воскресении тела состоит в следующем:

а.) Тело есть не естественная принадлежность природы человеческой. Человек первоначально сотворён был бесплотным, а облечён плотью уже по падении и связан ею, как узами, в наказание. Своё лжеумствование последователи Оригена основали на превратном разумении слов Бытописателя, утверждая, что кожаные ризы, данные от Бога падшим прародителям, и означают собственно их тела.

б.) Тело есть главная причина греха, поскольку оно отягощает душу, «омрачает ум и не даёт видеть ясено сущего, подобно морской рыбе сипие, блюющей из себя черную воду». Только без тела душа может ясно познавать сущее и оставаться безгрешною.

в.) Тело не может пребывать среди мира бесплотного; для него необходим земной чувственный мир, как для рыбы вода; а между тем в будущей жизни все чувственное и земное истребится.

г.) При жизни своей тело постоянно прибывает и убывает, так что у мужа, или старца, оно уже совсем не то, что было во младенческом их возрасте, а по смерти, разлагаясь на составные части, входит в состав других тел, из земли в растения, из растений в тела животных, и потом опять в плоть человеческую. Какое же теперь должно воскреснуть тело – юноши, мужа, или старика? И как могут быть опять совокуплены разложившиеся части тела?

Наконец, д.) если и останется что-нибудь в будущей жизни, то один только вид тела (εἶδος σώματος) – тело духовное (πνευματικὸν σῶμα), т. е. та постоянная основа (ἐντεριώνη) его, которая всегда пребывает одинаковою, при непрерывной изменяемости составных его частей, подобно тому, как мех, наполненный водою, сохраняет свою форму, хотя бы вода, в равной мере истекая и вливаясь, переменялась в нем²⁵⁸.

Вот ответ св. Мефодия на сии возражения:

По поводу первых двух положений, он замечает:

1) что совершенно противно повествованию Бытописателя думать, будто человек сотворён бесплотным, и будто под кожаными ризами разумеется тело;

2) что если бы тело было причиною греха, то в сем случае Адам согрешил бы уже после того, как даны ему кожаные ризы;

3) что признавать тело темницею души, или её узами, значит отнимать у неё свободу, при чем она делается не виновною во грехах²⁵⁹. За сим св. отец подробно рассуждает о свойстве и назначении природы человеческой и об особенных намерениях Божиих, относительно человека, обнаружившихся в последствиях его падения. Он говорит, что человек сотворён был для жизни бессмертной, но подвергся смерти по причине греха, будучи обольщён ненавистником добра диаволом, – что в следствие падения вселился в природу человека грех, корни которого не могут быть истреблены человеком, доколе он живёт в теле, что Всеблагой Бог употребляет телесную смерть, как спасительное врачевство, дабы не навсегда осталось в нас зло, и мы явились обновлёнными через воскресение. Бог поступает в сем случае, говорит св. Мефодий, подобно художнику, который, сделав какую-нибудь прекрасную статую, и увидев потом, что она повреждена злым человеком, разрушает её и снова переливает в прежнюю форму²⁶⁰.

Обращаясь к тому положению оригенистов, будто в будущей жизни не может быть ничего телесного, св. Мефодий свидетельствами св. Писания (напр. Прем.1:14; Рим.8:19; Ис.66:22 и др.) доказывает, что видимый мир не погибнет, но будет только очищен огнём. Если же, замечает он, и говорится в слове Божием: «преходит образ мира сего» (1Кор.7:31), то сим выражается только изменение его на лучшее состояние, – преходит образ мира, а не самый мир²⁶¹. Вместе с сим св. Мефодий доказывает, что и люди в будущей жизни не потеряют существенных принадлежностей своей природы и не изменятся в Ангелов. Ибо все в сотворённом мире должно занимать своё место, и быть тем, чем создано; то же самое должно быть и с людьми; иначе для чего Бог сотворил человека человеком, а не Ангелом? При сем св. отец, в обличение оригенистов, изъясняет изречение Спасителя: «в воскресении ни женятся, ни посягают, но яко Ангелы Божии на небеси суть» (Мф.22:30). Спаситель не сказал, замечает св. Мефодий, будут Ангелами, но как Ангелы. Когда говорится о ясной и тихой ночи, что луна сияет, как солнце, ещё нельзя заключать из сего, что луна признается солнцем; точно так же нельзя заключать и из слов Спасителя, что люди будут Ангелами²⁶².

Оригенисты в подтверждение своей мысли, будто души свергнуты с неба в тела, и прежде, нежели достигли земли, прошли сквозь огонь и воду, обыкновенно прибегали к аллегорическому объяснению сказаний Бытописателя о рае и указывали на слова Псалмопевца: «искусил ны еси Боже, разжегл ны еси, якоже разжигается серебро, проидох сквозь огонь и воду» (Пс.65:10). Св. Мефодий доказывает, что рай был на земле, и следовательно мысль о низвержении душ с неба есть пустая выдумка; а слова Псалмопевца он относит к мученикам, и приводит другие места из св. писания, из коих видно, что страждущие в подобных выражениях изливали свои молитвы к Богу (Пс.123:5; Дан.3)²⁶³.

Так как последователи Оригена имели неправильное понятие о теле, как о начале всякого зла, и своё понятие думали подтвердить изречениями св. писания (Рим.7:9; 1Кор.6:13, 15:50), то св. Мефодий большую часть своего творения посвящает объяснению истинного смысла сих изречений. Он показывает, что под именем плоти в приводимых им местах св. Писания разумеется не самое тело, но пожелания и страсти, что нет причины порицать тело, которое, по природе своей, покоряется законам необходимости, и что напротив оно должно быть почитаемо, как член тела Христова (1Кор.6:15), как храм живущаго в нем Духа Божия (1Кор.1:13–19). Оригенисты думали, что в сих словах апостола разумеется другое невидимое, одной только душе свойственное тело (σῶμα), и что будто настоящее наше тело называется в св. Писании плотию (σάρξ). В опровержение сего св. Мефодий приводит несколько мест из Писания, из коих видно, что название: σῶμα прилагается к настоящему видимому нашему телу²⁶⁴ (Мф.6:25; Рим.6:12, 8:11; 1Кор.12:15 и др.). Вслед за сим при подробном объяснении последних 18 стихов VII главы послания апостола Павла к Римлянам показывает, что причину зла должно полагать, с одной стороны – в действии диавола, который возбуждает в человеке стремление к неповиновению закону Божию, с другой – во внутренней, прирождённой человеку, силе греха²⁶⁵.

Давая ответ на то возражение последователей Оригена, каким образом может воскреснуть тело, в продолжении жизни несколько раз переменяющееся и, по смерти, входящее в состав других тел, св. Мефодий указывает им на высочайшую премудрость Божию, которая сильна восстановить в прежнем виде тело человека, предназначенное к бессмертию. Если, говорит он, человек своим искусством может разделить слияние золота и серебра, или других каких-либо составов, то тем более Бог, создавший человека из ничего, Своею непостижимою премудростью может отделить плоть человеческую от земли, и не допустить её разделиться по другим вещам²⁶⁶. Гораздо легче для разума человеческого допустить, чтобы из существовавшего уже и только разрушившегося состава человеческого опять образовался человек, нежели, чтобы из небытия он был приведён к действительному бытию²⁶⁷. Что разложившиеся части человеческого тела могут быть отделены от земли, св. Мефодий доказывает явлениями природы, где естественным образом совершаются самые поразительные отделения одного вещества от другого. Чистая и свежая вода речная несмотря на то, что смешивается с водою солёною, вытекая опять из моря, получает снова прежнее своё качество. В Тивериаде, иудейском городе, говорит св. Мефодий, есть источник, из которого одновременно вытекает вода различного свойства, с одной стороны источника течёт вода пресная, с другой сладкая, ещё с одной горькая. Вслед за сим св. отец приводит свидетельства слова Божия, ясно подтверждающие истину воскресения тела, – именно: Откр.20:13; Дан.12:2 и друг.²⁶⁸.

В остальной части своего творения св. Мефодий опровергает последнее положение последователей Оригена, будто в будущей жизни сохранится только вид тела, который неизменно остаётся при душе и не разрушается при смерти. Св. отец прежде всего отвечает на это следующее: Ориген предполагает, что Моисей и Илия во время преображения Господня являлись Апостолам в том именно духовном образе тела, какой будем иметь и все мы в будущей жизни. Если это правда, то отсюда следует, что Иисус Христос не есть первенец из мёртвых (Откр.1:5), так как прежде Его явились в этом образе души умерших. Но несомненно, что Иисус Христос первенец из мёртвых, потому что никто не мог прежде Его получить воскресение, так чтобы после сего не умирать более. А если никто прежде Его не воскрес, и если Моисей и Илия являлись апостолам только в образе тела, то необходимо признать, что всеобщее последнее воскресение будет воскресением самого тела²⁶⁹. Далее в опровержение лжеумствования Оригена, св. Мефодий замечает, что нельзя представлять, будто при смерти отделяется образ тела от самого тела и, при разрушении сего последнего, он остаётся неизменным; ибо образ (форма) – не может быть отдельным от существа (ὑπόστασις) и, при разрушении погибает прежде сего последнего, – например фигура разбитой статуи погибает прежде самого вещества. Если же еретики, говорит он далее, под образом тела разумеют особенное духовное тело, только подобное действительному, то это значит допускать воскресение одного вместо другого, поскольку подобное не есть то же самое (тело), которому оно подобно²⁷⁰.

Что воскреснут те же самые тела, которые соединены были с известными душами в продолжении настоящей жизни, – сие доказывает св. Мефодий словами апостола Павла, 1Кор.15:35–49, также историей преображения Господня и явлением Иисуса Христа ученикам по воскресении в том же теле, в каком видели Его ученики и прежде страданий. Ориген говорил, что Господь явился ученикам по воскресении в теле смирения, а не в теле славы, потому будто бы, что апостолы не могли видеть Его в этом прославленном духовном теле. «Но если немощни бъяху видети и в теле славы Его: почто бо рцы мощни быша в преображении видети славу его... Преображение не погубление есть тела, но паче на уншое и славнейшее пременение²⁷¹».

Сочинение своё св. Мефодий заключает молитвою к Богу, в которой, прославляя милосердие и всемогущество Господа, явленные в творении и искуплении человека, просит Его о прощении грехов, о благодатной помощи в борьбе с искушениями и об избавлении от неугасающего огня будущих мучений²⁷².

Сие творение св. Мефодия служило для православных великим пособием в борьбе с оригенистами в последующие времена. Так св. Епифаний в своём обличении ересей пользовался сим сочинением, для опровержения Оригеновых заблуждений, и сделал из него обширные извлечения²⁷³.

Творение св. Мефодия о сотворённом (περὶ τῶν γενητῶν) также направлено против Оригена. Фотий представляет нам несколько отрывков из сего сочинения и несомненно относит к подлинным творениям сего св. отца²⁷⁴. Из свидетельств других древних писателей не видно, чтобы св. Мефодий писал отдельное сочинение под таким заглавием. Это молчание древности объясняют тем, что отрывки, сохранённые у Фотия, извлечены им из другого творения св. Мефодия, именно из его толкования на книгу Бытия, о котором упоминает бл. Иероним²⁷⁵. Трудно решить, на сколько вероятно такое предположение. Сохранившиеся отрывки рассматриваемого нами творения не имеют никаких признаков, по коим бы можно судить, толкование ли это на книгу Бытия, или отдельное сочинение.

Содержание сохранившихся отрывков ясно показывает, что в них св. Мефодий главною целью своею имеет обличение Оригена (которого он называет Центавром), который между прочим утверждал, будто мир не имеет начала и был совечен Богу. Ориген доказывал сие мнение таким образом: если никому нельзя приложить название Творца и производителя без или прежде существования того, что сотворено или произведено, то следует, что мир сотворён от вечности, и не было времени, когда бы его не существовало. Иначе Бог не был бы Творцом от века и был бы изменяем, поскольку от нетворения перешёл бы к творению²⁷⁶.

В опровержение сего св. Мефодий говорит:

1. Бог есть существо совершеннейшее, и всю полноту совершенств имеет сам по себе и через себя, и не нуждается ни в чем постороннем. Следовательно, должно отвергнуть мнение тех, кои говорят, что Бог называется и Творцом, и Вседержителем по причине вещей сотворённых Им, а не сам через себя²⁷⁷.

2. Если переход от нетворения к творению считать признаком изменяемости, то подобное же можно сказать и о переходе от творения к покою, когда Бог почил от всех дел своих (Быт.2:2).

3. Если признавать мир совечным Богу, то должно принять ещё другое, очевидно нелепое мнение о мире, именно: что он произошёл сам по себе и не имеет у себя никакого творца. При сем св. Мефодий представляет в пример прекрасно устроенную статую и, по началам общего смысла, показывает, как нелепо было бы думать, что сия статуя, будучи произведением, не имела у себя причины, произведшей её²⁷⁸. Для противоположения столь ложному мнению Оригена о совечности мира Богу в одном из отрывков рассматриваемого нами сочинения излагается православное учение о Боге, как едином Творце и виновнике всего²⁷⁹.

2. Вооружаясь со всею силою ревности против неразумных приверженцев Оригена, св. Мефодий не оставлял без обличения и других неправомыслящих. До нас сохранилось творение его о свободном произволении²⁸⁰, направленное против заблуждений валентиниан. О сем творении св. Мефодия упоминает бл. Иероним²⁸¹; из него делают извлечения св. Иоанн Дамаскин и Фотий²⁸².

По содержанию своему это творение разделяется на две части, из коих в первой опровергается мнение валентиниан, что материя есть совечное Богу начало зла; во второй показывается происхождение зла от свободной воли человека, и решаются некоторые соприкосновенные вопросы²⁸³.

После вступления, в котором говорится о пользе слушания слова Божия²⁸⁴, св. Мефодий предлагает еретику из секты валентиниан высказать своё мнение о происхождении зла. Последователь Валентина, указывая на противоположные явления в мире доброго и злого, прекрасного и ужасающего, стройного и беспорядочного, говорит, что кроме Бога, источника всего доброго, существует ещё начало зла, совечное Богу, именно материя. Первоначально сия материя не имела вида. Бог не пренебрёг ею и не оставил навсегда в таком состоянии, но стал устроять её, отделяя хорошее в ней от худого, и что прилично было Богу, Он устроил из неё, а худшее оставил, отсюда и происходит между людьми зло²⁸⁵.

В опровержение сего мнения св. Мефодий прежде всего доказывает, что материя не может быть началом зла, совечным Богу. Он рассматривает в сем случае те отношения, в каких материя может быть представляема в своём совечном бытии с Богом, и через это показывает внутреннее противоречие во мнении еретиков. Если признавать два совечных начала, говорит св. Мефодий, то должно допустить одно из двух: или Бог отделен от материи, или неразлучен с нею. Если признать последнее, то нельзя допускать два несотворенных бытия, но только одно; ибо в сем случае то и другое будет частью одного целого. Если же материя отделена от Бога, то необходимо допустить ещё нечто среднее между ними, что бы их взаимно отделяло, без чего и не может быть представляемо отдельное существование; таким образом будут три несотворённых бытия, и так далее. Если кто допустит третью мысль, т. е., что Бог не отделен от материи, и оба они не соединяются как части одного целого, но что Бог находится в материи, как в некоем месте, и материя в Боге содержится; то должно допустить, что Бог ограничивается и объемлется материею, и поскольку сия материя, по словам еретиков, прежде носилась в беспорядке, то подобное сему нужно будет сказать и о Боге. Продолжая далее свои выводы, св. Мефодий спрашивает, всю ли наполнял Бог материю, или только пребывал в одной части её? Если только в части, то нужно признать Его гораздо меньшим материи, когда одна часть её могла обнять Его всего. Если же допустить, что Он во всей материи был, то как Он сотворил её? Ибо при сем необходимо признать уменьшение в Боге, когда через сотворение отделилось от него то, что прежде было в Нём²⁸⁶.

Опровергая то мнение еретиков, будто Бог, при устроении мира, многое оставил в прежнем худом виде, св. Мефодий говорит: если так, то это потому, что Бог или не хотел изменить все худое в хорошее, или не мог. В первом случае должно почесть Бога виновником зла, когда, устроив одну часть, Он дозволил другой остаться худою; в последнем случае должно приписать Всемогущему Богу немощь или болезнь²⁸⁷.

Вопреки лжеумствованиям еретиков о происхождении мира св. отец излагает и православное учение о сем предмете, именно, что Бог все сотворил из ничего.

Поскольку в учении еретиков с понятием о вечности материи неразрывно соединялось представление и о вечном начале зла, то св. Мефодий во второй половине своего творения переходит к обличению и сего лжеумствования.

Что зло не может быть вечным и несотворенным, это св. Мефодий выводит из самого понятия о нём и из его обнаружений в действиях человеческих. Он говорит, что зло есть свойство, или действие существа, а не самое существо, напр. убийство не есть существо, как человек убийца, но только произведение существа, – что нет в мире ничего злого по естеству, но делается таковым по употреблению; одно и то же железо является добром или злом, смотря по тому, употребляют ли его на предметы житейских потребностей, или на убийство. Кто берет у другого имение, говорит ещё св. Мефодий в объяснение своей мысли, по добровольному согласию, ничего не делает худого; а кто насильно или тайно похищает чуждое имение, то зло творит; так в том и другом случае одно и то же действие – взятие чуждого имения, а образы действия различны. Поскольку же, заключает св. Мефодий, все, что совершается, необходимо имеет своё начало в причине действующей, то и зло, как действие, также должно иметь начало и не может быть признаваемо вечным и несотворенным²⁸⁸.

Если зло происходит от различного свойства и образа действий человеческих, то естественно рождается вопрос: от чего же в человеке является побуждение поступать против закона? Св. Мефодий говорит, что возможность к совершению действий противозаконных человек имеет в своей свободе, но первоначально он узнал зло не сам по себе, но по действию прельщения со стороны духа злобы. При сем св. отец разрешает два вопроса:

1. Каким образом диавол узнал зло, какое он мог сделать человеку, и если поводом была заповедь, данная Богом Адаму, то можно ли обвинять Бога, будто бы Он в сей заповеди дал возможность диаволу погубить человека? Св. Мефодий отвечает, что в сем случае нельзя обвинять Бога точно так же, как не можем обвинять врача, который объявляет кому-нибудь те или другие средства для поддержания его жизни, хотя бы тайная вражда могла воспользоваться сим открытием ко вреду человека, коварно убедив его не верить опытному врачу и поступать вопреки его советам²⁸⁹.

2. Знал ли Бог, что диавол сделается злым, и если знал (что без сомнения должно допустить), то почему сотворил его, или почему не погубил его после того, как он обольстил человека? Св. Мефодий говорит, что Бог, конечно, мог бы уничтожить диавола как тварь, но оставил его с тою целью, дабы сами люди побеждали его и своею победою уничтожили славу древней его победы над нашими прародителями. Мысль свою св. отец поясняет следующим сравнением: как учитель военного искусства, преподав юношам все наставления к побеждению противника, потом, желая испытать их знание и внимательность к его наставлениям, заставляет их действительно вступить в борьбу и даёт таким образом случай искусным показать своё знание и получить похвалу, а непомнящим его наставлений подвергнуться бесчестию поражения, так и Бог, преподав людям все правила на случай борьбы с диаволом, попускает ему оставаться в мире, дабы лучшие из учеников Божиих поразили его и получили венец победный²⁹⁰.

В конец своего творения св. Мефодий решает вопрос: для чего Бог сотворил мир? Ответ на сей вопрос состоит в следующем: невозможно для человека проникнуть в намерения Божия, так как он часто не в состоянии узнать мыслей и подобного ему человека; впрочем при свете откровения можно усматривать по крайней мере некоторые причины сотворения мира. Через творение мира Бог восхотел открыть свои совершенства; иначе Его совершенства остались бы неизвестными никому и вообще Бог был бы существом недоведомым. Кроме сего сотворение мира нужно было, собственно, для человека, дабы он славил Творца и наслаждался Его благостью. Сам же Бог не имел нужды в сем творении. Он от века созерцал в уме будущее творение; Его мысль никогда не была праздною.

В заключении святой отец повторяет некоторые главные мысли своего творения, именно, что не было ничего совечного Богу, что Он сотворил все не из готового чего-нибудь, но из ничего, что Он есть Творец не образов только, но и самой сущности вещей, и что человек обязан быть провозвестником величия Божия²⁹¹.

3. Из полемических творений св Мефодия известно, наконец, его сочинение против Порфирия²⁹². Порфирий, современник св. Мефодию, славившийся между язычниками своею учёностью, написал против христианства 15 книг²⁹³. Св. Мефодий первый возвысил голос в защиту истины против коварного суемудрия языческого философа²⁹⁴, и сей голос в особенности благопотребен был для церкви Тира, где, как в месте родины Порфирия²⁹⁵, конечно, удобно могло распространиться пристрастное уважение к имени философа, а следовательно и сильное доверие к клеветам его на христианство.

Впрочем, это творение св. Мефодия утрачено временем. Небольшие отрывки, сохранившиеся в извлечениях св. Иоанна Дамаскина и Никиты, не дают нам ясного понятия²⁹⁶ ни об общем содержании сочинения, ни о частных опровержениях возражений языческого философа. Это сочинение было весьма обширно. Бл. Иероним говорит, что оно состояло из нескольких книг и заключало в себе до 10 тысяч стихов²⁹⁷.

2. Нравственные творения

К нравственным творениям св. Мефодия относятся:

1. разговор о чистоте, или о девстве, под названием: «пир дев»;

2. сочинение «о житии и деянии разумне»;

3. слово о Симеоне и Анне;

4. слово на неделю Ваий и

5. слово о мучениках.

1. Творение под заглавием: пир десяти дев²⁹⁸, написано св. Мефодием в похвалу девства. Все древние согласно приписывают сие творение св. Мефодию. Блаж. Иероним упоминает о нём в своём исчислении важнейших творений сего св. отца²⁹⁹. Андрей Кесарийский и Арефа в своих толкованиях на Апокалипсис приводят из сего творения то место, где объясняют первые шесть стихов 12-й главы Апокалипсиса, и согласно называют св. Мефодия писателем сего творения³⁰⁰. Подобные же извлечения из разговора: пир дев, с указанием имени св. Мефодия, находим у св. Иоанна Дамаскина³⁰¹, и особенно у Фотия³⁰². Посему, подлинное происхождение сего творения от св. Мефодия должно быть вне всякого сомнения.

В творении: пир дев, св. Мефодий главным образом раскрывает высокое значение девства и предлагает побуждения и средства к его сохранению³⁰³. Слова свои св. отец влагает в уста десяти дев, из коих каждая, одна за другою, говорит более или менее продолжительную речь. Кроме десяти дев вводятся говорящими ещё другие три лица: Арета, Григория и Еввулий. Порядок сих речей, и в частности порядок мыслей св. Мефодия, следующий:

Первую речь говорит Маркелла. Она показывает, что девство есть такая добродетель, которая открываема была роду человеческому постепенно. В первые времена рода человеческого она едва была известна. Так как род человеческий тогда ещё не размножился, то дозволено было и многожёнство. Впрочем, Бог постепенно возводил людей к высшему совершенству, заповедуя им удерживать влечения плоти, и наконец научил их девству. Ветхозаветные пророки и праведники, много и прекрасно учившие обо всём, потому не касались девства, чтобы учение о нём предоставить Иисусу Христу, который показал в Себе высочайший образ девства. В заключение своей речи Маркелла из 14 главы Апокалипсиса доказывает, что сонм девственников, хотя меньше числом сонма других святых, имеет первое место в царстве Христовом³⁰⁴.

Феофила, во второй речи, показывает, что высотою девства не унижается достоинство супружества, но что заповедь Божия о распространении рода человеческого ежедневно сохраняется и остаётся в силе, при содействии Божием. Ибо известно, что и ныне Бог действует в мире, по слову Господа: «Отец Мой доселе делает и Аз делаю» (Ин.5:7)³⁰⁵. За сим она говорит, что Бог есть виновник рождения детей, и что Он образует детей в утробе матери, как это видно из св. Писания (Иер.1:5; Иов.10:8). Впрочем, Бог, хотя и образует детей, но не есть виновник детей прелюбодейных. Если бы кто из домостроителей допустил значительную ошибку при устроении здания, и тем обезобразил бы все строение, то виновны в этом были бы только те, которые худо распорядились материей, но не художник, предначертавший план строения, и не материя. Подобным образом, говорит Феофила, и преступление любодейства не должно относить к Богу, Творцу людей, ни к веществу, из которого они образуются, ни к данной от Бога людям силе рождать детей, но к злой воле тех, кои преступно пользуются сею силою. Для подтверждения своей мысли она доказывает ещё некоторыми примерами, что всё в мире само по себе есть добро, но делается злым только через злоупотребление. Железо, например, полезно при земледелии и других человеческих занятиях, но оно делается вредным, когда изощряют его для убийства³⁰⁶. Потом из дивного устройства тела человеческого Феофила доказывает, что Творец оного есть Бог, и, в доказательство попечения Божия о рождающемся человеке, указывает на то, что детям Бог даёт Ангелов хранителей. В заключение речи, раскрывая учение св. Писания о законности супружества и о превосходстве пред ним девства, Феофил замечает, что слово Божие в сем случае предлагает каждому то или другое состояние, смотря по дарованиям и наклонностям каждого³⁰⁷.

В третьей речи, Фалия показывает духовное значение супружества. Именно, слова, сказанные Адамом жене своей: «се ныне кость от костей моих и плоть от плоти моея» (Быт.2:23), она относит ко Христу, который воспринял плоть человеческую и соединился с Церковью, так что она сделалась плотью и костью Его³⁰⁸. Подобным же образом далее, слова Господа: «раститеся и множитеся» (Быт.1:28). Фалия применяет к Церкви и показывает исполнение их в ежедневном возрастании общества верующих; вместе с тем она говорит о различных степенях духовного возрастания чад Церкви, находя в них соответствие естественным возрастам человеческой жизни. Из такого духовного значения естественных отношений супружества она выводит заключение, что не должно обращать слова Господа: раститеся и множитеся, в повод к осуждению девства³⁰⁹. К концу речи, на основании седьмой главы первого послания апостола Павла к коринфянам, Фаллия говорит, что апостол более увещевает верующих к девству, допускает же супружество и особенно второй брак, для того чтобы уврачевать сим образом невоздержание, подобно тому как дозволяется человеку в случае его болезни принимать пищу в день поста³¹⁰.

В четвертой речи Феопатра доказывает, что девство есть самое действительное средство к введению человека в рай, из которого он изгнан за грех. При сем слова Пс.139:1: «На реках вавилонских тамо седохом и плакахом», она применяет к истинным девственницам, которые, находясь на земле, должны иметь единственною целью своих стремлений небо и, подобно иудеям в земле чужой, не прилагать своего сердца к земным предметам³¹¹.

В пятой речи Фаллуза говорит, что девство есть самый высокий обет, какой только может принести человек Богу. Она доказывает свою мысль тем, что из всех обетов только сей называется в книге Чисел великим (Чис.6:1), и что прочие обеты большею частью касаются внешних благ человека (напр. имения и т. п.), но не выражают собою всецелого пожертвования, – а в девстве человек всецело предаёт себя Богу, посвящает Ему всю душу и тело, и вообще все течение своей жизни от юношеского до старческого возраста³¹².

Агата, в шестой речи, показывает, что девство должно быть соединено с другими добродетелями, и изъясняет притчу о десяти девах. Ход мыслей следующий: человек является в мир с разумною и бессмертною душою. Как созданная по образу Божию, она облечена такою красотою, что возбуждает зависть в духах злобы, которые употребляют все усилия осквернить её. Потребно великое старание со стороны человека сохранить сию красоту в её первобытном виде, и самым действительным средством при сем служит девство. Посему Господь притчею о десяти девах научает, чтобы мы постоянно сохраняли в себе свет чистоты горящим. Светильники, с коими евангельские девы вышли на встречу жениху своему, означают наши тела, с которыми души в день воскресения предстанут Христу. Число дев, из коих пять мудрых и пять юродивых, означают число наших внешних чувств, из которых каждое должно быть украшено добродетелью целомудрия: ибо есть целомудрие глас, ушей, языка, и прочих чувств. Души, которые верно исполняют долг чистоты и девственности, получают от небесного жениха венец, сплетённый из неувядаемых цветов мудрости³¹³.

Процилла в следующей речи важность девства доказывает тем, что добродетель девства даёт обладающей ею душе имя невесты Христовой; и что многочисленные дщери Церкви, но сонм девственниц по преимуществу избран и близок к сердцу небесного Жениха.

Фекла начинает свою речь объяснением свойств и следствии жизни девственной, и при сем останавливается на значении самого греческого слова: παρθενία, которое, если отнять от него только одну букву ν (παρθεία), означает единение с Богом. Отсюда она берет случай показать, что истинное девство должно состоять в постоянном устремлении своих чувств и мыслей к Богу и в презрении вещей земных³¹⁴. За сим следует весьма подробное объяснение первых шести стихов 12 главы Апокалипсиса, где говорится о явлении жены, облечённой в солнце и находившейся в муках рождения, и о явлении дракона, хотевшего пожрать будущего младенца. Сущность объяснения состоит в следующем: жена, облечённая в солнце, означает Церковь Христову, о которой пророк Исаия предвозвещал, что она озарится светом славы Господней (Ис.60:1), и которая, действительно, как бы одеждою, облечена светом Слова. Луна под ногами жены – символ просвещения и обновления, какое подаёт Церковь верующим в крещении, как показывает самое слово греческое: σελήνη, т. е. νέον σέλος, новый свет. Рождение от жены младенца указывает на рождающихся в купели крещения чад Церкви. Рождение младенца мужеского пола – символ их духовной твёрдости и благодатного укрепления во Христе. Дракон велик и чермен есть диавол, силящийся затмить ум новопросвещённых и уничтожить в них печать Христову. Но усилия его остаются без успеха, потому что возрождённые берутся к престолу Божию, то есть их ум и помышления, в состоянии их просвещения, приводятся к несокрушимому основанию истины. Третья часть звёзд небесных, отторгнутых драконом, указывает на еретиков, сиявших прежде верою во Христа, но после отвергших учение о Святой Троице. Пустыня, в которую удалилась жена, означает отчуждение от всякого зла, нечистоты и повреждения³¹⁵. Всё объяснение заключается увещанием, чтобы девственницы, подражая примеру жены, удалялись от всякого зла и мужественно противостояли искушениям диавола³¹⁶. К концу речи раскрывается мысль, что люди свободны и не принуждаются к совершению добра или зла течением звёзд; при сем осмеивается суеверие астрологов, приписывавших разные действия некоторым созвездиям³¹⁷.

Тициана, в новой речи, объясняет места из книги Лев.23:39–40, где говорится о празднике кущей. Обличая иудеев за то, что они, имея в руках святое Писание, мало обращали внимание на духовный его смысл, она говорит, что праздник кущей служит прообразом будущего торжества верующих со Христом по воскресении. Иудеям предписано было для праздника устроить кущи; равным образом и мы не иначе можем быть допущены к празднованию будущему, как имея свои кущи, т. е. тела воскресшие и прославленные. Иудеям предписано было украшать свои кущи ветвями разного рода дерев, так и мы, имеющие явиться к судилищу Христову, должны приносить плод веры и украшать разными добродетелями своё тело, в особенности чистотою и целомудрием, как можно видеть из самой заповеди, данной иудеям относительно праздника кущей (Лев.23:40); ибо упоминаемое здесь агновое дерево, по самому наименованию своему, означает чистоту (ἁγνεία). Те, которые целомудренно сохраняют супружество, украшают скинию тела своего; но в высшей степени украшают девственники. Те, которые в сей жизни достойно чтили праздник кущей, облекаясь и украшаясь добродетелями и чистотою, после воскресения вместе со Христом войдут в землю обетования, т. е. на небо³¹⁸.

Последняя из дев, Домнина, для раскрытия превосходства девства, пользуется притчею, изложенною в книге Судей (Суд.9:8 и след.), где говорится, что древа, желая избрать и помазать себе царя, обращались к маслине, смоковнице, виноградной лозе и тернию. Под тернием она разумеет евангельский закон целомудрия, ибо сия добродетель в особенности тяжела для тленного человека, требовал от него совершенного умерщвления плотских пожеланий³¹⁹.

После сего Арета доказывает, что для истинного девства недостаточно блюсти только телесное воздержание и чистоту. Это значит подражать фарисеям, которые со вне были чисты, а внутри исполнены нечистот; но должно сохранять девство и телесное, и душевное, и непрерывно трудиться, чтобы не впасть в сети врага³²⁰.

Беседу свою девы заключают излиянием молитвы к Богу, и совокупным пением, при чем Фекла, коей предоставлено было первенство пред прочими девственницами, изрекает слова молитвы; а все прочие, образуя хор, после каждого отделения молитвы поют слова: «Тебе посвящаю себя чистою и с горящим светильником сретаю Тебя, небесный Женише!»

Наконец Григорий и Еввулий разрешают вопрос: какие из девственниц предпочтительнее, те ли, которых не возмущает никакое влечение страсти, или те, кои чувствуют влечение плотское, но побуждают оное. Григорий даёт пальму превосходства первым, Еввулий же примером мореплавателей, врачей и борцов доказывает, что те, кои сохраняют целомудрие среди волнений и бурь страстей, и противятся искушениям плоти, более достойны награды, чем те, которые ведут жизнь покойную³²¹.

2. О житии и деянии разумне. Никто из древних не упоминает о таком сочинении св. Мефодия и на греческом языке оно неизвестно. Но в древнем славянском переводе творений св. Мефодия оно поставляется между несомненно подлинными писаниями сего св. отца³²².

В самом содержании сочинения нет никаких оснований, почему бы можно сомневаться в его подлинности. Судя по тому положению, какое дают сему сочинению древние списки славянского перевода (именно, оно поставлено в сих списках между полемическими сочинениями св. Мефодия о свободном произволении и воскресении), можно предполагать, что оно есть часть сочинения св. Мефодия о свободном произволении. Подтверждением для такого предположения может служить с одной стороны то, что сочинение св. Мефодия о свободном произволении, в славянском переводе, представляется как бы недоконченным, поскольку не имеет никакой заключительной формы, как это имеет обыкновение делать св. Мефодий в других сочинениях³²³, – с другой то, что оба творения имеют между собою естественную связь по содержанию. В конце сочинения своего о свободном произволении св. Мефодий решает вопрос о цели сотворения мира и говорит, что все сотворено ради человека и предназначено на служение ему, дабы быть ему провозвестником благости и величия Божия. При сем естественно возникает вопрос относительно неравного разделения участи людей. Решение сего вопроса и составляет главное содержание сочинения: о житии и деянии разумне.

Здесь, прежде всего, в обличение недовольных своей участию, показывается, что неразумно человеку порабощаться земным благам, над которыми он поставлен владыкою, что преступно роптать на Бога при бедности и не предаваться Его воле, что Бог сотворил человека не для наслаждения, расслабляющего душу и тело, но на труды и деятельность, которыми укрепляются его силы³²⁴. Потом раскрываются мысли, что совершенное равенство в распределении участи невозможно и препятствует достижению общего блага, что перемена в состоянии не без цели допускается Промыслом; человек впадает в бедность или в наказание за грехи уже совершенные, или в предостережение от будущих³²⁵. В конце, для утешения бедствующих, св. Мефодий указывает в пример Иисуса Христа, нас ради обнищавшего и возвестившего блаженство нищим духом, – и Иоанна Крестителя, который вёл суровую жизнь, – и предлагает богатым увещание благотворить и помогать нуждающимся.

3. Слово о Симеоне и Анне, или в день Сретения Господня. За подлинность сего слова ручается то, что в самом его начале писатель указывает на своё сочинение: пир дев³²⁶, которое несомненно принадлежит св. Мефодию, как выше доказано нами. Далее, в этом слове писатель оного является противником Оригена, называя последователей его нечестивыми сообщниками диавола³²⁷; говорит также, что в его время Церковь страдала от нападений врагов, но ей предстояло освобождение от ига их³²⁸. Все это является вполне сообразным с обстоятельствами и временем жизни св. Мефодия. Наконец, содержание слова, образ речи и некоторые особенные обороты показывают разительное сходство сего слова с несомненно-подлинными сочинениями св. Мефодия, особенно с его творением пир дев, как решительно утверждает это Алляций³²⁹ который, как природный грек, вернее других мог судить о языке в рассматриваемом нами слове.

Некоторые, впрочем, не хотят признать это слово подлинным творением св. Мефодия. Сомнение своё они основывают на том, будто празднование Сретению Господню установлено в Церкви только со времени императора Юстиниана³³⁰. Но это не справедливо. Во время императора Юстиниана праздник сей был введён только во все церкви и определение императора о нем касалось не первоначального установления его в Церкви, но повсеместного совершения его³³¹. Слово св. Григория Нисского на Сретение и упоминание о семь празднике в жизни преп. Феодосия (V века) также показывает, что и прежде Юстиниана праздник сей был уже в Церкви³³².

Все слово св. отца, по содержанию своему, есть не что иное, как торжественный гимн хвалы и благодарности Богу Отцу, Спасителю нашему Иисусу Христу и Его Пресвятой Матери. Главная цель проповедника – возбудить подобные чувства и во всех своих слушателях. Потому, в самом начале слова он призывает верующих к участию в торжестве и славословии. Прославляя Начальника спасения нашего, св. Мефодий при сем ясно излагает учение о божестве Его. Так воспоминаемое принесение Иисуса Христа во храм, он влагает в уста праведного Симеона такие слова: «Ты Бог первый, прежде Тебя не был рождён иной Бог от Бога Отца, и после Тебя не будет иной Сын единосущный и равночестный Отцу» (τῷ πατρὶ ὁμοούσιος καὶ ὁμότιμος). Далее, в новой речи, обращённой к Богу Отцу, св. отец, также от лица Симеона, говорит: «умилосердившись над бедственною участию нашею, Ты излил на нас Свою неистощимую благость, искупив нас через единородного, неизменяемого и единосущного Твоего Сына. Упомянув о серафимском славословии: свят, свят, свят Господь Саваоф, св. Мефодий говорит, что здесь «воспеваются три лица Божественной единицы» (τρισυπόστατον τῆς θείας ἑνάδος), и что через богоявление Единого от св. Троицы (τῷ ἑνὸς τῆς ἁγίας τριάδος) открылась на земле достопоклоняемая слава: «Ибо мы веруем, что в Сыне, нас ради воплотившемся, пребывает Отец, нераздельный с Ним по Божеству, вместе с единосущным Ему (σὺν τῷ ὁμουσίῳ ἀυτοῦ) Духом». В конце слова св. отец, обращаясь к Симеону и Анне, указывает в них образ двух народов, именно – старец Симеон изображал собою народ иудейский и закон ветхий, а вдовица Анна – язычников и Церковь Христову, как показывает самое её имя, означающее благодать. По сему случаю проповедник делает обращение к Церкви и изрекает ей торжественные приветствия радости. Слово своё он заключает молитвою к Богородице, прося непрестанного Ее памятования о людях; потом молится Симеону, дабы и он был нашим ходатаем, наконец обращается со славословием к самому Христу.

4. Слово в неделю Ваий. Происхождение сего слова от св. Мефодия также подвергается сомнениям, но без достаточных оснований. Первоначально оно издано было Савилием под именем св. Иоанна Златоуста³³³; но Комбефиз, на основании другой, более верной рукописи, не усомнился приписать его св. Мефодию³³⁴. И действительно слог рассматриваемого нами слова, по замечанию Дюпеня³³⁵, более является свойственным св. Мефодию, чем св. Златоусту.

Опровергающие подлинность сего слова

1) указывают на то, будто прежде появления арианской ереси не излагалось так ясно учение о Пресвятой Троице, как оно излагается в сем слове³³⁶. Но совершенно в противном уверяют писания св. Иустина, св. Иринея Лионского , св. Ипполита, изложение веры св. Григория Неокесарийского, послание св. отцов антиохийского Собора к Павлу Самосатскому, и другие памятники древности.

2) Находят в слове св. Мефодия некоторые места, будто бы прямо направленные против ариан, напр. «и так страшись еретиков! Если ты раб: то с трепетом покорись Господу. Кто враждует против Слова, тот не добрый раб³³⁷». Но в третьем веке, и именно в последней половине оного, когда св. Мефодий является ревностным поборником истины, как свидетельствует о нем св. Епифаний³³⁸, Церковь волнуема была лжеучениями Павла Самосатского и Артемона, которые отвергали Божество Иисуса Христа³³⁹. Сих-то еретиков и мог иметь в виду св. Мефодий в приведённых местах своего слова. Наконец

3) говорят, что слово было написано тогда, когда праздники были часты в Церкви, как свидетельствует писатель в начале слова³⁴⁰; а это, говорят, не могло быть прежде мира и спокойствия Церкви, последовавшего при императорах христианских³⁴¹. Основание, очевидно, нетвёрдое. Потому уже самому, что первоначальное происхождение самых важных праздников (Господских и Богородичных) покрыто неизвестностью, и во времена мира Церкви, именно в IV и V веках, они являются уже повсюду существующими³⁴², можно заключать, что они явились в Церкви с самых первых её веков. Гонения языческих императоров могли препятствовать только повсеместному и торжественному совершению праздников, но не могли уничтожать их. Напротив, благочестивая ревность первенствующих христиан не могла оставлять без должного воспоминания важных событий в жизни Спасителя и Его Матери, точно также, как с первых веков свято хранила Она память многочисленных мучеников, празднуя дни их кончины³⁴³. Посему несправедливо было бы отвергать подлинность рассматриваемого нами слова св. Мефодия.

Евангельское событие торжественного входа Иисуса Христа в Иерусалим даёт случай св. Мефодию раскрыть в своём слове побуждения к радостному прославлению Христа Спасителя. Для сего он сначала указывает на ветхозаветных пророков, радостно созерцавших славу сего события, – а также на иерусалимских детей, восклицавших Христу торжественную песнь, и примером тех и других старается возбудить в христианах чувство радости, благодарения и славословия Господу. Потом, обращаясь к тем из Иудеев, которые при входе Иисуса Христа в Иерусалим вместо радости исполнились зависти к Нему, обличает их в преступной слепоте и упорстве, не побеждённом ни чудесными действиями Господа, совершенными пред лицом всего народа, ни примером их собственных действий. В конце слова, чтобы показать главные основания к прославлению Христа Спасителя, св. отец излагает учение о Божестве Иисуса Христа и Его единосущии и едином царственном величии с Отцом и Духом Святым, а также о целях и спасительных плодах пришествия Искупителя на землю³⁴⁴.

5. Бл. Феодорит приписывает ещё св. Мефодию слово о мучениках. Из содержания сохранившегося у бл. Феодорита отрывка сего слова видно, что св. отец имел целью утвердить верных среди гонений и показать, что должно удивляться подвигу мученичества и желать его, поскольку Сам Сын Божий оставил нам пример мученического терпения. Такие увещания вполне соответствуют и времени жизни св. Мефодия, когда Церковь страдала от гонений языческих царей, и долгу его пастырского служения³⁴⁵.

3. Истолковательные творения

По свидетельству блаженного Иеронима³⁴⁶, святой Мефодий писал толкование на книгу Бытия и Песнь Песней. Но то и другое не сохранилось до нашего времени. Известны ещё, по древним рукописям западных библиотек, под именем св. Мефодия толкования на псалмы, на Евангелия и Апокалипсис³⁴⁷. Но все сии толкования не изданы. Таким образом, всё, что может подлежать в настоящем случае нашему рассмотрению, заключается в трех небольших сочинениях, сохранившихся в славянском переводе, под именем св. Мефодия, и содержащих в себе объяснение некоторых мест писания.

1. О разлучении яди и о юницы минимей (т. е. упоминаемой) в Левитице, еяже пеплом грешнии кропляхуся³⁴⁸. Это сочинение писано в ответ на вопрос некоей Килонны (которую писатель называет возлюбленною и верною о Господе) о том, что должно делать, когда умирает в дому человек, и содержит в себе объяснение ветхозаветных постановлений, изложенных в 19 главе книги Чисел; вместе с тем предлагается здесь в начале наставление относительно различения родов пищи

Несмотря на то, что сие сочинение неизвестно на греческом языке, происхождение его от св. Мефодия несомненно, как по сходству его мыслей с содержанием других несомненно подлинных творений св. Мефодия³⁴⁹, так в особенности потому, что в нём писатель указывает на свои сочинения о девстве и о воскресении³⁵⁰.

Содержание сего сочинения и порядок мыслей следующие: оно начинается довольно обширным вступлением, в котором св. отец, в утешение Килонны, много потерпевшей за имя Господне, указывает на собственные искушения и печали, которые, однако же он перенёс с твёрдостью, и многими свидетельствами слова Божия доказывает необходимость терпения искушений и их благотворность. Потом говоря о различении родов пищи, св. отец замечает, что христиане должны чуждаться разных мелочных предрассудков в сем случае, помня слова писания: «Не входящая во уста сквернят человека, но исходящая»; что собором св. апостолов отменены обрядовые постановления ветхого завета, поскольку они имели временное назначение для иудеев, которых Бог хотел через повиновение в случаях меньшей важности возводить к повиновению высшим своим требованиям, поступая в сем случае подобно учителю, заставляющему своих учеников писать сперва простые черты, или линии. За сим св. Мефодий говорит, что закон Моисеев пред изображал Христа, и потому не нужно никакое очищение по обрядовому ветхозаветному закону, когда пришёл Христос, проповедано Евангелие и мы научились большему. Обращаясь к Моисеевым постановлениям относительно юницы, пеплом которой должны были очищаться все, прикасавшиеся к нечистому (Чис.19), св. отец обличает слепоту и упорство иудеев, которые не хотят понять, что при настоящем их состоянии, когда их обряды прекратились и нет очистительного пепла юницы, они должны искать сего очистительного средства во Христе. Юница, по объяснению св. Мефодия, означает плоть Христову, сожжение её – спасительное страдание Христово, пепел юницы, которым окроплялись осквернившиеся, означает очищение духовное в крещении. Далее следует объяснение ветхозаветного запрещения прикасаться к мертвецам, изложенного в книге Числ в след за постановлениями относительно юницы (Чис.18 и след.).

2. О прокажении ³⁵¹. Сие сочинение также неизвестно на греческом языке; но за подлинность его ручается:

1) то, что писатель сочинения называется Еввулием³⁵² – именем, которое св. Мефодий принимает на себя в других сочинениях и которым называет его св. Епифаний³⁵³;

2) то, что в сем сочинении писатель предостерегает от лицемерия и малодушия во время гонения и, обличая недостойных пастырей Церкви, говорит при сем, как один из облечённых сим саном³⁵⁴, – все это вполне соответствует и времени жизни св. Мефодия и его сану;

3) наконец то, что рассматриваемое нами сочинение в изложении некоторых мыслей представляет почти буквальное сходство с изложением их в других сочинениях св. Мефодия. Например, говоря об еретиках, он разделяет их на три рода, соответственно их хульным понятиям о трех лицах Божества, точно также, как это делается и в творении Мефодия: пир дев³⁵⁵. Подобное сходство примечается и в некоторых других местах сочинения³⁵⁶.

Содержание сего сочинения составляет объяснение Моисеевых постановлений, содержащихся в 1 главе книги Левит, касательно прокажённых и различных родов проказы; при чем св. отец главным образом имеет в виду нравственное приложение сих постановлений к разным недугам сердца человеческого.

3. О пиявицы, сущии в притчах и о небеса поведают славу Божию³⁵⁷ Это сочинение писано к некоему Евстохию и по образу объяснения сходно с предыдущими сочинениями.

Содержание сего сочинения составляет:

1) объяснение слов книги Притчей: «пиявица име три дщери, любовию возлюбленны и три сия ненасытишася» (Прит.30:15). Под пиявицею св. отец разумеет духа злобы, или змия древнего, губителя, к которому относит и слова псалмопевца: «змий сей, егоже создал еси ругатися ему» (Пс.103:26). Как море не наполняется вливающимися в него реками, так и злоба сего змия не насыщается теми душами, которых он увлекает в бездну погибели.

2. Сущность объяснения слов: «небеса поведают славу Божию творения же руку его возвещает твердь» (Пс.18:2) состоит в следующем: под славою Божиею писатель разумеет Иисуса Христа, Который, по словам апостола, есть сияние славы Отчей (Евр.1:3) и имеет славу выше всякой твари и мира, – Который ни от кого не получает сию славу, как только от единого Отца. Сию славу проповедуют небеса, то есть Ангелы. Проповедь их открылась ещё в законе Моисеевом, который провозвещал Христа и дан был через Ангелов; потом Ангел открывал будущие события Иезекиилу, Даниилу, Захарии и прочим пророкам. Ангел возвестил Пресвятой Деве о зачатии Спасителя, и вообще Ангелы были участниками в домостроительстве спасения нашего. Далее, словом: твердь, по мнению св. Мефодия, означается Церковь, которая «есть столп и утверждение истины» (1Тим.3:15). Как Ангелы возвещают пришествие Христа на землю, так Церковь возвещает Его пребывание на земле, во плоти. День дни отрыгает глагол и нощь нощи возвещает разум. Под днём св. Отец разумеет время по пришествии Христовом, когда душа осиявается Солнцем правды и внимает ясному учению апостольскому. Под нощию разумеет он времена ветхого завета. До пришествия Христова люди находились во тьме и сени смертной; по пришествии же Христовом воссиял свет Св. Духа и вещания Апостолов возвещены вселенной. Объяснение своё св. отец заключает молитвою к Пресвятой Троице об очищении его сердца, дабы оно могло быть жилищем Святого Духа.

Преемником св. Ионе, по его избранию и по соборному определению, назначен был один из старейших между иерархами русскими, архиепископ ростовский Феодосий. Побуждением к такому избранию было желание устранить всякие смуты и недоумения в наследовании престола митрополии: потому что в юго-западной Руси явился тогда свой митрополит Григорий, ученик Исидоров, присланный из Рима, и король польский Казимир предлагал Князю Московскому принять его на место престарелого Ионы³⁵⁸.

По кончине св. Ионы, пастыри великороссийской Церкви не замедлили собраться в Москву, для поставления Феодосия (9 мая 1461 г.), а отсутствующие прислали свои повольные грамоты на то³⁵⁹. Вместе с сим они повторили данное ещё при жизни св. Ионы обязательство не отступать от союза с Церковью Московской и не входить ни в какие сношения с незаконным митрополитом, явившимся в литовской Руси³⁶⁰.

Число епархий, оставшихся за митрополией Московской, было невелико: но их архипастыри пребыли неизменно-верными своему обету. Между ними первое место занимал архиепископ Новгородский св. Иона. Другую архиепископию, в Ростове, предоставлено было занять Спасскому игумену в Москве Трифону, который ещё будучи настоятелем Кириллова Белозерского монастыря показал своё усердие к В. князю Василию Васильевичу, во время его борьбы с мятежным племянником. – Затем следовали епископы: Суздальский Филипп, – заступивший потом место митрополита Феодосия, – Рязанский Евфросин, – Тверской Геннадий, – Коломенский Геронтий, будущий преемник митрополита Филиппа, – Сарский Вассиан, в то время имевший пребывание в Москве на Крутицах, и Пермский св. Иона.

О прежнем служении митрополита Феодосия³⁶¹ известно, что он около десяти лет был архимандритом Чудова монастыря³⁶², и потом возведён на кафедру Ростовскую (1454 г.). На другой год после своего поставления, он подвергся было осуждению за то, что в навечерие богоявленьева дня, случившееся тогда в воскресенье, разрешил мирянам мясоедение, а инокам употребление сыра, яиц и рыбы. Митрополит, св. Иона, призвав епископов на Собор в Москву, угрожал снять сан с архиепископа Ростовского за такое отступление от устава церковного. Но добровольное смирение Феодосия и ходатайство за него великой княгини отвратили исполнение сей угрозы. Феодосий принёс пред Собором раскаяние в своём проступоке и обещался впредь неизменно соблюдать правила устава³⁶³. Строгая взыскательность Первосвятителя русского, без сомнения, сделала архипастыря Ростовского ещё внимательнее в наблюдении за своею паствою. От вверенного ему духовенства он требовал, чтобы оно являлось к нему для принятия наставлений о своих обязанностях. И замечая, в продолжение четырёх лет, мало усердия в исполнении сего требования, назначил наконец, в одном из городов обширной своей епархии, в Белозерск, частный Собор для всех игуменов, священников и диаконов в январе 1459 г., под угрозою отлучения за непослушание. В особенности возмущало Феодосия свободное разрешение духовенством третьих и четвертых браков в его епархии³⁶⁴.

Как пастырь учительный, Феодосий, и на кафедре митрополии, не оставлял вразумлять свою паству наставлениями. Прославляя Бога, чудодействующего через святых своих, пространным словом возвестил он Церкви, как инок Чудова монастыря Наум, издавна имевший одну ногу скорченную и иссохшую, после семилетнего пребывания в обители св. Алексия и по усердной молитве пред святыми мощами его, восстал от немощи в силе, и стал владеть больною ногою, как и здоровою³⁶⁵. Известны ещё два слова его: одно на Рождество Пресв. Богородицы, другое на день св. апостолов Петра и Павла³⁶⁶.

В непродолжительное правление митрополиею, заботливость архипастыря наиболее возбуждали дела Церкви новгородской. Новгород доживал тогда последние годы своей вольности, и в тревожном состоянии не всегда мог соблюдать мирные отношения и к Великим князьям и к своим союзникам. Сам архиепископ Новгородский должен был искать ограждения своих прав у митрополита.

По вступлении на престол В. князя Иоанна Васильевича, когда явился в Москву архиепископ Новгородский, с миром принял его митрополит Феодосий³⁶⁷. Видя в нём опору доброго согласия между Новгородом и Москвою, и с своей стороны заботясь об удержании иерархии новгородской за своею митрополиею, он грамотою утвердил иерархические права архиепископа, обязал духовенство быть в неизменном послушании своему святителю, и в то же время утверждал за кафедрой софийскою все её владения³⁶⁸. Споручниками мира между Новгородом и Москвою поставлены два Богом прославленные мужа, хранители Новгорода и Москвы: в Москве установили праздновать пр. Варлааму Хутынскому, вспоминая особенно последнее его чудотворение, совершившееся в присутствии великого князя³⁶⁹, и поставили придел во имя пр. Варлаама при созидаемой В. князем церкви Иоанна Предтечи у ворот Боровицких³⁷⁰. А св. Иона, возвратившись в Новгород, поставил церковь во имя преподобного Сергия в своём городе³⁷¹. И доколе сей архипастырь оставался на престоле новгородском, дотоле удерживал грозу, уже готовую разразиться над Новгородом.

Митрополит Феодосий отстаивал права архиепископа Новгородского и в отношении к Пскову. Враждуя с немцами и не получая помощи от Новгорода, между тем, по своим иерархическим отношениям к Новгороду, обязанные доставлять архиепископу известную дань и разные доходы с земель и вод, состоявших в псковской области, судимые его наместником псковичи решились разорвать свой союз с Новгородом: остановили сбор доходов с владений архиепископских, и послали просить великого князя, чтобы он дозволил дать им своего епископа³⁷². Великий князь, на желание их иметь своего епископа, посоветовавшись с митрополитом, отвечал, что не может согласиться на их волю, потому что во Пскове искони епископа не бывало, и Псков доселе не имел у себя престола. – А митрополит Феодосий, по жалобам архиепископа, послал сильную грамоту во Псков против нарушителей должного повиновения архипастырю. Представляя, что владения кафедры новгородской, купленные ли то будут, или приобретённые в дар, суть стяжание церковное, Богу посвящённое, назначаемое для совершения бескровной жертвы за почивших отцов и праотцев и за живых, он говорит: если кто насилием и грабежом обидит своего брата, тот, в отмщение неправды, по закону градскому подвергнется жестокому наказанию. Так и Бог не оставит своей Церкви в обиду судьям неправедным, но воздаст им отмщение. Церковь Божия никого не обижает и ни от кого не должна терпеть обиды³⁷³. – Жители Пскова наконец изъявили свою покорность архипастырю новгородскому.

Но не одни внешние дела занимали внимание митрополита. С горячим усердием заботился он и о внутреннем усовершенствовании своего духовенства. С своим строгим нравственным характером, он требовал от духовных как неуклонного соблюдения своих высоких обязанностей, так и внимательного наблюдения за вверенною им паствою. Каждую неделю собирал он к себе священников московских и предлагал им духовные наставления. С неудовольствием смотрел он на то, когда духовное звание избирали только как более лёгкое по способам содержания. Тем более не мог терпеть, когда лица священные оскорбляли свой сан зазорною жизнью. В особенности подвергались укоризнам от него вдовые священники и диаконы. Предписывая им идти в монастырь, или отставляя от мест и подвергая значительным пеням недостойно живущих, он раздражил против себя многих. Церквей было много, а достойных быть служителями алтаря видел он не многих. Вследствие сего несколько церквей оставалось довольно времени без священников. Этим не могли быть довольны ни миряне, ни духовенство³⁷⁴.

Первые заботы об исправлении духовенства произвели сильный ропот в столице. Феодосий, замечая нерасположение к себе, решился оставить свой престол и удалился в келию Чудова монастыря (13 сент. 1464 г.). Здесь взял он на своё попечение одного расслабленного, ходил за ним, омывал его струпы. Под конец жизни своей перешёл в Сергиеву Лавру, где игуменом был в то время Спиридон, получивший иноческое образование в Чудов монастыре. Около девяти лет по удалении с престола провёл Феодосий в смиренных подвигах и скончался в обители Сергиевой³⁷⁵.

Непродолжительное правление святителя Феодосия ознаменовано ещё некоторыми примечательными событиями в истории Церкви русской.

После того, как пермский святитель Питирим убит был в Усть-Выме дикими Вогулами³⁷⁶, на престол его, обагрённый мученическою кровью, возведён был Иона, которого память также достойно ублажается Церковью. Продолжая подвиг первосвятителя пермского Стефана, он распространил веру Христову в Перми великой, на берегах Камы, крестил князя пермского и учредил там церкви и монастыри³⁷⁷.

В Ярославле, в монастыре Спасопреображенском, прославились чудотворениями (1463 г.) нетленные мощи св. Феодора Ростиславича Черного, князя смоленского и ярославского, и чадь его Константина и Давида³⁷⁸.

Но особенно примечательным событием для Церкви русской было единственное в летописях наших поставление митрополита во св. земле, на кафедру Кесарии Филипповы. В начале 1464 г. прибыл в Москву Иосиф, брат и протосинкелл патриарха Иерусалимского Иоакима, который ещё великому князю Василию Васильевичу прислал разрешительную и благословенную грамоту. Знаем о тебе, – писал патриарх, – что ты человек благочестивый и православный, наследник и преемник православных и христолюбивых родителей, и ближний сын и друг Церкви христовой. И поскольку всегда являлся ей послушным верою, покорностью и почтением: то мы и имеем тебя благословенна от Бога и прощенна³⁷⁹. – Теперь, при В. князе Иоанне Васильевиче, тот же патриарх Иоаким сам отправился в Россию, для исходатайствования пособия к восстановлению Церкви Гроба Господня, потерпевшей много от землетрясения, бывшего в Иерусалиме. Верх сего храма пал. Султан египетский, под властью которого состояла тогда Палестина, воспользовавшись сим несчастием, требовал с христиан большого окупа за дозволение возобновить св. храм, и наконец едва согласился на сумму в 5500 венецианских золотых. В залог уплаты сей суммы он взял у патриарха многие священные вещи. – Но дошедши до Кафы, патриарх Иоаким заболел здесь и скончался, и только успел послать просительные грамоты к В. князю Московскому и к митрополиту, как о вспомоществовании гробу Господню, так и о поставлении наречённого на митрополию Кесарийскую Иосифа. «Тьма беззаконных, – писал патриарх, – насильно объяла веру благочестивую и св. места, начиная от града Иерусалима и до св. града Константинова. С ними покрылись мглою безверия и многие другие страны, которые прежде помогали св. Христову гробу, как то: земля Болгарская, Сербская, Трапезонтская и другие. Но мы слышали, что святая наша истинная вера блюдётся ненарушимо в земле русской, и от времён Богопросвещённого Владимира сияет благочестием, как свет солнечный». – Исполняя волю патриарха, митрополит Феодосий 4 марта хиротонисал Иосифа в митрополита и разослал по своей митрополии увещательные послания о милостыне. «Поспешите узреть лицо Господне, – писал Феодосий, – как те святые жены мироносицы, зело рано притёкшие к св. гробу Христову. Подайте и вы, вместо мира, милостыню на искупление Христова гроба и на создание святой Божией Церкви. Эта милостыня не нищему, по самому Вышнему Творцу, Христу³⁸⁰». – Иосиф, собрав милостыню, отправился из России в Палестину через Константинополь, но не дошедши до своей епархии скончался³⁸¹. – Кто же был патриарх иерусалимский? По всей вероятности, это был тот же самый первосвятитель Иоаким, который вместе с патриархами Александрийским Филофеем и Антиохийским Дорофеем, соборной грамотой (1443 г.) отверг мнимое соединение церквей на Соборе Флорентийском³⁸². Непоколебимость Великого князя Московского, Василия Васильевича, в православии, особенно могла быть драгоценна в глазах сего пастыря, потому что он сам, в стеснении и нуждах, отверг все искушения со стороны унии. Господь не судил ему видеть своими очами цветущее в России православие, но гроб его остался в земле, которая, Промышлением Божественным предназначалась, хотя ещё не вскоре, в достояние державе православной.

На место отрёкшегося от митрополии Феодосия, Собор русских святителей избрал Суздальского епископа Филиппа. В этом соборе участвовали архиепископ Ростовский Трифон, сам Филипп Суздальский и епископы Коломенский и Сарский. Прочие прислали свои «повольные» грамоты³⁸³. 11 ноября 1464 г. Филипп возведён на престол первосвятительский. Целость митрополии Московской вновь ограждена обязательством владык русских не отступать от кафедры св. Петра к митрополиту Литовскому Григорию. Напротив того, от митрополита Литовского перешёл в Московскую митрополию епископ Черниговский и Брянский Евфимий, которому м. Филипп и дал свою прежнюю епископию Суздальскую³⁸⁴.

Григорий Литовский, не совсем довольный отношениями к епископам своей митрополии и домогаясь распространить своё влияние и на епархии великороссийские, обратился было к патриарху Константинопольскому Симеону и хотел склонить его на свою сторону, через него подчинить себе всю Церковь русскую. Для этого отправил к нему своего посла, диакона Мануила, с богатыми дарами и с обещанием ещё больших. Но патриарх, при всем своём убожестве, при всем стеснении от иноверных, отказался от даров и не дал благословения Григорию на замышляемое дело. Впрочем, согласился отправить в Москву своего посла вместе с Григорьевым, для предложения восстановить прежнее единство митрополии. Так писал к Великому князю из Константинополя посвящённый в Москве Феодосием на митрополию Кесарийскую Иосиф. Но В. князь, по совещании со своим митрополитом и епископами и со своею матерью и братьями, положил решительно не принимать никаких послов ни из Константинополя, ни от Григория³⁸⁵.

Дела церковные в Пскове и Новгороде требовали особенного внимания митрополита Филиппа, как это было и при его предшественниках.

Псковитяне, не получив от митрополита Феодосия согласия на учреждение у них особой кафедры епископской, хотя и покорились решению власти, но недовольные своими отношениями к архиепископу Новгородскому хотели исправить некоторые беспорядки своими распоряжениями. Духовенство возревновало о пресечении беспорядков, давно уже таившихся в его собственных членах. Ещё митрополиту Фотию они жаловались на дерзость некоторых вдовых священников, вопреки правилам церковным, вступивших во второй брак³⁸⁶. Но зло не было прекращено запрещениями первосвятителя. Тяжкие бедствия, постигшие Псковскую землю в последние годы, заставили псковитян обратить более строгое внимание на себя. По два года (1465–1466) свирепствовала по всей земле Псковской и Новгородской моровая язва, начинаясь осенью и продолжаясь до глубокой зимы. В те же годы два жестокие пожара опустошили город Псков. В поле 1468 г., едва успели снять жатву с полей, как начались дожди и шли непрерывно до октября. Сжатый хлеб сгнил на полях; травы унесло водою; земли остались незасеянными на следующее лето. Видя гнев Божий, иноки и священники псковские, от всех пяти соборов, в октябре того же года явились на вече к князю и посадникам, и объявили: «Видите и сами, чада духовные, какую милость посылает на нас Господь с небеси, ожидая нашего и вашего обращения. Ныне мы решились поддержать упадшее от слабости некоторых житие духовенства. Но здесь правителя над нами нет: он далеко в Новгороде. Просим вашего содействия, будьте нам споборниками. Есть и на вас поречение: и вы вступаетесь иногда не по праву в дела церковные. Хотим поддержать свои права духовные и над вами». Князь и посадники отвечали: «Это ваше дело, Божие священство. А мы вам поборники на всякий благий совет». Получив такой ответ, духовенство псковское составило из номоканона выписку о правилах жизни для клира церковного, и в особенности постановило удалять от священнодействия вдовых; это постановление внесло для хранения в «ларь» общественный³⁸⁷, а для наблюдения за исполнением сего приговора избрало двух священников псковских. Но дело скоро расстроилось. Один из этих священников, справедливо или несправедливо обвинённый в нарушении своей обязанности, убежал к архиепископу в Новгород и раскрыл ему самовольные распоряжения его паствы. Архиепископ Иона не замедлил лично явиться в Псков, чтобы принять свои меры. Призвав к себе посадников и духовенство, он стал им выговаривать: «Кто осмелился без моего ведома постановлять такие правила? Я сам хочу судить ваши дела». «Ты здесь ненадолго, – отвечали ему посадники и духовные, а таких беспорядков, какие укоренились в духовенстве, и которые смущают Церковь Божию, вдруг исправить невозможно. Нам нельзя и сказать тебе, до какой наглости доходит беззаконие. А времена ныне последние. Притом, по грамоте договорной, в недавнее время заключённой с тобою, нам предоставлено управлять всеми делами церковными здесь, на основании номоканона, с твоим наместником из среды нас». В следствие таких представлений определение или грамота псковская не была уничтожена: архиепископ Новгородский сам сознался, что дело требует внимания, однако не решился ни к чему приступить без разрешения митрополита. В Москве, может быть, помня смуты, какие произвела в духовенстве строгость митрополита Феодосия, не спешили решением затруднительного вопроса. М. Филипп довёл об этом до сведения великого князя, – снёсся ещё раз с архиепископом Новгородским и, по довольном размышлении, положил: самовольное распоряжение псковичей отменить, как несообразное с иерархическим порядком; грамоту уничтожить, а наблюдение за жизнью и нравами духовенства, по-прежнему, предоставить архиепископу. С этим решением отправлен был в Псков боярин от В. князя, и другой посол от митрополита, а третий от архиепископа Новгородского. Псковитяне ещё три месяца медлили исполнить определение высшей иерархической власти, и наконец 5 января 1470 г. вынули свою грамоту из ларя, разодрали её, и вскоре отправили к архиепископу посадника и бояр с объявлением, что они полагаются во всем на распоряжение своего святителя. – Владыка Иона действительно прислал во Псков требование, чтобы явились к нему священники и диаконы вдовые. Но Псковитяне жаловались, что это требование не имело других последствий, кроме новых сборов, в пользу казны архиепископской. Вдовым стали выдаваться на право священнодействия особая грамота со взносом известной суммы³⁸⁸. Трудно было каким-нибудь общим распоряжением удовлетворить с одной стороны строгой ревности, а с другой – не менее законным требованиям справедливости. Распоряжение, которым все вдовые лишаемы были права священнодействия, было также далеко от правосудного решения, как и снисходительное послабление к нечисто живущим в вдовстве. Но жалобы и неудовольствия псковитян вскоре замолкли перед грозными судами, совершившимися над Новгородом. Давняя неприязнь его с Московскими Великими князьями открылась во всей силе, после кончины миролюбивого архипастыря Ионы (5 ноября 1470 г.), друга и единомышленника св. Ионы митрополита. Недовольные Великим князем Московским, новгородцы задумали искать себе покровителя в короле польском Казимире. Один из главных членов этой партии был прежний ключник архиепископа Ионы, монах Пимен, который неправедно успел обогатиться сокровищами казны архиепископской. И так как с отделением от Великого князя Московского нельзя было искателю престола новгородского надеяться на поставление от митрополита Московского, то он соглашался и на рукоположение от Григория: «Пошлите меня хотя в Киев, – говорил он своим приверженцам, – я и там добуду поставление». Но жребий, которым избирались архипастыри в Новгороде, ему не поблагоприятствовал. Избран Феофил, бывший ризничим при Ионе, и 15 ноября возведён на двор архиепископский. В Москву отправили за «опасною» грамотою для приезда его на посвящение³⁸⁹; самого Пимена с бесчестием изгнали. Но недолго торжествовала сторона благоразумных и осторожных. Возобновились сношения с королём польским, и заключён был с ним договор, в котором встречаем и имя наречённого на архиепископство Феофила. Охраняя свою веру, Новгород требовал от короля, чтобы его наместники в Новгороде были непременно веры греческой, чтобы он не вступался в суды владычные, церквей римских во всей области Новгородской не ставил. Что касается до поставления архиепископа, то в договоре сказано было: «а где будет нам, Великому Новгороду любо в своём православном христианстве, ту мы владыку поставим»³⁹⁰.

Слыша о замыслах новгородских, митрополит Филипп, по слову Великого князя, старался вразумить новгородцев и успокоить своими грамотами. С удивлением слышу, – писал он в Новгород, – что приходят вам на сердце мысли беззаконные: забыв благорасположение к вам Великого князя и моё, пренебрегая старые обычаи, вы приступаете к государю чуждой, латинской веры. Вспомните, лети, царствующий град Константинов не дотоле ли стоял непоколебимым, доколе сияло в нем благочестие, как солнце? А как оставил он истину, как царь и патриарх соединились с Латинянами ради золота, не впал ли Царьград в руки поганых, – не в руках ли Турок и ныне? И вы не страшитесь такого же наказания от Бога? – Сколько лет прадеды и отцы ваши держались неотступно великих князей русских; а ныне, на конце последних времён, когда бы особенно надобно было позаботиться о спасении своей души в православии, вы, все оставя, хотите предаться латинскому государю. – Ты, сын мой, Феофил, и вы, архимандриты и весь священнический чин, вразумляйте своих детей духовных, не вводите души христианские в погибель³⁹¹. – Но напрасно ждал митрополит добровольного обращения новгородцев; напрасно ждал прибытия Феофила в Москву; от него не было даже никакого известия о случившемся смятении. Через несколько месяцев Филипп вторично писал в Новгород; – уведомляя, что Великий князь давно уже хотел «сесть на коня» и отмстить свои оскорбления Новгороду, но был умолён предстательством митрополита и своей матери, В. княгини, – что напрасно вольные мужи новгородские позволяют себе увлекаться замыслами людей молодых, «которые не навыкли доброй старине, чтобы стоять за благочестие.» Пастыри воздадут ответ и за единую общую, погибшую от их нерадения; а здесь не один, не два, а бесчисленное множество православных людей вводится в соблазн. – Когда и это пастырское вразумление было пренебрежено, великий князь двинул свои полки. Но первосвятитель, уповавший на торжество правого дела, не оставил ходатайствовать пред Великим князем за виновных, когда они изъявят покорность. Ещё не сходились на битву полки новгородские с московскими, как митрополит прислал к Великому князю в поход свою грамоту, в которой писал: «Ты послал грозу свою, меч свой на землю новгородскую, и сам сел на коня, чтоб наказать чувствительно проступившихся пред тобою. Молим Господа Бога и Пречистую Богоматерь, да исполнит Господь все прошения твои, но и да умилостивит твоё пречестное сердце. Просим тебя, Государь: когда отчина твоя, Великий Новгород, раскается и будет просить помилования, не презри моления нашего, утоли свой гнев, прими их челобитье, удержи свой меч от пролития крови христианской. Припоминаем тебе слово Господа: «будьте милосерды, якоже Отец ваш небесный милосерд есть»³⁹².

Битва шелонская решила правое дело Великого князя Московского (14 июля). Чтобы не увеличить кровопролития, он не пошёл в Новгород, произвёл суд над главными виновниками возмущения, взял окуп и заключил новый договор, в котором первым условием было постановлено: не предаваться королям польским и не принимать от них к себе никаких князей. А об избрании архиепископа сказано: «На владычество нам, великому Новгороду, избирать себе по своей старине, а ставится нашему Владыке в дому Пречистой у гроба св. Петра чудотворца, на Москве, у вас у Великих князей, и у вашего отца у митрополита, который митрополит у вас, у великих князей на Москве ни буди; а инде нам Владыки, опричь московского митрополита не ставити». К этому прибавлено: «а пошлину митрополиту от Владыки имати по старине, а лишняго не прибавляти»³⁹³. Смирив крамолу, Великий князь возвратился в свою столицу и торжественно был встречен митрополитом и всем духовенством (1 сентября), как победитель. Через три месяца явился и Феофил в Москву для поставления в архиепископа, и 15 декабря митрополитом и собором русских епископов возведён в сей сан. Но это был уже последний Владыка, избранный самим Новгородом по своим старым обычаям.

Юное государство московское росло, крепло в силах под державною рукою Иоанна; разновластие уничтожалось. Начала государственного устройства принимали более правильный вид; внешние враги приходили в страх. Наступало время, когда Россия, свергнув с себя иго, тяготевшее над нею два века с половиною, должна была занять почётное место в среде государств европейских, чтобы впоследствии иметь на них влияние, предназначенное в судьбах Промысла. Сам Господь воспитывал и приготовлял её к высокому служению рядом бедствий – возвышением дома князей Московских – и попечением бдительных пастырей Церкви.

С падением Константинополя не стало между европейскими государствами достойного представителя православной веры. Промысл Божий видимо вручил этот высокий жребий России через тех, которые всего менее расположены были содействовать возвышению православия.

Один из братьев последнего императора Константинопольского, Фома Палеолог, владевший слабым участком в Морее, после несчастных распрей с своим братом Димитрием, ищет наконец себе убежища в Риме (1460), где просвещённый, но не твёрдый в православии, изменивший ему на Соборе флорентийском Виссарион, облечённый доверенностью пап, пользуется всем своим влиянием, чтобы через них подвигнуть народы запада на сокрушение могущества магометанского. Непрерывные успехи оружия Магометова заставляют государей Европы страшиться за личную безопасность. Папа Пий II, своими воззваниями на Соборах и через легатов, успевает собрать суммы для войны с турками, созвать толпы новых крестоносцев, выпросить у Венеции корабли для священного похода, хочет сам отправиться с ними против врага веры и поработителя народов; но в Анконе, где этому новому ополчению надлежало сесть на суда, умрёт (15 авг. 1464). Преемник его Павел II, хотя не с такою ревностью, однако же поддерживает это дело. Виссарион продолжает действовать со всем усердием в пользу своих соотечественников. Когда Фома Палеолог скончался в Риме (12 мая 1465), осиротевшее его семейство, двое сыновей и дочь, продолжают получать от папы тоже пособие к содержанию, каким пользовался их отец. – Но зависимость от папы вела к другому искушению. Виссарион распорядился, чтобы младо летних детей приучали жить во всем сообразно с обычаями римскими; чтобы они имели при себе латинских священников, ходили в латинские церкви, преклоняли колена не только пред папою, но и пред кардиналами³⁹⁴. Старшего из братьев папа пожаловал титлом деспота, а сестре их Софии неожиданно выпал жребий властвовать в стране, где свободно исповедуется вера, в которой царевна воспитана.

Виссарион, занятый мыслью о соединении, сколько можно, больших сил против турок, предложил руку Софии лишившемуся первой супруги (25 апр. 1467 г.) Великому князю Московскому Иоанну. Прибывший из Рима с этим предложением, грек Юрий Траханиот (11 февр. 1669) объявил, что царевна, по любви к своей вере, отказывается от брака с иноверным государем, и этим устранил сомнения касательно её православия. Великий князь после совещания с митрополитом Филиппом и с своею материю, не отверг сделанного предложения, но, для объяснения всех обстоятельств дела, отправил в Рим жившего в Москве и принявшего веру православную из венециан монетчика Ивана Фрязина. Принятый папою ласково, Иван Фрязин привёз великому князю живописное изображение царевны, с требованием, чтобы за невестою было отправлено почётное посольство.

Но не ранее, как уже через два года отправлено было из Москвы посольство за царевною. В последнее время, несогласия с Новгородом, а потом война могли отвлечь внимание Великого князя. В январе (17 ч.) 1472 года он отпустил Ивана Фрязина вторично в Рим с грамотами к папе и Виссариону; а вслед за тем отправил и посла своего князя Феодора³⁹⁵. Но, при проезде через польские владения, посол был задержан в Киеве королём Казимиром и там скончался. Иван Фрязин один явился к папе, с вручающею грамотою, от Великого князя Павла II-го он уже не застал в живых (сконч. 26 июля 1471 г.); преемником ему был Сикст IV. Виссарион пользовался тогда таким уважением, что едва сам не был избран на престол вместо Сикста. Одним из первых дел нового папы было снаряжение флота против турок под начальством кардинала Караффы.

При таких приготовлениях весьма охотно было принято папою желание Великого князя московского. Объявив в собрании кардиналов (22 мая) о сем намерении, Сикст настойчиво отражал сомнения некоторых присутствующих о правоверии Великого князя Московского. Он уверял, что Россия явила пример своей приверженности к римскому престолу, прислав своего митрополита на Собор во Флоренции и потом приняв на его место другого (Григория в литовской Руси); что, для устранения дальнейших несогласий с Церковью римскою, она готова принять к себе легата, который на месте может исследовать обряды церковные и указать заблуждающимся путь истины. – Судя по латинским известиям, в которых единственно описывается приём послов московских, много укреплял и поддерживал папу в таких видах Иван Фрязин, не открывший римлянам перемены своей веры. И тем это для него было удобнее, что грамотою Великого князя предоставлялось ему самому раскрыть личные виды и намерения Великого князя. 1-го июня совершено было обручение Софии с представителем Великого князя в храме св. Петра. И потом, в новом собрании кардиналов (12 июня), приступили к рассуждению вместе с послом о способах, какими может помочь Великий князь Московский общему предприятию западных государей против турок, и к достижению этой главной цели всех сношений папских с князем Московским³⁹⁶.

В октябре 1472 г. София вступила во владения будущего своего супруга. Её сопровождали легаты от римского папы Антоний и греки. Приверженность её к православной Церкви, вопреки внушениям Виссариона, выразилась в первом же городе православного исповедания, во Пскове. Встреченная духовенством и посадниками с крестным ходом, вошла она в Собор св. Троицы, слушала молебен, приложилась ко кресту и к святым иконам, и даже заставила легата приложиться к образу Пресвятой Богородицы. Антоний вошёл в город с отличиями, присовокуплёнными его сану, именно в пурпуровой одежде и в предшествии распятия, и соблазнял народ тем, что, вошедши в соборный храм, не воздал поклонения св. иконам, и не знаменовался св. крестом³⁹⁷. Слух об этом скоро дошёл и в Москву. Великий князь спросил совета у своей матери и бояр, дозволить ли Антонию явиться в Москву с распятием? Одни не хотели спорить против этого; другие говорили: не бывало в нашей земле, чтобы вера латинская пользовалась такою почестью; так поступил только Исидор, – и он погиб. – Тогда великий князь предложил вопрос на разрешение митр. Филиппу. Первосвятитель русский с твёрдостью отвечал: «Нельзя тому быть, чтобы легат вошёл в город с такою почестью. Если же ты дозволишь ему так войти, то он в одни врата войдёт, а я в другие выйдут из города. Кто хвалит чужую веру, тот недруг своей». – Итак, ещё не допуская до Москвы за 15 вёрст, послали сказать легату, чтобы он скрыл свой «крыж». 12 ноября София прибыла в Москву. Митрополит встретил её в церкви временно устроенной над мощами св. Петра. Коломенский протоиерей Осия совершил бракосочетание³⁹⁸.

Через несколько дней легат изъявил желание беседовать с митрополитом о причинах несогласия между церковью римскою и греческою. Но Филипп уже приготовился к прению, изучив из книг главнейшие ответы православные на мнения латинские. У нас были известны тогда писания патриархов Константинопольских: Фотия, Михаила Керуллария и Германа, Антиохийского Петра, также Никиты Стифата, в которых опровергалось учение об исхождении Духа Святого и от Сына, о совершении евхаристии на опресноках, о посте в субботу, о безжёнстве священников и проч. Были и свои опыты в прении с латинянами, митрополитов Иоанна, Никифора и др. Недавние события, смутившие покой православных: измена Исидора на Соборе Флорентийском и притязания Григория Литовского на управление всей Церковью русской, все это постоянно держало пастырей наших в готовности действовать оружием слова против лжемудрований латинских. – Кроме того митрополит призвал для рассуждения с легатом одного книжника, т. е. хорошо знакомого с книгами такого рода, Никиту Поповича, и частью пользуясь его словами, частию сам входя в прение с легатом, привёл Антония в беззащитное положение, так что он прекратил спор, объявив: «со мною нет книг». Самое безобидное толкование такого ответа конечно было бы то, что Антоний не имел при себе таких книг, какими на Соборе Флорентийском латиняне старались доказать своё учение о Духе Святом. Но символ веры неповреждённый, правила церковные, обличающие все отступления латинян, крепкое убеждение русских в неизменности исповедуемого ими православия, воспитанное веками, были неотразимым оружием против поздних вымыслов; его нельзя было победить никакими книгами, тем более повреждёнными. Итак легат, присланный для исследования обрядов нашей веры на месте, должен был возвратиться в Рим с неблагоприятными вестями: ни царевна не вняла урокам Виссариона, ни Церковь русская не изъявила готовности следовать мнениям римским. Да и поход против турок не состоялся.

В последнее время своей жизни митрополит Филипп занят был сооружением нового соборного храма в Москве. Созданный святителем Петром, храм стал приходить в ветхость: своды его треснули, нужно было поддерживать их деревянными подпорами. К тому же, случившийся 1 августа 1471 г. пожар и истребивший почти все здания в Кремле, повредил один из приделов Успенского собора в честь вериг св. апостола Петра, так что придел сей, через три дня после пожара, разрушился³⁹⁹. Побуждаемый такими обстоятельствами, митрополит Филипп приступил в ту же осень к заготовлению нужных материалов для огромного сооружения⁴⁰⁰. Не имея достаточных для сего средств в своей казне, он обложил монастыри и церкви известною суммою на сооружение соборного храма, и потом пригласил усердие князей, бояр и торговых людей к вспомоществованию благому предприятию своими добровольными пожертвованиями. Все работы вверил он двум русским мастерам: Кривцову и Мышкину. Образцом для них должна была служить Успенская соборная церковь во Владимире, созданная Андреем Боголюбским и распространённая братом его Всеволодом Георгиевичем: но при этом митрополит Филипп хотел, чтобы новый храм, соответственно большему населению и достоинству Москвы, превышал церковь Владимирскую во всех размерах.

Весною следующего года начали копать рвы, укреплять их сваями и наполнять камнями. 30 апреля, разобрав наперёд притворы и алтарную стену храма, стоявшего 146 лет, митрополит, в присутствии Великого князя, матери его и братии, при стечении всенародного множества, торжественно заложил новый храм, полутора саженями длиннее и шире Владимирского.

По принятым размерам для нового храма, нужно было коснуться и рак, в которых покоились мощи первых иерархов московских: св. Петра, Феогноста, Киприана, Фотия и Ионы. Через месяц по заложении храма, когда уже здание было выведено на сажень вышиною и на этой высоте предполагалось устроить помощь храма, митрополит приступил к перенесению св. мощей в устроенные для рак их новые места, или кивоты. 29 мая, вместе с епископом Сарским Прохором и собором духовенства, в присутствии Великого князя и всего великокняжеского дома, совершив сперва надгробное пение о преставльшихся, он повелел перенести раки с мощами святителей Киприана и Фотия, в ново устроенное для них покоище на правой стороне храма у стены. Потом приступили к гробнице, скрывавшей в себе останки св. Ионы, почившего назад тому 11-ть лет. Особенно возбуждено было чувство живых свидетелей его святых подвигов, когда, по снятии верхней доски его гроба, тело его обретено нетленным, и снова предстал очам их знакомый образ святителя, и благоухание наполнило весь храм. Плоть прильнула к костям праведника, но составы тела его не разрушились. Со слезами радости все благословляли Бога, прославляющего своих угодников. Сила Божия открылась ещё явственнее в исцелениях, тогда же совершившихся от мощей св. Ионы⁴⁰¹. – Раку его поставили на левой стороне храма.

Разбирая далее церковь, нашли в пределе святого великомученика Димитрия, тело Великого князя Георгия Данииловича, убиенного в орде, которое сам храмоздатель собора, святой Пётр, положил в новопостроенной им церкви. Митрополит Филипп, совершив над ним надгробное пение, дал ему место в новом своём храме там же, где предназначалось быть приделу дмитриевскому.

Приближалось время вести стену у жертвенника, где стоял гроб святого Петра митрополита. Митрополит Филипп доложил Великому князю о желании своём изнести мощи святого из земли и положить их в новой церкви на том же месте, но на поверхности. Великий князь отвечал: «Это дело не наше, а твоё. Сам ты ведаешь, что нужно делать. Собери к себе епископов». Послав за епископами, митрополит призвал между тем к себе находившихся в Москве святителей, равно архимандритов и священников, наиболее разумных, на совещание. И, когда все согласились с его мнением, 14 июня ночью пришёл он с духовенством в церковь и приказал священникам разобрать склеп над гробом святого Петра. Все, впрочем, объяты были страхом, недоумевая, угодно ли сие будет святому. И когда открылись мощи святителя, блистающия яко свет, и распространяющие благоухание по всему храму, тогда все собрание исполнилось неописанной радости. Изумление и радость тем были торжественнее, что гроб святителя найден весь распавшимся от огня, и даже ризы, которыми облачен был святой, поверх тела были опалены – а самые мощи и одежды, находившиеся под ними, сохранились все в целости. «Слава неизреченным судьбам твоим, Владыко, восклицает современный повествователь. Камень не выдержал силы огня: а мощи святого угодника твоего, во уверение твоей Божественной силы, соблюлись невредимы от огня»⁴⁰². – Разрушение каменного гроба от огня объясняли в то время так: когда Тохтамыш обманом взял Москву, тогда разорил он и гроб святого, чая обрести в нем скрытое золото или серебро. Но не нашедши ничего, и выходя из Москвы, татары зажгли город. Тогда, вероятно, подвергся действию огня и гроб святителя. – Из разрушенного огнём гроба митрополит Филипп переложил св. мощи в новую раку и, до времени, поставил их близ мощей св. Ионы, чтобы торжественно перенести их на предназначенное место, вкупе с собором епископов.

1-го июля митрополит открыл торжество пренесения с архиепископом Ростовским Вассианом и четырьмя епископами: Суздальским, Рязанским, Коломенским и Сарским. Накануне совершена была вечерня при гробе святого, и потом молебное пение к Пресвятой Богородице и святителю, в присутствии Великого князя, его сына, матери и братьев. Ночью христолюбивые князья и другие благоговейные миряне, один за другим, приходили в собор для принесения своих тайных молитв угоднику Божию. Рано утром ударили к утрене. Служба совершалась также, что и на память преставления святителя (21 декабря). По окончании утрени, сам Великий князь, его сын Иоанн и братья, подняв священные мощи своего духовного отца, перенесли их на уготованное место, при всенародном пении: Господи помилуй и каждении святительском⁴⁰³. «Зрелище было столь умилительно, – говорит современник, – что и каменосердечный не мог не плакать». По пренесении совершено было паки молебствие ко святому: все стремились приложиться к мощам его, на то время открытым. А некоторые благоговейные священники во все время, как мощи были открыты, видели над ними парящего в высоте голубя⁴⁰⁴.

Литургии нельзя было совершить в разобранном храме: митрополит совершал её в своей Ризположенской церкви, а прочие епископы в Архангельском соборе. Но на будущее время, чтобы не прерывалось здесь приношение бескровной жертвы, и для почести святого, устроена была внутри строящегося храма малая деревянная церковь, которая заключала в себе и раку св. Петра, – и здесь ежедневно совершалась потом литургия. Между тем, для ознаменования торжества и на последующие времена, положено было ежегодно праздновать перенесение мощей св. Петра 1-го июля повсеместно, а иноку святогорскому Пахомию Сербу, в то время жившему в монастыре пр. Сергия, и прославившемуся составлением житий и канонов в честь многих святых русских, поручено составить слово и службу на перенесение⁴⁰⁵.

С ревностью заботился первосвятитель московский о скорейшем устроении великолепного храма: но ни храмоздателю, ни самому зданию не суждено было дождаться его окончания.

В начале следующей весны, именно 4 апреля, в великий пост, случился ночью в Кремле большой пожар. Пламя быстро достигло до митрополичьего дома и истребило его совсем. Митрополит должен был удалиться в монастырь св. Николая на Никольской улице. Но к утру, когда пожар стал утихать, он пришёл в малую деревянную церковь Успенского собора и начал со слезами петь молебен у гроба св. Петра. Узнав об этом, пришёл сюда и Великий князь, и думая, что митрополит скорбит о потере дома и имущества, утешал его обещанием своей помощи. Но святитель Филипп, видно, чувствовал в себе иное побуждение к слезам; душа его послышала зов в другой мир. Изнемогая телом, стал он просить Великого князя, чтобы отпустил его на покой в монастырь. Великий князь, отклоняя его от такого намерения, предложил, для временного успокоения, Богоявленское подворье Троицкого Сергиева монастыря, находившийся тут же в Кремле и уцелевшее от пожара. Обессилевший старец привезён был сюда, и немедленно потребовал к себе духовного отца, приобщился св. тайн и освятился св. елеем. Приготовив себя таким образом к исходу в новую жизнь, он обратился мыслью к зданию, которое должен был оставить недоконченным. Стал просить Великого князя единственно о том, чтобы довершена была начатая церковь, и в особенности приказывал казначею Великого князя Владимиру Григорьичу Ховрю и сыну его Ивану Голове, позаботиться об успешном окончании дела⁴⁰⁶. «Все готово уже, – говорил умирающий архипастырь – только позаботьтесь», – и ночью скончался.

Смерть открыла новый подвиг почившего святителя. На теле его нашли тяжкие вериги железные, – и никто не знал об этом подвиге самоумерщвления, ни духовный отец, ни даже келейник. Напрасно Великий князь допытывался, кто делал ему вериги: от одного кузнеца, крещённого из татар, узнал только, что митрополит велел ему приковать к цепи одно звено. Но и за это разглашение тайны, виновный понёс наказание: ему казалось во сне, что сам святитель, обличив его нескромность, бил его веригами. Встав от сна, наказанный чувствовал боль во всем теле, от которой избавился не ранее месяца, по молитве к оскорблённому им святителю⁴⁰⁷.

В характере управления митрополита Феодосия можно было применить более строгости: правление Филиппа представляет более кротости и снисходительности. До нас дошло его послание к игумену Троицкого Сергиева монастыря Спиридону, о прощении старца Памвы, чем-то оскорбившего братию св. обители. Митрополит не властью, но убеждением и просьбою старается склонить настоятеля к оставлению вины согрешившему. «По благодати Божией, по воле Великого князя и по моему благословению, вошёл ты дверми в великую ограду Христова стада; при нашем благословении сделался добрым пастырем словесных овец. Но к духовному разумению надлежит привлекать удицею благих словес, а не свирепостию и жестокостию. Посему пишу к тебе, сын мой, о согрешившем пред вами старце Памве, и благословляю тебя сотворить с ним милость, во славу Божию и ради меня. Повели его разрешить, дай ему прощение в вину его и сам помири его с своею братиею, со старцами, а взятое у него имущество, ради моей просьбы, отдайте ему всё»⁴⁰⁸.

В пятидесятый день от первого дня Пасхи совершается Церковью праздник Пятидесятницы, в воспоминание сошествия Святого Духа на апостолов. Наименование Пятидесятницы усвояется сему празднику по примеру Церкви ветхозаветной, в которой праздник сей уготовлен был в память синайского законодательства и для принесения благодарения Богу за плоды жатвы, оканчивавшейся к тому дню. Но событие, воспоминаемое в сей день Церковью христианскою, дало ему и другие наименования. У святого Григория Богослова он называется днём Духа⁴⁰⁹, у блаженного Августина – праздником пришествия Святого Духа⁴¹⁰. поскольку же с явлением Святого Духа, открылось роду человеческому гораздо в яснейшем свете достопокланяемое таинство св. Троицы⁴¹¹ и в церковном богослужении сего дня воспоминания о сем событии не отделяются от прославления св. Троицы: то отсюда произошло новое наименование праздника – день св. Троицы.

История празднуемого события

Пред страданием Своим Господь Иисус Христос обещал апостолам, скорбящим об отшествии Его и не вмещавшим ещё в себе многих слов Его, послать вместо Себя иного Утешителя – Духа истины, который научит их всему. Отходя же на небо, Спаситель возвестил им, что сей Утешитель придёт к ним не по многих днях, и заповедал ожидать явления Его в Иерусалиме (Деян.1:8). Спустя 10 дней после вознесения Христова, в праздник Пятидесятницы, когда апостолы находились все вместе в одной горнице, во Иерусалиме – обетование исполнилось. В третий час сего дня, когда народ обыкновенно собирался в храм для жертвоприношения и молитвы, внезапно ощущён был шум с небеси: как бы сильное дыхание ветра неслось оттуда и устремилось на место пребывания апостолов. Знамение небесное явилось здесь в разделяющихся, как бы огненных языках, которые почили на апостолах; вместе с сим сообщена им способность говорить на иностранных языках, доселе им неизвестных; и избранные свидетели Христовы вышли к народу, чтобы возвестить ему о великих делах Божиих на тех языках, какие каждому были сообщены. Множество иностранцев, бывших в Иерусалиме на сем праздник, и жители самого Иерусалима в изумлении слышали, как неучёные галилеяне проповедуют им на их природных языках. Но нашлись и нечестивые, которые стали ругаться над богодухновенными проповедниками. Тогда апостол Пётр – не прежний Пётр робкий и боязливый, но мужественный и неустрашимый – возвещает народу, что необычайное явление, совершившееся в сей день над ними, есть действие Духа Святого, которого Бог обещал некогда через пророка излить на рабов и на рабынь своих; что сего Духа ниспослал на них, учеников Иисуса, Сам Иисус, Которого недавно в Иерусалиме распяли иудеи и Которого Бог воскрес от мёртвых, прославил и посадил одесную Себе; что наконец как страдания Его, так и прославление совершенно были сообразны с предсказаниями пророков. Сия первая проповедь свидетелей Христовых имела такое действие на их слушателей, что тогда же обратилось ко Христу и крестилось душ яко три тысящи. Апостолы Христовы, вступив таким образом в своё служение, продолжали отселе проповедовать Евангелие – и проповедовали всюду, при содействии Господом.

Так изображает сошествие св. Духа на апостолов и все обстоятельства сего события ев. Лука в книге Деяний апостольских (Деян.2).

Начало праздника

Празднственное воспоминание сего славного события началось, без сомнения, с первым годовым возвратом того дня, в который оно совершилось. Для апостолов сей день напоминал их вступление в служение всемирное, для новых веровавших во Христа – их призвание в царство Христово, для всех вообще – неизреченно великую милость Божию, явленную роду человеческому. Естественно, посему было день столь многознаменательный отличать особенным празднованием от прочих дней.

В апостольской истории действительно находим указания на празднование дня пятидесятницы, собственно христианское, во времена самых апостолов. Апостол Павел, положив намерение посетить Церковь Коринфскую, писал в послании к ней о сем намерении своём; но прибавлял, что он пробудет ещё в Ефесе до пятидесятницы (1Кор.16:8), а выше, говоря об исправлении некоторых беспорядков в сей Церкви, сделал ясный намёк на празднование пасхи, но не иудейской, а христианской (1Кор.5:6–8). Здесь слово: пятидесятница, очевидно, означает один определённый день. И если Пасха здесь, разумеется, христианская, и Пасха сия есть праздник; то, конечно, таков же и день пятидесятницы. Для чего апостолу, столько ревновавшему о свободе христиан от закона иудейского, дожидаться в Ефесе праздника иудейского? – Вскоре после сего мы видим того же апостола поспешающим на праздник Пятидесятницы в Иерусалим (Деян.20:16). Можно ли думать, что апостол имел в виду при сем исполнить только требование закона Моисеева, который повелевал каждому израильтянину являться в сей день к месту общественного Богослужения? Не справедливее ли допустить, что в том и в другом случае, разумеется, день Пятидесятницы, который апостол и в Ефесе и в Иерусалим желал провести, как праздник христианский, и, чтобы не быть в сей день в пути, в одном случае медлил, в другом спешил? Св. Епифаний⁴¹² и бл. Августин⁴¹³ утверждают, что св. апостол Павел и евангелист Лука в указанных местах разумеют христианский, а не иудейский праздник.

В постановлениях апостольских есть прямая заповедь праздновать пятидесятницу: «спустя десять дней по вознесении бывает пятидесятый день от первого дня Господня (пасхи); сей день да будет великим праздником. Ибо в третий часть сего дня Господь Иисус послал дар Святого Духа»⁴¹⁴. В другом месте апостольских Постановлений в числе дней, в которые рабы должны быть свободны от работ, после Пасхи и Вознесения, упоминается и Пятидесятница: «В Пятидесятницу рабы должны быть свободны от работ ради пришествия Св. Духа, данного уверовавшим во Христа»⁴¹⁵. Один древний писатель, указывая на сочинение св. Иринея, епископа лионского, не дошедшее до нас, говорит: «Не преклонять колена в день Господень есть знак воскресения (σύμβολον τῆς ἀναστάσεως), которым мы, по благодати Христовой, освобождены от грехов и смерти. Такой обычай получил начало от времён апостольских, как говорит блаженный Ириней, мученик и епископ Лионский, в слове о Пасхе, где упоминает и о Пятидесятнице, в которую также не преклоняем колен, поскольку она равночестна дню Господню⁴¹⁶. Тертуллиан, употребляя слово: Пятидесятница, и в значении всего пятидесятидневного времени⁴¹⁷, в другом месте выражается так: «В день Господень мы считаем неприличным поститься, или преклонять колена: тою же свободою пользуемся от дня Пасхи до Пятидесятницы» (a die Paschæ in Pentecosten usque)⁴¹⁸. Здесь под именем Пятидесятницы, очевидно, разумеется, один определённый день, именно – день сошествия св. Духа, заключение всего пятидесятидневного времени, начинающегося Пасхою. Ориген, приводя возражения язычников против праздников христианских, упоминает вместе с Пасхою и о Пятидесятнице⁴¹⁹. Собор Эльвирский (около 300 г.), в отвращение беспорядков в испанской Церкви, между прочим, постановил «праздновать Пятидесятницу, на основании Писания, не в сороковой, а в пятидесятый день после Пасхи»⁴²⁰. В IV веке у Евсевия Кесарийского, у св. Василия Великого, Григория Богослова, Григория Нисского, Епифания и Златоуста; также у бл. Августина и др. часто встречается упоминание о празднике сошествия св. Духа под именем Пятидесятницы. Евсевий Кесарийский «всечестную и всесвятую Пятидесятницу», называет весьма «великим праздником, праздником праздников»⁴²¹. Пятидесятницу празднуем, говорит св. Григорий Богослов, Духа пришествие, предложение обещания, надежды исполнение⁴²². Блаженный Августин говорит: «ежегодным торжеством прославляется сошествие Духа Святого с небеси», – и относит сие празднование к преданиям апостольским⁴²³.

Образ празднования

Приготовление к празднованию сошествия св. Духа на апостолов начинается с преполовения пятидесятницы, то есть, с среды четвертой недели по Пасхе. Св. Церковь, предлагая в праздник Пятидесятницы благовествование Иоанна о торжественном воззвании Господа к иудеям, коим призывал Он в последний день праздника кущей идти к живоносной воде Его, давая тем разуметь имевшее скоро последовать обильное излияние Духа Святого (Ин.7:37–39), – гласом Самого Господа начинает возбуждать жажду к сему новому, божественному питию, ещё со дня преполовения праздника. В сем намерении воспоминает она в день преполовения и богодухновенные вещания древних пророков, относящиеся к сему излиянию Духа Святого: предречение Михея о новом законе от Сиона⁴²⁴, воззвание Божие через пророка Исаию: жаждущии идите на воду⁴²⁵ и приглашение Премудрости, создавшей себе дом и созывающей к себе на чашу через премудрого Соломона (Прит.9). В сем же намерении она влагает в уста каждого верующего сию, часто повторяющуюся в день преполовения, песнь: преполовившуся празднику, жаждущую душу мою благочестия напой водами; яко всех Спасе возопил еси: жаждай да грядет ко Мне и да пиет⁴²⁶. И в других молитвенных песнях своих обращаясь к Господу Иисусу, Источнику жизни и бессмертия, молит Его, чтобы Он по неложному Своему обетованию ниспослал верующим Духа Своего Святого, от Отца исходящего⁴²⁷; а обращаясь к верующим, заповедует им хранить чистое жительство, яко да св. Духа пришествие восприимут⁴²⁸. Таким образом день преполовения Пятидесятницы, хотя, по выражению церковной песни, озаряется светлостью от обоих великих праздников, – отсюду божественныя Пасхи божественнейшею светлостию, отъонуду же Утешителевою благодатью⁴²⁹; но в образе празднования более приготовляет к предстоящему празднеству, нежели напоминает о совершившемся. Таким же духом проникнуты службы и прочих дней до отдания праздника преполовения.

Ближе к празднику пятидесятницы воспоминается девятидневным торжеством вознесение Иисуса Христа на небо; но этим не прекращается приготовление к великому дню пятидесятницы, напротив становится ещё торжественнее. Обращаясь к вознёсшемуся Господу, св. Церковь умоляет Его от лица чад своих: Владыко, не остави нас сирых, но посли, якоже обещал еси, нам Духа Твоего пресвятаго, наставляюща и утверждающа и просвещающа и освящающа души наши⁴³⁰. Как апостолы по вознесении Господа неотлучно пребывали в молитве и ожидании обетованного Утешителя с небеси; так св. Церковь своими песнопениями часто напоминает каждому стоять на духовной страже, в ожидании великого дня сошествия Св. Духа⁴³¹.

После таких приготовлений св. Церковь приводит чад своих к самому празднованию великого события. Сему посвящается, собственно, восьмой воскресный день по пасхе; но к нему присоединяется и следующий день, назначаемый собственно для прославления Св. Духа, а наконец и прочие дни той же седмицы.

Чтения из св. Писания, предлагаемые Церковью в день Пятидесятницы, относятся к великому событию, в сей день воспоминаемому. На вечерних чтениях сего праздника Церковь от события новозаветного обращается к древним его прообразованиям и обетованиям о нем, указывая сим самым на внутреннюю связь Заветов Ветхого и Нового. В первом чтении из книги Числ (гл. 11) предлагается повествование о ниспослании Духа Божия на семьдесят старейшин израильских во время странствования народа Божия в пустыне. Господь, нисшедший в облаке пред Скинию свидения, где собраны были сии старейшины, взял от Духа, почившего в Моисея, и возложил на них, и они стали пророчествовать среди сонма. Сим предображалось событие, совершившееся над апостолами, как даёт разуметь сие евангелист Иоанн, когда говорит: «и видели славу Его (Слова, сделавшегося плотью), славу, яко Единороднаго от Отца, исполнь благодати и истины... И от исполнения Его мы вси приняли и благодать возблагодать» (Ин.1:14, 16). Во втором чтении заключаются пророческие слова, которыми апостол Пётр объяснял удивлённому народу тайну настоящего великого события: это обетование, данное через пророка Иоиля о излиянии Духа Святого на всякую плоть (Иоил.2:23–32). Наконец, в третьем чтении, заимствованном из пророка Иезекиила, предвозвещается верующим духовное очищение посредством воды, дарование духа нового вместо ветхого и сердца плотяного вместо каменного, и дарование Духа Божия, укрепляющего к сохранению заповедей Господних (Иез.36:24–28). Сим пророчеством ясно указывается на духовное возрождение и просвещение сынов нового завета водою и Духом⁴³².

Чтениями новозаветными из Евангелия и Деяний апостольских Церковь обращает умы верующих к познанию таинства настоящего великого дня. Утренним Евангелием припоминает предначинательное дарование Духа Святого апостолам посредством дуновения на них Господа воскресшего (Ин.20:19–24). На литургии в чтении из Деяний апостольских предлагает богодухновенное описание воспоминаемого события (Деян.2:1–11); а в чтении из Евангелия воспоминает обетование Господа о Духе Святом, возвышенное торжественно в Иерусалиме пред множеством собравшихся там на праздник кущей. Тогда Господь возгласил: «Веруяй в Мя, якоже рече Писание: реки истекут от чрева его воды живы»; и св. евангелист, передавая слова сии, заметил: «сие же рече о Дусе, егоже хотяху принимати верующии во имя Его» (Ин.7:37–53). Сие слово Господне, сказанное в праздник кущей, тем приличнее дню Пятидесятницы, что и пророк Захария, предвозвещая о вступлении языков в царство Божие, изобразил их служение Богу в вид участия с израилем в праздновании скинопигии, или кущей (Зах.14:16)⁴³³.

Песнопения на день Пятидесятницы составлены в разные времена разными богомудрыми мужами. Из стихир вечерних – первая на: Господи воззвах⁴³⁴, и из утренних – вторая на: хвалите⁴³⁵, заимствованы из слова св. Григория Богослова на сей праздник с некоторыми дополнениями, а третья стихира на: Хвалите, взята из слова Григория Богослова о Святом Духе, или лучше, составлена из собранных в сем слов выражений св. Писания о свойствах и действиях Святого Духа. Одна из стихир (9-я на: Господи воззвах) принадлежит Льву владыке, т. е. императору. Из канонов на утрени первый принадлежит св. Косме Маюмскому⁴³⁶, второй Иоанну Дамаскину⁴³⁷. На повечерии канон Духу Святому составлен Феофаном митрополитом Никейским (в IX в.). Кондак и икос принадлежат Роману Сладкопевцу. Когда и кем составлены прочие песнопения на день Пятидесятницы, – неизвестно.

В песнопениях церковных на день пятидесятницы прославляется самое событие – сошествие Святого Духа на апостолов – и благодатные плоды сего великого события. Ныне, пост св. Церковь – преславное совершилось пред лицем всех народов во граде Давидовом⁴³⁸. Ныне исполнились древние обетования и предречения пророков⁴³⁹, исполнились и все наши надежды⁴⁴⁰. Глаголавший в пророках и проповеданный законом, Бог истинный, Утешитель, познаётся ныне служителями и свидетелями Слова, прежде несовершенными⁴⁴¹. Ныне Дух Утешитель изливается на всякую плоть, и начиная от ликов апостольских, ко всем верным простирает благодать свою⁴⁴². Отсюда происходят самые вожделенные плоды для целого рода человеческого. Господь от Духа Своего богато излиял на всякую плоть, и исполнилось все ведения Господня⁴⁴³. Дух творит некнижных витиями, рыбарей мудрецами, и они поборают всех словом, извлекают бесчисленные народы из глубокой ночи⁴⁴⁴; и гласы разделённые прежде за злое согласие, соединяются теперь в единую стройную песнь с познанием св. Троицы⁴⁴⁵. Чудная перемена совершается во всем мире: те, на кого дхнула боготочная благодать, просветляются, блистают, изменяются из мнением странным и благолепнейшим⁴⁴⁶. Вместе с тем, как совершается очищение грехов посредством огнедухновенной Духа благодати, новый закон начертывается на сердцах верующих⁴⁴⁷. – Прославляя событие сионское и показывая плоды его, святая Церковь возвышает наши умы и сердца к познанию Божеских свойств и действий Самого небесного Посетителя – Духа Божия. Устами святого Григория Богослова она изрекает: Дух Святой всегда был, есть и будет; Он не начинается и не престаёт, но присно счинен и счисляется Отцу и Сыну. Он жизнь, и животворит: Он Свет, и Света податель; Самоблагий и Источник благостыни, Дух премудрости, Дух разума: благий, правый, умный, господствующий, очищающий прегрешения; Он Бог и боготворит. Он огнь, от огня происходящий; Он глаголет, действует, разделяет дарования; венчает пророков, апостолов, и мучеников⁴⁴⁸. – Так как виновник ниспослания на землю Духа Святого есть Ходатай наш Господь Иисус Христос: то часто торжественные песни содержат благодарственное прославление Его за исполнение обетования⁴⁴⁹. Так Церковь воспевает: благословен еси Христе Боже наш, Иже премудры ловцы явлей, ниспослав им Духа Святаго, и теми уловлей вселенную, Человеколюбие слава Тебе. При сем возносит святая Церковь и общее славословие пресвятой Троице, и научает с преклонением колен душ и телес наших воспевать безначального Отца, собезначального Сына и соприсносущного и пресвятого Духа⁴⁵⁰, Троицу единосущную и нераздельную. Придите люди, взывает Церковь к чадам своим, триипостасному Божеству поклоняемся: Сыну во Отце со Святым Духом: Отец бо безлетно роди Сына соприсносущна и сопрестольна, и Дух Святый бе во Отце с Сыном прославляем: едина сила, едино существо, едино Божество⁴⁵¹. Но чтобы прославления не оставались бесплодными, св. Церковь наставляет часто возноситься к самому Духу Утешителю с молитвою: «Царю небесный, Утешителю, Душе истинный, Иже везде сущий и вся исполняй, сокровище благих и жизни подателю! Приди и вселися в ны, и очисти ны от всякой скверны, и спаси, Блаже, души наша.⁴⁵²» Сия молитвенная песнь, начиная со дня Пятидесятницы, повторяется в молитвословиях Церкви, каждодневно при начале каждого богослужения, до следующей Пасхи; также как другая благодарственная песнь Пресвятой Троице, заимствованная из Богослужения дня Пятидесятницы – видехом Свет истинный – поётся всегда при конце литургии.

Кроме свящ. песней, Церковь сохранила много высоких и мудрых поучений, которые были предлагаемы в разные времена различными учителями Церкви в сей великий праздник. Известнейшие из них суть следующие: св. Григория Богослова⁴⁵³, Григория Нисского⁴⁵⁴, Иоанна Златоустого⁴⁵⁵, бл. Августина⁴⁵⁶, св. Прокла⁴⁵⁷, Льва папы⁴⁵⁸, Григория Двоеслова⁴⁵⁹, преподобного Феодора Студита⁴⁶⁰ и др. В их богомудрых наставлениях то объясняются обстоятельства славного события сионского, описанные в книге Деяний апостольских⁴⁶¹, то раскрывается важность сего события и плоды его, то излагается учение о самом Духе Святом, Раздаятель даров; то показывается отношение сионского события к синайскому законодательству. Св. Григорий Богослов, рассуждая об образе явления Духа Святого, в излиянии на апостолов, говорит: «Он является в виде языков по сродству с Словом; и в виде огненных языков или по причине очищения, или по Существу своему: ибо Бог наш огнь, и огнь поядаяй (Евр.12:29) нечестие. Является в виде разделённых языков по причине разных дарований, в виде языков, сидящих во означение царского достоинства и почивания во святых; в горнице – во означение восхождения и возношения от земли тех, которые готовятся принять Духа⁴⁶². Св. Златоуст спрашивает: «Для чего Иезекиил приемлет дар пророчества не в подобии огня, но в виде книги; а апостолы приемлют дарования в виде огня?» – и так отвечает на сей вопрос: «Для того, что пророк должен был идти с обличением грехов иудеев и оплакивать их бедствия; апостолы же вышли для того, чтобы истребить грехи вселенной. По сей-то причине пророк принял книгу для указания грядущих бедствий; апостолы же приняли огонь, чтобы сжечь и потребить грехи вселенной. Ибо, как огонь, падая в терние, легко истребляет все терние: так и благодать Духа истребляла грехи человеческие»⁴⁶³.

Рассуждая о важности сего события, св. Златоуст говорит: «Велики, возлюбленные, и всякое слово превосходят дары, ниспосланные нам в сей день человеколюбивым Богом. Ныне дарует нам Господь пришествие Духа Святого, и через Него подаёт нам тмочисленные блага с небес. Ибо скажи мне, что из необходимого для нашего спасения устроено не через Духа? Через Него освобождаемся мы от рабства, призываемся на свободу, возводимся в сыноположение, и наконец, так сказать, преобразуемся, отлагаем тяжкое и смрадное бремя грехов. Через Духа Святого имеем сонмы священников и чины учителей; из сего Источника и дары откровений и дарования исцелений; и все прочее, что украшает Церковь Божию, отсюда подаётся⁴⁶⁴. Доколе не было с нами Духа Святого, это самое служило знамением Божественного гнева; но когда видишь, что Дух Святой изливается обильно, то не сомневайся более о примирении. Как бывает в продолжительной войне, когда окончится брань и заключится мир, та и другая сторона, доселе враждовавшие между собою, дают взаимно залог и заложников: так стало между Богом и людьми. Они представили вместо удостоверения и заложника с своей стороны начаток своей природы, который принёс Христос: Бог взаимно послал к ним в залог и удостоверение Духа Святого⁴⁶⁵».

Говоря о действии Св. Духа на земле, св. Златоуст замечает: «Много благ нисходило с неба на землю для рода человеческого; но таких, какие ныне, никогда не было прежде сего. Одождил Бог манну на землю и хлеб небесный давал людям: ибо хлеб ангельский яде человек (Пс.77:24). По истине велико сие и достойно человеколюбия Божия. После сего ниспослан был огонь, который обличил заблуждающийся народ иудейский и пожрал жертву от алтаря (3Цар.18:38). Ниспослан был дождь, когда все изнемогали от голода, и произвёл великое плодоносие. Велико это и чудно: но настоящее гораздо более. Не манна, не огонь, не дождь ниспосланы ныне, но изливаются дарования духовные. Принеслись свыше облака не для того, чтобы дать плодоносие земли, но, чтобы расположить естество человеческое воздать плод добродетели Божественному Делателю. И тотчас, принявшие хотя каплю от сего дождя, забыли свою природу, и вся земля внезапно исполнилась ангелами, – ангелами не небесными, но являющими в человеческом теле добродетель бесплотных сил»⁴⁶⁶. Святой Прокл в своём слове на Пятидесятницу говорит: «едва воссияла благодать Святого Духа на земле, и – вдруг уста неискусных в слове делаются красноречивыми, языки непросвещённых отверзаются, сердца рыбарей воспламеняются дерзновением: апостол Пётр, прежде отрёкшийся Господа пред рабынею, теперь бестрепетно проповедует Его пред царями и народами»⁴⁶⁷. Часто святые отцы изъясняли в своих беседах относящиеся к сему событию древние обетования об обновлении земли и сердец человеческих; говорили о различных дарованиях и действиях Святого Духа в Церкви и о продолжении Его действования на земле дотоле, доколе будет находиться на ней самая Церковь Христа⁴⁶⁸.

Часто, особенно в IV в., отцы Церкви, по обстоятельствам и нуждам своего времени, занимались и опровержением еретических мнений о Святом Духе, доказывая Его Божественное величие, власть, силу, Его единодушие со Отцом и Сыном. Так говорит в своём слове на Пятидесятницу св. Григорий Богослов⁴⁶⁹. Св. Златоуст в своих беседах на сей день также неоднократно обращается к неправомыслящим о Духе Святом и опровергает их возражения⁴⁷⁰. Тоже встречаем и у св. Прокла в его слове на Пятидесятницу. Св. Лев говорил против македониан, нечестиво мысливших о Духе Святом, и проповедовал равночестие Его со Отцом и Сыном⁴⁷¹; также опровергал и манихейские заблуждения о Святом Духе⁴⁷².

Торжественное богослужение великого дня Пятидесятницы заключается вечерним последованием, которое и по времени совершения и по своему составу отлично от вечерних молитвословий в прочие дни года. Вечернее молитвословие сего дня начинается вслед за литургиею. В состав сего молитвословия, между прочим, входят дополнительные прошения в великой ектении и особенные молитвы (коленопреклонения), разделённые на три части, по числу Лиц Пресвятой Троицы. Дополнительные прошения в ектении приносятся о преклоняющих пред Господом сердца и колена свои и ожидающих благодати Святого Духа. Молитвы коленопреклонения произносит настоятель храма, стоя на коленах в царских вратах и обратившись лицом к преклонившему колена народу. В первой коленопреклонной молитве верующие исповедуют грехи свои пред Отцом небесным, испрашивают себе оставления грехов и благодатной небесной помощи, молятся, чтобы Господь не отринул кающихся, приставив к людям Своим Ангела Хранителя, всех собрал в царство Своё и разрушил козни вражии против нас. – При втором коленопреклонении верующие, обращаясь к Господу Иисусу Христу, умоляют Его, чтобы Он научил их, как должно и о чем нужно молиться, даровал им Духа премудрости, Духа разума, Духа страха Своего, обновил в них дух правый и наставил творить заповеди Его и памятовать Его славное пришествие. – Испросив таким образом божественную благодать чадам Своим, живущим ещё на земле, св. Церковь призывает их к третьей коленопреклонной молитве, но уже об отшедших чадах Своих, отцах и братиях наших, испрашивает им оставление грехов, соделанных во время земной жизни, и наследие жизни вечной. Она научает нас молиться Христу Спасителю: Иже в сей всесовершенный и спасительный праздник, очищения молитвенныя о иже во аде держимых сподобивый приимати, великие же подаваяй нам надежды ослабления содержимым от содержащих я скверн, и утешению Тобою ниспослатися, – услыши нас смиренных Твоих рабов молящихся Ти, и упокой души рабов Твоих прежде усопших, учини духи их в селениях праведных, и мира и ослабления сподоби их.

Ко всем трём молитвословиям Церковь присовокупляет прошения – дать молящимся вечер совершен, свят и мирен с приходящею нощию совершен, свят и мирен.

Сии умилительные молитвы составлены в IV веке св. Василием Великим, который заповедал народу и преклонять колена при возглашении их в Церкви⁴⁷³.

В православной Церкви есть благочестивый обычай, во время чтения молитв на вечерни стоять на коленах с цветами, и часто слезы умиления и сокрушения орошают сии начатки обновляющейся природы. Вместе с сим существует обыкновение – украшать в сей день храмы и жилища древесными ветвями, травами и цветами. Сие обыкновение с вероятностью можно производить из примера Церкви ветхозаветной. Иудеи в праздник Пятидесятницы украшали синагоги и дома древесными ветвями, травою и цветами⁴⁷⁴ в память того, что закон дан был в то время, когда близ горы все зеленело и цвело (Исх.34:3), и притом во время странствования их по пустыне, когда и сами они должны были жить в кущах из древесных ветвей. Сионская горница, где Дух Святой сошёл на апостолов в день пятидесятницы, вероятно, по обычаю ветхозаветному, также была украшена в сей день древесными ветвями и цветами. Не чуждо для христианской Церкви и воспоминание в пятидесятницу о синайском законодательстве, как это видно из церковных песнопений в сей день. Следовательно, и посему мог быть удержан благочестивый обычай ветхозаветный.

Кроме сего, в церкви ветхозаветной был также священный обычай приносить в праздник Пятидесятницы первые плоды жатвы, которая в Палестине оканчивалась к сему времени. Сообразно сему и христианам прилично приносить в сие время начатки природы, обновляющейся силою Духа Зиждителя (Пс.103:30).

Могла наконец иметь влияние на сие обыкновение мысль о явлении Бога в виде трех странников Аврааму у дуба Мамврийского. Православная Церковь с торжественным воспоминанием сошествия Святого Духа в день пятидесятницы нераздельно соединяет и торжество во славу Пресвятой Троицы. Обозревая первоначальные проявления сей тайны Божества, мысль христианская не могла не остановиться на одном, особенно явственном её обнаружении, именно на явлении Бога Аврааму в лице трех странников, которых сей праотец принял и угостил у Мамврийской дубравы, где стояла его куща⁴⁷⁵. Воспоминание о сей священной дубраве само собою располагало христиан в день св. Троицы видеть в храмах древесные ветви и цветы, дабы таким образом украшенный храм Божий очевиднее изображал собою ту святую кущу, где некогда благоволил явиться Триединый Бог.

Пятидесятница была одним из таких праздников, в которые преимущественно принимали святое крещение желающие вступить в Церковь Христову. Во время Тертуллиана сие распространялось на все пятьдесят дней после воскресения Христова⁴⁷⁶. Но впоследствии обыкновенно избирали для крещения самый день Пятидесятницы. Так св. Григорий Богослов, упоминая о различных извинениях, по которым в его время отлагали крещение, замечает, что один из оглашённых говорил: «жду дня светов; другой: более уважаю Пасху; третий: дождусь Пятидесятницы. Первый говорил: лучше со Христом просветиться; другой: со Христом восстать в день воскресения; третий: почтить явление Духа»⁴⁷⁷. Бл. Иероним также пишет, что на востоке, где он жил, было в обычае креститься преимущественно в Пасху и Пятидесятницу⁴⁷⁸. Св. Иоанн Златоуст и Прокл, в своих беседах на день Пятидесятницы, также упоминают о новокрещенных. Сей благочестивый обычай основывался на примере апостолов (Деян. 2:37)⁴⁷⁹. В воспоминание сего и доселе на литургии, пред чтением апостола, поётся, вместо обыкновенного песнословия: Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный и пр., аллилуйя со словами апостола: елицы во Христа креститеся, во Христа облекостеся.

В день Пятидесятницы христиане имели обычай причащаться тела и крови Христовой не только в древние времена⁴⁸⁰, но и позднейшие. Был сей обычай и в российской Церкви. Святой Кирилл епископ Туровский в своём поучении на пентикостию, сказав о ниспослании Святого Духа апостолам, продолжает: «Не будем же лениться, имея такого милостивого Владыку; но отвергши от себя всякие неприличные деяния с чистою совестью придём в церковь Божию и, со страхом стоя в ней, будем просить отпущения грехов, – да достойны будем приступить к пречистым тайнам тела и крови Господни»⁴⁸¹.

В праздник Пятидесятницы, так же как и в праздник Пасхи, греческими христианскими императорами воспрещены были публичные зрелища⁴⁸². Сие запрещение распространялось и на все то время, в продолжение которого новокрещенные торжественно являлись в церкви в одежде, полученной ими при крещении, то есть, до следующей недели.

Кроме сего по древнему чиноположению церковному во всю седмицу Пятидесятницы не полагается поста⁴⁸³.

Продолжение празднования пятидесятницы

Празднование сошествия Святого Духа на апостолов продолжается Церковью и после дня Святой Троицы. Следующий за ним день посвящается имени Святого Духа. Песнопения сего дня почти все заимствуются из богослужения дня Пятидесятницы. Но чтения новозаветные назначены свои. В чтении апостольском содержится наставление о преспеянии в жизни духовной как для всех соделавшихся чадами света (Еф.5:9–19), так преимущественно для новопросвещённых святым крещением, дабы они, как новые чада света, ходили всегда во свете, блюли себя не как уже немудрые, но как премудрые, постоянно усовершались в познании воли божественной и паче исполнялись Духом Святым. В чтении евангельском сего дня предлагаются слова Спасителя, которыми Он заповедовал будущим проповедникам Евангелия попечение о всяком верующем, как бы он мал ни был в глазах человеческих, и произнёс при сем притчу о пастыре, оставляющем девяносто девять овец, чтобы найти одну заблудшую (Мф.18:10–17). Сия заповедь повторяется по случаю известия апостолов на дело своего служения, для того, чтобы напомнить слушателям попечительность о них Господа Иисуса Христа, и внушить пастырям стада Христова бдительность о младенцах веры, которых Церковь приняла в свои недра.

Торжество Пятидесятницы окончательно заключается отданием в субботу сей недели. В апостольских постановлениях находится следующая заповедь: «после празднования Пятидесятницы празднуйте одну седмицу, а после сей поститесь. Ибо праведно и возвеселиться о даре Божием, и поститься после отдохновения»⁴⁸⁴. Но и следующий воскресный день, называемый неделею всех святых, имеет ещё очевидное отношение к сему празднику: ибо все святые, прославляемые Церковью, суть благодатный плод Святого Духа. Праздник в честь всех святых существовал уже во время святого Златоуста, только под названием праздника мучеников в целом мире. В беседе на сей праздник св. Иоанн Златоуст говорит: «ещё не прошло семи дней после того, как совершали мы праздник Пятидесятницы, и вот опять встретил нас сонм мучеников, или лучше мученическое воинство, которое нисколько не ниже того ангельского воинства, какое видел патриарх Иаков»⁴⁸⁵. Матфей Властарь, сказав, что через семь дней после сошествия св. Духа, совершается торжество всех святых, к сему присовокупляет, что праздник всех святых есть как бы начаток всех праздников, которые совершаются в последующие дни года в честь каждого из святых⁴⁸⁶.

Цель праздника

Нравственная цель установления празднества в воспоминание сошествия Святого Духа прежде всего есть исполнение первого долга пред Богом Подателем всех благ, долга благодарности. Ниспослание Святого Духа на землю есть дар столь великий, что в нем заключается для христианина всё. Без просвещения Духа Святого мы не получили бы и ясного познания о действиях Самого Сына Божия на земле; без содействия Духа Святого проповедь евангельская не распространилась бы так быстро в мире, при множестве препятствий непреодолимых для обыкновенных сил человека; без оживотворения Духа Святого и верующие во имя Иисуса Христа были бы мертвы духовно. Мы имеем слово Божие, потому что Дух Святой глаголал в пророках и апостолах; на земле проклятия открыто доступное для всех селение Божества, Церковь; потому что Дух Святой низвёл с собою освящение, приобретённое грешному роду человеческому заслугами нашего Господа и Искупителя; каждый вступающий в сие святое общество получает возрождение к новой, духовной жизни, потому что Дух Святой, однажды излившись, неотлучно пребывает в Церкви Иисуса Христа. Как же за все сие не воздать благодарения Богу Спасителю нашему? И святая Церковь, прославляя воспоминаемое событие, всего чаще старается внушить сие чувство чадам своим в своих песнопениях. Довольно припомнить сию песнь, влагаемую ею в уста верующих: «видехом свет истинный, прияхом Духа небеснаго, обретохом веру истинную, нераздельней Троице поклоняемся: Та бо нас спасла есть». К благодарению, вечному благодарению, призывает тебя, душа христианская, сей день; благодари Искупителя твоего Бога Сына, умолившего Отца Своего ниспослать на землю Духа Святого; благодари Бога Отца, благоволившего даровать тебе сего Утешителя; благодари Бога Духа Святого, не возгнушавшегося снизойти к нашему окаянству.

Но Церковь не только воспоминает прошедшее, но и призывает на чад своих благодать Духа Всесвятого; внушает и им дерзновение взывать: «Царю Небесный, Утешителю, Душе истины! прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси Блаже души наша». Вот великая цель установления сего празднества.

Сии размышления внушают христианину заботливость о том, чтобы его благодарению за ниспослание Духа Всесвятого не противоречила жизнь греховная, чтобы, испрашивая себе обновления и умножения благодати Духа Божия, сам он уготовлял себя в храм Господень, и удостаиваясь благодатного его посещения в молитве и в таинствах, продолжал блюсти себя, как храм Духа Святого, не оскорбляя Его святого величия. «Празднование наше, скажем словами святого Златоуста, должно быть сообразно с достоинством дарованных нам благ и состоять не в увенчании дверей, но в усовершенствовании душ, не в украшении завесами торжища, но в украшении души одеждою добродетели, дабы, при таком праздновании, нам можно было удостоиться благодати Духа и получить плоды Его»⁴⁸⁷. «Имея в Боге Духе Святом Утешителя, непобедимую силу и непреоборимого защитника, не убоимся врагов и не устрашимся враждебных козней их; но, поскольку Он есть содейственник и помощник нам в подвигах веры, будем постоянно и мужественно истреблять похоти плотские, не поддаваясь обольщению врага⁴⁸⁸.

«В последний день великий праздника стояше Иисус и звал, глаголя: аще кто жаждет, да приидет ко Мне и пиет: веруяй в Мя, якоже рече Писание, реки от чрева его истекут воды живы. Сие же сказал Он о Дусе, Его же хотяху приимати верующии во имя Его» (Ин. 7:37–-39).

Сие непреложное слово Христово всего очевиднее и поразительнее оправдалось в первый раз на тех истинно жаждущих, которые, собравшись в сионской горнице почерпнуть «воду с веселием от источник спасения» (Ис.12:3), со дня вознесения Христова и до дня пятидесятницы, единодушно пребывали в молитве и молении, с терпением ожидая обетованной им Господом Силы свыше.

В день Пятидесятницы ясно открылось, что сионская горница есть по преимуществу тот дом Господень, о котором предсказал древний пророк: «и будет в тот день, искаплют горы сладость, и холмы источат млеко, и все источницы Иудины источат воды: и источник от дому Господня изыдет» (Иоил.3:18). Животворящая, обновляющая, просвещающая и освящающая сила Утешителя, в виде огненных языков нисшедшая на апостолов и на всех, бывших вместе с ними, действительно соделала их горами искапавшими сладость, холмами источившими млеко, неиссякающими источниками иудиными, которые напоили, и до ныне напоевают, целый мир спасительными водами евангельской проповеди. Благодать Всесвятого Духа утвердила и усовершила их в вере и в любви к Иисусу Христу, так что ни смерть, ни жизнь, ни настоящее, ни будущее, никакая тварь не возмогли расторгнуть, и даже ослабить, сего святого союза. Благодать Всесвятого Духа вложила в них ум Христов и божественную силу; и люди простые, некнижные и робкие вдруг соделались мудрыми, сильными в слове, и всех превзошли неустрашимостью; почитаемые невеждами учинились истолкователями закона и пророков, учителями и просветителями вселенной; ничему не учившись, начали на всех языках и наречиях благовествовать о Боге и о неизреченных Его тайнах; бедные рыбари мрежами проповеди уловили племена и народы, и освятили их в дар Христу; земные стали небесными, обновили лицо земли, сидящих во тьме неведения извели в чудный свет Боговедения, отчуждённым от Бога, грешникам, чадам гнева и проклятия открыли возможность, указали и преподали средства соделаться присными Богу, сынами Божиими, праведниками, наследниками вечного блаженства.

Так на апостолах и на тех, которые с ними вкупе стали первыми причастниками даров Святого Духа, исполнилось предречённое о Церкви Христовой другим пророком: «будет Бог твой с тобою присно: и насытишися, якоже желает душа твоя, и кости твои утучнеют, и будут как вертоград напоенный, и якоже источник, ему же не оскуде вода» (Ис.58:11). Ибо апостолы и их сподвижники суть как бы кости всего приличного составляемого и счищаемого тела, которого «глава есть Христос» (Еф.4:15). Они, преисполнившись духовных даров, уподобились вертограду напоенному; потому что вся Церковь Христова, руками апостолов первоначально возделанная, их потом и кровью увлажнённая, в их писаниях, как в неоскудевающем источнике, и доныне почерпающая здравое учение веры и благочестия, через многие веки зеленеет, цветёт и приносить плод мног. Твёрдость мучеников, воздержание и терпение подвижников, целомудрие, девство, кротость, смирение, и все высокие христианские добродетели, какими просиявали, и просиявают, святые Божии – вот тук от костей сих. Ибо апостолы были первыми мучениками, первыми подвижниками, примером всех добродетелей, образцом совершенства. Они насадили на земле жизнь ангельскую, открыли как бы новую землю и новое небо, научив верующих возноситься умом от плоти к духу, с земли на небо, и ещё в дольней жизни собеседовать и сожительствовать с горними.

И не оскуде вода источнику, изшедшему из дома Господня. Ибо в апостолах такова была полнота благодати, что силою святого Духа, как сами они сделались строителями тайн Христовых и обильно сообщали верующим духовные дарования, так прияли власть и других поставлять строителями сих тайн и раздаятелями благодати. Не семьдесят только мужей, как читаем в истории древнего Израиля, пророчествуют в Израиль новом; но сбылось предречённое Господом через пророка: «изолию от Духа Моего на всяку плоть, и прорекут сынове ваши и дщери ваши» (Иоил.2:28). Апостолы во всякой стране, куда только приносили слово благовествования, подавали обильно Духом Божиим, кому слово мудрости, кому слово знания, кому дар исцелений, кому пророчества, кому чудотворения, кому разные языки, кому истолкование языков, кому строительство тайн Божиих, а кому дар и других поставлять таковыми строителями. И не один Елиссей наследовал сугубую благодать Ильину – и быть пророком и другим сообщать благодать пророчественную; напротив того в Церкви Христовой, от времён апостольских и доныне, непрерывно и повсюду друг-друго-приимательно наследуют от апостолов благодать сию преемники их – иерархи; и для всякого верующего неподалёку от него уготована водотечь благодати.

Посему и мы, в сей великий день праздника собравшиеся в дом Господень, слышим взывающего к нам апостола: «исполняйтесь Духом» (Еф. 5:18). Присносущная сила Божия, так преизобильно обогатившая духовными дарованиями апостолов, а через них и первенствующих христиан, и после апостолов не перестающая ущедрять преемников апостольских, а через них и таиноводствуемых ими, потому что, по слову Премудрого, «едина сущи всяческая может, и пребывающи в Себе вся обновляет, други Божия и Пророки устрояет» (Прем.7:27) – сия присносущная Сила Божия устроит и нас, «да исполнимся во всякое исполнение Божие» (Еф.3:19), если только соблюдаем благую совесть, обещанную нами Богу при крещении, и неуклонно пребываем пред Богом в том звании, в которое каждый из нас призван.

«Исполняйтесь Духом», – говорит апостол. Хотя краток, но многотруден, многоболезнен земной путь наш к вечной обители. На пути сем каждому из нас много предстояло уже, и предстоит ещё, искушений, лишений, скорбей, напастей. И кто, приближаясь к окончанию его, не скажет о себе с великим патриархом: «малы и злы быша дние лет жития моего» (Быт.47:9)? Посему, где же нам искать утешения и упокоения, как не в едином Духе-Утешителе? Земные отрады и неудовлетворительны, и скоропреходящи, а сверх того, раздражая и распаляя нашу чувственность, делают душу целомудренною. Потому апостол и запрещает нам упиваться вином сим. Единый Дух Утешитель, подавая нам предвкушение неизведанных и недомыслемых здесь радостей, делает твёрдыми и непреодолимыми, так что, если кто и алчет, и жаждет, и наготует, и страждет, и скитается, и трудится делая своими руками; то при содействии благодати Божией и укоряемый благословляет, и гонимый терпит, и хулимый утешается (1Кор.4:11–13).

Исполняйтесь Духом, говорит апостол. Мы очень самонадеянны, но при этом и весьма немощны. То отваживаемся иногда на подвиги не по силам, то и под лёгким удобоносимым бременем изнемогаем и падаем, или, изшедши на делание, при малейшем затруднении, приходим в уныние и возвращаемся назад, едва возложим руку на рало, как уже зрим вспять. Посему как же нам управленным быть в царствии Божии, если не будет поддерживать, укреплять и умудрять нас благодать Духа? При её только помощи благопоспешится труд наш; когда и приступать к делу будем, не на собственные полагаясь силы, но в усердной молитве испрашивая и благословения и пособия у Бога, и продолжать делание станем благодушно и с терпением, не огорчаясь преткновениями, не ослабевая от трудностей, не приходя в малодушие и уныние при видимой малоуспешности, но все превозмогая о укрепляющем нас Иисусе Христе, потому что благодать Духа научит нас, по слову апостола, «и избыточествовать, и лишаться» (Флп.4:12).

Исполняйтесь Духом, говорит апостол. Хотя все мы, по благоволению Бога Отца, избавлены от суетного жития, «честною кровию яко агнца непорочна и пречиста Христа» (1Пет.1:19.), и ещё при купели крещения знаменовались «Духом обетования святым» (Еф.1:13), однако же, пока не совлечёмся сего мертвенного и греховного тела, не свободны мы от ежедневного борения со грехом. А потому и необходимо для нас, как непрестанно обновляться Духом Святым, чтобы, когда и преодолевает нас грех, не оставаться нам рабами греха, но, как можно скорее, нелицемерным покаянием возвращать себе духовную свободу, так и испрашивать себе высших дарований Духа, чтобы, если возможно, пребывать чистыми при всяком приражении к нам греховной скверны, когда Дух Святой научит нас «целомудрию и разуму, правде и мужеству, ихже, по слову Премудрого, потребнее ничтоже есть в житии человеков» (Прем.8:7).

Исполняйтесь Духом, говорит нам апостол. Ибо так обетовал нам сам Господь Иисус Христос: «аще кто жаждет, да приидет ко Мне, и пиет: и реки от чрева его истекут воды живы». Приступи ко Христу с верою, любовию и упованием, и насытишься, якоже желает душа твоя, и для других жаждущих, если таково о тебе смотрение Божие, будешь источником, емуже не оскудеет вода.

Каким путём должны мы идти к почести вышнего звания, и как должны мы искать горнего, где Христос сидит одесную Бога? Что делать нам, чтобы быть достойными участия в славе Спасителя нашего, Который некогда молился Отцу небесному о Своих последователях: «Отче, их же дал еси Мне, хощу, да идеже есмь Аз, и тии будут со Мною: да видят славу Мою, юже дал еси Мне» (Ин.17:24)? Как можем путь ведети? Вопросим и мы с апостолом Фомою, и услышим ответ, данный ему Господом: «Аз есмь путь и истина и живот: никто же приидет ко Отцу, токмо Мною» (Ин.14:5–6). Так должны мы искать славы небесной, как искал славы Своей Господь наш.

При конце поприща земной жизни, посвящённой прославлению Пославшего Его, начинает Господь наш искать Себе прославления, и для снискания оного обращается с молитвою к Отцу Своему: «Аз, взывает Он, прославих Тя на земли, дело соверших, еже дал еси Мне да сотворю; и ныне прослави Мя Ты, Отче, у Тебя Самого славою, юже имех у тебе прежде мир не бысть» (Ин.17:4–5). Не старался Он Сам прославить Себя, напротив говорил: «аще Аз славлюся Сам, слава Моя ничтоже есть; есть Отец Мой, славяй Мя» (Ин.8:54). Не заботился Он снискать Себе славы от людей, но торжественно свидетельствовал: «славы от человек не приемлю» (Ин.5:41).

По сему примеру Господа Иисуса Христа и мы христиане должны искать себе славы только от единого Бога, и нисколько не должны стараться сами прославлять себя, или домогаться славы от других; напротив, тщательно должны того и другого избегать. Сим образом должны мы стремиться к тому прославлению на небо, искать которого побуждает нас апостол, говоря: «вышних ищите, где есть Христос одесную Бога сидя».

Кто желает добрыми делами заслужить себе славу от Бога, тот не должен искать славы от людей; иначе он лишит себя награды небесной. Таково было учение Господа нашего Иисуса Христа, которое он проповедовал и словом, и делом. Так, например, Он говорил: «внемлите милостыни вашея не творити пред человеки, да видимы будете ими; аще ли же ни, мзды не имате от Отца вашего, Иже есть на небесех» (Мф.6:1). Тоже заповедал Он и о других добродетелях: о молитве, о посте и проч. И Сам, когда совершал дела милосердия, то говорил тем, кому делал добро: «блюдити, да никтоже увесть» (Мф.9:30). Итак, да помнить им, что кто кому служит, от того и получает себе награду. Если хотим служить Богу, и притом Ему единому, как и заповедано законом (Втор.6:13), то можем от Него ожидать себе награды; ибо говорит Христос: «аще кто Мне служит, почтит его Отец Мой» (Ин.12:26). Если же хотим только угождать людям, поставить себя на вид пред другими, и не будем помышлять о славе, «яже от единого Бога» (Ин.5:44), то и можем получить себе одобрение и прославление только на земле, только от тех, для кого мы предназначили жизнь свою. Так о лицемерах, которые делают добро в сонмищах и на стогнах, с тем, чтобы прославиться от человек, Христос сказал: «аминь глаголю вам, восприемлют мзду свою» (Мф.6:2), т. е. на земле, от людей. Напротив, истинный христианин и те дела свои, которые не могут быть тайными от людей, и самые дела служения общественного совершает из любви к Богу и ближнему, решается на них не из видов суетной славы, но предназначает их только для Бога, чтобы люди, видя его добрые дела, прославили за них не его самого, но виновника всего доброго, Бога. Ибо такой человек помнит заповедь Господа Иисуса, Который о добрых делах заповедал, говоря: «тако да просветится свет ваш пред человеки, яко да видят ваша добрая дела и прославят Отца вашего, Иже на небесех» (Мф. 5:16).

Кто заботится о том, чтобы приобрести славу от людей, а не ищет славы от Бога, тот не верен Христу; ибо, давши в крещении обет служить единому Богу, он хочет служить ещё другому господину – миру, от которого ищет себе одобрения. Не верен он Христу и не способен право и искренно веровать в Бога. «Како вы можете веровати, говорит Господь, славу друг от друга приемлюще, и славы, яже от единаго Бога, не ищете» (Ин.5:44)? Стараться принимать славу друг от друга и не искать славы от единого Бога значит дорожить мнением людским гораздо более, чем судом о нас Бога; это значит, что слава мирская, или сам мир становится для нас иным богом, кроме Бога истинного; это все тоже, что служить богам мнимым, или впасть в тонкое идолослужение. Что же это за вера? И достоин ли славы небесной такой человек, который не умеет её и ценит как должно, который осмеливается предпочитать славу от человек славе от Бога? Конечно нет. Посему то христианам и заповедано не сообразоваться с духом века: «и не сообразуйтеся веку сему, но преобразуйтеся обновлением ума вашего, во еже искушати вам, что есть воля Божия благая и угодная и совершенная» (Рим.12:2). Иначе невозможно нам будет принести себя в жертву живую, святую, угодную Богу, что составляет, по слову апостола, разумное служение наше (Рим.12:1). Напротив, в какой мере усиливается в нас поклонение миру и духу века и его мнениям, в такой мере ослабевает в нас любовь к Богу и служение Ему.

Истинно верный Христу должен быть истинно добрым человеком, а таким трудно быть тому, кто единственно ищет славы от людей, кто все дела свои творит единственно по тому побуждению, да видимы будут человеками; трудно такому не впасть в лицемерие. Предназначая дело своё не для Бога, но для людей, стараясь заслужить похвалу от других, стремясь к суетной славе, человек, живущий напоказ другим, правда, решится на добро, если его надлежит делать в виду, и если о нем могут непременно узнать другие; но также ли верно решится на то же самое доброе дело, если знает, что оно должно пройти незамеченным, и особенно, ежели оно соединено с трудностями? – Не имея истинной любви к добру, но ища славы земной, человек, живущий напоказ, незаметно для себя, постепенно приучится к обману и лицемерию. Он будет носить на себе только личную добродетель, видимым образом исполнять заповеди и закон, будет походить на украшенный гроб. Такое именно сравнение и употребил Христос, когда обличал тех лицемеров, которые «вся дела свои творят, да видими будут человеки» (Мф.23:27). Нужно ли напоминать, что эти лицемеры были не иные кто, как фарисеи, коих вся праведность оказалась ложною и гибельною, потому что ложно и гибельно было то начало деятельности, которое они себе избрали. От сей то гибели предостерегал учеников своих Господь, запрещал поступать так, как поступают фарисеи (Мф.6:2, 5, 16). От сего то вреда лживой праведности предостерегал учеников своих Господь и тогда, когда сделал такое замечание об исполнении всего нравственного закона: «глаголю бо вам: яко аще не избудет правда ваша паче книжник и фарисей, невнидете в царствие небесное» (Мф.5:20). В самом деле о какой бы добродетели мы не размышляли, у фарисеев всегда найдём или противоположный ей порок, или её искажение. Так и всякий, кто ищет единственно славы от людей, впадает в лицемерие, открывает к себе доступ порокам и искажает в себе и самые добродетели.

Но если, для получения славы от Отца небесного, нам должно оставить заботы о славе человеческой, то что же значит будет честное имя, которое для честного человека есть самое лучшее его стяжание, которое дороже для него «тысяч великих сокровищ злата» (Сир.41:15)? – Когда надлежит делать выбор между сохранением честного имени и между прибытком, тогда нет сомнения, что мы должны склоняться на сторону первого, ибо «лучше имя доброе, неже богатство много» (Прит.22:1). Честное имя подлинно дороже всякого другого внешнего сокровища. Оно есть самое драгоценное из сих сокровищ. Если же так, если добрая наша слава есть наше сокровище, то и к ней должен иметь приложение общий евангельский закон о сохранении наших сокровищ: «не скрывайте себе сокровищ на земли, где червь и тля тлит, и идеже татие подкопывают и крадут: скрывайте же себе сокровище на небеси, идеже ни червь ни тля тлит, и идеже татие не подкопывают ни крадут» (Мф.6:19–20). На Отца небесного, на Него единого, несомненно, можно положиться. Он вполне и по достоинству оценивает наше житие. На земле же никто не может всегда вполне истинно судить о достоинстве наших дел. Потому что достоинство и сущность нравственного поступка заключается не во внешнем только исполнении доброго дела, а в достоинстве побуждений, по которым мы решаемся на это дело. Дело одно, а причин его может быть много, и каждая из причин, та или другая, не видима для людей; она внутри того, кто делает это дело. Внутренность же человека не ведома для посторонних: «кто бо весть от человек, яже в человеце, точию дух человека, живущий в нем» (1Кор.2:11). О наших намерениях другие всегда судят только по догадкам, различного рода заключениям и предположениям; а потому всегда возможно перетолковать всякий поступок в какую угодно сторону. И не видим ли мы на опыте, что самые высокие нравственные поступки иногда истолковываются в худую сторону; не слышим ли, как моль и ржа злоязычия всегда готовы истребить чужое доброе имя без всяких причин справедливых? Что может быть строже того образа жизни, которую вёл святой Иоанн Креститель? Что выше его воздержания и поста? «Прииде Иоанн ни ядый, ни пия: и глаголют, беса имать» (Мф.11:18). Чья любовь к людям была так снисходительна, чьё милосердие так велико, как любовь и милосердие Господа Иисуса? «Прииде сын человеческий ядый, и пияй, и глаголют: се человек ядца и винопийца, мытарем друг и грешником» (Мф.11:19). Редко кто избегнет подобного жребия; несомненно, напротив, что истинные последователи Христовы подвергаются ненависти мира (Ин.15:19). Так бывает на земле. Но не так на небе. Там Бог, Который не по наружности судит о внутреннем, но Который зрит прямо на сердце (1Цар.16:7); и в сердце даже видит то, чего не видит в себе сам человек, видит душу нашу яснее, чем мы сами; наши намерения знает лучше нас самих. В Боге нет лицеприятия. Он одинаково правосуден ко всем. Бог милосерднее людей; всегда приемлет раскаяние в грехах, а люди не всегда извиняют грехи слабости и заблуждения ненамеренные. На земле от людей, запятнанных грехом, не редко отвращаются с презрением; а Бог ежеминутно ожидает, когда грешник обратится к Нему с покаянием. Бог приближается к грешнику с обличением и наказанием, чтобы вразумить его, восстановить и привлечь к Себе. Таков суд мира и таков суд Бога. Всякий сам может после сего рассудить, кому отдать в распоряжение своё доброе имя: Богу или людям. И нельзя не видеть, что крайне бедственны поклонники мира, которые «возлюбиша паче славу человеческую, неже славу Божию» (Ин.12:43). В самом деле, какое утешение останется тому, кто, нимало не думая о славе от Бога, все заботы употреблял на снискание одобрения от людей, достиг его, и потом вдруг потерял уважение к себе, какое имел прежде? Никакого, если он о том только и думал, как бы с хорошей стороны обратить на себя внимание посторонних, как бы прославиться от людей.

Наконец, собственная наша совесть напоминает нам, что истинно доброе дело то, которое совершается не для снискания славы от других, но без всяких видов тщеславия и расчёта, и что посему могут быть случаи, когда мы чувствуем недовольство собою в то время, когда другие нас хвалят. Мы сознаем, что награда от других и одобрение от людей не могут утешить нас, если внутри себя мы не чувствуем одобрения за сделанный поступок. Награда извне полученная не может устранить внутреннего самоотрицания. И ничего нет тяжелее, как казаться всем честным человеком, всеми силами более и более домогаться уважения от других, и в то же время постоянно стыдиться самого себя, не иметь покоя внутри себя; а до сего может дойти тот, кто все дела свои творит только для того, да видимы будут человеки.

Таким образом мы должны, избегая суетного тщеславия, предназначать дела свои для Отца небесного, Который только прославляющих Его прославляет. Должны избегать жизни на показ миру, чтобы соблюсти чистую веру в Бога, чистую нравственность, чтобы быть верными подражателями Христу, чтобы приобрести себе славу прочную и не преходящую на небе, и наконец, чтобы избежать укоризн совести и внутреннего раздора, раздора, которого не может заглушить никакой внешний шум мирской похвалы.

О квихпакской миссии

В 1855 году, когда иеромонах Гавриил проживал уже в Михайловском редуте (куда обыкновенно приходят суда), миссионер, пользуясь сим случаем, вместо того, чтобы ехать ему в Михайловский редут, как это должен был делать каждогодно – для снабжения своей миссии всем необходимым к содержанию оной, – он сделал поездку в байдарках, на реку Кускоквим – вниз по оной (от того места, где он обыкновенно выезжает зимою на эту реку, едучи в Калмаковский редут), куда он ни разу не ездил.

Он имел намерение проехать до самого устья этой реки, где находится очень много жителей; но мог быть только в первых двух селениях, впрочем, довольно больших – Угавыкском и Квийгуглюгмутском.

Миссионер говорит, что в первом селении многих жителей не было дома, и оставшиеся сначала начали слушать проповедь не совсем охотно, а некоторые из стариков и совсем не хотели слушать по загрубелости своей в языческих обычаях; но по выслушании евангельской истории, умилились и уверовали во Иисуса Христа и окрестились, кроме некоторых стариков, которые хотя и не противоречили, не возражали, но не изъявили веры и отошли с молчанием. Впрочем, на возвратном пути миссионера, когда он тут проповедовал во второй раз, видно было, что они охотнее слушали слово Божие, следуя примеру заказчика этого селения, который при первой проповеди не был; и некоторые из стариков, а с ними и несколько молодых, крестились, так что в этом селении крещённых половина, а в обоих 86 душ обоего пола.

Во втором селении жители, хотя также не все были дома, но по данному известию все собрались, и охотно слушали проповедь, и с усердным желанием почти все до одного приняли крещение. Причина, почему здесь скорее и охотнее приняли христианство, есть та, что они во первых многое слышали прежде от своих собратий, а главное вот что: один весьма уважаемый старик шаман, сильно противившийся введению христианства в упомянутых селениях, который кроме убеждений словом, много действовал на своих собратий своими кудесами (так напр. в виду многих бросался в реку и делался невидимым, и через несколько времени и даже дней являлся среди своих собратий), старик этот умирая, к удивлению многих бывших при том, пришёл в чувство, совсем противоположное его прежним словам и действиям. И в сильных муках он говорил своим сыновьям (у него их было двое) и всем прочим, чтобы они крестились и приняли христианство, и не следовали бы его примеру, и говорил так: «Я теперь раскаиваюсь, что я так жил и делал; теперь злые духи сильно меня мучат; и если бы только было возможно, теперь же обратился бы я к Богу и крестился бы; но теперь поздно, нельзя». С этими словами он и помер. Один из сыновей его крестился вскоре после смерти его, нарочно ездив для сего в Калмаковский редут, а другой с семейством первого крестился в 1853 году, тоже ездив для сего в одно из ближайших к миссии селений.

Далее ехать миссионер не мог, потому наиболее, что, по словам жителей последнего селения, жители средних селений народ самый грубый и дикий, так что их боятся даже их соседи. И потому ехать к ним иначе нельзя, как взяв с собою почётных и уважаемых по р. Квихпаку тоёнов и старшин. И миссионер, не имея возможности сделать этого в то время, принуждён был возвратиться. Кроме того, ему сказывали, что жители те чрезвычайно злятся, и говорят, что лишь только приедет к ним священник, то они его убьют.

Одной из причин такого их ожесточения есть то, что какой-то всеми уважаемый шаман старик, когда услышал, что жители Квихпака и других мест начали принимать христианство, начал ездить по селениям, лежащим от устья реки до вышеозначенных мест, и говорить, чтобы никто не крестился, уверяя, что это послужить ко вреду и преждевременной смерти; и это он внушал с настоянием, объезжая селения и обольщая жителей шаманством и подобными упомянутому выше шаману кудесами. Но наконец во время бывшего повсюду в той стране в 1851 году поветрия он помер. И хотя его пагубная проповедь прекратилась со смертью его; но все-таки влияние таковых действий и ложные предубеждения остаются в стариках, а те удерживают от обращения в христианство и молодых, более склонных к просвещению.

И быть может, сии-то самые жители по своей злобе на русских, принёсших им просвещение, и делали нападение на русскую одиночку в 1855 году, где они убили двух человек русских и ограбили имущество; потом они шли с тем же намерением и на самую миссию, приглашал с собою Квихпакцев крещённых и некрещённых; но никто из них к ним не пристал, и они воротились.

Число новообращённых с 1 июля 1853 года по 1 июля 1854 составляет всего только 18; из них 8 обращено миссионером, а 10 окрещено иеромонахом Гавриилом. С 1 же июля 1854 по 1 июля 1855 ново обратившихся всего 125 человек. А всех обращённых к июлю 1855 года считалось 1902 человека; готовых и близких к просвещению до 400. А всех жителей в этом крае полагают до 5750 человек обоего пола.

Нушагакская миссия

Миссионер иеромонах Феофил (из Сергиевой Лавры), в половине сентября 1853 года прибывший в Миссию, в которой более 7 лет не было местного священника и миссионера, ревностно, усердно и с уменьем принялся за дело своё. В осень и зиму того года, по новости и по занятиям своим составлением отчётов за 3 года, он не мог предпринимать путешествия в дальние селения. Но всех приезжавших из дальних мест туземцев за своими надобностями в то селение, где находится церковь и местопребывание миссионера, он не опускал без того, чтобы не исповедать, или по крайней мере без поучения, а тех, которые имели более времени, он и приобщил св. тайн. В особенности же он обратил большое внимание на находящееся там церковное училище, как предмет ему особенно известный и любимый (по привычке в Лавре).

В 1854 году с 17 июня по 14 августа он делал поездку в дальние южные селения, исправляя там все требы и преимущественно занимаясь поучением обращённых, которое они слушали всегда со вниманием и с охотою и, надобно прибавить, не без плода. Последнему может служить доказательством особенно следующий случай.

Один тоэн, между прочим, жаловался миссионеру на свою старшую дочь, которая, рассердившись на него за справедливый выговор, ушла от него и переселилась на другую сторону реки, подле коей находилось то и другое селение, и мало того, – в злобе своей на отца она делала ему разные неприятности. Миссионер, выслушав его жалобу, обещался постараться успокоить его. Но это сделалось и без его посредства. На другой день, когда он по обыкновению своему поучал собравшихся к нему жителей обеих селений, в числе коих была и упомянутая женщина, дочь тоэна, и когда он после истории о Иисусе Христе стал говорить о Его заповедях, – вдруг в это время из среды народа выходит женщина и подойдя к тоэну кланяется ему в ноги трижды. Это была его дочь, его оскорбившая, которую до того миссионер и не видывал. Старик так этому обрадовался, что сам встал и поклонился ей также и столько же. И потом лобзанием мира кончилось их взаимное неудовольствие.

Стоит замечания приступ миссионера к поучениям. Он, в одном месте своего журнала, говорит: «когда по моему прошению собрались все жители и расположились кругом нас на ровном и прекрасном месте, я поставил посреди собрания столик, на который вынес из своей палатки крест и евангелие; пропев: Царю Небесный, и прочитав третий час, я начал говорить поучение».

В течение 1854 года им обращено из язычников Кусоквимцев двое, и столько же из них миропомазано – (из числа прежде крещённых). Окрещено и миропомазано малолетних 67 человек; исповедано и приобщено 647; браков венчано – 42.

В 1855 году он делал две поездки к северу вверх по реке Нушагаку к киятинцам для исправления треб.

Сии киятинцы в 1848 году отказались крестить своих детей и приобщаться, и миссионер уехал от них, не сделав ничего; но потом в 1850 году они с раскаянием приняли того же миссионера и исполнили всё, что от них требовалось по христианской обязанности.

И теперь, в первую поездку миссионера к ним, они не скоро пришли на его приглашение для поучения и не без споров согласились исполнить долг свой, и в особенности крестить детей своих. Причиной того, почему они не хотят крестить детей своих, они представляли то, будто с тех пор, как они стали крестить их, они стали более умирать. Миссионер доказывал, что это отнюдь не от этого, а от того, что они, давши при крещении обещание жить по закону Божию, не исполняют сего обещания и живут в не благословенных супружествах. И наконец они, выслушав все, что говорил им миссионер в долгой своей беседе, согласились крестить детей своих и венчаться.

О другой своей поездке к сим самым киятинцам миссионер говорит: жители обоих селений показали нам лучшее против прежнего расположение при встрече нас; по первому моему приглашению все до единого собрались для молитвы и поучений: не показывали никакого сопротивления относительно крещения детей своих; и теперь, слава Богу, между ними никого не осталось, кто бы жил с жёнами не по закону супружества.

В эту поездку он присоединил к Церкви 15 человек, случайно приезжавших сюда, в числе коих были и шаманы.

О действиях своих миссионер между прочим говорит так:

По обязанности моей я предпринимал частые путешествия по разным обитаемым туземным местам. На местах, где я останавливался, собирал всех в одно место, и после молитвы проповедовал им слово Божие и поучал всех христианским обязанностям через своего переводчика; когда я спрашивал после молитвы поучаемых мною: понимают ли они что-нибудь и нравятся ли им христианские молитвы? – всегда получал ответ утвердительный, меня много утешающий; потому что читая для них молитвы, и сам молился, и у самого переводчика иногда до слез сердце согревается; а такое расположение духа ужели не окажет никакого влияния на других? Тогда рождаются и слова на пользу, когда у самого сердце согрето любовью к Богу.

В церкви своей я всячески старался об улучшении церковного пения и чтения, и при помощи Божией успел в этом; теперь у нас служба церковная исправляется хорошо, благолепно; и все за это благодарят, и стоят в церкви с удовольствием и душевною пользою. Особенною ещё моею заботою было искоренение в некоторых селениях шаманства. После многих моих увещаний и христианских наставлений, все шаманы и призывающие их туземцы дали мне всенародно обещание впредь сего не делать, и обещание своё утвердили целованием св. креста. Не ленился я говорить проповеди и поучения и для приходящих в праздничные дни и воскресные молится в церковь. Прилагаю так же большое старание об обучении русской грамоте туземных мальчиков.

О колошах

В 1855 году, несмотря на внутреннее беспокойство, в Новоархангельске присоединилось к православной Церкви св. крещением 28 человек взрослых, 14 мужеского пола и столько же женского. Ныне готовых к крещению около 40 человек.

В настоящем (1856) году, в великий пост некоторому числу колош дозволено было входить в собор, и из них 93 человека обоего пола были исповеданы и приобщены св. тайн. Июня 2 дня, сего же года, один некрещённый кухваитанский тоэн, сильный по власти своей между колошами, крестил жену свою и сам обещался креститься.

О коряках и о других

Гижигинский священник Лев Попов прошедшего года ещё в первый раз ездил на так называемую чукотскую ярмарку (малую) для ознакомления с чукчами и другими инородцами. – С чукчами он только виделся и знакомился, а пахичинцам – прежним своим знакомым предлагал и поучения. Ехать же к ним он не мог за неимением кормов для собак, и обещался приехать к ним осенью; и они звали его.

Наконец, благодарение Богу, и каменские коряки, через селение которых проезжал он несколько раз, живущие в Пенжинской Губе, доселе не хотевшие слышать проповеди слова Божия, начали оказывать расположение к слушанию истине евангельских; и некоторые уже начинают говорить, что их вера не правая. О принятии же крещения говорят, что подумают.

Священник желает пожить по доле между инородцами, между прочим, для лучшего узнания их языка и в чаянии больших успехов.

Он в письме своём от 25 февраля минувшего года, между прочим, сообщил мне следующее известие.

«Сего февраля 20 числа, получил я сведение от прибывших оленных коряк следующего содержания. Коряка Ныивит рассказывал мне, что коряка Ивкавав и вдова коряки Но̀так поутру около 7 часов, выехав на оленях в разных санках из своей юрты в гости в другие коряцкие юрты, на пути около 10 часа утра 11-го февраля встретили крещённого коряку Куиккѐ (русского имени его они не знают) и, поговорив с ним не много, коряка Ивкавав вдруг повалился с санки и помер. Все пособия со стороны товарищей его были оказаны, но Ивкавав был мёртв. Вдова коряки Нотак просила крещённого коряку, чтобы он помолился своему Богу. Крещённый коряка, воздев руки горе, призывал имя Иисуса Христа; и мёртвый по молитве ожил, быв в мёртвом состоянии семь часов; и уверили меня, что коряка Ивкавав действительно был мёртв, и относят это к действию Божию, говоря: сильный Христос. Воскресший коряка, в знак благодарности убив оленя, прислал в город продать и поставить образу Христа Спасителя свечи. Получив такое известие, я тут же предложил им, что Иисус Христос ищет их и желает, чтобы они познали Его и крестились. На это они отвечали: да, ты правду говоришь.

Исполнилось три лета с того времени, как благодать Божия начала посещать сие место своим освящением: и уже третий храм освящённый здесь видим. Слава Тебе, Пресвятая Троице, Боже наш: и да будет сие знамением усугубляемого и утрояемого Твоего благословения на сие место и на братию святого храма сего. Ибо знаем из писаний, и в событиях видим, что не только Твоё Божественное имя свято и исполнено Божественные силы, но и Твоё троичное число священно и Божественным действием бывает ознаменовано. Почто бо Илия, пророк Твой, желая воскресить отрока, не единожды, не многократно, но «трижды дунул на отрочища» (3Цар.17:21), если не для того, чтобы троичным числом исповедать троическую веру и привлечь Твоё, Животворящая Троице, пресущное действие? Не в том же ли дух употребил он и троекратное возлияние воды (3Цар.18:34) на жертву, на которую хотел низвести небесный огнь? Призрела еси, Пресвятая Троице, на трех отроков в огненной пещи, и не восхотела, чтобы Твоё священное число явилось числом пагубы: и три отроцы «верою троическою пламень пещный попраша». После того, как в тридневном воскресении единого от Тебе, Пресвятая Троице, Господа нашего Иисуса Христа, троичное число прияло новую славу и силу, Твои богодухновенные апостолы и богоносные отцы наши предали нам часто запечатлевать троичным числом наши молитвы, наши славословия, наши тайнодействия, без сомнения потому, что в сем знамении священного числа есть тайный союз наших молитв, славословий, тайнодействий с Твоею вседействующею и всеспасительною благодатию. Да будет убо и то, что в три лета три святые храмы дарованы месту сему Твоею, Пресвятая Троице, благодатию, – да будет сие знамением во благо, знамением Твоего щедроподательно ниспосылаемого благословения на место сие и на братию святого храма сего.

Радуюсь, братия, о вашем благочестивом усердии, призывающем благодать Божию, и о благодати Божией, благословляющей ваше усердие.

Первый здесь храм, по вашему желанию и прошению, при поспешности удовлетворить потребности, был устроен тщанием вашим и пособием, данным от Святейшего Синода, по воле в Бозе почившего Благочестивейшего Императора. Но второй и сей третий храм суть дело единственно вашего усердия, плод вашего тщания, ваших жертв. Знаю, что, при устроении сего храма, было ревностное старание доставить оному и увеличенное пространство, и благолепие внутреннее и внешнее, которое теперь видим. Смотря на видимые действия, как на выражения душевных расположений, радуюсь о вас, братия, и не просто, но, по наставлению апостольскому, упованием радуюсь, – радуюсь упованием совершенного утверждения вашего душевного храма, на основании Апостол и Пророк, сущу краеугольну Самому ИС ХС, упованием вашего истинного вечного спасения, аще, по апостолу, «начаток состава даже до конца известен удержим» (Евр.3:14).

Радуйтесь же и вы, братия святого храма сего, о благодати Божией, не по вашей вине от вас долго сокрытой, но наконец искренним вашим желанием и благою совестью обретённой.

Благодарите Бога, что вы обрели истинную святую Церковь, которую создал Сам Господь наш ИС ХЗ, которой и «врата адовы не одолеют» (Мф.16:18), в которой единой, по учению святых, подобно как в Ноевом ковчеге от потопа водного, есть верное спасение от потопа греховного и от погружения в бездну адскую.

Ибо общество, или общества, которые вы, вступая в единство апостольской Церкви, оставили позади себя, могут ли назваться Церковью? – Без сомнения, не могут. В истинной Церкви «Дух Святый постави епископы» (Деян.20:28): а там нет епископов, поставленных Духом Святым, и благозаконно сохраняющих благодать тайноводственную. В истинной Церкви от первого до второго пришествия Христова (1Кор.11:26) не нарушимо, как свидетельствует апостол, совершается таинство Тела и Крови Христовы, без которого человек, по слову Господню, «живота не иметь в себе» (Ин.6:53): а там нет сего животворящего таинства. Итак, очевидно, это не спасительный ковчег, а разве обломки отторженной от великого ковчега, и сокрушённой бурею волн, которых держащиеся только в приближении и прицеплении к великому ковчегу имеют надежду спасения.

Благодарите Бога, братия, что вы обрели Богом и Христом «данных пастырей и учителей, к совершению святых, в дело служения, в созидание Тела Христова» (Еф.4:11–12), «строителей тайн Божиих» (1Кор.4:1), разрешителей от грехов (Мф.18:18; Ин. 20:22–23), имеющих для сего благодатный дар и духовную власть: ибо благодатный дар, который воскресший Господь влиял в апостолов Своим Божественным дуновением, и который открылся в них сошествием Святого Духа, – чрез рукоположение апостольское, и потом отеческое, непрерывным потоком течёт до нынешнего святительства и священства, и тем же путём рукоположения течь будет и до скончания века.

Есть ли что подобное в обществе, вами оставленном? – Есть там люди, которые называются учителями, наставниками, отцами, к которым другие приходят исповедовать грехи: но как, по апостолу, «никто же сам себе приемлет честь, но званый от Бога, яко же и Аарон» (Евр.5:4), а они Богом чрез священноначалие не призваны; то они не прияли ни чести присвояемых им имён, ни благодатной силы и власти. Исповедующие грехи пред ними подобны больному, который показывает свои раны человеку, не имеющему ни врачебного искусства, ни врачебных средств.

Благодарите Бога, братия, что вы обрели, и сделали для себя доступным великое таинство Тела и Крови Христовы. Смотрите, какие сладкие, какие высокие обетования соединил с ним Господь наш Иисус Христос: «ядый Мою плоть и пияй Мою Кровь имать живот вечный, и Аз воскрешу его в последний день» (Ин. 6:54, 56). И напротив как горьким представляется в слове Господнем жребий тех, которые лишили себя причастия сего таинства: «аще не снесте плоти Сына человеческого, ни пиете крови Его, живота не имать в себе» (Ин. 6:53). Помыслите же, от какого страшного бедствия избавило вас, и каких вожделенных благ причастниками соделало единение с святою православною Церковью, всегда верною хранительницею таинства, и с священноначалием и с священством, которому вверена благодать совершать, и власть преподавать оное.

Отторгшиеся от общения с священноначалием и священством, и чрез то сами себя отлучившие от причастия святых тайн, мечтают, будто могут заменить сие причащением духовным. Поистине, мечтают. Не есть ли не основательное, – не есть ли даже дерзновенное мечтание отвергнуть образ причащения, Самим Спасителем нашим ясно определённый и владычественно предписанный, и вымышлять себе новый, по своему произволу; в противность значению и назначению Христова учреждения? Христос Спаситель установил таинство для воспоминания о Нем, и о спасительных Его страданиях; страдал же Он не только духом, но и телом и кровью: посему тело и кровь существенно принадлежать таинству; и устранять или заменять оные значит совсем уничтожать таинство. Христос Спаситель установил таинства для освящения наших душ и телес: посему те, которые мечтают о причащении только духовном, сами лишают и душу, и тело своё действительного освящения, которое умерщвляло бы в нём грех.

Сократим слово. Благодарите, братия, Бога, что в единении со святою Его Церковью вы обрели помазание от Святого, брак освящённый во образ Христова с Церковью союза, чадородие благословенное, в болезнях пресвитерское елеопомазание врачебное для тела и души, и все, к освящению и спасению благопотребное из чистого источника апостольские благодати проистекающее. Всех сих благодатных даров лишены те, которые, уклонясь от общения церковного, лишили себя священства, или избрали себе священников, убежавших от законного священноначалия, и тем же бегством удалившихся и от благодати священства.

Сохраните, братия, сии бесценные для душ ваших приобретения, внимательно и деятельно сохраняя то искреннее желание спасения, и ту правую совесть, которые от неведения привели вас на путь чистой истины и несомненного спасения.

Пресвятая Владычице наша Богородице! Твоим именем наречён, и памяти Твоего славного успения посвящён храм сей. Приими его во Твоё благое и сильное Богом покровительство. И, как некогда к одру твоего святого успения из ближних и дальних собрала еси славословящий Собор церковный, собирай к престолу святого храма сего ближних и дальних, верующих, молящихся, славословящих, с радостью входящих в общение таинств, с послушанием приемлющих учение жизни. И как тамо, коснувшегося одра Твоего рукою враждебною, сперва Ты покарала, но вскоре сим самым вразумила, исцелила и в веру и в Церковь Сына Твоего и Бога привела; и здесь, если не с враждебною рукою, но с немирною мыслью приближающихся ко храму Твоему, не яростью обличи, ниже гневом накажи, но Твоею преизбыточествующею благодатию сердца и ума их коснись, и ум их просвети истиною, сердце согрей любовию к Богу и желанием творить волю Его, и тако и «не сущие от двора сего словесные овцы приведи» (Ин.10:16) в спасительную ограду единые святые соборные и апостольские Церкви, да выну православно и единоверно славится пресвятое и поклоняемое имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Никто же возложь руку свою на рало, и зря вспять, управлен есть в царствии Божии. Лк.9:62.

Если бы каждого из множества предстоящих здесь спросить, желает ли он быть управлен в царствие Божие: без сомнения, каждый отвечал бы, что желает. Но если бы далее спросить каждого, находит ли он себя действительно управленным в царствие Божие: то многие, думаю, затруднились бы дать на сие ответ; а некоторые более внимательные, и менее расположенные льстить себе, признались бы, что находят себя очень неблизкими к царствию Божию, и не довольно твёрдыми на правом пути.

Отчего же это происходит, что между желанием, которому естественно надлежит быть столь же сильным и действительным, сколь оно справедливо и богоугодно, и между исполнением, столь вожделенным, оказывается иногда слишком великое расстояние, а иногда открывается и пропасть? И как могло бы наше направление к царствию Божию сделаться действительным, верным, упроченным? – О сем наставление можем почерпнуть из притчи Господней: никто же возложив руку свою на рало, и зря вспять, управлен есть в царствии Божии.

Упоминание о рале даёт разуметь, что притча заимствована от земледелия. Земледелец, возложив руку свою на рало, то есть, предприняв пахать своё поле, должен постоянно смотреть вперёд, дабы вести рало, или соху, правильно и с надлежащим углублением, и таким образом приготовить землю к принятию и произращению семени и к принесению плода. Но если он будет оглядываться и смотреть назад: то не приметит, как рало пойдёт, или без потребного для семени углубления, или без пользы не однократно по одной и той же борозде, или уклонится, и оставит часть земли невспаханною, и таким образом труд окажется бесплодным.

Что же значит сия притча в отношении к царствию Божию? Что значит возложить руку на рало? Что значит зреть вспять? Чтобы изъяснить сие несомненно по разуму Христову, надлежит принять в соображение случай, по которому изречена притча. На пути Христа Спасителя в Иерусалим подошёл к Нему некий человек, и сказал Ему: «иду по Тебе, Господи: прежде же повели ми отвещатися, иже суть в дому моем» (Лк.9:61). Ответом на сие была притча, в которой словам: иду по Тебе, Господи, соответствуют иносказательные слова: возложив руку на рало, а словам: повели мне отрешиться, иже суть в дому моем, слова: зря вспять; и наконец о людях, сею последнею чертою ознаменованных, уже без иносказания произносится суд: никтоже из таковых управлен есть в царствии Божии.

Итак, под образом возлагающего руку на рало представляется человек, который желает идти во след Христа, жить и поступать по вере в Него, по заповедям Его, по примеру Его, который предпринимает подвиг возделывать землю своего сердца учением Христовым, чтобы насеять её добрыми помышлениями, святыми молитвенными желаниями, Божественными созерцаниями, дабы она могла приносить плоды добрых духовных дел, питательные для жизни вечной. Досель сей человек на правом пути. Он направляется к царствию Божию.

Но сей же человек может принять образ зрящего вспять, когда пристрастно обращается к предметам земным, которые оставил было позади себя, ради последования Христу; когда от желаний духовных возвращается к вожделениям плотским, от послушания вере к своемудрию и своеволию, от заповедей Божиих к обычаям суетного мира, от спасительного примера Христа и Святых Его к пагубным примерам людей чувственных и грехолюбивых; и таким образом, развлекая и расстраивая сам себя, лишает землю своего сердца правильного духовного возделывания, а следственно и спасительного плодоношения. Очевидно, это уже неправый путь, неверное направление к царствию Божию. Никто же из таковых людей управлен есть в царствии Божии.

Теперь спрашивайте: от чего у некоторых людей, желающих быть управленными в царствие Божие, между сим желанием и исполнением оказывается слишком великое расстояние, или даже пропасть? – На основании слова Христова отвечаем: от того, что они, возложив руку на рало, зрят, более или менее, вспять, не стараются око душевное постоянно и преимущественно иметь обращённым на путь царствия Божия, к духовным предметам, обязанностям и подвигам, ко Христу и Его учению и примеру, но, взирая иногда к небу, гораздо чаще обращаются к миру, и засматриваются на его прелесть и суету; на духовное смотрят равнодушно, а на плотское и мирское пристрастно; вступают в подвиг для Бога, и облениваются, и предаются самоугождению.

Что же надобно, чтобы наше направление к царствию Божию сделалось действительным, верным, упроченным? – Опять на основании слова Христова ответствуем: надобно, чтобы возложивший руку на рало не смотрел вспять, чтобы воззревший благочестивым желанием к Богу не пригвождал уже пристрастных взоров к тварям, чтобы вступивший в подвиг для своего спасения не изменял ему разленением и непостоянством. Если же повреждённая природа, не совсем побеждённая недобрая привычка, соблазн, как бы невольно уклоняют мысль его к не богоугодному: он должен неукоснительно и крепко возтягнуть себя от худшего к лучшему, угрожая себе судом Христовым, что зрящий вспять не будет управлен в царствие Божии.

Помыслим, братия, каждый о себе, не бываем ли мы в положении того человека, которого Христос Спаситель обличил, как находящегося в противоречии с самим собою, и признал неуправленным в царствие Божие.

Скорбно восчувствовал ты своё греховное состояние, и тягость его для совести; и прибегнул к покаянию, вследствие которого можешь с утешением рещи Богу словами псалмопевца: «беззаконие мое познах, и греха моего не покрых; рех: исповем на мя беззаконие мое Господеви, и Ты оставил еси нечестие сердца моего» (Пс.31:5). Через сие ты вступил на добрый путь. Ты возложил руку на рало: приблизился к Богу и начал благоугождать Ему. Но что потом? Продолжаешь ли идти в предняя? Тщательно ли хранишь приобретённую чистоту души? Не возвращаешься ли небрежно и беззаботно к расположениям и делам, которые ты осудил и отвергнул в покаянии? Если так: то берегись и страшись. Ты зришь вспять; и следственно теперь ты не управлен в царствии Божии.

Ты уразумел ничтожность земных благ, неудовлетворительность мирских утешений, преимущество жизни удалённой от мира, достоинство целомудрия, потребность самоотвержения, свободу нестяжательности: и расторгаешь, или уже расторгнул союз с миром, чтобы все своё время и труд употребить на благоустроение своей души и на благоугождение Богу, в обществе подобных, под руководством сведущих и опытных в сем любомудрии. Прекрасно. Ты возлагаешь или возложил руку на рало с такою полною решительностью и силою, что почти неуместным представляется опасение, чтобы ты не вздумал обращать взоры вспять. Однако же опыт открывает, что и здесь есть место сему опасению. За бегущими от мира бегут мирские помыслы, и невольно иногда обращают их взоры вспять, как-то случилось с блаженным Иеронимом, который, убегая от суетного мира, удалился из Рима в Святую землю, но который признавался, что и оттуда взоры неукрощённого воображения его возвращались к суетным и страстным зрелищам Рима. Итак, удаляющийся от мира, и возлагающий руку на рало духовного подвижнического делания, с усиленным вниманием и осторожностью должен блюсти своё око, дабы прилежно возводить оное горе – к Богу, устремлять впредняя – к дальнейшему упражнению и усовершенствованию в благочестии и добродетели, и не давать оному свободы обращаться вспять – к видам плоти и мира, по видимому, легко занимающим, но неприметно прельщающим и пленяющим. Что, если озришься на Содом? – Можешь превратиться в столп слан. Что, если помыслишь возвратиться в Египет? – Можешь умереть в пустыне, не достигнув земли обетованной.

Маловерие и леность могут приводить нас в уныние мыслию, можно ли так неуклонно взирать к Богу, и на путь царствия Его, чтобы не озираться вспять. Что на сие сказать? – Преподобный отче Сергие! обличи наше маловерие и леность, возбуди нас, вразуми, поощри, укрепи твоим примером и благодатию. Ещё младенчествующую руку возложил ты на рало подвижнического делания, удерживаясь от млека матернего для поста, и до глубокой старости не ослабил твоих подвигов. Если ты, изъявив, не тотчас исполнил желание пустынножительствовать: это не значило зреть вспять; потому что ты взирал на заповедь Божию: «чти отца и матерь» (Мф.15:4). Вступая в пустынножительство, ты не обращался к миру не только для достижения каких-нибудь облегчений и утешений, но и для приобретения необходимого. Во время скудости хлеба в твоей обители, ты ожидал его не от людей, а от Бога. В скудости хлеба для тебя самого ты доволен был тем, что своею работою от одного из своей братии приобрёл загнивший хлеб. Начальство принял ты потому только, что не мог уклониться от него без нарушения послушания, без вреда для многих душ: и когда начальствовал над обителью, получившую уже знаменитость, твой труд, твоя худая одежда, твоё смиренное слово представляли тебя низшим из братии. Так велик ты рало духовного подвига, так сеял слезами, чтобы родились, возросли и созрели плоды духовные и видимые, которыми доныне питаемся.

Богу, дивному во Святых Своих, но и всех усердно ищущих царствия Его дивно милующему и спасающему, слава и благодарение во веки. Аминь.

Светел паче многих нынешний день: потому что на нём отражается свет бывшего за год пред сим дня, который озарил Россию светом царского венца, и простёр над нею благоухание царского священного помазания.

Возвратись, незабвенный день. Приблизься к нашему зрению. Тогда мы смотрели на тебя наиболее оком радующегося сердца. Теперь нам досужнее посмотреть на тебя и оком размышляющего ума.

Вспомним, что это был достопамятный Бородинский день, в который Россия одна противостояла всей Европе, в который дух завоевания и преобладания, не знавший дотоле преград, приразился челом к стене, встретясь с духом любви к Царю и отечеству. Сему дню по достоинству досталась честь быть днём Царского венца, и торжественным свидетелем любви народной к Царю

Вспомним тогдашнее ясное и тихое утро. Оно как бы нарочно приготовлено было, чтобы явиться зеркалом и образом души Царевой.

Вспомним тогдашнюю в Кремле и окрест Кремля прекрасную тесноту, которая выражала сердечное стремление к Царю всего народонаселения московского и, по возможности, через представителей всего народа русского, или точнее, всех народов царства Всероссийского.

Найдётся ли довольно сильное слово, которое изобразило бы тогдашний всеобщий восторг? – И пусть не найдётся. Это ненайденное слово вам и слышимо, и понятно: поскольку от тогдашних сердечных воскликновений есть и ныне верный отголосок в верных сердцах.

Особенно желал бы я, чтобы каждый сын России в таком же свете узрел ныне мысленным оком, как мы тогда мысленным и чувственным оком зрели Благочестивейшего Царя нашего и Благочестивейшую Супругу Его, и совершавшееся с Ними в сем святилище в священнейшие минуты священного дня. Как смиренным являлось Их величие пред лицом Царя царствующих, и вместе как величественным Их смирение! Какое благоговение пред святынею! Какое одушевление молитвы! Какое небесное безмолвие в церкви, когда венчанный Царь один преклонил колена, и горящая молитва о благословении свыше на Него и на царство Его просиявала из Его сердца, и очей, и уст, и тихо возпламенела все сердца; сливала их в одно кадило, в один благоуханный фимиам; и его, без сомнения, невидимо принимал Ангел Хранитель России, «и взыде дым кадильный молитвами святых от руки Ангела пред Бога» (Откр.8:4).

Да взираем на сие и ныне оком радующегося сердца: притом, как я сказал, и оком размышляющего ума.

Как тщится Царь, благословенный на царство Родителем и законом престолонаследия, снискать высшее благословение и освящение! Как тщится с своей стороны святая Церковь усвоить Царю высшее благословение и освящение!

Священнодействие царского венчания православная Церковь начинает тем, что предлагает Благочестивейшему Императору произнести во всеуслышание православное исповедание веры. Что сие значит? – Это значит, что Церковь, как сама основана неколебимо на камне веры, так желает и царское достоинство и желаемое благословенное царствование утвердить непоколебимо на камне веры. По истине, если Господу нашему Иисусу Христу, владычествующему всем по Божеству, вследствие заслуги спасительного страдания и воскресения, новым образом, как Богочеловеку, «дадеся, по собственному изречению Его, всяка власть на земли, как на небеси» (Мф.28:18); если Он, по слову Тайновидца, есть «князь царей земных» (Откр.1:5): то царь и царство могут быть истинно благословенны и благоденственны только тогда, когда угодны Ему и Его верховному владычеству; а угодны Ему могут быть только тогда, когда право исповедуют и деятельно хранят веру, которая есть сила, средство и цель Его владычества. Сию истину деятельно признал Благочестивейший Государь наш при своём царском венчании. О если бы сею истиною одушевлялись и все сыны царства, и наипаче все особенным званием и должностью призванные служить державной воле Царя и благу царства!

Весь чин царского венчания святая Церковь, как облаком духа облекает, как благоуханием священного кадила исполняет, – обильною молитвою. Каждое восприемлемое Царём знамение величества, порфиру, венец, скипетр, державу, она осеняет Божественным именем Пресвятой Троицы. И сего не довольно. Чтобы усвоить Царю более внутреннее, таинственное освящение, она священным помазанием полагает на нём печать дара Духа Святого; приближает его к самой трапезе Господней, и в лице священнодействующих и священнослужащих укрепляет его на великий подвиг царствования Божественною пищею тела и крови Господней.

Взирая мысленно на сие столь же священное, как величественное зрелище, кто не помыслит с благоговением, как велико по истине значение православного Царского Величества. Оно осенено, объято, проникнуто освящением свыше. Мне кажется, что здесь недавно слышал я древние иерусалимские пророческие от лица Божия гласы: «вознесох избраннаго от людей Моих; – елеем святым помазах его; – истина Моя и милость Моя се ним» (Пс.88:20–21, 25); – «не прикасайтеся помазанным Моим» (Пс.104:15).

Но преимущество иметь Богом венчанного и помазанного Царя к тому ли только должно располагать нас, чтобы благоговеть пред Ним, и покоиться в уповании покровительства и помощи Божией Ему, и через Него и нам? – Нет. Это не всё. Преимущество, по справедливости, влечёт за собою соответственную обязанность. За получением дара следует обязанность быть благодарну; за полученною честью – обязанность хранить её посредством достоинства. По суду Самого Иисуса Христа, «ему же дано будет много, много взыщется от него» (Лк.12:48). Итак, если нам дарован Богом освящённый Царь: то как он обязан хранить себя достойным принятого освящения, так и все мы обязаны являть себя достойными освящённого Царя, дабы благотворящее благоволение всевышнего Величества небесного через величество земное без преград простиралось на все царство и народ. Неужели кто подумает, что всесвятому, всеправедному, всечистому Богу прилично, через освящённого Им Царя, покровительствовать народу, небрегущему о святости, беспечно погружающемуся в бездну грехов и нечистот, не помышляющему о том, чтобы сделаться народом Божиим через веру и добродетели? – Сию несообразность опровергают и здравый разум и нравственное чувство.

Православные Россияне! Благодаря Бога за дарованного нам Царя, будем внимательны к тому, что требуется от нас, дабы сей священный дар был для нас вполне благотворен. Да тщимся, не именем только и словом, но делом и истиною быть верны Царю небесному: ибо только при сем и верность наша Благочестивейшему Самодержцу нашему будет угодна Ему, благословенна Богом, удовлетворительна для нашей христианской совести, истинно полезна отечеству. Аминь.

Для спасения рода человеческого Промыслу Божию благоугодно было не только сообщить людям истины веры и правила жизни, на которых зиждется религия, но и опытно показать, как они необходимы для человека, и тем содействовать их восприятию и утверждению в его душе. Священное Писание содержит посему не только положительное учение откровенной религии, но излагает самую историю человечества в религиозном отношении. Оно изображает жалкое состояние падшего человека, и различные пути, соответственные духовным нуждам его в различные времена, коими Промысл Божий, предохраняя человека от заблуждений, вёл его к совершенству и спасению через веру в Спасителя мира. Таким образом, история религии в роде человеческом есть история домостроительства Божия о спасении человека, и служит к тому, чтобы соделать ясным для верующего разума план и нужду сего домостроительства.

Итак, в священном Писании, по самому существу и цели его, как откровенного Богом учения, должны находиться самые достоверные сведения о начале религии и её судьбах в роде человеческом. Понятно посему, отчего с ослаблением веры в истину откровения, ослабела и уверенность в истине той истории веры, которую изображает священное Писание. Сомнение в истине исторических сказаний священного Писания побудило разум обратиться к другим, не столь верным источникам для разрешения вопроса о происхождении и истории религии в человечестве; а неполная достоверность источников, в соединении с предубеждением против истины откровения, легко привели к ложным понятиям о религии и её истории.

Первое появление в христианском мире таких независимых от священного Писания и противных ему исследований о религии мы замечаем с распространением неверующей учёности в XVII и XVIII столетиях. Но попытки подобных исследований, составленные под преобладающим влиянием материализма и атеизма, не могли ни быть беспристрастными, ни иметь даже внешнего вида сколько-нибудь важного наукообразного исследования. Отвергая или подвергая сомнению самые основные и священнейшие истины религии, самую религию почитая слабостью ума, неверующие учёные XVIII столетия не могли уже охотно заниматься трудолюбивым и усердным изучением истории религий, или философским исследованием их начал. От того теории и истории религий, ими составленные, представляют поверхностные, лишённые исторического основания взгляды, достойные поверхностной философии того времени⁴⁸⁹.

Более значения имеют новейшие исследования касательно религии, возбуждённые новым движением философии и истории в настоящем столетии. Как та, так и другая, несмотря на различные понятия о сущности и значении религии в различных системах, признали самую религию как действительное и всеобщее явление в роде человеческом, существенным и необходимым проявлением духа человеческого, и как на такое проявление обратили на него то внимание, какого оно заслуживало. С одной стороны, философия, не ограничиваясь изложением общих теоретических понятий о Божестве и Его свойствах, обратила внимание на различные виды сих понятий у разных народов и старалась раскрыть значение и взаимную связь различных религий. Наиболее известные философские системы новейшего времени (каковы Шеллинга и Гегеля), кроме общих философских вопросов естественной религии, старались теоретически объяснить различные виды, в каких являлась религия в роде человеческом, и законы их преемственности, и тем положили основание новому отделу в системе философских наук, так называемой ими философии религии. С другой стороны, история, под влиянием философии, расширив свой взгляд, не стала ограничиваться одним исследованием политических событий в жизни народов. Она признала, что кроме внешних событий, жизнь народов и человечества определяется внутренними силами и началами ею управляющими; религия народов, как одна из таких сил и начал исторической жизни, не могла не обратить на себя теперь внимания истории, какого она прежде мало удостаивалась.

Этими особенностями направления философии и истории, преимущественно в Германии, объясняется, почему вопросы о религии и судьбах её занимают важное место в современной науке, и почему исследования о религии вообще и религиях различных народов составляют значительный отдел сочинений в современной философии и истории, богатство которого особенно заметно в сравнении со скудостью подобных исследований в предыдущие времена.

Христианскую любознательность должно привлекать к себе не столько современное значение этих исследований, сколько важность предмета, имеющего самое тесное отношение к существенным убеждениям веры, и опасности, какие могут возникнуть для веры, в случае неправильного понимания сего предмета. А нельзя сказать, чтобы таких опасностей не существовало в настоящее время. Несмотря на то, что новейшие исследования о религии, и по большей внимательности к своему предмету и по тому значению, какое они приписывают ей, далеко оставляют поверхностные и исполненные предубеждения суждения о религии энциклопедистов XVIII века, часто в сущности или по своим выводам, они не менее противны учению откровения, как и эти последние; но опаснее их тем более, чем с большею силою и искусством пользуются оружием разума.

Общее исходное начало большей части исследований о религии новейшего времени есть принятое новейшею философиею понятие о постепенном и постоянном движении рода человеческого от несовершенства к совершенству, понятие, которое возводят в общий закон жизни народов и человечества для всех её обнаружений.

Приложенное к истории религии понятие о прогрессе привело к мысли о постоянном естественном развитии и усовершенствовании религии. По этой мысли, как во всех отношениях, так и в религиозном, род человеческий находится сначала в самом грубом и диком состоянии. Подавленный вещественными нуждами, в первобытные времена своей жизни человек не имеет понятия и не заботится ни о чем сверхчувственном, потом с постепенным освобождением его от уз природы, с пробуждением силы разума, являются и первые следы религии; но эта первоначальная религия также несовершенна, как и сам человек; это – грубое обожание чувственных предметов. За тем являются более и более развитые, разнообразные формы многобожия в их законосообразном преемстве, раскрываемом философиею. Единобожие, как плод более зрелого разума, не скоро сменяет религии, признающие многих богов; но и оно не есть окончательный вид богопознания; и оно в свою очередь служит для ума переходною ступенью из области положительных верований в область свободного философского познания Божества⁴⁹⁰.

Подобное, основанное на теории постепенного усовершенствования человечества, понятие о начале и историческом ходе религии, не только противоречит истории её, изображённой в священном Писании, но в своих следствиях приводит к отвержению самого основания откровенной религии – необходимости откровения. Ибо, если разум в деле религии, по естественным своим законам, неизбежно должен идти от несовершенства к совершенству, и самое несовершенство его в отношении к религии на различных ступенях развития его, не есть что-либо противное его природе, но естественно и законно, то какая нужда для него в особенном, божественном откровении? Какая цель сего последнего? Не будет ли оно только ненужным нарушением естественного хода развития, путём которого человек сам собою достигает религиозного совершенства?

Наша цель – исследовать главные основания упомянутого взгляда на религию и показать действительно ли религия рода человеческого в начале была грубою и несовершенною, а все последующее её движение представляет постоянное восхождение к большему и большему совершенству? Решения сего вопроса мы ближайшим образом должны искать в истории. Не опасаясь впасть в крайнюю произвольность мнений, мы не можем определять ход действительных событий не зная их, и на основании одних теоретических соображений гадать о том, что должно было, и как случиться. В истории ищут главных оснований для своего взгляда на религию защитники постепенного усовершенствования её; и философские системы, установляя теоретически законы раскрытия религиозных понятий, стараются оправдать свои положения изображением исторической преемственности религии, стараясь доказать истину теории попытками найти осуществление её в самой действительности. Таким образом обращаясь к истории, мы прибегаем к суду той самой науки, у которой ищут благоприятных для себя свидетельств и историки и философы, защищающие рассматриваемую нами теорию религии, – суду, законности которого, следовательно, отвергнуть они не могут.

«Неоспоримая истина, говорит Юм, в своих исследованиях о религии, что восходя лет за 1700 до рождества Христова, мы находим все народы идолопоклонническими, что чем более мы углубляемся в древность, тем более находим людей погруженными в идолопоклонство. Мы не замечаем там ни малейшего следа более совершенной религии; все древние памятники представляют нам политеизм, как учение утвердившееся и всеми признаваемое... Если же, сколько мы можем следовать за нитью истории, мы находим человечество преданным многобожию, то можем ли мы думать, чтобы во времена более отдалённые, прежде открытия наук и искусств, могла существовать более совершенная религия, могли бы преобладать начала чистого единобожия? Думать так, значило бы утверждать, что люди открыли истину, когда были невежественными и варварами, а как скоро начали образовываться и научаться, впали в заблуждение⁴⁹¹.

Вот заключение, которое выводится из исторических исследований учёными, защищающими мысль о грубости первоначальной религии и постепенности её усовершенствования.

Но основательно ли будет это заключение даже в таком случае, если мы на время допустим истинность первого исторического положения: – что все народы история находит первоначально в идолопоклонстве и многобожии? Имеет ли это положение то значение, какое ему приписывают? Следует ли из него, что и первобытная религия была грубым многобожием? Очевидно нет. Как ни древни сохранившиеся до нашего времени письменные или археологические свидетельства языческих народов о многобожии в древние времена, они могут говорить только о религиозном состоянии той эпохи, к которой они принадлежат, или времён очень к ней близких. Но что даёт нам право переносить это состояние и на предшествующие отдалённые времена? Нельзя забывать, что самые древние из известных нам исторических свидетельств принадлежат далеко не первобытным временам, что за теми временами, о которых сохранились исторические воспоминания, находятся ещё древнейшие времена первобытной жизни рода человеческого, к которой ничто не даёт нам права прилагать заключения, которые мы могли бы вывести из наблюдения над религией, хотя очень древних, но не древнейших и первоначальных времён. Существование рода человеческого, а с ним и религии, далеко восходит за день явления истории и письменных памятников у народов языческих, так что, если и действительно, в эпоху, указываемую древними историческими свидетельствами, все народы жили в многобожии, то отсюда никак ещё нельзя заключать, что этот же вид религии был господствующим и во времена, предшествовавшие сей эпохе. Такое заключение было бы не историческим выводом, а следствием пред занятой уже мысли о постепенном усовершенствовании религии, как естественном законе её развития, мысли, что религия с течением времени могла только усовершаться, а не упадать, что, следовательно, если она несовершенна в данное время, то прежде должна быть ещё несовершеннее и хуже. Мысль, очевидно, привнесённая отвне для объяснения истории, – а не ею прямо доказываемая и объясняемая⁴⁹².

Таким образом, если бы и действительно все исторические свидетельства единогласно говорили о грубости религии тех времён, коим они принадлежат, то эти свидетельства для беспристрастного исследователя, не увлечённого никакою пред занятою мыслью, не могут быть доказательством грубости и первобытной религии. Они доказывали бы только, что заблуждения многобожия в роде человеческом очень древни, – не более.

Но справедливо ли теперь самое основное историческое положение, из которого думают выводить не следующее из него заключение? Действительно ли «неоспоримая истина», как говорит Юм, и как думают защитники теории постепенного усовершенствования религии, что род человеческий так далеко, как достигают исторические памятники, является погруженным в многобожие? Действительно ли в древности мы не можем найти никаких следов понятий более возвышенных и чистых, чем заблуждения язычества, и таким образом должны отказаться от всякой надежды уяснить историческим путём вопрос о первоначальной религии?

Для решения сего вопроса, обратимся к самым историческим свидетельствам, кои могут служить основанием к заключению о древнейшем религиозном состоянии человечества. Очевидно, чтобы быть верными и годными для этой цели, они должны, или принадлежать к очень древним временам, и в таком случае, чем древнее они, чем прямее относятся к своему предмету – религии, тем большую степень достоверности они имеют; или, если они сами по себе и не древни, то должны сохранять в себе верные указания на древнейшие религиозные верования. Первого рода свидетельства, более важные, заключаются в древнейших письменных памятниках религиозного содержания, принадлежащих древним народам; последние состоят в указании религиозных верований тех народов и племён, которые обыкновенно называются дикими, и кои, не будучи подвержены влиянию образования иных народов, иногда более неизменно сохранили первоначальные религиозные воззрения, чем народы образованные. Обратим внимание на те и другие.

1. При одном воспоминании о древних письменных памятниках, мысль невольно обращается к древнейшему из них, к бытописанию Моисесву и затем к другим историческим книгам ветхого завета. Но к удивлению, свидетельства этих книг, имеющих по своему содержанию непосредственное отношение к религии, по-видимому, менее всего ценятся, и притом в вопросе, касающемся религии же. В несомненной истине сказаний, содержащихся в книгах священного Писания, для истинного христианина не может быть сомнения. Но и для колеблющихся в вере, и чуждых ей, как бы ни были разногласны их мнения, касательно боговдохновенности книг Моисеевых, остаётся во всяком случае несомненным и неоспоримым то, что эти книги древнее всех известных нам письменных памятников, и что в сравнении с древнейшими памятниками язычества, каковы например индейские Веды, китайские Книги и персидская Зендавеста, они обладают несравненно большею истиною и чистотою своих исторических указаний. Поэтому и свидетельства их, даже как просто исторические свидетельства, и без высшего ручательства за их неоспоримую истину, имеют наибольшую силу и значение пред всеми другими свидетельствами в отношении к первобытным временам.

Но вся история религии, излагаемая в священных книгах ветхого завета, есть не что иное, как история непрерывного хранения веры в единого истинного Бога, от первобытных времён человеческого рода до явления в мир Спасителя, когда сия вера начала распространяться по всей вселенной. Не состояние, подобное состоянию животных, не дикость нравов, вначале чуждая всякой религии, и потом породившая первые грубые представления о богах, изображается уделом первых людей. Первосозданная чета украшена совершенством духа и тела и наслаждается блаженством в раю. По ни совершенство, ни блаженство не могло бы быть истинным и полным, если бы не соединялось с чистым познанием истинного Бога, познанием, которое было естественным следствием близости человека к Богу. Но человек пал; по мере удаления его от Бога, ослабевал в душе его и истекавший от Бога свет чистого богопознания. Это ослабление было постепенным, по мере удаления человека от Бога, и достигло крайнего предела ко времени явления на земле Сына Божия. История первых поколений рода человеческого представляет нам всеобщность и единство веры в единого, истинного Бога. Несмотря на то, что нравственные качества скоро разделили допотопных людей на сынов Божиих и человеческих, такое разделение не сопровождалось по видимому никаким изменением и различием основных понятий о Божестве. В потомстве сынов Божиих неизменно сохранялась истина откровенной в раю религии. Сыны человеческие, преданные порокам, забывали о Боге, не страшились Его правосудия и не чтили Его могущества, но не видно, чтобы они дерзали притом искажать богопреданную религию, или измышлять какие-либо новые суеверия⁴⁹³.

Страшное наказание, постигшее безбожие и безнравственность людей первобытного мира, очистило землю и предохранило род человеческий от распространения допотопного нечестия. Но память сего наказания, предохраняя людей от неверия, не предотвратила того, чтобы люди не бросились в противоположную крайность – суеверие. С рассеянием народов начал рассеиваться и ослабевать самый свет веры; с удалением их от местопребывания потомства Симова, в котором должна была храниться истинная Церковь, люди стали постепенно забывать истины веры и смешивать их с заблуждениями. Но тем не менее нужно было много времени, чтобы свет истинной веры в единого Бога помрачился до того, что только одна страна и один народ, и то при особенной помощи Божией, могли остаться верными его хранителями. В своём начале, многобожие не было ни повсюду распространённым, ни очень сильным. Служение иным богам, которое начало увлекать родоначальников избранного народа началось в земле Халдейской (Нав.24:2), и распространение его было причиной воззвания Авраама в землю Ханаанскую, где, как показывает история, господствовали тогда ещё довольно чистые понятия о Божестве. Но первое увлечение иными богами было ещё чуждо тех заблуждений и того духа противления истинной вере, с каким является язычество впоследствии. Началом заблуждения было только смешение истинной веры с суеверием, – смешение, ещё не довольно сильное, чтобы в борьбе с ним не могла по временам торжествовать истина. Так, хотя священное Писание причисляет Фарру к служившим богам иным, но решимости сего патриарха оставить своё отечество вместе с Авраамом нельзя представить другой причины, кроме веры. Остатки чистого богопознания и добродетели, долго сохранявшиеся в той даже части его потомства, которая ближе была к заблуждению, показывают, что ни он сам, ни его ближайшие потомки, вне рода избранного Богом, не были подобны прочим идолопоклонникам, и что небесный свет долго боролся с тою, которую распространял господствующий дух времени⁴⁹⁴. Так Лаван, хотя имеет в своём семействе идолов, но тем не менее признает и чтит Иегову, Бога Авраамова и Бога Нахорова (Быт.21:53; Быт.24:30, 50–51). Обитатели земли Ханаанской, во времена патриархов, по-видимому, далеко не были такими закоснелыми идолопоклонниками, какими являются они во время Иисуса Навина и Судей, когда их неисправимое нечестие навлекло праведный суд Божий. В священном Писании мы не только не находим тех сильных обвинений в идолослужении хананеев, какие оно произносит на их потомков, напротив находим ясные примеры сохранения истинной веры и богопочтения между ними. Так Авимелех царь Герарский признает владычество Иеговы (Быт.20:3–4; 21:22–23); Мелхиседек, царь салимский, был священником Бога вышнего, «иже созда небо и землю» (Быт.14:10); Хеттеи признают Бога Авраамова (Быт.23:6). За пределами земли ханаанской мы находим Иова, мужа знаменитого своею верою, святостью жизни и терпением. Беседа его с друзьями, разделяющими его образ мыслей о Боге, показывает, что чистота веры не была в его время необыкновенным явлением, но что племена северной Аравии были ещё свободны от заблуждений язычества. В самом Египте, где начало идолопоклонства скрывается в глубочайшей древности, Фараон времён Авраама и его наследник во времена Иосифа знали и признавали владычество Иеговы (Быт.12:17–18; 41:38–39) и не говорили, как Фараон времён Моисея: «кто есть егоже послушаю гласа... не вем Иеговы» (Исх.5:2).

Отделение израильского народа от других народов имело главною причиною повсеместное усиление многобожия. Хотя во времена Моисея находим ещё чтителей истинного Бога в земле мадиамской (Исх.18:9) и среди моавитян (Чис.22), но с течением времени тьма язычества усиливается до такой степени, что мы уже с трудом можем, вне пределов избранного народа, по временам замечать слабые искры Откровенного Богом света истины и то в смешении часто с заблуждениями. Так во дни Соломона, Хирам царь тирский благословляет Иегову и даёт древа на построение храма (3Цар.5:6, 10); царица савская исповедует величие Бога Израилева (3Цар.10:9); Ниневитяне внимают проповеди покаяния пророка истинного Бога (Ион.3); Кир персидский признает владычество единого Бога (1Езд.1:2); Дарий участвует в принесении постоянных жертв во Храме иерусалимском (1Езд.6:9); Артаксеркс (Есф.8:13) и самый Навуходоносор, хотя вынужденный бедствиями (Дан.4:31), признают величие и силу истинного Бога.

Таким образом, ветхозаветные книги священного Писания, вопреки новейшим теориям религии, не только изображают целый народ, от времён незапамятной для светских исторических памятников древности, исповедующим веру в единого Бога, но до избрания сего народа хранителем истинной веры, и целое человечество обладающим более или менее сокровищем той же чистой веры. Не от несовершенных и грубых представлений многобожия восходит род человеческий, равно как и народ Божий, к более совершенным, далёким путём заблуждений и трудных изысканий истины. Свыше-дарованное первому человеку познание о Боге, совершенное по мере его совершенства, постепенно помрачается вместе с удалением человека от Бога. Когда это помрачение становится до того сильным, что угрожает совершенным и повсеместным забвением истинного Бога, Бог для сохранения дарованного Им людям света истины избирает особое племя в лице Авраама, его родоначальника, размножает это племя в народ и делает этот народ, несмотря на его неверность и постоянное склонение к язычеству, избранным сосудом для хранения веры между людьми, до тех пор, пока не явился в мир самый Свет истины Иисус Христос, воссиявший во откровение языкам по всей вселенной.

Такой ход человечества от совершенства к несовершенству в религиозно-нравственном отношении, до времён Спасителя, так ясно изображён в священном Писании и находится в такой тесной связи со всем домостроительством Божиим о спасении падшего человека, что может показаться до крайности странным, что могла когда-нибудь возникнуть мысль в свидетельствах самого же священного Писания искать указаний и подтверждений совершенно противоположного мнения о религиозной жизни человека. Между тем в новейшее время, под влиянием философской теории о необходимом движении человечества от несовершенства к совершенству, действительно явились попытки найти историческое подтверждение этой теории в том самом священном Писании, которое представляет очевидное опровержение её. История народа израильского не есть, говорят, исключение из общего закона жизни человечества.

Хотя древние священные книги Ветхого Завета были изменяемы и дополняемы позднейшими писателями, но и в них мы находим будто следы многобожия, как древнейшей и первоначальной религии еврейского народа. Учение о едином Боге, которое так сильно отличает народ израильский от всех языческих народов древнего мира, произошло из многобожия через постепенное возвышение одного Божества из ряда других богов, через особенное почитание его, как особенного покровителя и защитника сперва еврейского племени, потом израильского народа. Иегова, Бог израильского народа, сначала не был единым и единственным Богом, но только могущественнейшим и высочайшим между прочими богами, – народным Богом Израильтян, особенное почитание Которого не исключало признания других божеств языческих. Чем более возвышалось особенное служение Иегове, тем более уничижались боги других народов, пока наконец они совершенно не затмились в своём ничтожестве, и в позднейшие времена, может быть около эпохи плена вавилонского, образовалось понятие об исключительном божестве Иеговы⁴⁹⁵.

Подобные мнения так очевидно противоречат духу и букве св. Писания, что для подтверждения их, их защитники могли указать только на некоторые отдельные и частные места, в которых будто бы находятся следы первоначального многобожия еврейского народа и последующего признания существования других богов, кроме Иеговы.

Так, в защиту мнения о первоначальном многобожии евреев, указывают на древнейшее будто бы и первоначальное имя Божества: Elohim. Окончание множественного числа, которое оно имеет, считают доказательством первоначальной, общей со всеми языческими народами веры предков израильского народа во множество богов. Но в то же время забывают, что нигде св. Писание не даёт ни малейшего указания, чтобы с этим именем соединялось и понятие о какой-либо множественности божественных существ. Оно постоянно употребляет сие имя, как наименование единого истинного Бога – Иеговы, и все свойства и качества высочайшего Существа соединяются с ним. Elohim – не суть какие-либо боги, среди которых занимает место Иегова, Бог народа еврейского, но самый же Иегова, единый истинный Бог. Оба имени употребляются в священном Писании безразлично, как наименования единого высочайшего Существа⁴⁹⁶.

Нельзя не видеть притом, что если бы когда-нибудь, даже у язычников соединялось с именем Elohim какое-нибудь представление, напоминающее многобожие, то конечно писатели священных книг, строгие ревнители закона Моисеева, заботливо предотвращавшие все, что могло бы вести Израильтян к соблазну многобожием, запретили бы или уничтожили употребление этого имени, а не стали бы сами свободно и безразлично употреблять его, как название единого истинного Бога. Такое употребление показывает, что с ним не могло быть соединяемо никакого недоразумения. А если множественное окончание, возбуждавшее такое недоразумение у позднейших исследователей, не давало к нему повода тогда, когда язык еврейский был живым и во всеобщем употреблении, то это конечно зависело от того, что по свойству самого языка, в самом слове не заключалось в действительности такого повода, что из древних евреев никто и не думал видеть в нем что-либо противное истине единства Божия или напоминавшее о многобожии. И действительно, внимательное изучение свойств и особенностей еврейского языка показывает, что уже и прежде известно было еврейским толковникам⁴⁹⁷, что множественное окончание имени Elohim означает не понятие множественности божеств, но высочайшее величие Существа, означаемого сим именем⁴⁹⁸. Но по своему буквальному смыслу, не подавая соблазна для ветхозаветных верующих каким-либо языческим значением, священное имя Божие Elohim для более посвящённых в таинства веры самою своею особенностью открывает и нечто более глубокое, и таинственное в познании Божества, указывая на таинство Пресвятой Троицы⁴⁹⁹.

Когда в особенностях изображения Иеговы, как Владыки, Промыслителя и Спасителя народа израильского, стараются видеть понятие о Нём, как о народном только божестве, преимущественное служение которому будто бы не уничтожает признания и других богов, которым поклонялись языческие народы, то опять такое мнение может возникнуть только при совершенном забвении общего духа священного Писания и сущности религии народа Божия. Если Иегова изображается преимущественно Богом Авраама, Исаака и Иакова, родоначальников израильского народа, или называется в особенности Богом израилевым (Исх.5:1), если в священном Писании часто указывается на особенные отношения Иеговы к народу израильскому и народа Божия к Иегове; то это не потому, чтобы священные писатели ограничивали владычество Его одним народом израильским, давая другим народам других особенных владык, но вследствие особенного домостроительства Божия, по которому Бог избрал и отделил народ еврейский из среды всех народов и соединил его с Собою союзом особенного завета. Через сие, властвуя и промышляя над всеми языками, Он по особенному попечению и благодеяниям, явленным народу израильскому, соделался для него преимущественно его Владыкою, Спасителем и Благодетелем. поскольку Израиль из всех языков земли, по благоволению к нему Божию, «бысть часть Господня и людие Его» (Втор.32:8–9), то и Израиль с своей стороны мог назвать Иегову своею частью, Богом в особенности своим, по своей близости к Нему и силе завета. Но признавая Иегову своим Богом, народ израильский никогда не думал исключать из Его господства другие народы и признавать их частью и достоянием каких либо других божеств. Когда законодатель народа еврейского от имени Иеговы начертал первую заповедь закона: «Аз есмь Господь Бог твой... да не будут тебе бози инии разве Мене» (Исх.20:2–3), то этим конечно не то только говорит, что для народа израильского не должно быть иных почитаемых богов кроме Иеговы, но что таких богов и нет, и в существование их он не должен верить. Не только высокие изображения свойств Божиих, Его предельной силы и могущества, применимые только к истинно-высочайшему и единому Существу, не позволяют думать, чтобы Израильтяне могли допускать бытие каких-либо других божеств, кроме Иеговы, но и ясные указания на единство Божие и на ничтожество богов языческих. «Господь Бог наш, говорит Моисей, сей Бог есть и несть разве Его» (Втор.4:35); «Господь Бог наш един есть» (Втор.6:4). «Где суть бози, на них же уповаша, говорит он; от имени истинного Бога, обращаясь к язычникам; Аз есмь Бог и несть разве Мене» (Втор.32:37,39). Так Соломон умоляет Бога принимать в новосозданном им храме молитвы не только иудеев, но и язычников: «яко да разумеют все людие земли, яко Господь Бог, тот Сам Бог и нет инаго» (3Цар.8:60). Когда Рапсак, воевода царя ассирийского, считая Иегову народным Богом израильтян, по подобию богов у других покорённых Ассирианами народов, дерзает посмеиваться над Его силою и могуществом, Езекия исповедует единство и всевластие Иеговы над всеми народами и ничтожество богов языческих: «Господи Саваоф, Боже Израилев… Ты еси Бог един, царь всякого царства вселенныя, Ты сотворил еси небо и землю». Если боги языческие не спасли своих народов от меча Ассириан, то потому, что «не беша бози, но дела рук человеческих, древа и камение» (Исх.37:10–11, 16, 19). Пророк Исаия, укоряя Израильтян, увлёкшихся идолопоклонством, с особенною ясностью изображает ничтожество языческих богов и идолов, единство истинного Бога и обращение к Нему всех народов от заблуждений многобожия; например: «Аз Бог и несть разве Мене спасаяй: прежде Мене не бысть Бога и по Мне не будет» (Исх.43:10). «Аз первый и Аз по сих, кроме Мене несть Бога; кто якоже Аз» (Ис.44:6,7; 45:22–23)⁵⁰⁰?

При столь очевидных свидетельствах священного Писания о безусловном, а не относительном только единстве Божества и ничтожестве богов языческих, некоторые места оного, в которых, по-видимому, говорится о божествах языческих, как о существах, имеющих действительное бытие⁵⁰¹, конечно не могут иметь того смысла, какой приписывают им желающие унизить чистоту ветхозаветного единобожия.

В некоторых из сих мест языческие боги действительно представляются как бы живыми существами с тою целью, чтобы через сие олицетворение явственнее и нагляднее изобразить ничтожество и бессилие их пред силою и всемогуществом Бога истинного. Так Господь через поражение первенцев египетских обещает сотворить «отмщение во всех бозех Египетских» (Исх.12:12); Моисей в победной песни, по переходе через море Чермное, восклицает: «кто подобен Тебе в бозех Господи, кто подобен Тебе» (Исх.15:11)? Хотя Иофор и не был прямым израильтянином, и потому и образ мыслей его не может служить свидетельством образа мыслей народа израильского, но тем не менее вероятно и он в сем, а не ином, смысле называет Иегову великим «паче всех богов» (Исх.18:11). Священные писатели тем с большим правом могли говорить иногда о богах языческих, как о живых, враждебных истинному Божеству и Им покоряемых силах, что они видели в обоготворяемых язычниками, в лице своих богов, существах, действительные тайные силы царства тьмы, властвующие над совестью язычников. Так Моисей об израильтянах, увлёкшихся служением языческим богам, говорит, что они «пожроша бесовом, а не Богу, богам их же не ведеша» (Втор.32:17); равно и Псалмопевец говорит о тех, кои «поработоша истуканным, что они пожроша сыны своя и дщери своя бесом» (Пс.105:37). Очевидно, в сем именно смысле представляет живыми богов языческих псалмопевец, когда говорит: «велий Господь и хвален зело, страшен есть над всеми боги: яко вси бози язык бесове, Господь же небеса сотвори» (Пс.95:4–5). Иногда, представляя живыми богов языческих, священные писатели прямо отожествляют их с идолами, ничтожество и бездушность которых тут же изображается, чем ясно показывают, что такое их представление есть только олицетворение, а не признание их существования. Так например, псалмопевец, восклицая: велий Господь наш: Господь наш над всеми боги, здесь же показывает и причину такого возвышения Иеговы: Господь, вся елика восхоте, сотвори, на небеси и на земли, в морях и во всех безднах, – тогда как идолы суть ничтожные дела рук человеческих; они не слышат, не говорят, не видят: «ниже бо есть дух во устнех их» (Пс.134:1, 5–6, 15–17)⁵⁰². – Наконец в иных ещё местах священного Писания, приводимых нашими противниками, имя – богов – очевидно относится не к богам языческим, но к различным существам, которые по их достоинству называются иногда в священном Писании богами в смысле переносном. Так, когда псалмопевец говорит: «кто во облацех уравнится Господеви, уподобится Господеви в сынех Божиих» (Пс.88:7), то под именем живущих во облаках и сынов Божиих разумеет Ангелов, так же как великих земли именует богами в словах: «Бог ста в сонме богов, посреде же боги разсудит» (Пс.81:1, 6; 46:9), или: «Богов да не злословиши и князю людей твоих да не речеши зла» (Исх.22:28).

Итак, священное Писание ясно и неоспоримо указывает нам целый народ, который обладает чистыми и возвышенными понятиями о Боге, от времён глубочайшей древности. Сей народ не изобретает таких понятий путём трудного освобождения разума от долговременных заблуждений, вследствие первоначальной грубости ума, но получает их от Бога путём откровения, и затем хранит их как священное наследие от первобытных времён неизменно, несмотря на все исторические изменения своих судеб. Но если такое наследие вечных истин религии, особенно хранившееся при помощи Божией в народе избранном, вначале до избрания сего народа, было общим достоянием всего рода человеческого, то ужели оно совершенно и бесследно не исчезло у других народов, лишённых особенного попечения Божия? Неужели у них, среди заблуждений, не сохранилось каких-либо остатков лучших верований от времён, ближайших к первобытным?

Несмотря на давность язычества и на силу заблуждений, трудно предположить, чтобы следы первобытных истин веры исчезли в язычестве совершенно и без остатка. Думать иначе заставляет разумность человеческой природы, не отвергающей истины злонамеренно, но только по слабости ума, искажающей и помрачающей её, и твёрдость религиозных верований, основанных у всех народов на предании. Нравы, обычаи, общественные учреждения и проч. легко изменяются с переменою местообитания и от влияния чужих народностей. Религиозные верования составляют самое священное достояние человека, и, по самому существу своему, менее подвержены произвольным изменениям; они передаются из века в век, ограждённые самою святостью своею для человека от забвения и намеренного искажения. История религий, неизменно в своей сущности сохраняющихся в течении целых тысячелетий, при всех народных переворотах; усиленное часто до упорства охранение религиозных преданий и обычаев древних времён, даже при самой перемене религий и нравов, свидетельствует об их постоянстве и неудобоизменяемости. Но если долго и упорно хранятся в религиях заблуждения, по уважению к их древности, то тем более мы должны признать возможным сохранение древних истинных понятий и верований.

Священное Писание оправдывает такое предположение о существовании среди заблуждений язычества остатков более чистых верований, указывая нам (как мы и видели) примеры сохранения следов истинной веры вне избранного народа. Обвиняя язычников в том, что они скрывали «истину в неправде» (Рим.1:18), апостол тем самым даёт разуметь, что у них под оболочкою многочисленных заблуждений скрывается иногда более светлое, внутреннее содержание истины и сам открывает такое содержание в поклонении Афинян неведомому Богу (Деян.17:19, 34). Под именем неведомого Бога апостол находит несознаваемое самими язычниками почитание Бога истинного, им возвещаемого: «его же убо не ведуще (благолепне) чтете, сего аз проповедую вам» (Деян.17:23).

Конечно, судя по содержанию и по времени памятников языческой древности, мы не можем и ожидать найти в них ясные свидетельства, на основании которых мы могли бы составить ясное понятие о первобытной религии, независимо от священного Писания. Но для нас достаточно, если из них будет видно, что религия у всех народов, в древнейшие времена, была чище, возвышеннее и ближе к единобожию, чем в последующие, что таким образом не грубый политеизм был первоначальной религией, а напротив, с большим и большим развитием языческих народов развивались заблуждения и суеверия в деле религии.

Более всех народов древности известны и исследованы религиозные верования греков и римлян; но, несмотря на то, менее всего мы можем ожидать, чтобы в религии сих народов сохранились ясные следы древних, первобытных верований человечества. Греки и римляне являются на поприще истории очень поздно, сравнительно с другими народами древнего мира. Это обстоятельство было вдвойне гибельно для достоинства и чистоты религии. До самостоятельного явления сих народов в истории залог первобытной религии не мог сохраниться неповреждённым в течение многих веков у племён грубых, не имевших письменности, каковы были первые обитатели Греции и Италии. А когда эллинское племя, которого верования дали существенное содержание и римской религии, начало приобретать самостоятельность и историческое значение, то оно застало уже пред собою другие народы, старейшие его на пути гражданственности, и, по общему историческому закону, должно было от них получить первые начала и смены образования. Таким образом, оно рано подверглось иноземному влиянию Египта и Финикии, – влиянию, которое могло только затмить, а не прояснить народные верования. Такое постепенное потемнение было тем удобнее, что у эллинов не было, как у других восточных народов, ни постоянного и твёрдо установленного жреческого сословия, которое заботилось бы о сохранении истин религии, ни письменных памятников, кои считались священными, полагали бы предел нововведениям и служили бы свидетельством верований древнейших времён. Дело религии было предоставлено народу, и народные поэты явились у греков истолкователями и образователями народных верований. Легко предположить, чего можно было ожидать от подобных вождей религиозного образования и в какой мере, при свободном поэтическом представлении народных верований, мог сохраниться их истинный древний смысл и значение.

Но несмотря на все неблагоприятные условия к сохранению первоначальных верований в их чистоте, несмотря на самое сильное распространение язычества в Греции, внимательное наблюдение в бессвязной пестроте эллинского многобожия находим указание, что это многобожие не было первоначальным, что оно развивалось постепенно, что чем древнее, тем религиозные понятия были чище и возвышеннее. Эти указания мы находим в свидетельствах историков, в творениях древнейших поэтов и наконец в мнениях позднейших писателей, ближайшим образом знавших жизнь своего народа и его историю.

Древнейший историк Греции, Геродот, несмотря на все уважение к народным верованиям своего времени, ясно говорит, что эти верования не были древними и первоначальными, что они являлись постепенно и мало-помалу, и указывает самые источники их происхождения. Он говорит, что пелазги, родоначальники греков, в начале не знали имён отдельных богов; что они приносили жертвы богам в совокупности, не различая их; что ни они, ни другие обитатели Греции – карийцы, лидяне, аркадяне, не знали идолов; что первые понятия о различии богов и их названия занесены из Египта; и что обитатели Греции только вследствие утвердительного ответа Додонского оракула приняли их и стали почитать⁵⁰³. Далее по разным поводам, он указывает и историческое происхождение служения различным божествам от различных иноземных народов. Так например, он свидетельствует, что служение Афродиты перешло в Грецию от финикиян и распространилось из Аскалона через Кипр и Киферу⁵⁰⁴; что служение Дионису ввёл некто Меламп, заимствовав его от переселившихся в Фивы и Биотию финикиян⁵⁰⁵, и проч. Вообще, все учение о происхождении богов, их чисел и различных видах Геродот почитает очень недавним, и составителями для греков теогонии называет Гомера и Гезиода, живших не более, как за сто лет до его времени⁵⁰⁶.

Отрывочные и случайные свидетельства Геродота о происхождении греческого многобожия вполне подтверждаются тщательными исследованиями греческой мифологии и сравнением её с мифологией других народов, – в новейшее время. Эти исследования показывают, что большая часть, и в числе их все главнейшие и наиболее почитаемые божества греков, их мифология и обряды, первоначально перенесены в Грецию из Египта и Финикии; что собственно греческое, в религии этого народа, есть художественное преобразование этих первоначально заимствованных от вне божеств, сообразно духу греческого народа, под влиянием поэтов и художников, и кроме того мифические сказания о жизни древних героев Греции, напр. Геркулеса, Кастора и Полидевка, Фезея и др. Но то и другое принадлежит уже к позднейшим историческим временам, и есть привзошедшее прибавление, а не первоначальное достояние греческой религии. Так вся мифология Зевса есть не что иное, как видоизменение истории Озириса; Ионна, Океанос, Фетида, Деметра, Гермес, Эскулап, Пан, Феб, суть чисто египетские божества; Артемида, Кибелла, Адонис, – финикийские и проч. Перехождение иноземных божеств и обрядов в Грецию было постоянным и продолжалось до последних времён упадка язычества, так например, служение Кибеллы и Сераписа⁵⁰⁷. Таким образом вся пестрота и запутанная ткань греческой мифологии мало-помалу разрешается, и мы находим, что все многообразие богов есть нечто постороннее, привносимое в Грецию постепенно, в течение веков, что первоначальная религия была проще, чище и свободнее от заблуждений полифеизма.

Но в чем же теперь состояла эта первоначальная религия, до её искажения иноземными влияниями и произволом народных поэтов? Прямых древних свидетельств, кроме неопределённого выражения Геродота, что древнейшие обитатели Греции почитали богов безлично и не знали их имён и особенностей, мы не имеем; но за то в самых творениях древних религиозных поэтов мы находим понятия о божестве более возвышенные и далёкие от обыкновенных народных понятий последующего времени, которые доказывают большую чистоту религии во времена древнейшие и упадок её в позднейшие.

Так в древнейших гимнах, известных под именем Орфических, содержится учение о первой причине всего и о происхождении всех вещей, отличное от бессвязных представлений позднейшего язычества. Это учение ясно выражает мысль о едином верховном виновнике всего сущего, который именуется Зевсом. Зевс Орфических гимнов совершенно отличен от Зевса народной мифологии. Он изображается единым, первоначальным, высочайшим, виновником всего, единою силою и божеством, от которого произошёл мир и все боги⁵⁰⁸. Хотя другие черты, приписываемые Зевсу, и затемняют это чистое понятие о Божестве, представляя его по отношению к миру, то душою разлитою по всем частям природы и оживляющей их, как душа оживляет тело, то пантеистическим началом, нераздельно соединённым с вещественным миром, но тем не менее в учении Орфических поэтов о Зевсе высказываются мысли, чуждые последующему язычеству. Происхождение мира у Орфиков изображается в виде образования первобытного хаоса силою светлого, божественного эроса, посвящающегося среди мрака и нестроения и образовавшего небо и землю, богов и людей⁵⁰⁹. Касательно явления и происхождения самого эроса, сохранившиеся до нас отрывки из древних феософов, по-видимому, не согласны между собою. У одних все творение приписывается одному разумному существу, которое изображается виновником самого эроса⁵¹⁰, со вечным хаосу⁵¹¹. У других, например, у Гезиода, мирообразующий эрос кажется являющимся из самых недр хаоса, и все учение о происхождении мира получает физический оттенок в том, что материя считается первоначальной, а дух после явившимся из недр материи, бытием. Но тем не менее древние писатели и толкователи отстраняют эту неясность в происхождении эроса тем, что и Гезиоду, как и прочим Орфикам, приписывают мысль о самостоятельности и независимости от вещества, мирообразовательного, божественного начала, которое называется эросом⁵¹².

Представленные нами свидетельства, касательно существования в древнейшие времена Греции более чистых и близких к единобожию понятий, чем в последствии, подтверждаются и мнениями древних писателей. Так Платон называет очень древним то учение, что Бог заключает в Себе начало и конец всего сущего и всем управляет⁵¹³, и говорит, что учение элеатов о происхождении всех вещей из единого духовного начала существовало в Греции ещё прежде Ксенофана, основателя сей школы⁵¹⁴. Таким же древним и праотеческим преданием называет учение о происхождении вещей от Бога и Его промысле, распространяющемся на весь мир, древний сочинитель книги о мире, приписываемой Аристотелю⁵¹⁵.

Все сказанное нами о ходе религии в Греции повторяется и в Риме. Если сравнительная новость римского народа в истории и несамостоятельность его умственного и религиозного образования, не позволяют нам искать у него самобытных и подлинных религиозных преданий, сохранившихся от времён глубокой древности; за то вся история последующего римского многобожия представляет наглядный пример того, как могут повреждаться чистота религии и развиваться крайности многобожия, неразумным привнесением разных заблуждений от различных народов, по различным случаям. Действительно римских, или правильнее этрусских божеств, принятых первым основателем римского владычества, было очень немного. Эти боги не имели ни капищ, ни статуй, ни многочисленных обрядов богослужения, введение которых, по сознанию самих римских писателей, очень не древне и не восходит далее времён Нумы, которому римское историческое предание приписывает образование и устройство религии⁵¹⁶. С течением времени, сближение с греками, и умственное их влияние на римлян было поводом к перенесению в Рим многих эллинских богов и особенно различных мифологических сказаний, приуроченных к древним народным божествам. Постепенное же распространение римского владычества по востоку имело следствием постепенное перенесение верований и богов покоряемых народов в столицу вселенной, пока наконец римское язычество не дошло до тех нелепых крайностей многобожия, какие едва ли представляют все другие языческие религии.

Мы видели, что главным источником многобожия, наводнившим своими заблуждениями Грецию, а потом и Рим, частью через Грецию, частью непосредственно, были Египет и Финикия с сопредельными ей малоазийскими странами.

Крайность народного суеверия, особенно почитание животных, в Египте, возбуждала насмешки в самих язычниках, а древность этого суеверия заставляла их в этой стране предполагать самое начало язычества. Но среди мрака народных верований, в жреческой касте сохранялись и здесь, от древнейших времён, ограждённые неприкосновенностью священных письмен, более основательные и разумные представления. Хотя эти представления были далеки ещё от истины, но тем не менее, с одной стороны, несмотря на свою древность они были гораздо чище последующих, с другой, в них заключались указания на ещё более возвышенные понятия о Божестве, указывающие на первоначальное религиозное достояние народа.

Египетское религиозное учение во главу и основание всего поставляет понятие о едином начале всего сущего. Такое верховное божество, источник всего существующего, называется Аммун (сокровенный; Греки переводили это имя: Зевс). Оно проявляет себя в четырёх главных началах, олицетворённых в виде божеств. Эти начала: первобытный Дух или Кнеф, первобытная материя – Пейт, первобытное время – Севех, и первобытное пространство – Пашт. Взаимное сочетание этих божеств, из коих два (Кнеф и Севех) представляются мужеского, а два другие (Пейт и Пашт) женского рода, производят новую генерацию богов известных в числе восьми и называемых Кабирами (то есть, сильными). Явление этих божеств предшествует образованию земли. Чтобы устроить её и населить живыми существами, четыре высшие и восемь низших богов нисходят на землю (в Египет) и через взаимное соединение производят новое поколение богов, кои носят на себе, уже не отвлечённый, а местный и национальный характер. Эти низшие, многочисленные, человекообразные боги, к числу которых принадлежат впоследствии наиболее почитаемые – Озирис и Изида, производят род человеческий, воплощаются и странствуют по земле для благодеяний людям. Мифические сказания о действиях этих божеств и обряды, образно выражающие эти действия, составляют главное содержание народной религии.

Новейшие исследования в области египетской мифологии показывают, что генерации или преемства божеств не суть только произведения, мудрствующего о происхождении вещей ума, но, как и в других языческих религиях, изображают действительный исторический ход религии. Первоначальные божества, первоначальны не только в смысле старейшинства их над низшими, но и в том отношении, что они действительно были первоначальными и самыми древними божествами египетского народа. Постепенное увеличение числа богов происходило исторически, и различные преемства их означают различные периоды народной религии. Согласно с этим, первоначальная и древнейшая религия Египта представляется в более простом и разумном виде; с течением времени, с большим и большим утверждением народной своеобразности, увеличивается и число богов, также получающих более и более местный и народный характер. Наконец, склоняясь более и более к антропоморфизму, народ египетский начал обоготворять древних царей и героев, знаменитых в истории своей страны и украшать их деяния вымыслами фантазии. Таким образом постепенно более и более упадала религия, помрачаясь чувственными представлениями; неспособный, с упадком древней мудрости и жреческого сословия, к отвлечённым понятиям и к разумению чисто символических, иероглифических образов, народ более и более привлекался к мифическим изображениям действительных исторических лиц, им обоготворённых, и преимущественно пред древними знаменательными божествами возвысил Озириса и Изиду, два главные божества последней генерации, – божества, мифические сказания о которых представляют ясные следы действительного, исторического существования, этих, обоготворённых впоследствии лиц. Таким образом в последние времена существования египетского язычества они явились главными божествами, и сосредоточившие все прочие верования затмили древние, лучшие религиозные понятия; самое грубое почитание животных в соединении с фантастической мифологией, заступило место древнего символизма, который в образных формах выражал истины, впоследствии недоступные разумней большей части народа⁵¹⁷.

Итак, и египетская религия представляет в своём историческом развитии постепенное движение от более чистых и разумных понятий к большему и большему господству неразумного многобожия и идолопоклонства. Хотя и древнейший вид египетской религии, в сравнении с последующими её состояниями, имеет только превосходство в большей разумности понятий, но не в отношении к их истине, так как система египетского вероучения склоняется к космическому пантеизму, но тем не менее в ней, в смешении с ложными, хранятся и истинные понятия о Божестве. Самое главное из них есть древнейшее учение о едином, первоверховном Божестве, виновнике мира. Это учение, хотя постепенно помрачаемое усиливающимся многобожием, тем не менее сохранялось до последних времён египетского язычества. Так, по свидетельству Ямвилиха и других писателей, египтяне признавали, «что прежде всего сущего и прежде всех начал есть Бог, единый, первый»⁵¹⁸. В противоположность другим, происшедшим богам называли его «нерождённым и бессмертным»⁵¹⁹. Имея в виду непостежимость его существа, именовали его «сокровенным» или недоступным чувствам, недоведомым мраком, существом почитаемым только через молчание⁵²⁰. Это верховное божество почиталось столь возвышенным, что египтяне, из благоговения, избегали даже произносить его имя⁵²¹.

Понятие о едином, высочайшем начале всего, часто соединялось и отожествлялось с более определённым представлением о Кнефе, мирообразовательном Духе, первом и высочайшем порождении верховного Божества, так что Кнефу часто приписывались черты самого высочайшего Божества и он сливался с Аммуном, получая название, – Аммун-Кнеф (то есть, сокровенный высочайший дух)⁵²². Такое соединение понятий показывает, что верховное Существо было представляемо не только первоначальным, но и духовным существом. Так, по свидетельству Ямвлиха, египтяне во главу всего поставляли Ум и Слово или разум (λόγος) самосущий, устроивший всё, и прежде неба, в небе живущую силу⁵²³.

Как религиозные понятия в Египте представляются тем в более чистоте, чем они древнее, так и обряды богослужения. Почитание идолов и животных, как предметов божественных, и соединённые с сим почитанием безнравственные обряды есть явление позднейшее в истории Египта. Символические изображения религиозных понятий, основанные на свойствах иероглифического языка, в последствии, с упадком религиозной мудрости, были приняты за изображения самых божеств и послужили поводом к суеверному почитанию. Но мысль, что эти изображения, почитаемые народом, не сути изображения самых божеств, но только символы их, и что идолопоклонство есть явление чуждое глубокой древности, не терялась в Египте и в последующие времена. Так египетские жрецы, на вопрос Цезаря о почитании животных, отвечали ему, что в них они почитают божество, которого животные суть только символы⁵²⁴. Лукиан говорит о египтянах вместе с сирианами, что эти народы не имели в древности в своих храмах никаких статуй или идолов; что он сам в Сирии видел много древних храмов, в которых не было никаких изображений⁵²⁵. Плутарх о жителях Фиваиды в Египте говорит, что они не почитали животных и не жертвовали ничего на их содержание, потому что не признавали никакого смертного бога, но поклонялись только тому, кого они называли Кнефом, несозданным и бессмертным Существом⁵²⁶.

Глубокая древность образования финикийского народа и обширное влияние, какое имели религиозные верования финикиян на религии различных народов, с которыми они приходили в тесные соотношения путём всемирной торговли и многочисленных колоний⁵²⁷, дают особенную важность вопросам: какие были самые древние религиозные понятия этого народа? Какого рода изменения испытывали они в долгое время исторической жизни этого народа? Но, к сожалению, отсутствие древних достоверных источников и свидетельств не позволяет дать удовлетворительный ответ на эти важные для истории религии вопросы. Отрывочные и скудные свидетельства греческих писателей, по отношению к древнейшей религии Финикиян, имеют значение очень поздних свидетельств. Что же касается до отрывков, приписываемых Санхониатону, древнейшему финикийскому историку, то подложность и позднее происхождение их ныне не подлежит сомнению⁵²⁸. Сколько можно судить из сравнения различных наименований, свойств и особенностей, приписываемых различным божествам финикийским, воспоминание о едином, древле поклоняемом, верховном Божестве, сохранялось у финикиян в представлении главного божества, называемого ими Эль или Бэл (Ваал), которого греческие писатели называли Сатурном, считая его верховным божеством финикиян. Эль, которого имя значит сильный, и которого называют древним, вечным Элем, изображается как глава и начальник всех других богов, «которые от него получают имя». Он называется также безначальным первосуществом, вечностью, отцом вечности; он царь богов и отец людей, он безначален, устроил мир и управляет им⁵²⁹. Религиозное предание относит нераздельное господство этого божества и поклонение ему к древнейшим временам золотого века между людьми⁵³⁰. Несмотря на то, что в последствии это древнее божество является не выше, а в ряду других богов, и что служение ему сопровождается всеми крайностями языческого суеверия, в учении о нём нельзя не видеть следов древнего почитания единого верховного Божества.

Финикийская религия не есть самостоятельное произведение финикийского народа, мало способного к отвлечённым и созерцательным занятиям. Она есть, совершившееся под влиянием иноземных, преимущественно египетских верований, видоизменение одной древней системы религиозных понятий, общей некогда всем народам западной Азии. Сравнение религий Финикии, Сирии, Ассирии, Халдеи, ханаанских и аравийских племён, приводит к заключению, что первоначальной и древнею формой религии всех этих народов было единобожие. Общее имя единого верховного божества, у всех сих народов, было Эль, называемый Бэлом в Ассирии, Ваалом и Бэлом в аравийских странах. Поклонение сему единому верховному божеству и даже самое имя его сохранялось у хананейских племён, во время пребывания там патриархов. Вера в единого Бога постепенно помрачалась под усиливающимся влиянием почитания светил, особенно в Халдее и Вавилонии. Но тем не менее, мысль о первоначальном едином Божестве не исчезала совершенно среди разлива многобожия; она выражалась в том, что божеству, первоначально бывшему единственным, постоянно усвоялось первенство и главенство в ряду прочих божеств, и приписывались такие качества и черты, которые ясно напоминают о древнем служении единому истинному Богу, понятие о Котором во всей чистоте сохранилось у народа Божия. Так, по общему всем народам западной Азии преданию, высочайшему Божеству исключительно приписывается творение мира через разделение тьмы и света⁵³¹; сие Божество одно и нераздельно господствует в первые времена человечества; время его особенного господства на земле изображается как время счастья и блаженства; оно даёт людям письменные законы и постановления; но разгневанное увеличившимся нечестием и беззакониями людей, оно наказывает их потопом, спасая от него несколько благочестивых, чудесным образом. Такие черты, приписываемые верховному Божеству, особенно же, сходные с библейским сказанием, предания о первобытном состоянии людей, их последующем развращении и о всемирном потопе, соединяемые с представлением о сем Божестве, ясно показывают, что сие представление есть не что иное, как остаток первоначального почитания единого истинного Бога во всей западной Азии⁵³².

Религии греко-римская, египетская и народов западной Азии, – как вследствие исторического влияния их одна на другую, так и по сопредельности и тесному соединению этих стран, под влиянием римского владычества, представляли много общего и сходного в своих религиозных верованиях и преданиях. Боги, почитаемые на берегах Нила, когда делались известными, были почитаемы и в Риме, и в Греции (напр. Серапис или Изида). Малоазийские обряды распространялись свободно по всей римской империи (напр. служение Кибелле и Дионису) и т. д. Греческие писатели узнавали своих богов, под другими только именами у египтян и финикиян, и при большей известности различных религий, пришли к заключению, что боги у всех этих народов один и те же; различны только имена и обряды богослужения⁵³³. Такое сходство главных верований и понятий естественно должно было привести учёных язычников к мысли о первоначальном единстве религии всех известных грекам и римлянам народов, и о постепенном увеличении числа богов и обрядов, от различия названий божеств в разных странах, от различия нравов, обычаев и установлений у разных народов. Такую мысль о происхождении многобожия, основанную на сравнительном изучении религий различных народов, когда это изучение сделалось возможным с соединением сих народов под римским владычеством, ясно высказывают греческие и римские писатели позднейших времён. При всем частном разнообразии религиозных верований, они во всех их находили идущее от глубокой древности и общее всем им, учение о едином начале вещей, и общее предание о первоначальной простоте и чистоте религиозных обрядов. Так Ямвлих, Прокл, Симплиций и другие неоплатоники, Орозий, Дион, Пруденций, самый Юлиан отступник старались в защиту язычества, против христианских обличителей нелепостей многобожия, доказать, что учение о едином Боге, Творце и Виновнике мира, находилось и в язычестве, что боги суть не что иное, как высшие творения и произведения единого Виновника всего⁵³⁴. Это убеждение позднейших язычников в существовании истины единства Божия в их религии было так сильно, что некоторые из них упрекали даже христиан и иудеев в том, что своё учение о единобожии они извлекли из языческих же верований⁵³⁵. Иные, вникая в сущность языческих религий, приходили к мысли, что не только у греков, но и у всех народов земли существует вера в единого Бога, Царя и Отца всяческих, что в этом только одном согласны эллины и варвары, обитатели твёрдой земли и островов, мудрецы и немудрые; а что разнообразие верований и богов происходит от естественного различия нравов и обычаев разных народов⁵³⁶. Макробий утверждает, что у древних теологов Юпитер почитается умом, душою мира и первою причиною всего, что в древности не было изображения этого божества, и что он превыше духа и природы⁵³⁷. По мнению Теофраста, религия в начале состояла в самом простом и чистом служении Божеству. Тогда не почитали никакого чувственного изображения; не приносили никаких кровавых жертв. Тогда ещё не были изобретены имена и родословия того множества богов, которое начали почитать в последствии. Воздаваемо было невинное поклонение первому началу всех вещей, то есть, люди приносили ему в жертву травы и плоды, в признание его верховного владычества⁵³⁸. Нельзя решительно отвергать подобных свидетельств позднейших язычников только потому, что они возбуждены усиливающимся влиянием христианства и общим убеждением в цельности обыкновенных мифических сказаний о богах. Если и есть много заимствований от христианского учения, в изложении понятий о божествах, представляемых как языческие (напр. у неоплатоников), то во всяком случае основная мысль, которую они защищали, именно – что в язычестве издревле хранилось предание о едином Боге, не может быть их вымыслом. Трудно было бы язычникам выдавать за собственное и древнее учение, совершенно неизвестное язычеству и новое, если бы в самой религии язычников не находилось к тому каких-нибудь оснований; а эти основания мы сами уже видели в древней священной поэзии греков, в религиозных преданиях Египта и других народов. Таких свидетельств в пользу древности единобожия сами учёные язычники могли находить ещё более. Распространение христианства и упрёки, делаемые христианам язычниками, только могли более усугубить их внимание к исследованию своих религиозных памятников, к чему не было повода в древнейшие времена. Самое направление «неоплатонической философии», обращённой преимущественно к исследованию о божественном и духовном, более благоприятствовало такому делу, чем направление предшествовавшей философии, в справедливом презрении к народным верованиям, совершенно отстранявшей их из круга своих исследований, как недостойные внимания, или опасавшейся высказывать о народной религии истины, противные мнению большинства.

С другой стороны, христианские писатели, не менее язычников знакомые с письменными памятниками и преданиями язычества, не преминули бы обличить их, если бы их утверждения были совершенным вымыслом⁵³⁹. Но мы видим, напротив, что отцы и учители Церкви, беспощадно раскрывавшие все дурное и ложное в язычестве, сами соглашались, что и в нём действительно, среди мрака заблуждений, сохранились следы истины, и посредством внимательного изучения языческой литературы старались, для обличения язычников, открывать такие следы. Климент Александрийский⁵⁴⁰, Афинагор⁵⁴¹, Феофил Антиохийский⁵⁴², Кирилл Александрийский⁵⁴³, Иустин мученик⁵⁴⁴, Тертуллиан⁵⁴⁵, Минуций Феликс⁵⁴⁶, Лактанций⁵⁴⁷ и другие пользовались всеми известными в их время памятниками языческой письменности и религии, для доказательства истины единобожия⁵⁴⁸. Источник же лучших и более чистых верований в язычестве христианские учителя находили или в заимствованиях истины веры от иудеев, или в древнем предании. Бл. Августин, обличая манихея Фавста, утверждавшего, что христиане заимствовали учение о едином Боге от язычников, говорит: «Итак, пусть узнает Фавст, или лучше те, кои восхищаются его сочинениями, что мнение о едино-властительстве не мы получили от язычников, но что язычники не до такой степени ниспали к ложным богам, чтобы совершенно оставить мысль о едином истинном Боге, от которого происходит всякое бытие»⁵⁴⁹.

От круга народов, более известных классическим писателям и которых верования находятся в тесном взаимном отношении, теперь перейдём к другим народам востока с древним и самостоятельным образованием, каковы персы, индейцы и китайцы. Если религии народов, соединённых под скипетром Рима, представляли нам ясные следы древнего учения о едином Боге, сохранившиеся среди многочисленных заблуждений, нараставших с течением веков; то с гораздо большею уверенностью мы можем ожидать найти их в религиях восточных народов. Ни у греков, ни у народов Малой Азии мы не находим особенно древних письменных памятников, которые бы могли служить свидетельством о религиозном состоянии сих народов в отдалённые эпохи; в суждении об этих эпохах мы большею частью основываемся на соображении свидетельств позднейших писателей. Если и были в Египте подлинные свидетельства древности, заключённые в иероглифические письмена, то они сделались недоступны не только нам, но и вероятно, самим христианским и языческим писателям первых времён христианства⁵⁵⁰. У образованных восточных народов мы находим писания, почитаемые священными большею частью отдалённой древности, и с большею достоверностью можем судить из них о религиозных понятиях народов в сии времена, сравнивать их с последующими и заключать о состоянии религии в самые древние времена.

Древний памятник персидской религии есть собрание сочинений религиозного содержания, известное вообще под именем Зендавесты. Происхождение её, равно и время жизни писателя её Зороастра, новейшие исследователи относят к её VI столетию до Р. Хр.⁵⁵¹. Но Зороастр не был изобретателем новой, а только восстановителем и преобразователем древней религии, которую он нашёл в состоянии упадка. Поэтому, и основные верования, излагаемые в Зендавесте, восходят ко временам ещё более далёким.

Главное содержание всей древле-персидской религии есть, как известно, учение о двух началах всего существующего, добром и злом, Ормузд и Ариман; символом первого из них служит свет, последнего мрак. Принятием сих двух начал персы думали объяснить противоположности совершенства и несовершенства, добра и зла, являющиеся повсюду в мире физическом и нравственном.

В сущности, персидская религия есть почитание единого божества, – Ормузда. К нему одному, как истинному и благому божеству, относится все религиозное служение и почитание. Ариман, начало злое, не есть какое-либо божество, которое пользовалось бы религиозным почитанием; борьба против него при помощи доброго начала, возможное противодействие ему, – вот единственное отношение, в какое поставляет к нему своих последователей Зендавеста. Ариман, не смотря на свою силу и значение, изображается в чертах, кои показывают более вражду и презрение к нему, нежели страх пред его могуществом и уважение к его силе. Ормузд, напротив, изображается со всеми возвышенными свойствами, достойными понятия об истинном Божестве. Вот например начало одной молитвы к Ормузду в Зендавесте: «я молюсь и взываю к Ормузду, великому, светлому, светозарному, всесовершенному, всепревосходному, чистейшему, всемогущему, премудрому, коего природа чистотою превосходит все и светлее всего, коего мысль – есть чистое благо, который есть источник всяких радостей, который даёт мне всё, что имею, который силен, действен, все питает и над всем неизреченно покоится в величии славы»⁵⁵². В других местах он называется великим Владыкою всего, началом света и добра, основанием всех существ, творцом неба и земли, высочайшим разумом, мудростью, источником всякого познания, полнотою блаженства для всех и прочее⁵⁵³.

Конечно, высокие совершенства, приписываемые Ормузду, помрачаются и ограничиваются, когда мы вспомним, что ему противопоставляется враждебное ему начало, ему непокорное, над которым он не имеет всецелой власти. Но уже древние персы чувствовали противоречие, скрывающееся в признании двух равносильных, верховных начал. Чтобы избежать его, они искали ещё высшего, единого начала бытия, и возводили к нему происхождение как Ормузда, так и Аримана. Это верховное начало в Зендавесте называется несотворённым, всё в себе объемлющим бытием, в высочайшем совершенстве покоящимся существом, вечным и особенно «беспредельным временем» (Zeruanе-Akerene)⁵⁵⁴. Оно не имеет ни начала, ни конца; оно произвело как Ормузда, так и Аримана, два первоначально чистых и совершенных существа. Ниспадение Аримана ко злу есть следствие его собственной злой воли, над которою восторжествует наконец начало добра, очистив и восстановив в первобытное совершенство, как самого Аримана, так и всё злое, внесённое им в творение.

Зороастр мало говорит о сущности и свойствах сего высочайшего и единого начала всего. Оно остаётся таинственным, неопределённым, как бы недоступным для религиозного почитания и для познания началом бытия. Ормузд есть истинно живое божество Зендавесты, и служение ему и чистым духам, от него происшедшим, составляет главное содержание религии по её учению. Впрочем, некоторые черты показывают, что оно не было понимаемо только как отвлечённое начало всего сущего, но как верховное существо. Так оно изображается творящим как Ормузда, так и Аримана со всеми духами, дающим власть и силу Ормузду⁵⁵⁵; имя его, как существа действительно сущего, призывается однажды в молитве вместе с Ормуздом и другими духами⁵⁵⁶; творческое слово (Honover), посредством которого Ормузд творит мир, приписывается также иногда и высочайшему началу всего⁵⁵⁷.

Что, несмотря на неопределённость понятия о первом начале всего в дошедших до нас писаниях Зороастра, не совершенный дуализм, а учение о едином верховном начале всего, было древним и постоянным учением персидской религии, это доказывают, как мнения ближайших к Зороастру последователей его, так и свидетельства греческих писателей. Несмотря на различие сект, ближайшие последователи Зороастра соглашаются в признании одного верховного начала всего сущего⁵⁵⁸. Свидетельства греческих писателей, древнейшие из которых указывают на времена, предшествовавшие Зороастру, также говорят о учении об одном начале всего, как отличительном учении персов. Так Геродот говорит, что персы, не имея идолов и человекообразных богов, поклоняются верховному божеству, которое он по гречески называет Зевсом, хотя видит в сем Зевсе олицетворение эфира⁵⁵⁹. В Киропедии Ксенофонта Кир и персы изображаются поклоняющимися прежде всего верховному божеству, а потом всем низшим божествам. Аристотель, говоря об отношении нравственно доброго к первой причине всего, причисляет магов к защитникам того учения, что первое и единое начало всего есть высочайшее и нерождённое благо⁵⁶⁰. Евсевий приводит следующее учение о Боге, из известных в его время писаний Зороастра: «Бог первоначален, бессмертен, невидим, не рождён, не делим, никому не подобен, виновник всего прекрасного, нелицеприятен, самый благой из благих, мудрейший из мудрых. Он отец закона и правды: он источник самобытного ведения; он выдаёт естество, совершен, премудр и един изобретатель священного знания; это тот бог, который имеет голову копчика»⁵⁶¹.

Таким образом у древних Персов постоянно сохранялось учение о едином верховном начале всего, хотя это высочайшее начало и оставалось неясным и удалённым от религиозного почитания, а место живого высшего Божества, для народного верования заступал Ормузд. Нельзя думать, чтобы учение о едином начале всего, предшествующему разделению начал добра и зла, было произведением позднейшего отвлечённого умствования. Мы видели, что древние греческие писатели не упоминают о дуализме, говорят только о почитании Персами верховного божества и потом низших божеств. Что учение о первом, едином начале всего не есть изобретение Зороастра, видно из того, что оно не раскрывается им подробно, в виде основного или особенно важного учения (что сделал бы Зороастр, если бы сам ввёл это важное учение); оно упоминается в Зендавесте в разных местах, как учение всем известное. Ближайшие последователи Зороастра также согласно признают это учение. Напротив, исторические соображения дают право думать, что позднейшее явление в персидской религии есть решительный дуализм, не возведённый к высшему началу и который приписывается персам позднейшими писателями (напр. Плутархом)⁵⁶². Учение о едином первоначале было постепенно забываемо, с преобладанием почитания Ормузда и развитием мифических сказаний о низших существах и духах от него происшедших, сделавшихся предметом особенного почитания, во времена упадка самостоятельности персов. Явился дуализм, который положил основание манихейству, последнему выражению персидской религии⁵⁶³.

Ещё более такой упадок первоначальных верований у персов заметен в распространении идолопоклонства, первоначально чуждого их религии, и в обоготворении предметов вещественной природы, которые в древности считались только символами божества, например, огня и солнца, как источников света. Геродот ясно говорит, что персы его времени «не считали дозволенным устраивать статуи богов, строить храмы и алтари, без сомнения потому, что они не думали, как греки, что боги произошли подобно людям». Их обычай – приносить жертвы Зевсу, на вершинах высоких гор. Кроме того, они издревле (ἀρχῆθεν) приносили жертвы не многим стихийным богам, или духам, управляющим силами природы. Но уже в его время, они заимствовали от ассириан и арабов почитание небесной Афродиты, которую первые называли Милитою, а персы Мифрою⁵⁶⁴. Единственными видимыми знаками богопочтения были в древности пиреи, или столбы, на которых возжигался священный огонь, и введение которых приписывается Зороастру⁵⁶⁵. Но в последующее время мы находим в Персии не только храмы⁵⁶⁶, но и совершенное обоготворение света в виде огня, солнца, луны и других светил, служивших прежде или символами Ормузда или предполагаемыми жилищами различных духов⁵⁶⁷.

Религиозным письменным памятникам Индии многие приписывали чрезвычайную древность, возводя происхождение их за три и более тысяч лет до Р. Хр. Но более внимательное изучение их показывает, что они составлены в очень различные времена, и что древнейшая часть Вед (Риг-Веда) не восходит далее 1400 лет до Р. Хр.; а соединение различных частей Вед в одно целое произошло не раньше VII столетия до Р. Хр. Несколько раньше VI столетия до Р. Хр. составлен другой замечательный памятник индийской письменности – законы Ману. За Ведами, по времени происхождения, следуют религиозные эпопеи – Рамаяна и Махабхарата, коих происхождение, распространение и завершение полагают от первого до третьего века по Р. Хр. За тем являются философские системы, частью основанные на религиозном учении, отчасти враждебные ему, и наконец исторические сочинения (Пураны). Образование индийской литературы простирается до XII и XIII столетий по рождестве Христовом⁵⁶⁸.

Как ни трудно точно определить взаимную преемственность различных письменных памятников Индии, по недостатку достоверной истории, но тем не менее сличая религиозные понятия в различных сочинениях, коих относительное последование известно, мы отчасти видим постепенное движение самой религии. Сначала ясное почитание единого верховного начала, хотя и окружённого низшими божествами, но не затемняемого ими. Потом в эпоху процветания эпической поэзии, постепенное забвение служения верховному божеству, усиление почитания низших богов, и сильное распространение мифических сказаний. Наконец, с появлением философии, изменение древних простых верований в пантеистические понятия у людей образованных, и распространение грубых суеверий в народе.

Но при всем разнообразии поэтических сказаний и философских понятий о божестве, всегда и везде остаётся неизменным основное учение индийской религии. По этому учению, началом всего признается единое, верховное и духовное существо. Это существо, называемое Парабрáмой, Брáмой Имварой (Брáмой-владыкой), Магáн-Атмой (великим духом) и другими именами, производит три главные божества, олицетворяющие зиждительную, хранящую и разрушительную силы божества, – это: Брама, Вишну и Шива. От них происходят все другие, как божественные, так и небожественные существа.

Учение о Парабрáме, как оно излагается в самых древних священных книгах, ясно свидетельствует о существовании идеи о едином высочайшем божестве, во времена самой глубокой древности индийского народа. Хотя уже в самых древних частях Вед упоминается много богов, но по ясному их учению, они не суть божества самостоятельные. Существуют только три главные божества; все другие боги суть только части или свойства их. По различного рода деятельности их, они различно называются и описываются. Но и три главные бога суть только раскрытие единого высочайшего начала, и им объемлются; на самом деле есть только одно Божество, великий дух, Маган Атма⁵⁶⁹.

Изображения верховного Брамы в различных древних религиозных сочинениях индийцев показывают высокие их понятия о высочайшем начале всего. В законах Ману, Брама часто называется «сам от себя сущим», имеющим «от себя бытие существом». Все боги произошли от него; он «был прежде всех богов и выше его нет ничего». Он есть «высочайший правитель, сотворивший богов и множество духов». «Брама есть всепроницающее, но само не проницаемое самосущее существо». «Брама невидим, непостижим, сам от себя существует, не имеет ни цвета, ни глаза, ни слуха; он вечен, всепроницающ, тонок, непреходящ, источник существ». «Велик Брама, божествен, его образ недомыслим; он тонче всего тонкого; он не объемлется ни взором, ни словом, ни другим каким чувством»… «Не можно его постигнуть ни словом, ни сердцем, ни взором; только тот его постигает, кто говорит: он есть; его сущность открывается нам, когда мы понимаем его как сущее». Брама «неразделён, неразличим, без причины и подобия; он неделимое существо простого свойства, без второго или иного. Он бесконечен, без мысли мыслит, вне пространства (пустоты) находится в пространстве, но однако выше его». Он чист, свободен, бесконечно блажен, его не касаются изменения мира и пр.⁵⁷⁰.

Подобные возвышенные описания божества, часто встречающиеся в древних писаниях индийцев, ясно указывают на высокие религиозные понятия, существовавшие в Индии во времена отдалённой древности. Вообще, по мнению известного исследователя индийских древностей, Кольбрука, сличение разных древних религиозных сочинений ясно показывает, «что древняя, основанная на Ведах, религия индейцев признает только единого Бога, но не разделяет достаточно Творца от творения»⁵⁷¹. Это конечно и было причиною, что последующие философы придали религиозному учению индийцев пантеистический характер.

Но высочайшее первосущество, Парабрама, несмотря на возвышенные понятия о нем, уже в эпоху появления древнейших священных книг, не было главным предметом деятельного поклонения и служения. Идея первоначального существа была соединяема с понятием о Браме, как выражении творческой силы Божества, и на того Браму, который впоследствии являлся на ряду с Вишну и Шивой, были перенесены все высокие атрибуты и понятия, приписываемые Парабраме. Почитание Брамы как главного и высшего божества, которого два другие являются только помощниками, представляется господствующим в период иерархического общественного устройства индийского народа, под управлением браминов. Но с упадком жреческой власти, начался в Индии и упадок религии. Недовольная преобладанием жреческого сословия, каста благородных людей или воинов мало-помалу вступила в нравственную и политическую борьбу с ним. Следствием этого было распадение единства индийского народа, явление множества отдельных владетелей и князей, и постоянные между ними войны, составляющие героический период индийской истории. Преобладание касты Кшатриев, в религиозном отношении ознаменовалось возвышением служения Вишну, считавшегося издревле покровителем военной касты, и забвением служения Браме. За периодом Вед наступил период эпических сочинений, и в этих сочинениях Вишну решительно преобладает над всеми другими божествами. В понятии Вишну выражается идея зиждительной, всехранящей и устрояющей ко благу силы Промысла; с понятием Вишну издревле соединялась мысль о деятельном участии Божества в устроении блага мира и рода человеческого, – мысль, которая чувственно изображалась в учении о различных воплощениях Вишну (Аватары), о явлениях его на земле в различных видах, по различным случаям, где требовалась людям особенная помощь божества. Но такая мысль о являемости божества в чувственных образах на земле, будучи воспринята поэтическою фантазиею, могла быть поводом к бесчисленным вымыслам и мифическим сказаниям. В героическую эпоху сказания о явлениях Вишну на земле смешались со сказаниями о деяниях и подвигах царей и героев, и такое смешение, под влиянием поэзии, произвело ту пёструю ткань мифологии, которую мы видим теперь в индийской религии. Тогда как фантазия поэтов трудилась над раздроблением религиозных понятий и превращая их в чувственные образы, вымышляла одних богов за другими, одни приключения чудовищнее других, философы старались возвести к единству различные религиозные представления, найти в них связь и значение. Но неопределённость отношения верховного божества к происшедшим от него существам и к миру в древних религиозных писаниях, и невозможность для разума понять такое отношение без чуждой всему язычеству идеи творения из ничего, привела их большею частью к пантеизму⁵⁷². С потерею политической самостоятельности и с упадком образованности, индийский народ ещё более ниспал в религиозном отношении. Служение Браме и Вишну, постепенно упадая, в наибольшей части народа сменилось поклонением Шиве, в служении которому особенно преобладает чувственный элемент. С идеею разрушения и смерти, в сем божестве, соединилось понятие чувственного рождения и возникновения: от этого кровавые и варварские обряды соединились здесь с безнравственными и чувственными. В этих обрядах и различного рода грубых суевериях многие учёные видят влияние чуждых браминизму верований древних, грубых туземцев Индии, покорённых пришедшим с севера индийским племенем и смешавшихся с низшими классами народа⁵⁷³. Подавленные браминизмом в эпоху процветания его, эти верования и обряды возникли снова в новой, применённой к браминской религии, форме, с упадком древнего образования, и исказили чисто браминские верования. По крайней мере, сами образованнейшие из нынешних индийцев отвращаются от таких чувственных обрядов и в распространении их видят упадок древней религии.

Древние письменные памятники Китая собраны, приведены в порядок и дополнены изъяснениями Конфуцием за 500 лет до рождества Христова. Древнейшие из них восходят за несколько столетий до Конфуция⁵⁷⁴.

Религия Китая представляется нам в двух главных видах: в простейшем и древнейшем, как она изображается в самых древних священных книгах до Конфуция и в каком была в его время; и в более развитом и отвлечённом, как она постепенно образовалась в последующие времена, под влиянием философии и различных мнений толкователей древних священных книг. Смешение этих двух различных эпох было причиною различных, даже противоположных мнений о китайской религии. Тогда как одни, основываясь на прямых древних свидетельствах, видели в ней чистое и возвышенное религиозное учение, другие, имея в виду позднейшие комментарии и философские сочинения, считали китайцев совершенными материалистами. Между тем, среднее и истинное мнение здесь то, что первоначальные чистые понятия о Божестве постепенно искажались и изменялись, с одной стороны под влиянием превратной философии, с другой под влиянием чуждых китайской религии, привнесённых из Индии, суеверий.

Древние исторические книги, сохранённые Конфуцием, свидетельствуют, что древние китайцы поклонялись единому верховному божеству, которое называли Ксан-ти, то есть, высочайший владыка. Это божество изображается как личное, благодетельное, мироправящее существо. Самый древний храм ему выстроен третьим после Фоги императором Гоанг-ти. Имя Ксан-ти, как название верховного Божества, встречается в самых древних частях священных книг. Далее, является наряду с сим именем также древнее, но впоследствии взошедшее в большее употребление наименование Божества – Тиень, собственно: небо. Причину подобного названия личного существа нарицательным именем неба знатоки китайского языка находят не в какой-либо особенности понятия, а в свойствах китайского словоупотребления, часто полагающего название самой вещи вместо лица, обладающего вещью или содержащегося в ней⁵⁷⁵. Притом же личные качества и свойства, приписываемые небу, каковы – мудрость, благость, всемогущество, всеведение, власть награждать и наказывать и пр., равно как и ясное отличие физического неба от высшего и разумного, – показывают, что этим именем обозначалось понятие о едином верховном начале всего⁵⁷⁶. Что касается до обрядов богослужения и частных народных верований, то сами китайские писатели свидетельствуют, что идолопоклонство явилось в Китай очень поздно, с распространением из Индии религии и идолов Будды (около 65 года по Р. Хр.)⁵⁷⁷.

Древние сочинения, собранные Конфуцием, суть исторического или нравственного содержания: посему они только представляют краткие указания на древнее поклонение единому Владыке всего. Более полные системы китайского вероучения принадлежат уже позднейшим временам. Но недостаток сочинений чисто религиозного содержания в древности несколько восполняется писаниями современного Конфуция философа и основателя особой религиозной секты, Лао-дзы. Особенность его учения, равно как и то обстоятельство, что оно принимается только последователями его, не делаясь народным, приводят к той мысли, что это учение образовалось не без влияния иноземных понятий⁵⁷⁸. Но глубокая древность учения Лао-дзы не подлежит сомнению и даёт ему важное значение свидетельства об образе религиозных понятий во времена отдалённые.

Единое верховное начало всего, по учению Лао-дзы, есть Тао – разум, мысль, духовная сила. «Оно было прежде, нежели явились небо и земля, и будет существовать, когда их не будет». Оно таинственно, непостижимо, не имеет названия. «Если меня спросят, что такое Тао, я отвечаю: оно не имеет ни начала, ни конца, оно не изменяется, оно не имеет никакого тела, ни места, оно не делается, ни больше, ни меньше, оно не умирает и не возникает... Оно не имеет ни внутреннего, ни внешнего, ни образа, ни звука» и пр. «Во всем сущем Тао не имеет равного или подобного себе; оно стоит вне всякого действительного бытия и не изменяется; оно проникает всё и само не проникается ничем». Сокровенное, бессмертное Тао распространяет благо на все существа, и научая ему, делает через то их совершенными. Но этот высочайший, не именуемый верховный разум, в сотворении конечных вещей, открывается, делается «именуемым Тао». Такое откровение высочайшего единого разума, по мнению одних толкователей учения Лаодзы, есть явление божественного разума через творение, по мнению же других, самый мир есть обнаружение Божества, есть самый откровенный божественный разум, второе имеющее имя Тао. Таким образом учение Лаодзы получает пантеистический оттенок у многих из последователей секты Тао⁵⁷⁹.

Таким образом в Китае, во времена глубокой древности, мы находим довольно возвышенные понятия о божестве, отсутствие мифологии, рано исказившей эти понятия у других народов и чистоту богослужения. Упадок религии начинается в Китае с распространением из Индии буддизма, около 65 г. по Р. Хр.⁵⁸⁰. Буддизм в своей сущности, и так, как он является в учении своего основателя Шакиамуни и его ближайших последователей, есть не что иное, как прикрытый материализм. Но такое противорелигиозное и отвлечённое учение, первоначальному распространению которого в Индии способствовали особенные политические обстоятельства, могло удержаться и сделаться религией только под условием совершенного искажения своего. Религия не может быть без божества; и так как в буддизме не было истинного божества, то последователи его начали обоготворять самого основателя своей религии – Будду Шакьямуни, а за ним и других почитаемых ими будд или учителей своей секты. Так одно заблуждение породило другое противоположное, и не давший людям божества буддизм превратился в обоготворение людей. Распространившийся в Китае и средней Азии (особенно в Тибете) буддизм ещё более исказился невежеством простого народа, его принимавшего, принесением местных заблуждений и суеверий. В настоящее время религия Будды, почитаемого китайцами под именем Фо, сделалась почти народной; ей не следует только высший и образованный класс народа.

Но, тогда как, чуждое китайской древности, иноземное учение затмило древние религиозные верования для народа, философия с своей стороны не менее содействовала совершенному упадку религии. Древние философские сочинения и толкования священных книг, например Конфуция и Мэн-дзы (около IV стол. до рож. Хр.) были преимущественно нравственного содержания. Теоретическая философия, служащая основанием религиозных убеждений образованной части китайцев, явилась не раньше X столетия по Р. Хр. После продолжительного упадка наук и образованности, в следствие внутренних неустройств, под владычеством покровительствовавшей наукам династии Сун (царствовавшей от 961 по 1281 г. по Р. Хр.), явилось множество учёных толкователей не только на древние книги, но и на собственные сочинения Конфуция и Мен-дзы. На основании некоторых мест древних сочинений, где кроме духовного начала всего, допускается по видимому и другое начало бытия, – первобытная материя, китайские мыслители начали признавать два равных, верховных, независимых друг от друга начала всего бытия, – деятельное и страдательное, первобытную силу и первобытную материю (Инь и Ян), посредством соединения коих в различной мере и степени образовались различные предметы мира. Выше этих двух начал бытия было поставляемо только их отвлечённое единство, или безразличие, Гай-ки (Да-нет), предшествующее образованию отдельных вещей мира. Так как такое отвлечённое единство силы и материи не могло иметь ни сознания, ни разумности, и самый мир здесь не производится верховным началом, но слагается в различных формах из материи и силы, то очевидно все философское учение склоняется к материализму, от упрёка в котором не свободны китайские мыслители⁵⁸¹. Конечно, более глубокомысленные из них, напр. Чу-ги (1200 л. по Р. Хр.) видели неудовлетворительность для разума такого учения: они во главу всего поставляли единое начало бытия, верховную силу, и от неё уже производили деятельное и страдательное начала бытия и изображали сию верховную силу в чертах возвышенных, приписывая ей разум и другие божественные свойства. Но такие мнения были слишком частными и по своей неопределённости не могли изменить общего, более или менее материалистического направления философии, которое остаётся и доселе⁵⁸².

Таким образом история религии в Китай представляет нам, как и история других религий, постепенный ход от более чистых и совершенным религиозных понятий к менее совершенным. Сначала, в глубокой древности, мы видим ясные следы почитания единого Бога, Владыки и Устроителя мира; потом, постепенный упадок сей веры, через вторжение суеверий и идолопоклонства с одной стороны, и помрачение религиозных истин, чуждою древней религии, философиею, с другой.

2) Религиозные предания, заключающиеся в письменных памятниках древних народов, представляют достаточно ясные и твёрдые свидетельства о первоначальной чистоте религии и постепенном её склонении к упадку. В верованиях других народов, более новых и не имеющих письменных памятников древности, конечно, не могут с такою ясностью храниться следы религии первоначальной: и самое время и недостаток сохранения древних религиозных понятий особенными призванными к тому лицами и надёжным путём письменности, – могли изменять и искажать их. Но тем более заслуживают нашего удивления те случаи, когда несмотря на все неблагоприятные условия, несмотря на невежество и грубость некоторых племён, у них среди многочисленных суеверий и детских представлений, сохраняются и довольно возвышенные религиозные понятия о Божестве. Эти понятия, судя по умственному и нравственному унижению сих племён, не могли быть изобретены ими самими. Очевидно, он суть святое, хотя и бессознательно сохраняемое наследство от более светлых и счастливых для религии времён.

Так верования древних племён, населявших Европу, в сравнении с современными им религиозными представлениями греков и римлян, часто представляют замечательную степень чистоты. Древле-германские племена признавали бытие единого верховного Существа, Творца богов, мира и людей. Его имя «Отец всего»⁵⁸³. В нём одном совмещаются все божеские силы и свойства, коими владеют в известной мере и порождают различные божества. Его природа сокровенна и недоступна разумению людей, посему он называется Surtur, то есть, тайный, сокровенный. Он творец и хранитель вселенной; от его силы исчезнут боги, люди и нынешний мир, чтобы дать место новому; но «человеку он дал душу, которая будет жить и не исчезнет, хотя бы тело разрушилось в прах и было сожжено в пепел»⁵⁸⁴. Хотя не видно, что бы германцы воздавали особенное религиозное почитание сему верховному божеству, но вообще их религиозные обряды были чужды заблуждения совершенного римского язычества. По свидетельству Тацита, они не строили храмов, не имели и идолов, в том убеждении, что небесные существа слишком возвышенны, чтобы их можно было заключить в стенах храмов, или сделать их человеческое изображение⁵⁸⁵. Некоторые находят следы единобожия также у древних кельтов, галлов и эфиоплян⁵⁸⁶.

Как ни велик упадок, в котором находятся в настоящее время дикие и полуобразованные языческие племена, но и у них сохраняются воспоминания о едином верховном Божестве. Так, по свидетельствам путешественников, предание о едином виновнике всего, отец всех прочих богов и всего мира сохраняется у диких народов негрского племени, обитающих по берегам Африки, у племён малайских, населяющих острова Индо-Китайского архипелага и Океании⁵⁸⁷. Одно верховное божество, как главу других богов, признают обитатели Сибири, Тунгузы, Остяки, Буряты, Камчадалы и др.⁵⁸⁸. Даже у племён, кои всеми признаются стоящими на самой низшей ступени гражданственности, каковы готтентоты и обитатели Новой Голландии, сохранились тёмные воспоминания о едином верховном Начале, хотя ему и противополагается ими равносильное злое начало⁵⁸⁹. Существенная особенность религии всех почти диких племён состоит в том, что признание единого верховного Виновника всего не уничтожает почитания многих низших богов и идолов. Единое верховное существо, хотя признается, но мало уважается; оно остаётся в удалении, не пользуется никаким деятельным религиозным почитанием и поклонением; мысль о нем не имеет никакого нравственного влияния на жизнь. Обыкновенными предметами поклонения служат низшие божества, в коих олицетворяются силы природы, и идолы их изображающие; а на низшей степени язычества, предметы вещественные, коим приписывают божественную силу – фетиши. У некоторых, наиболее огрубелых племён, например, обитателей Новой Голландии религиозное чувство достигло до такой степени искажения, что допуская бытие благого начала, они обращаются с религиозным почитанием не к нему, а к противоположному ему злому началу: господствующее у них религиозное чувство есть страх темных, невидимых сил, насылающих бедствия, болезни и грозные явления природы; под влиянием сего страха, они ограничивают свои религиозные стремления умилостивлением сих злых духов посредством различных жертв.

Особенно важны для нас и замечательны свидетельства путешественников о верованиях туземных племён Америки. Неизвестность нового света до довольно поздних времён, отдельная жизнь этих племён, лишённых до открытия Америки сношений с образованными и христианскими народами нашего полушария, заставляет нас в религиозных их верованиях видеть самостоятельные верования, не изменённые ни влиянием иноземных религий, ни внутренним развитием образования, которое, в древнем мире, будучи лишено истинной религиозной основы, сопровождалось в религиозном отношении только большим искажением первоначальной религии, с большим развитием языческих народов.

Но чем удалённее была Америка от образованного мира, тем удивительнее казалось первым путешественникам встретить у туземцев её чистые и возвышенные понятия о единстве Божества и Его высочайших свойствах. Все племена Америки, без исключения, признают верховное владычество единого Бога, которого называют «великим Духом» (Manitu) или Творцом. Хотя многие из них и признают кроме него другие божества, но всегда ясно отделяют от них божество высочайшее, как первого творца и виновника всего. Это верховное божество не остаётся у них только признаваемым, но непочитаемым первоначалом бытия, как у большей части диких племён старого света; вера в него сопровождается религиозными действиями, молитвами, жертвами и обрядами, выражающими живое религиозное почитание⁵⁹⁰.

Вообще понятия о едином верховном Божестве у туземцев Америки выражаются так ясно и так близко к истинному учению о Боге, что многие из прежних учёных путешественников думали объяснить происхождение их не иначе, как только производя американцев от древних иудеев, рассеянных после плена вавилонского⁵⁹¹. Хотя более основательные исследования американских древностей не подтверждают сей мысли, но во всяком случае сии исследования доказывают ясно, вопреки мнению некоторых⁵⁹², что мысль о едином верховном начале, не могла быть заимствована американцами от христианских проповедников в последующее время. Самостоятельность её доказывается свидетельствами самых древних путешественников в Америке, которые впервые посещали племена, не имевшие ещё сношений с европейцами; всеобщностью распространения её между всеми племенами нового света – заимствование не могло бы быть всеобщим верованием, но ограниченным; далее, различными туземными именами верховного Божества, выражающими понятия творчества, владычества, духовности; как показывает история язычества, заимствование божества всегда сопровождалось заимствованием самого имени его или по крайней мере переложением его на другой язык; наконец совершенно народными сказаниями о действиях сего божества в отношении к людям, народными обрядами служения ему, показывающими, что и самое понятие о нем есть древнее, искони принадлежавшее американцам⁵⁹³.

Но как ни кратковременно и ни малозначительно было самобытное движение американских народов на пути к образованию, тем не менее и его история подтверждает мысль, свидетельствовавшую и историей других народов, именно, что чем древнее религиозные понятия, тем они свободнее от заблуждений многобожия, что умножение числа богов, а с ними мифических сказаний и суеверных обрядов, идёт с общественным развитием народов в мире языческом. Тогда как религия кочевых и полудиких племён Америки состоит в почитании единого великого Духа, свободном от идолопоклонства, среди самостоятельно образовавшихся народов Америки, – мексиканцев и перуанцев, находим, несмотря на признание единого верховного Божества, сильное распространение многобожия, идолопоклонства, мифологии, а с тем вместе суеверных и жестоких обрядов. Первые, кроме верховного божества, признавали более 200 низших божеств, коим приносили кровавые и человеческие жертвы⁵⁹⁴. Но по собственным их преданиям, введение подобных жертв не есть древнее установление, но изобретение, начало которого восходит не далее, как за двести лет до завоевания Мехики⁵⁹⁵. Обитатели Перу, под владычеством инков, признавая много низших богов, поклонялись главным образом солнцу, в котором олицетворяли верховное начало природы. Но это поклонение, введённое завоевателями Перу инками, было отлично от древнейшей туземной религии, которая состояла в почитании «великого, невидимого Духа» (Pacha-Kamak). Понятие о нём не совершенно исчезло и в последующие времена, и развалины древнего храма его близ Лимы привлекали поклонников и при господстве новой религии⁵⁹⁶.

Религиозные воспоминания о едином Боге, сохранившиеся у племён диких, важны потому, что указывают на понятие о единстве Божием, как на основное и первоначальное выражение идеи Божества в духе человеческом, сохранившееся несмотря на все позднейшие прибавления и искажения. Идея единства Божия у дикарей очевидно не может быть, при их умственной неразвитости, следствием какого-либо философского размышления или убеждения в не истине многобожия. Может ли мало размышляющий о всём, что выходит за пределы чувственного мира и удовлетворения насущных потребностей, дикарь, дойти до этой высокой мысли? Ещё менее можно думать, чтобы мысль о единстве Божества могла быть ими заимствована от христиан. Распространение её в отдалённых одна от другой и не имеющих взаимного сообщения странах; чисто народные племена, кои даются верховному Божеству; самые заблуждения, с которыми она соединяется, наконец нахождение её первыми путешественниками у таких народов и племён, кои не имели дотоле сношений с европейцами, – всё это показывает, что она не могла быть повсюду заимствованною. Но не будучи ни собственным произведением ума человеческого, ни заимствованным извне приобретением, мысль о единстве Божием у племён диких, очевидно есть единственный остаток первобытных, общих всему человечеству верований, остаток первобытной религии.

***

Таким образом, основываясь на исторических свидетельствах и на преданиях народов, мы пришли к совершенно противоположному взгляду на историю религии, чем тот, который выдают за истинный, защитники мнения о постепенном усовершенствовании религии. По их мнению, «неоспоримый факт», что религии всех народов начались грубым многобожием, а что мысль о единстве Божества возникла с течением времени и образования, усовершившего религиозные понятия. Свидетельства древности показали нам, что напротив, в начале религиозные верования народов были чище и возвышеннее, что мысль о единстве Божием была преобладающей и ясной в древности, что с течением времени и с развитием внешнего образования умножались и развивались только народные суеверия, новые божества, мифы, идолы и обряды, а истинные основания религии были помрачаемы, забываемы или искажаемы. Таким образом история языческих религий даёт подтверждающее свидетельство учению священного Писания о первобытном совершенстве веры, и о единстве Божием, как основном догмате первоначальной, общей всему человечеству религии, и о постепенном упадке её у языческих народов, пока с явлением в мире Искупителя рода человеческого не просиял свет во откровение истины всем язычникам.

Статья 3.

В 397 году 20-го сентября⁵⁹⁷ скончался Нектарий, преемник св. Григория Богослова. Кафедра первосвятителя константинопольского привлекала многих искателей, домогавшихся первоседательства⁵⁹⁸. Но православные неотступно просили императора, найти для сего священноначалия человека достойного и сведущего. После многократных совещаний, на которых одни предлагали одного, другие другого⁵⁹⁹, царский постельничий Евтропий, имевший в то время большую силу у императора, указал пресвитера антиохийского Иоанна, которого Евтропий, незадолго пред тем бывший в Антиохии, имел случай неоднократно видеть и слышать, и великие достоинства которого узнал по единодушным отзывам о нем всех граждан антиохийских⁶⁰⁰. Конечно же, и народу, и клиру константинопольскому, а равно и самому царю не был неизвестен Иоанн, как муж высоких добродетелей и дарований, поучительный и красноречивый проповедник слова Божия⁶⁰¹. Итак, по общему согласию решено было вызвать из Антиохии Златоуста. Но надлежало опасаться, что, как сам Иоанн по смирению своему будет отказываться от предлагаемого ему высокого сана, так наипаче граждане Антиохии не уступят добровольно своего любимого пастыря – учителя, и один слух о возможности его лишиться произведёт волнение в народе⁶⁰². Посему Евтропий присоветовал императору Аркадию написать правителю востока Астерию, чтобы выслал он Иоанна в Константинополь без всякого шума и тайно от жителей Антиохии. Согласно с сим предписанием, Астерий употребил следующую хитрость: вызвал Иоанна, под предлогом свидания с ним, за город ко храму мучеников, и как скоро явился туда Златоуст, с присланными от царя на приготовленной заранее колеснице, препроводил его в Константинополь⁶⁰³.

Царь, желая избрание Иоанна сделать вполне законным, а также и рукоположение его совершить с особенным благолепием и торжественностью, призвал в Константинополь на Собор многих епископов, и между прочими Феофила, архиепископа Александрийского. Но когда Собор сей готов был подтвердить избрание Златоустого, один Феофил противился в начале решению Собора и желанию царя, и не соглашался рукоположить Иоанна. По отзыву Палладия, Феофил имел какое-то предубеждение против Иоанна⁶⁰⁴; а по свидетельству Сократа и Созомена, не соглашался на избрание Златоустого потому, что хотелось ему на константинопольскую кафедру возвести одного из преданных ему александрийских пресвитеров, по имени Исидора, занимавшего в Александрии должность попечителя о пришельцах и бедных⁶⁰⁵. Впрочем, сопротивление Феофила было не продолжительно; и он, как говорят некоторые, устрашённый угрозами Евтропия, не прекословил более избранию Иоанна, и сам рукоположил его 26 февраля 398 года, к великой радости христиан константинопольских⁶⁰⁶.

Из необширного круга служения пресвитерского изведённый на пространное поприще святительской деятельности, св. Иоанн вполне чувствовал высоту и трудность новых своих обязанностей, что и изобразил в одной из своих константинопольских бесед⁶⁰⁷.

Но кроме тяжких обязанностей, лежащих на всяком епископе, первосвятитель Константинополя обременяем был ещё многими другими, по особенным условиям его положения. Как архиепископ столицы восточной Римской империи, он должен был с благоразумием и осторожностью, не изменяя своим обязанностям, и не вредя благосостоянию пасомых им, устроять и поддерживать свои отношения ко двору, всегда владеть и мудро пользоваться средствами для охранения прав Церкви, для успешной борьбы с гордостью, легкомыслием и своенравием некоторых государственных сановников.

Третьим правилом второго вселенского Собора в 381 году епископу Константинопольскому присвоено было между всеми епископами второе место после предстоятеля церкви римской. А сие возлагало на него обязанность принимать деятельное участие в делах всей христианской Церкви, обращать внимание на внутреннее и внешнее её управление.

Притом, власть собственно константинопольского архиепископа простиралась за пределы константинопольской епархии, ему предоставлено было иметь надзор над церквами многих областей Европы и Азии; ему подчинены были двадцать восемь митрополитов Оракии, Понта и Азии⁶⁰⁸; и между тем, пределы сей власти над подчинёнными епископами не были ещё в то время определены с точностью положительными законами, но основывались более на обычае и преданиях.

Святой Иоанн в первый год своего епископства много был утешен благочестием императора и императрицы. В Константинополе совершено было духовное торжество, при перенесении мощей некоторых мучеников из соборного константинопольского храма в загородную церковь св. Фомы. Священные останки мучеников переносимы были ночью, в сопровождении многих священников и иноков, при бесчисленном стечении народа, при множестве светильников, освещавших все продолжение пути, и казавшихся, как бы огненным потоком⁶⁰⁹. И богатые, и бедные, начальники и подчинённые, городские жители и сторонние, рабы и свободные – все с одинаковым усердием участвовали в сем торжестве. Сама императрица, отложив всякую пышность и гордость человеческую, облёкшись же в ризу смиренномудрия, в продолжение сего пути, довольно значительного, шла пешком в ряду других женщин, касаясь руками ковчега со святыми мощами и покрова на оном, и на себя «привлекая тем благословение святых и других уча почерпать оное из сего же «неисчерпаемого источника»⁶¹⁰. При виде сего общего и живого усердия к мученикам, сердце Златоустого, всегда ревностного их чтителя, исполнилось неописанной радости. Положив святые мощи на уготованное для них место, восхищённый пастырь с следующими словами обратился к своей пастве: «Что сказать мне? о чем повести речь? Я в восторге и в исступлении, которое выше целомудрия⁶¹¹, упоеваюсь сим духовным наслаждением. Что сказать мне? о чем повести речь? О твёрдости ли мучеников? об усердии ли города? о ревности ли царицы? о стечении ли людей сановитых? о посрамлении ли диавола? о низложении ли демонов? о высоте ли Церкви? о силе ли креста? о чудесах ли Распятого? о славе ли Отца? о благодати ли Духа? о радости ли всего народа? о ликовании ли целого города?»⁶¹². «Потому восхищаюсь и воспаряю от удовольствия; сего дня город, приведя в опустение, пустыню соделали вы городом, и показали нам богатство Церкви. Вот сколько овец, и ни одного волка! Сколько виноградных лоз, и ни одного терния! Сколько колосьев, и ни одного плевела!»⁶¹³. Особенно пастырь восхвалял царицу, что, явив такое усердие к святым останкам мучеников, показала и другим назидательный пример. На другой день в храм св. Фомы прибыл сам император с высшими сановниками империи, с многочисленной и блестящей свитой. Аркадий вступил в храм без царского венца, и оруженосцы его без щитов, без копий, без всяких знаков мирского своего отличия⁶¹⁴. По выходе императора, Златоустый, похвалив его благочестие, беседовал к народу о прославлении мучеников прежде всеобщего воскресения, о ничтожности земных благ, о будущем блаженстве, к какому Бог в начале предназначил род человеческий, и к которому руководствует всех покоряющихся благой Его воле. В заключении же беседы увещевал христиан подражать великим мученикам – в добродетели, в мужестве, в ревности, в вере, в презрении настоящего и в стремлении к будущему. «В этом можно преуспевать, говорил он, и не во время гонений. Нет ныне огненных костров, но есть ещё сильнее пламенеющая похоть; не угрожают зубы зверей, но есть раздражительность, которая сильнее всякого зверя. Нет исполнителей казни, терзающих телесные члены; но есть зависть, которая бесчеловечнее всякого мучителя снедает душу. Посему нам, вооружившись против сих страстей, и оградившись от них уроками любомудрия, должно целую жизнь проводить в борьбе с ними, чтобы, потрудившись малое время, навсегда быть увенчанными и наслаждаться бессмертными благами»⁶¹⁵.

Ещё приятнее было для Златоустого, что вступление своё на архиепископскую кафедру в Константинополь вскоре мог он ознаменовать приведением к концу дела, давно лежавшего на сердце его. Споры евстафиан и мелетиан в Антиохии произвели некоторое разделение между церквами восточными и западными, вследствие которого епископы всего запада, предстоятели церквей в Египте, Аравии и Кипре продолжали чуждаться епископа антиохийского Флавиана. Златоустый, внедрявший в Антиохии печальные следствия сего разделения, обратился с просьбами к тому самому Феофилу, который противился возведению его на кафедру константинопольскую, и дружелюбно умолял его к примирению с Флавианом епископов, его чуждавшихся, в особенности же епископа церкви римской. Феофил внял представлениям Иоанна, и отправленное обоими посольство в Рим успешно исполнило миролюбивое поручение, возвратилось из Рима в Египет, а потом принесло в Сирию примирительные грамоты западных и египетских епископов Флавиану и всем, державшим его сторону⁶¹⁶. Виновник сего примирения, Златоустый, по двум причинам справедливо мог утешаться сим делом; во-первых, потому что сим укреплением Церкви началась архиепископская его деятельность, и во-вторых, потому что готового себе содейственника нашёл в том, кто, по-видимому, не оказал к нему прежде своего благорасположения⁶¹⁷.

Но, конечно, горестно было для любвеобильной души Златоустого, когда благие его внушения и полезные распоряжения принимаемы были иными не с радушием и должным послушанием, но с духом противления, и даже враждебно.

В управлении вверенною св. Иоанну церковью главным предметом своей попечительности поставлял он с самого начала нравственное усовершение подведомственного ему духовенства. Посему, особенно заботился духовенство константинопольское предохранить от грубых и несообразных с священным званием пороков: скупости, сребролюбия и роскоши. По словам Палладия, он, как мудрый строитель, находил нужным разрушить прежде здание неправды, а потом уже полагать основание правды. Мудрый архипастырь увещевал клириков довольствоваться положенным для них содержанием, не увлекаться приятным запахом со стола богатых, чтобы, гоняясь за дымом, не впасть в огонь невоздержания, и не уподобиться льстецам и чужеядцам. И сии пастырские увещания, с сожалением присовокупляет Палладий, заставили сластолюбцев только обнаружить себя и присоединиться к изобретателям клевет⁶¹⁸.

Но, поучая других, святой Иоанн в собственной своей жизни показывал всегда наилучший образец строгого уединения, воздержания и умеренности. При беспрерывных занятиях, при множестве дел церковных, требовавших неусыпного внимания, и некогда ему было заниматься пиршествами и бесплодными беседами с людьми праздными. За трапезу садился он всегда один, и удовлетворялся пищею самою скудною, а иногда, как свидетельствует Палладий, занятый делами и размышлениями о божественном, забывал о пище до позднего вечера⁶¹⁹. Но такая тихая, уединённая и подвижническая жизнь епископа, если возбуждала в иных удивление, и располагала их к подражанию и соревнованию, то оскорбляла тех из духовенства константинопольского, которые в собственной своей жизни не много стеснялись правилами воздержания; ибо служила живым и поразительным обличением их слабостей и пороков. И таковые отвращались от своего архипастыря, как люди с больными глазами отвращаются от света⁶²⁰: в последствии же не устыдились они обвинять его на Соборе за то, что принимал пищу один.

Не преминул также Златоустый обратить внимание на церковное имущество. Церковь константинопольская имела значительные доходы, но, по недостатку благоразумной расчётливости и надлежащего надзора за их употреблением, весьма многое издерживалось на то, что было бесполезно для церкви. Посему, св. Иоанн велел вовсе прекратить отпуск церковных денег на такие расходы, которые не были необходимы; а ежегодный остаток церковных доходов, увеличившийся вследствие такой бережливости, приказал отдавать на содержание больницы. И число больничных заведений при Златоустом, по требованию нужды, увеличено; все же сии заведения, по распоряжению его, были устрояемы и снабжаемы всем нужным из церковных доходов. По истинно – христианской любви св. Иоанна, при сих больницах на церковное и иждивение содержалось потребное число врачей, и приставляемы были для разной прислуги люди, посвятившие себя безбрачной жизни, надзор же над всем вверен был двоим благоговейным пресвитерам⁶²¹.

В сих и подобных делах благотворительности Златоустый всегда находил усердное содействие людей богатых и благочестивых, которых, однако же признавал нужным не оставлять без мудрых своих внушений и советов, чтобы самая любовь к ближним не оказывалась почему-либо не достигающей святой своей цели. При вступлении Иоанновом на паству константинопольскую немало было там добродетельных жён из богатых и знатных семейств, особенно вдовиц, решившихся не вступать вторично в брак и посвятивших себя делам любви и служению церкви⁶²². Между ними и по благочестию, и по богатству особенно достойна замечания Олимпиада. Она происходила от знатного рода и после мужа владела значительным имуществом. Оставшись вдовою в молодых летах, не вняла советам и убеждениям своих родственников, даже предложениям самого императора Феодосия, желавшего соединить её браком с одним из своих родственников, и твёрдая в своём намерении не вступила во второй брак, себя же и имение своё посвятила на службу Богу и ближним. Нектарий принял её в число диаконисс. Дом её был открытым пристанищем многих епископов, монахов, священников и других церковнослужителей: она между прочими жертвовала деньгами и поместьями св. Амфилохию Иконийскому, Петру, брату Василия Великого и Епифанию епископу Кипрскому; её щедростью пользовались Феофил, Антиох, Акакий и Севериан⁶²³. Св. Иоанн, соделавшись епископом Константинопольским, скоро узнал прекрасные душевные качества Олимпиады, но вместе заметил, что великие пожертвования не всегда делались ею осмотрительно. Ибо щедрою рукою раздавала она деньги всем просившим, без разбора и различия их состояния, нужд и потребностей. Златоустый же никогда не одобрял такой излишней, нерассудительной щедрости, которая из благотворительности обращается в бесполезную расточительность, и тем самым, что многое даёт не нуждающимся, лишает должного пособия истинно бедных. Проникнутый глубокою сострадательностью к неимущим братьям, св. Иоанн мысли свои об этом ясно высказывает в одной беседе на послание ап. Павла к филиппийцам. «Если иной предстоятель Церкви, – говорит он, – и святой жизни, но всем обилует, и ни в чём не имеет нужды, не подавай, но предпочти ему того, кто нуждается, хотя и не дивной он жизни. Почему же? Потому что хочет сего сам Христос, говоря: «егда сотворишь вечерю или обед, не зови другов твоих, ни сродников, но зови маломощныя, хромыя, слепыя, не имущих что воздать тебе» (Лк.14:12–14). Подобные угощения должно делать не всякому, но алчущим, жаждущим, наготующим, странникам, бывшим богатыми и потом обедневшим. Ибо Господь не просто сказал: напитали Меня, но напитали алчущего: «взалкахся бо, – говорит Он, – и дасте Ми ясти» (Мф.25:35). Но если должно напитать всякого алчущего, то тем паче, когда алчущий свят. Здесь побуждение к сему сугубое. А если и свят кто, но ни в чем не имеет недостатка, не подавай ему. В таком подаянии нет пользы, и Христом не заповедано оно; – и тот, кто изобилует нужным и принимает подаяние, уже не святой»⁶²⁴. Подобные сим мысли Златоустый внушал Олимпиаде, хваля её, что расточает своё имущество на благотворение, вразумлял, что снабжая людей достаточных, старается переполнить море, и что, однажды решившись всем, что имеет, жертвовать для Бога, перестала она уже быть владетельницею своего имущества, но соделалась домостроительницею Божия достояния, и в распоряжении оным должна дать строгий отчёт Богу⁶²⁵. И благочестивая Олимпиада прибегала всегда к спасительному руководству благого архипастыря, к которому до самой кончины его питала неизменную любовь и преданность, даже перенося за него много оскорблений и страданий. Но если все бедные благословляли имя Олимпиады и имя Иоанна, её вразумлявшего; то корыстолюбцы из людей духовных и мирских, пользовавшиеся прежде её щедрыми дарами, возненавидели и её и Златоустого.

В клире константинопольском были и такие люди, которые, не имея в виду надлежащего исполнения своих обязанностей, не помышляя даже о святости проходимого ими звания, домогались единственно, каким бы то ни было способом, достигнуть высших степеней в церковной иерархии. Низшие члены клира священства, а пресвитеры простирали свои замыслы на сан епископский. Посему, те и другие входили в связи с людьми богатыми и сильными, льстили и угождали им во всём, чтобы под их покровительством и по их ходатайству получить то, к чему стремилось честолюбие. Златоустый, конечно, и в частных собеседованиях внушал своим подчинённым, что недостойно духовного звания искать высших почестей, а тем паче унижаться для сего пред мирянами. Но он почёл даже нужным обличить и вразумить таковых искателей, при общественном собрании, в церкви. «Домогаемся епископства, как начальства мирского, говорил он в одной из своих бесед на книгу Деяний Апостольских, – и ища славы и чести у людей, погибаем пред Богом. Что пользы в такой чести? не очевидно ли, что она – ничто? Когда родится в тебе желание священства, представь себе геенну, представь, какой дашь там отчёт. Представь, с одной стороны, жизнь беззаботную, с другой – тяжесть мучения. Если согрешишь, живя сам по себе; то не потерпишь такого наказания. А если согрешишь, будучи священником: то погиб ты. – Говорят: и война приятна для не испытавших её; это можно сказать и о нас; и мы говорим это, не вступая ещё в подвиг, а вступив, едва ли и заметны кому будем, потому что не ведём ныне брани с теми, которые угнетают бедных, не стоим на защите стада, но подобно пастырям, упоминаемым у Иезекииля, закалаем и ядим (Иез.34:1–9). Говорю сие с намерением – не посрамить, но удержать вас от искательства. С какою совестью домогаешься сам, или через другого? Какими глазами будешь смотреть на содействовавшего тебе? Что тебе будет сказать в своё оправдание? Подумай, что последовало с Симоном? Что из того, если не даёшь сребра, но вместо сребра употребляешь ласкательства и многие происки? «Сребро твоё с тобою да будет в погибель», сказано было Симону (Деян.9:20); и им будет сказано: искательство ваше да будет с вами в погибель, яко дар Божий непщевали стяжати поклонами людям. – Но у нас нет таких. – О если бы не было! Дай Бог, чтобы врачество сие уготовано было напрасно! А я готов всё принять на себя, только бы не быть в необходимости говорить о сем. Если угодно, буду и молчать, только бы молчание моё было не опасно. Наилучшие из врачей, хотя болезнь страждущих и доставляет им награду, желают, чтобы друзья их были здоровы. И мне желательно всех вас видеть здоровыми. Я хотел бы и во взоре моем показать ту любовь, какую имею к вам. Тогда никто не стал бы жаловаться на меня, хотя бы слово моё было и слишком жёстко; потому что сказанное другом, хотя и оскорбительно, но сносно. «Достовернее суть язвы друга, нежели вольная лобзания врага» (Прит.27:6). Ничто, даже и сей свет, не любезнее для меня вас. И самого света приятнее для меня ваше спасение. Как бы окрыляюсь, когда слышу о вас что-либо доброе. «Исполните мою радость» (Флп.2:2). В том одном дал я объять, чтобы желать вашего преспеяния. В том одном соревную всем, что люблю и объемлю вас, что вы для меня – все, и отец, и матерь, и братья, и дети. Не думайте, будто бы что-либо сказанное мною сказано по неприязни; напротив того, говорено это для вашего исправления. Ибо сказано: «брат от брата помогаем, яко град тверд» (Прит.18:19). Не предавайтесь негодованию, и я не презираю вашего слова; и я желал бы, чтобы вы исправляли меня, желал бы у вас поучиться; потому что мы братья, и один у нас Наставник. Впрочем, и между братьями одному надобно повелевать, а другим повиноваться. Не негодуйте же на меня; но будем всё делать во славу Божию»⁶²⁶.

В константинопольском клире, кроме расположения некоторых к роскоши, сребролюбию и честолюбию, Златоустый открыл зло более опасное, которое, при всей чистоте нрава в допускавших оное, не могло не служить соблазном для других. Некоторые из клириков, посвятив себя безбрачной жизни, держали, однако же в домах своих девиц и вдовых женщин, и прикрывали сие тем, что без них некому было бы управлять их домом и присмотреть за имуществом⁶²⁷, что живут с ними, как братья с сёстрами⁶²⁸, и по чувству сострадания доставляют им пристанище и защиту; потому что нет у них ни отцов, ни братьев, и некому подать им руку помощи и утешить в горести одиночества⁶²⁹. Со скорбью и негодованием взирая на сие, св. Иоанн старался искоренить зло это писаниями, прямо против него направленными⁶³⁰. В них вразумляет он виновных, опровергает все предлоги, которыми оправдывают себя, указывает опасности, угрожающие душевному их целомудрию и спокойствию, а также соблазны и происходящий от того вред для нравственности всего христианского общества. «Если ты немощен, говорит святитель, оставь это ради себя самого; а если крепок, оставь ради немощи других; крепкому надобно быть таким не для себя только, но и для других. Если, именуя себя крепким, не обращаешь внимания на немощь другого; то сугубо будешь наказан за то, что не пощадил его, и притом не пощадил, имея для этого много силы; потому что каждый из нас подлежит ответственности за спасение ближнего»⁶³¹. «Христу угодно, чтобы мы были мужественными воинами и ратоборцами. Не для того Христос облёк нас в духовное всеоружие, чтобы услуживать девам. Не будем расслаблять себя обращением с ними. Оно не бывает полезно в делах житейских и гражданских; тем более вредно в делах духовных, до которых приступающим к оным и касаться невозможно, если не соделаются из людей ангелами. Посему прошу, умоляю, припадаю к коленам вашим, отрезвимся от сего упоения, придём в себя, познаем честь, дарованную нам Богом, послушаемся взывающего Павла: «не будите раби человеком» (1Кор.7:23), не станем услуживать женщинам, к общей нашей гибели»⁶³². И нет сомнения, что сии увещания и обличения святителя были для многих не бесплодны, хотя иные и закосневали в своём упорстве.

Но где не действовали ни увещания, ни убеждения, там св. Иоанн для искоренения зла употреблял строгие меры, и подвергал непослушных церковным наказаниям. Некоторых из клира, уличённых в тяжких преступлениях и пороках, лишал он степеней, и даже отлучал от Церкви⁶³³. К горести Иоанновой иные из наказанных, по крайнему ожесточению сердца, не только не исправились, но обратили сие в повод к явной вражде против архипастыря, составили скопище, измышляли на св. Иоанна клеветы, и распространением оных в народе старались восставить против него всех верных⁶³⁴. Впрочем, великий святитель жил и действовал, не боясь людских толков, злобы людей неблагонамеренных и порочных, имел же в виду одно благоустроение вверенной ему паствы.

А паства сия имела нужду в великой о ней попечительности Златоустого. Споры о предметах веры, долгое время и с таким жаром ведённые в Константинополе, произвели в духовном образовании христиан константинопольских те же вредные последствия, которые замечал и обличал св. Иоанн в обществе христиан антиохийских. Ещё Григорий Богослов видел, что привычка жителей константинопольских к отвлечённым и легкомысленным рассуждениям о высочайших догматах ослабляла подобающее уважение к нравственным законам и требованиям Евангелия, приучала забывать об исправлении и усовершении жизни⁶³⁵. Легкомыслие их простиралось до того, что, когда Бог вразумлял и назидал их какими-либо общественными бедствиями; сии небесные кары на время только пробуждали их от беспечности и душевного усыпления, вызывали у них слезы раскаяния, но и то разве не на долго, и не многих доводили до сердечного и спасительного сокрушения. Посему Златоустый не упускал случаев, чтобы временно возбуждённые добрые чувства и расположения возвышать и укоренять в душах пасомых им, и уроки Божественного Промысла сделать для них плодотворными.

В конец 398 года в Константинополь было страшное землетрясение. Сначала слышали ужасающий подземный шум; потом земля во многих местах расселась, и из расселин выбрасывала столпы пламени. Воды Босфора кипели, выступали из своих берегов, и залили часть Константинополя и Халкидона⁶³⁶. Много жителей погибло; богатые и бедные, оставив дома и имущества, искали спасения в соседних горах; а те которые привыкли из общественных бедствий извлекать для себя выгоды, грабили оставленные дома, и присваивали себе сокровища богатых. Наконец бедствие прекратилось, все стало приходить в порядок, народ успокоился; и в тридцатый день после землетрясения, в наступивший праздник мучеников, Златоустый надеялся, что все соберутся в храм для благодарственной молитвы за избавление от гибели. Но, к великому прискорбию своему, ревностный пастырь не находит в церкви многочисленного собрания, и произносит строгое слово против тех, которые не вразумились столь страшным уроком божественного правосудия, с беспечностью предались снова житейским попечениям и удовольствиям, в заботах о земном забыли Божий храм и духовные свои потребности. «Что сие значит? – взывает он. – Целому городу надлежало ныне быть здесь, а нет и малой его части в этом собрании. Может быть, причиною тому грязь и дождь? Ни мало, не грязь, но леность и беспечность. Ибо очевидно, тем удержаны от участия в сем прекрасном празднике, что пригвождены к житейским заботам, и ещё сильнее воспламеняют в себе всегубительную любовь к имению. Долго ли же неугасимой этой пещи все пожирать и попалять? Не знаете разве, что этот пламень порождает тот неугасимый огонь? Но если небрежёшь о геенне, и не потрясают душу твою слова сии о наказании ещё будущем; то пусть убедит тебя настоящее. Не знаете разве, какой плод показало недавно любостяжание? Не перед глазами ли вашими памятники сии? Не свежи ли следы сего переворота? Весь город наполнен остатками сего кораблекрушения. Куда ни придёшь, как по разбитии большого корабля спасают и тащат, кто доску, кто весло, кто парус, кто часть груза, – и здесь после бывшего недавно землетрясения, разбирая между собою, кто дом, кто поля, кто прислугу, кто серебро и золото, открывают обширное зрелище бедствия, и повсюду рассевают признаки разрушения. И кто проводил ночи без сна, претерпевал тысячи трудов и опасностей, греша по корыстолюбию, – тот, оставив дом и город, скитается на чужой стороне, не имеет у себя необходимой пищи, ежедневно видит угрожающую ему крайнюю опасность, и ведёт жизнь, которая тяжелее тысячи смертей, – а другие пользуются его имуществом, и льстившие ему прежде замышляют теперь против него козни. Не достаточно ли сего, чтобы уцеломудрить и самого бесчувственного? Но после такого удара, после такой бури, после такого переворота и превращения, которого следы ещё перед глазами, едва прошло 30 дней, как снова уже те же беснования. Какое же найдёте себе извинение, какое оправдание? Не только безумствуете вы, но даже не приходите и сюда, чтобы узнать о своём безумии. Говорю сие отсутствующим, так, как бы они были здесь, терзаясь великою горестью, что не исправляют их ни страх будущего, ни испытание настоящих бедствий. Напротив того, предаваясь хищничеству и любостяжанию, как черви в навозе, зарывшись в куче забот, не постараются они и однажды в неделю прийти сюда, чтобы по крайней мере узнать, в каком они положении. Поэтому всего более прошу и умоляю прийти к нам и принять врачевство слова»⁶³⁷.

Ещё в более грубом виде обнаружились легкомыслие и беспечность жителей Константинополя в начале второго года епископства Иоаннова. В среду страстной недели в окрестностях Константинополя разразилась ужасная буря с проливным дождём, угрожавшая опустошить поля, истребить все земные плоды и произвести совершенный голод. Устрашённые жители толпами сбегались в храмы умолять Бога о прекращении грозного бедствия. Златоустый велел совершать общественные молитвословия, сам, при бесчисленном стечении народа, участвовал в крестном хождении к церкви св. апостолов Петра и Павла, Андрея и Тимофея, где все с коленопреклонением и слезами испрашивали ходатайства и заступления апостольского пред милосердым Богом. Буря утихла, дождь прекратился; но сердца жителей не освободились ещё от страха и опасений, тогда Златоустый вместе с народом переправился на другой берег Босфора, совершил благодарственное молебствие во храм св. первоверховных апостолов Петра и Павла. После сего надлежало ожидать, что мысль о бедствии, едва миновавшем, усилила в душах христиан те благоговейные чувствования, к которым располагали великие воспоминания страданий Господних. Но едва прошёл один день после опасности, как легкомысленный народ забыл и об угрожавшем ему гневе Божием, и о святости дней. В великий пяток жители Константинополя поспешили на конское ристалище, буйными криками и рукоплесканиями приветствовали и коней, и возниц; в великую же субботу мужчины и женщины, и старые, и молодые, во множестве стеклись в театре. Благочестивая душа великого пастыря до того возмущена была таким наглым презрением церковных установлений и судов Божиих, что даже в торжественный день праздника Пасхи, вместо приветственного и радостного слова, обратился он к пастве своей со строгими обличениями. «Сносно ли, стерпимо ли это?» – взывал св. пастырь. Вам самим на вас же хочу жаловаться. После продолжительных бесед и наставлений, иные из вас, оставив меня, устремились смотреть на ристание коней, и предались такому неистовству, что целый город наполнили воплями и бесчинными криками, побуждающими к смеху, или лучше сказать, к слезам. Тогда, сидя дома и слыша раздающиеся голоса, страдал я более обуреваемых в море. Как те в крайней опасности от волн, ударяющих в стены корабля, пребывают в страхе, так и для меня поразительны были несносные эти клики; поникнув в землю закрывал я себе лице, а между тем одни срамили себя вверху, другие внизу рукоплескали возницам, и кричали громче первых. Что скажем, чем оправдаемся, если какой чужеземец предстанет с обвинением и спросит: это ли город апостольский, приявший к себе такого учителя⁶³⁸? Это ли народ христолюбивый – зрелище нелицедейное и духовное? Не почтили и того дня, в который предложены для поклонения знамения спасения рода нашего! В пяток, когда Владыка твой распят был за вселенную, принесена великая жертва, отверст рай, разбойник введён в древнее отечество, разрешена клятва, истреблён грех, прекращена долговременная брань, совершено примирение Бога с человеками, и все восстановлено, – в этот день, в который должно поститься, славословить и воссылать благодарственные молитвы Богу, даровавшему столько благ вселенной, – в этот день, оставив церковь, духовную жертву, собор братий, презрев досточтимость поста, ты, пленник диавола, отведён был на это позорище! Стерпимо ли, сносно ли это»⁶³⁹. После сего Златоустый с глубокою скорбью напоминает жителям Константинополя о недавно угрожавшем им Божиим гневе, едва отвращённом общественными молениями. «Не перестану тем только одним утолять скорбь свою, что буду не молчанием её подавлять, но обнаруживать, и представлять очам вашим. Как же нам умилостивить Бога? Как умиротворить Прогневанного? Три тому дня, как проливной дождь все уносил, из уст земледельцев, так сказать, вырывал пищу, к земле приклонял разботевшие классы, и всё повреждал чрезмерным избытком влаги. Тогда были молебствия и молитвословия, весь город наш, подобно потоку, устремился к апостолам. – И не устрашившись грозных событий, не вразумившись величием апостольских преспеяний, вдруг, по прошествии одного дня, ты скачешь и вопишь, нерадя о душе своей, пленяемой, влекомой страстями? Не знаешь разве, что Бог потребует у нас отчёта за каждый день нашей жизни, на что употребили оный? Что скажем? Чем оправдаемся, когда потребуется у нас отчёт и за этот день? Для тебя воссияло солнце, луна освещала ночь, возблистал сонм звёзд; для тебя повеяли ветры, потекли реки; для тебя прозябли семена, изникли растения; для тебя соблюло чин свой течение природы, явился день, миновала ночь. Всё это было для тебя; а ты, когда служат тебе твари, исполняешь похотение диавола, и наняв у Бога такой дом, разумею этот мир, не платишь Ему за наем? Не довольно тебе было первого дня, и на другой день, когда надлежало успокоиться несколько после содеянного греха, опять идёшь на зрелища; из дыма бежишь в огонь, из одной ямы ввергаешься в другую ещё более глубокую. Старцы срамили седины свои, юноши ввергали в пропасть юность свою, отцы приводили детей, чтобы в самом начале не искусившийся во зле возрасте вринуть в бездну порока; и не погрешить, кто назовёт их не отцами, но детоубийцами, потому что погубили во грех души рождённых ими»⁶⁴⁰.

И всегда сокрушало душу Иоаннову пристрастие константинопольских жителей к зрелищам, простиравшееся до того, что они смеялись даже над Златоустым и негодовали на него, потому что Часто в беседах своих нападал он на зрелища. Поэтому и в настоящем случае святитель с особенною силою и живостью изобразил своим слушателям вред зрелищ для нравственности. Он постарался показать им, что весьма трудно, и едва ли возможно сохранить чистоту душевную тому, кто часто посещает места, исполненные соблазнами всякого рода и всеми приманками порока, что душа, занятая любострастными песнями и представлениями, неохотно внимает урокам целомудрия, неспособна к молитве, и что наконец зрелища явно вносят разврат в семейства, растлевают умы и сердца юношей и девиц, и губят общественную нравственность. «Скажешь, – говорил великий учитель благочестия любителю зрелищ, – какой в этом порок? О том и сокрушаюсь, что ты, будучи болен, не знаешь, что ты болен и не ищешь врача. Ты полон прелюбодейства и спрашиваешь: какой в этом порок? Не слышишь разве, что говорит Христос: «всяк, иже воззрит на жену, коеже вожделеет ея, уже любодействова с нею» (Мф.5:28)? Говоришь: а если посмотрю не для того, чтобы вожделеть? – Но чем уверишь меня в этом? Кто не в силах удержаться от воззрения, но прилагает о сем столько старания, тот будет ли в силах остаться чистым по воззрении? Разве камень, разве железо – тело твоё? Обложен ты плотью, и плотью человеческою, которая сильнее, нежели сено, воспламеняется похотью. И что говорить о зрелищах? Часто, встретив женщину на торжище, приходим в смятение, а ты, сидя там, где столько побуждений к бесстыдству, видишь любодейцу, которая с открытою головою выходит без всякого стыда, в золотых одеждах, в обольстительном виде поёт любострастные песни, произносит срамные слова, отваживается на всякое бесстыдство, какое только ты, зритель, можешь представить в уме, – видишь её, приникаешь на неё взором, и смеешь сказать, что не чувствуешь ничего человеческого? Разве камень, разве железо – тело твоё? Не перестану повторять одно и то же. Ужели преуспел ты в любомудрии более тех великих и доблестных мужей, которые пали от одного воззрения? Не в это только время, но и по окончании зрелища, когда любодейца уйдёт, в душе твоей остаются её кумир, её речи, телодвижения, взгляды, поступь, склад, приёмы, блудные песни: и ты понесёшь на себе тысячи язв. Не от сего ли падают дома, гибнет целомудрие, расторгаются супружества, бывают ссоры и драки, являются неудовольствия, которым нет и причины? Ибо, когда наполненный мыслью о сей блуднице, став пленником, приходишь домой, и жена кажется тебе менее приятною, и дети для тебя в тягость, и слуги несносны, и дом пуст, и обычные заботы о делах домашних беспокойны, и всякий приходящий обременителен и несносен. Причиною сему, что домой приходишь ты не один, но входит с тобою и блудница, – не явно и открыто (это было бы легче; тогда постаралась бы изгнать её жена), напротив того, она скрыта у тебя в мыслях, в сердце, внутри тебя возжигает вавилонскую, и ещё более раскалённую печь. Непонятное дело! Волк, лев и другие звери, когда подстрелены, бегут от охотника; а человек, одарённый разумом, когда уязвлён, гонится за уязвившею, чтобы принять на себя сильнейший удар новой стрелы, и услаждается своею язвою, что всего хуже, и делает болезнь неисцелённою. Ибо кому не противен струп, кто не хочет от него избавиться, тот станет ли искать врача? Потому скорблю и сокрушаюсь о том, что возвращаетесь оттуда с таким повреждением, и за кратковременное удовольствие терпите непрестанную муку. – Ибо скажи мне, не крайнее ли мучение питать в себе такую похоть, непрестанно распаляться, всюду с собою носить эту печь постыдной любви, это угрызение совести? Как приступишь к оным священным преддвериям? Как прикоснёшься к небесной трапезе? Как выслушаешь слово о целомудрии, имея на себе столько струпов и язв, и ум свой поработив страсти»⁶⁴¹?

Слово Златоустого произвело такое сильное действие на слушателей, что многие в сердечном сокрушении проливали слезы и ударяли себя в чело. Св. Иоанн, заметив сие, и полагая, что сим скорбь свою о братних язвах выражают не согрешившие, к ним обращает речь свою, их просит немедленно преградить вход диаволу, нанёсшему столько вреда пастве его, и продолжает слово: «Разлагая сеть учения, пойдём искать похищенных зверем, и исторгнем их из самых челюстей льва. Не говори мне, что обманутых не много. Если их десять, даже пять, два и один, и то – не малый ущерб. Добрый пастырь, оставив девяносто девять овец, пошёл за одною, и не возвратился, пока не приобрёл её. Не говори, что утрачена одна душа, но рассуди, что ради этой души не пощажён Единородный. Рассуди, какая цена дана и за одного, и не пренебрегай спасением его; но поди, возврати его память, убеди его не впадать опять в тоже»⁶⁴². «А с тем, кто пребудет в том же блуде, поступайте так: не говорите с ним, не принимайте его к себе в дом, не разделяйте с ним трапезы, не входите и не выходите вместе, не имейте дела и на торжище, – и через это без труда снова приобретём его. – Не лёгкому же осуждению подвергнетесь, если вознерадите об утрате брата. И в человеческих домах, если пойман будет кто из служителей, укравший серебро, или золото, не пойманный только наказывается, но терпят наказание и те, которые знали это и не объявили; тем паче в Церкви. Бог скажет тебе некогда: ты видел, что из дома Моего не серебряный, или золотой, похищен был сосуд, но украдено было целомудрие; ты видел, что принявший честное тело, причащавшийся великой жертвы, отошел в селение диавольское, и там бесчинствовал: почему же молчал? почему перенёс это равнодушно? почему не объявил священнику»⁶⁴³.

Пламеннейший апостольскою ревностью о чистоте и славе Христовой Церкви, великий пастырь угрожал даже церковным отлучением тем из христиан, которые, не вняв вразумлениям и увещаниям, не перестанут ходить на зрелища. «Наперёд сказываю и громогласно возвещаю, – говорил он, – если кто после сего увещания и наставления будет скверниться хождением на зрелища, то не приму его внутрь сих оград, не сообщу ему тайн, не дозволю касаться священной трапезы. Вот уже год, как вступил я в город ваш, и не переставал многократно и постоянно внушать вам это. И поскольку в некоторых остаётся также гнилость, то употребил наконец и отсечение. Не пренебрегай моим приговором. Ничтожны и крайне жалки мы сами по себе, но благодать Божия возвела нас в сан, в котором можем и это сделать. Поэтому пусть будут изринуты таковые, чтобы здравые пребыли у нас ещё более здравыми, и недужные восстали от тяжкого недуга»⁶⁴⁴. Такая угроза тем поразительнее была для слушателей, что исходила из уст пастыря, преисполненного христианской любви к падшим. Посему св. Иоанн, ещё прежде заметив, что данную ему от Бога власть употребляет не на разорение, а на созидание⁶⁴⁵, продолжает: «Если в трепет приводит вас приговор мой (вижу, что все вы унылы и печалитесь), то пусть виновные исправятся, и приговор уничтожен. Мы приняли власть, как вязать, так и разрешать, и снова присоединять. Не отлучения братий наших хотим мы, но того, чтобы не было позора Церкви. Теперь, когда, греша сами, смотрим на сие равнодушно, – и язычники посмеются, и иудеи поругаются над нами. А тогда они похвалят нас, подивятся Церкви, уважив наши законы. Поэтому никто из предающихся сему блудодеянию да не входит в церковь»⁶⁴⁶.

В наступивший за сим воскресный день жители Константинополя, поражённые угрозою Златоуста, в великом множестве собрались во храм, с нетерпением желая слышать, что великий пастырь изречёт смущённой его пастве. Но в Константинополь прибыл престарелый епископ Галатии, и Златоуст из уважения к его сединам ему предоставил честь проповедовать. Народ, обманувшись в своих ожиданиях, с унынием вышел из церкви, даже роптал на то, что не услышал, хотя строгого, но любимого своего учителя. Через неделю Златоуст снова нашёл в «великой церкви» многочисленное собрание, и такими словами приветствовал паству свою. – «В недавнее время сильно тронул я вас, говоря о театре и конских ристалищах. Поэтому радуюсь и веселюсь, по апостольскому слову: «кто есть веселяй мя, точию приемляй скорбь от мене» (2Кор.2:2)? Ибо вижу, что великий плод принесла эта скорбь. Сердца нечувствительные не скоро исправляются; а кто стыдится, краснеет, скорбит, терзается совестно от выговоров, тот сим самым всего лучше доказывает, что скоро отстанет от порока. Не умеющему скорбеть, можно ли исправиться, пока не научится прежде этому? Посему, так как видим в вас скорби, то смело полагаемся на любовь вашу. И я в восхищении, воспаряю от удовольствия, называю себя блаженным, находя вас в такой зависимости от моего слова. Для меня приятнее света солнечного, и самой жизни – иметь таких благо признательных слушателей, которые не просто рукоплещут, но хотят исправиться, выслушав выговор; не прочь идут, но прибегают к укорившему»⁶⁴⁷. Для большего же вразумления пристрастных к народным зрелищам Златоустый воспользовался недавним происшествием, которое весь город повергло в печаль, и всю площадь наполнило рыданиями. Один молодой человек, готовившийся на другой день вступить в брак, состоя в должности у спарха, проходил по ристалищу, и настигнут был состязающимися между собою возницами; голова и конечности членов были у него оторваны, и умер он жалкою и насильственною смертью. Напомнив о сем слушателям, Златоустый восклицает: «видишь, какой плод от этого ристалища? Скажешь: что же до этого нам, сидящим вверху? Вас-то особенно и касается это; если бы вы не стекались с таким усердием, не было бы и того, что случилось внизу»⁶⁴⁸.

Многие в Константинополе исповедуя христианскую веру, по разным причинам медлили принять таинство крещения; иные же отлагали оное до самой кончины своей, и всю жизнь оставались в числе оглашённых. Св. Иоанн внушал пастве своей, что отлагающие крещение дают тьму повод язычникам унижать достоинства веры Христовой. «Не справедливо ли будет посмеяться над тобою язычникам, – говорит Златоустый медлящему креститься, – как пал человеком, ни к чему не годным, живущим напрасно и без цели? Они скажут: если велика сила вашего любомудрия, то объясните, что значит такое множество нетайноводствованных»⁶⁴⁹. Притом, св. Иоанн доказывал, что отлагающий крещение до смерти явно отрекается от исполнения тех обязанностей, какие должны мы принять на себя вместе с сим таинством. «Ты делаешь тоже, что и воин, записывающийся на службу, когда война готова окончиться, или борец, готовящийся к борьбе, когда зрители уже расходятся. Не для того возлагаем на себя оружие, чтобы тотчас удалиться с поля сражения, по чтобы одержать победу над противником»⁶⁵⁰. «Христос дал крещение не для того, чтобы нам, приняв оное, умереть, но, чтобы жить и приносить плоды. Как же умирающему, посекаемому, скажет: сотвори плод»?⁶⁵¹. поскольку иные медлили креститься, боясь тяжкой ответственности за грехи, содеянные по крещении, и в то же время, надеясь, что милосердный Бог даст им время принять таинство сие пред кончиною; то мудрый пастырь показывает им несправедливость и боязни, и надежды сей. «Если ты не утвердился ещё в том, что Христос есть Бог, стой вне, не слушай словес Божиих, не причисляй себя и к оглашённым. А если твёрдо уверен в этом, и ясно сие знаешь; то для чего ещё ждёшь? для чего отлагаешь и медлишь? говоришь: боюсь, чтобы после не согрешить. Не боишься же того, что гораздо тягостнее, – отойти туда с таким бременем? Боишься, чтобы не согрешить? Скажи это по крещении. Тогда имей сей страх; он нужен для того, чтобы хранить свободу, какую получил, а не для того, чтобы не принимать такого дара»⁶⁵². «Говоришь: боюсь. Если бы боялся; то принял бы и хранил. Скажешь: но по тому самому и не принимаю, что боюсь. А разве не боишься умереть без крещения? Говоришь: Бог человеколюбив? Поэтому и прими крещение. Бог человеколюбив, – и поможет. А ты, где должно с рачением приняться за дело, там не указываешь на человеколюбие Божие; а когда хочешь помедлить, тогда упоминаешь о нем»⁶⁵³. Наконец Златоустый вразумлял, что отлагающий крещение до конца жизни, если и сподобляется сего таинства, то или не в состоянии бывает принять оное с должными расположениями и чувствами, или даже похищается смертью прежде, нежели совершение над ним самого крещения приводится к концу, или прежде, нежели по крещении вкусит он тела и крови Господних. «Не слышишь разве, что плод Духа – любовь, радость и мир (Гал.5:22)? Как же у тебя все напротив? Жена, когда должно было бы радоваться, обливается слезами; дети, когда надлежало бы со услаждаться, рыдают; сам, когда должно бы было торжествовать, лежишь омрачённый в волнении и смятении: тебя печалят и сиротство детей, и вдовство жены, и запустение дома. Скажи же мне: кто так приступает к таинствам, кто так касается священной трапезы? Не говорю о том, что иногда вода бывает излита уже на мёртвого, и святое повергнуто на землю»⁶⁵⁴. «Поверьте мне не для того, чтобы устрашить вас, намереваюсь сказать сие. Знал я многих, с которыми так было; в ожидании просвещения, грешили они много, но в день кончины преставились, не сподобившись просвещения»⁶⁵⁵.

Так святой Иоанн всех врачевал и поражал словом своим, острейшим паче меча, срастворял угрозы снисходительностью, умел приводить не столько в страх, сколько в умиление, возбуждать к себе сколько уважение, столько же и любовь, и, обращаясь к слушателям с словом мира и кротости, не оставлял их без назидания. И жители Константинополя жаждали слышать его; где, когда и о чем ни говорил бы он, стечение слушателей было многочисленно, все теснили друг друга, старались стать ближе к проповеднику, чтобы внятнее слышать каждое слово его. Не одно красноречие привлекало людей к великому учителю; все чувствовали, что слово его запечатлено глубокою правдою, искренностью и высотою убеждения, согрето любовью и апостольскою ревностью о спасении ближних. Изобличая пороки и неправды человеческие, он давал сильно и живо чувствовать тяжесть греха и глубину падения, но и ободрял немощного грешника; приводил в сокрушение, но и вдыхал мужество; возбудив задремавшие силы и чувства, направлял их к святой деятельности. И люди порочные, ощутив мерзость греха, начали оставлять свои привычки, исправлять худые наклонности; господствовавшие страсти в обществе теряли прежнюю силу, и, как выражается Палладий, любители народных зрелищ, «оставив сей двор дьявольский, усердно стекались во двор Спасителя услаждаться свирелью приверженного к стаду пастыря»⁶⁵⁶. Церковь Константинопольская ежедневно более и более процветала, весь город преуспевал в благочестии и получал вид, более сообразный с достоинством столицы христианского государства⁶⁵⁷.

Слову же великого Святителя всего более придавала силу его жизнь, исполненная подвигов любви и самоотвержения. Как истинный отец и пастырь христианского стада, он неутомимо заботился об удовлетворении, не только духовных, но и вещественных нужд своей паствы, всегда был готов, по мере возможности, оказать помощь нуждающемуся и защиту притесняемому. Все и всех объемлющую попечительность Златоустого превосходно изобразил бл. Феодорит: «обижаемый у него ищет помощи; подсудимый его призывает в защитники; голодный у него просит хлеба, нагой – одежды, а иной – обуви с ноги его; плачущий требует у него утешения, а иной взывает к нему о разрешении от уз; больной просит у него призора в болезни; странник ищет у него пристанища; сетует пред ним должник, а иной призывает его стать судьёю и примирителем домашних ссор; не к другому кому прибегает слуга, сетующий о том, что подпал тяжкому негодованию господина. Одна вдова взывает о милосердии; другая оплакивает сиротство своё. Тысячи обращений к этому отцу каждый день от каждого и о каждом. Ограблен ли кто? Защитник ему – отец. Мучит ли кого голод? Он из защитника делается кормителем. Болен ли кто? Кормитель обращается во врача. В горести ли кто, и плачет? Целитель недугов оказывается утешителем!» Одним словом, у Златоустого и время, и труды, и силы – все посвящено было благу пасомых. И в сем, без сомнения, скрывается тайна того великого нравственного влияния, какое имел он на своих пасомых. Посему поучения его глубоко проникали в души, и победоносно действовали даже на тех, которые из одного любопытства приходили слушать его – на самых еретиков и язычников.

А сие последнее было весьма необходимо и полезно для Церкви Константинопольской; потому что сам св. Иоанн в одной из первых константинопольских бесед своих так описывает тогдашнее состояние сей Церкви: «Волки отсюда окружают овец, хотя стадо и не расхищается; буря, непогоды и волнение непрестанно угрожают священному кораблю, хотя пловцы и не утопают; от всюду грозит попалением еретический пламень, хотя ввергнутые в пещь сию и прохлаждаются духовную росою»⁶⁵⁸. Между различными же еретическими сектами в Константинополь по многочисленности последователей были особенно сильны секты арианские, прибегавшие ко всяким мерам коварства и наглости, чтобы только умножить число своих единомышленников. Златоустый силою слова своего в ничто обращал сии еретические усилия, отклоняя православных от бесполезных и легкомысленных словопрений о предметах веры, внушая им благоговение к догматам Церкви, обличая перед ними лживость еретических хитросплетений. Но ещё более победоносным оказывалось действие его проповеди, когда некоторые из еретиков, привлечённые славою его красноречия, приходили слушать беседы его, направленные против их лжеучения, и потом выходили из храма с полным убеждением в истине церковных догматов, и отрекались от своих заблуждений.

Златоустый не пренебрегал и других мер к ограждению верных от зловонных еретических ухищрений. Ещё указом императора Феодосия арианам не дозволено было иметь свои храмы в самом Константинополе, и богослужение своё должны они были отправлять в храмах, устроенных вне городских стен. Впрочем, по ночам сходились они в народные портики, разделялись на два хора, и пели там стихи, сложенные в духе их лжеучения. А также ранним утром с теми же песнопениями и торжественными обрядами отправлялись по городу к местам, назначенным для их богослужения. Так поступали они в субботние и воскресные дни каждой недели и во все праздники. Песнопения их, и особенно припевы, исполнены были выражений оскорбительных для истинных чтителей св. Троицы, и дерзкой хулы на православную веру. Златоустый, чтобы положить преграду соблазнам, сделал распоряжение, чтобы православные собирались также на ночные бдения, и совершали крестные хождения от одного храма к другому. Сам тщательно заботился о стройности и сладкогласии пения, выбирал лучших певцов, назначал такие песнопения, в которых излагалось православное исповедание пресвятой единосущной Троицы. А для большей торжественности и благолепия ходов устроил серебряные кресты, которые были предносимы народу, при свете множества восковых свеч. Необходимые для сего издержки приняла на себя императрица; она же евнуха своего Бризона, искусного в пении, назначила управлять певцами и наблюдать за порядком. Православные вскоре превзошли ариан и стройностью пения, и благолепием ходов, и многочисленностью собраний; песнопения и ходы арианские никого уже не привлекали к себе. Ариане негодовали; во время одного крестного хода они с яростью напали на православных, и многих умертвили, а в том числе, и начальника певцов Бризона. Раздражённый сим царь вовсе запретил арианам общественные песнопения и ходы в городе. Православные же и после сего продолжали совершать ночные бдения и крестные хождения с песнопениями по установленному Златоустом порядку⁶⁵⁹.

Но и ариане не успокоились. Много было ариан между гофами; сам вождь сего воинственного народа, гордый и честолюбивый Гайна, заражён был арианством; к нему обратились ариане константинопольские. И Гайна, по их внушениям, в удовлетворение собственного честолюбия, с дерзостью стал требовать у царя, чтобы для него дозволено было в одном из городских храмов отправление богослужения арианского. Аркадию трудно было отказать в просьбе человеку, который мог всех гофов возбудить к мятежу и восставить против империи; но собственное благочестие удерживало царя от такой важной уступки, и он прибегнул к советам мудрого архиепископа. Призвав к себе Иоанна, Аркадий объявил ему требование Гайны и вместе объяснил, сколько опасен для империи гофский военачальник, если раздражить его отказом. Ревнующий о славе в имени Христова пастырь не мог допустить и мысли, что исповедники Бога-Слова должны оставить свой божественный храм, и отдать оный хулителям Сына Божия, а потому собственным своим мужеством и своею твёрдостью ободрив императора, принял на себя дать ответ Гайне. Когда же на другой день Гайна, в присутствии Златоустого, с надменностью представлял царю, что с достоинством его, как военачальника римского, не сообразно ездить за город для слушания богослужения, что справедливость требует иметь ему храм в самой столице; св. Иоанн отвечал: «все храмы константинопольские отверсты ежедневно для желающих молиться». – Я другой веры, возразил Гайна, требую одного храма себе и единоверцам моим; на это дают мне право мои заслуги. – «Твои заслуги, отвечал Златоустый, и то уже награждены сверх меры; ты был ничто, а теперь военачальник и консул». Пристыженный Гайна умолк, и св. Иоанн, обратившись к императору, умолял его хранить неприкосновенным закон Феодосиев и не делаться «предателем дома Божия»⁶⁶⁰. С таким дерзновением великий поборник правой веры низложил и разрушил коварные замыслы ариан. Но ревность св. Иоанна о сохранении православия и посрамлении ариан простёрлась ещё далее. Хотя, как уже сказано, большая часть гофов увлечена была в арианство, однако некоторые из них принадлежали и к Церкви православной. Св. Иоанн позаботился соблюсти эту малую часть стада Христова, терпевшую много обид от своих соплеменников иноверцев, даже и изыскивал средства чрез сих немногих распространить свет истинной веры и между коснеющими в заблуждении. С сею целью поставил он пресвитеров, диаконов и чтецов для православных готов из среды их же самих, и в самом Константинополе отдал им один храм, в котором повелел совершать богослужение и говорить проповеди на их народном языке. Нередко сам святитель слушал, а иногда и совершал богослужение в сем храме, говорил чрез переводчиков поучения народу, а также поручал священнодействовать и проповедовать в сем храме Божие слово другим епископам и пресвитерам, знавшим готский язык. Однажды же в одной из церквей константинопольских, в церкви ап. Павла, Златоуст, в своём присутствии и в присутствии многих знатных и учёных греков, повелел совершить литургию священнику из готов и на готском языке. Готское богослужение и готская проповедь произвели поразительное впечатление на предстоявших в храме греков. Они мало понимали готский язык, но не могли не сознаться, что и те, которых почитали они дикими варварами, способны уразумевать высоту и истину веры христианской. По окончании проповеди готского священника, святитель константинопольский сам вошёл на кафедру, и начал слово своё так: «Желал бы я, чтобы сего дня были здесь язычники, слышали читанное, и до знали, как велика сила Распятого, как велико могущество креста, как высоко достоинство Церкви, как велика крепость веры, как постыдно заблуждение, как смешны демоны. Учения философов ниспровергнуты теми, которые говорят одним с ними языком, а наше учение великую имеет силу и у иноязычных. Где теперь учение Платона, Пифагора и мудрецов афинских? Угасло. А учение рыбарей и скинотворцев не только в Иудее, но и на языке варваров, как слышали вы ныне, блистает светлее солнца. И скифы, и фракияне, и савроматы, и мавры, и инды, и живущие на крайних пределах вселенной, переведя глаголы сии на свой язык, любомудрствуют о том, чего и во сне не представляли себе мудрецы языческие. Куда ни придёшь, имена сих рыбарей у всех на устах, не ради собственной их силы, но по силе Распятого, которая повсюду им предшествует, и делает, что невежды оказываются премудрее философов, люди не книжные, паче рыб безгласные, превосходят витий, отличающихся даром слова, и совопросников. Поэтому никто да не ставит в позор Церкви, что варваров извели мы на среду, и им дозволили говорить; это – украшение и лепота Церкви; это – доказательство силы веры. О сем издревле провозглашая, сказал пророк: «не суть речи, ниже словеса, их же не слышатся гласи их: во всю землю изыде вещание их, и в концы вселенной глаголы их» (Пс.18:4–5). И другой пророк, выражая тоже самое, изобразил в иных словах, говоря: «волцы и агнцы имут пастися вкупе, рысь почиет с козлищем, и лев аки вол снесть плевы» (Ис.11:6; 65:25). Не о львах и агнцах, не о рыси и козлищах говорит сие пророк; но предвозвещает и даёт нам видеть, что, ежели в иных людях есть нечто звероподобное, то, будучи срастворено любомудрием проповеди, придёт это в такую кротость, что и они составят одно стадо с людьми тихими и кроткими. И это видели вы сегодня: грубейшие из варваров стоят вместе с овцами стада Христова: одна у них пажить, один двор, одна всем предложенная трапеза»⁶⁶¹. При сем Златоустый указует слушателям различные пути, которыми Божественная Премудрость приводит людей к разумению спасительной истины, сообразуясь с нравственным состоянием и расположениями каждого. Упомянув о волхвах, по указанию звезды пришедших поклониться родившемуся Искупителю, присовокупляет: «смотри, как Божия Премудрость призвала их. Господь не послал к ним ни пророка (они не приняли бы его), ни апостола (они не стали бы его слушать), не дал им Писаний (они не уразумели бы их), но что было ими усвоено, чем они воспитаны, тем и извлекает их из заблуждения. поскольку были они волхвы, и занимались изучением звёзд; то является им звезда, и влечёт их из чужой страны. Так и Павел, чтобы положить конец обрезанию, послал к иудеям обрезанного Тимофея. Таковы меры домостроительства Божия: сперва снисходить к людям, а потом возводить людей»⁶⁶². И великий святитель, как свидетельствует блаженный Феодорит, все сие совершая в городе, уловил и вне его многих обольщённых, и показал им истину апостольской проповеди⁶⁶³.

Но в тоже время Златоуст заботился о водворении истинной веры и в собственной стране готов. Посланные к ним проповедники действовали столь успешно, что вскоре оказалось нужным поставить православного епископа Церкви готской. Святой Иоанн рукоположил во епископа, и послал в Готию пресвитера Унилу, который почил там, по свидетельству самого Златоуста, преуспев во многом и много⁶⁶⁴. И когда, по кончине Унилы, царь готский просил себе нового епископа у Церкви константинопольской, Златоуст, бывший уже тогда в заточении, старался через Олимпиаду, чтобы в преемники Униле поставлен был человек вполне достойный⁶⁶⁵.

В константинопольской епархии кроме ариан не мало было и последователей Новата. Римский пресвитер Новат отделился от Церкви под тем предлогом, что епископ Корнилий в общение церковное принял христиан, во время Декиева гонения принёсших жертву идолам. Когда же по проискам единомышленников сделался он епископом, писал к предстоятелям других церквей, чтобы не допускали таковых христиан до таинства, покаяния и причащения, предоставив разрешение греха их Богу, Который один имеет власть отпускать подобные грехи. В последствии Новат и его последователи распространили правило сие и на другие тяжкие грехи, и всякого, впавшего в таковой грех, хотя не вовсе лишали надежды на милосердие Божие, однако же отлучали от Церкви и от общения таинств; даже ту Церковь, которая решилась бы принять таковых грешников, не хотели называть чистотою и святою, и только себе самим усвояли наименование чистых (καθαροί)⁶⁶⁶. Еретики сии, умаляя очищающее и освящающее действие таинств, явно умаляли заслуги Искупителя и силу благодати; а чрез сие одних доводили до отчаяния и ожесточения, в других же возбуждали фарисейское высокомерие, услаждающееся воображаемою чистотою. Великий учитель Церкви, опровергая новациан, доказывал им, что ни один человек, при естественных силах своих, не может быть свободным от многих, более или менее тяжких грехов; а посему лишать его дарованных Церкви благодатью Божиею средств к очищению и оправданию значит обрекать его на неминуемую гибель. Указав пример глубокого смирения в лице апостола Павла, который, «приведя ко Христу многие народы, став причастником неизречённых тайн, будучи восхищён до третьего неба, не только не признавал себя чистым, а напротив того, называл себя неким извергом, недостойным нарещися апостолом» (1Кор.16:8–9). Златоустый восклицает: «какое безрассудство! какое высокомерие! какое безумие! Ты – человек, и называешь себя чистым, уверен, что ты чист? Какое неразумие! Называя себя чистым, уподобляешься тому, кто сказал бы, что на море нет волн. Как на море всегда бывают волны, так у нас – грехи. Тысячи страстей, житейских забот, телесных болезней и всяких огорчений осаждают твою душу; и смеешь говорить, что среди стольких треволнений ты чист? Если не впал кто в блуд, не прелюбодействовал, не учинил сих запрещённых дел; то можешь ли похвалиться, что не предавался тщеславию, высокомерию, не смотрел похотливыми очами, не пожелал чего-либо принадлежащего ближнему, не солгал, не замыслил обмана, не пожелал зла врагам, не позавидовал другу? И, обуреваемый столькими грехами, смеешь называть себя чистым? Умоляю вас и любовь вашу, размыслив о всем этом, отказаться от высокомерия их, отложить безрассудство, и стараться со всею рачительностью смывать с себя грехи настоящие, отражать от себя грехи будущие. Пусть окружают нас тысячи соблазнов; но если будем целомудренны и бдительны, то можем надеяться оправдания и извинения, и омыть свои прегрешения. И слушай, как это возможно: будем ходить в церковь, воздыхать о своих прегрешениях, исповедовать грехи свои, подавать милостыню, приносить молитвы, помогать обидимым, прощать грехи врагам и оплакивать собственные грехи; все это послужит врачеством от грехов. Будем же делать все сие, умоляю вас, ежедневно измывая и очищая себя, и при всем том будем признавать себя окаянными, говоря, что мы рабы непотребные. Ибо – не маловажное средство к изглажению грехов, и преуспевая не думать о себе высоко, чтобы не подпасть тому же, чему подвергся фарисей»⁶⁶⁷.

Во время Златоустого новациане имели в Константинополе своего епископа. Это был Сисиний, человек, по личным свойствам, далеко не соответствовавший важности епископского сана и притязаниям новациан. Он любил пышность и великолепие, одевался роскошно, два раза в день мылся в бане. Между тем, был красноречив, остроумен, силен в состязаниях, шутлив, приятен, ловок в обращении с людьми, и потому пользовался благорасположением многих⁶⁶⁸. Сей новацианский епископ, согласно с учением Новата, восставал на Златоустого за его чрезмерную, по мнению Сисиния, снисходительность к грешникам, и распространял в Константинополе слух, будто бы Златоустый всенародно проповедовал: «хотя бы тысячу раз приносил ты покаяние, приходи снова», даже написал о сем целую книгу против Иоанна. Известно же, что одним из обвинений, какие в последствии взводимы были на Златоуста врагами его, было и то, будто бы он согрешающим даёт волю грешить небоязненно, уча: «если снова согрешишь, снова кайся, и сколько раз ни согрешил бы ты, приходи ко мне, уврачую тебя»⁶⁶⁹. Сии обвинения, не заслуживающие опровержения, основывались на превратном разумении тех бесед св. Иоанна, в которых он, сознавая вполне человеческую немощь, и опасаясь, что иные из верующих могут быть приведены в отчаяние ежедневным поползновением ко греху, потом охладить и сделаться равнодушными к делу своего спасения, а наконец окончательно погрязнуть во грехах, ободрял и подкреплял изнемогающих в вере представлением врачующей силы покаяния, неизмеримой благости Божией, милующей грешных, и преизобилующей благодати Христовой, неукоснительно восполняющей недостаток наших сил и добрых расположений среди всех соблазнов и искушений. С особенною же силою нападал он на неизвинительную беспечность согрешающих, говоря так: «Если бы сказал я: любостяжатель, хищник, блудник, прелюбодей не входи в церковь; если бы удалял и изгонял из церкви всех живущих во грехах; и тогда никто, удаляясь от церкви, не мог бы оправдываться тем, что в храм должно приходить с чистою душою. Теперь же говорю я не то, но: если ты блудник, прелюбодей, хищник, любостяжатель, иди в церковь, чтобы научиться не делать сего вперёд. Всех привлекаю, повсюду разлагая сети слова, желаю уловить не здоровых только, но и недужных. Ежедневно говорю: приходи и врачуйся вместе со мною; потому что и я врачующий имею нужду во врачествах»⁶⁷⁰. «Ты – грешник? Не отчаивайся. Никогда не престану умащать тебя сим врачевством. Много имеешь грехов? Не отчаивайся. Никогда не перестану повторять тебе это. Если ежедневно грешишь, ежедневно приноси покаяние. Если обветшал ты сегодня грехом; то обнови себя покаянием. Спросишь: можно ли, покаявшись, спастись? Весьма можно! Всю жизнь провёл я во грехах: спасусь ли, если покаюсь? – непременно. Из чего же это видно? Из человеколюбия Владыки. Не на твоё покаяние полагаюсь; не твоё покаяние так сильно, чтобы смыть столько грехов. Если было бы одно покаяние; справедливо было бы бояться тебе. поскольку же с покаянием срастворяется Божие человеколюбие; то смело надейся. Ибо человеколюбию Божию нет меры, благость Божия не может быть выражена словом. Грех твой нет меры; а врачевству нет меры. Грех твой, каков бы ни был, есть грех человеческий, а Божие человеколюбие неизреченно»⁶⁷¹.

Во времена Златоустого, не только во многих областях восточной империи, но и в самом Константинополе было много ещё язычников. Мудрый пастырь знал, что христианское учение приносит благие и обильные плоды особенно в тех, которые вступают в Церковь Христову с сердечным убеждением, а не по какому-либо принуждению, и что к принятию проповеди евангельской всего более располагает неверующих кротость и любвеобилие в проповеднике. А посему, тем, которые добровольно принимали на себя апостольский подвиг распространять истинную веру между неверующими, или по обстоятельствам жизни своей были в частых сношениях с язычниками, не преставал внушать следующие правила: «Без особой причины не называй язычника нечистым; не употребляй укоризненных слов. Какая нужда возбуждать напрасную вражду? Также, если оглашаешь кого, скажи, о чем следовало, а об ином молчи. Соблюдая приветливость, не будь обременителен и многоглаголив, но будь строг, впрочем, с приятностью. Во всём должна быть мера. Не будь угрюм и мрачен; это неприятно; не будь и до чрезмерности весел; этим возбудишь пренебрежение. Легче телу перенести противное врачество, нежели душе – противное слово. Положим, приходит к тебе язычник, и ищет твоей дружбы. Ничего не говори с ним о вере, пока не сделается другом. И когда сделается, заговаривай понемногу⁶⁷². Когда сходимся с язычниками, будем заграждать им уста без раздражительности и грубости. Если говоришь и справедливо, но с раздражением – всё губишь»⁶⁷³.

Сим мудрым правилам неуклонно следовал Златоустый в личных своих сношениях с язычниками. Доступный для всех, нуждающихся в нём, правдивый без лицеприятия, нередко вступал он в собеседования с язычниками, помогал им в разных нуждах, защищал их от притеснений людей сильных; даже в нужде не лишал покровительства своего и тех из язычников, которые особенно известны были прежде враждою против христианства. Такая снисходительность к омрачённым тьмою неверия приобретала их любовь и уважение к пастырю, умягчала их сердца, а наконец располагала к принятию Христовой веры; и многие из них, вступая в Церковь, всего более желали принять крещение от самого великого святителя⁶⁷⁴.

Поскольку жители малых селений во времена Златоустого коснели ещё в язычестве, сколько по грубости и невежеству, столько потому, что не было по близости храмов и пастырей; негде и не от кого было научиться истинам веры; то св. Иоанн заботился прежде всего об устроении в таких селениях Божиих храмов. И как селения сии нередко находились во владении христиан; то к сим владельцам обращался св. пастырь, их побуждал позаботиться о том, чтобы подвластные им просвещены были светом Евангелия. Так в одной из бесед на книгу Деяний апостольских к ним, собственно, обращает он речь свою: «Многие имеют у себя веси и селения. Тщательно стараются, чтобы была там баня, выстроены были скотные дворы и домы, а о возделании душ не стараются нимало. Если увидишь на ниве терния, срезаешь, выжигаешь, истребляешь, только бы освободить землю от сего вредного растения. А видя, что земледельцы полны терния, и не истребляя сих терний, ужели не боишься и не трепещешь Того, Кто и за них потребует от тебя отчёта? Не каждому ли верующему должно созидать церковь, взять для этого в помощь себе наставника, и прежде всего озаботиться, чтобы все были христианами? Скажи, как земледельцу быть христианином, видя, что ты столько нерадишь о его спасении? Не можешь ты делать чудес, и тем убедить его? Убеждай, чем можешь, человеколюбием, кротостью, покровительством, ласкою и всем иным. Торжища, бани заводят многие, а церкви не выстроит никто; скорее будет у него всё, только не церковь. Поэтому убеждаю вас, молю, прошу этой милости, или лучше сказать, вменяю вам в закон, чтобы ни у кого поместье его не оставалось без церкви. Не говори мне: есть церковь вблизи у соседей; у меня расход велик, а доход не большой. Что можешь издержать на бедных, тем пропитай учителя, диакона и священный причт. Не смотри на издержки, а подумай о плоде: они возделывают землю, а ты возделывай их души; они тебе приносят земные плоды, а ты возведи их на небо. Кто полагает начало, тот виновник и всего прочего. И ты будешь виновником того, что и жители соседних селений огласятся учением Христовым. Велики ли и издержки? Построй пока небольшой дом, в виде храма. Преемник твой пристроит наперёд, а его преемник довершит прочее; тебе же вменено будет все. Дашь немного, а награду приимешь за всё. Поэтому сделай начало, положи основание, лучше же сказать, убеждайте к этому друг друга, соревнуйте в сем деле один другому. Ныне охотно строят, где положить солому, хлеб и все тому подобное; а где надобно собирать душевные плоды, о построении того нимало не заботятся; но заставляют проходить тысячи стадий, предпринимать дальние путешествия, чтобы побывать в церкви. Скажи мне, маловажно ли это, что при святых возношениях и твоё имя будет всегда упоминаемо, и о селении возглашаемы ежедневно молитвы к Богу. Что выше этого приобретения – возводить души в небесную житницу? Скорблю, что не знаете, как велико дело сие – приобретать души. Послушай, что говорит Христос Петру: «аще любиши Мя, паси овцы Моя» (Ин.21:15). Если соблазняющему единого угрожает наказание; то ужели не спасётся спасающий многих? Если бы не вожделенно было Богу спасение единой души; то не возбуждала бы в Нём такого гнева и погибель единой души. Зная это, примемся за сие духовное дело. Пусть каждый призовёт в помощь меня, по мере сил, и мы окажем пособие. Если три владельца, пусть делают на общее иждивение, а если один, пусть убеждает помочь ему соседей»⁶⁷⁵.

Ревность Златоустого о просвещении неверующих учением евангельским простиралась и на иноплеменные народы. Если можно было, из самых же новообращённых в каждом племени избирал он просветителей и пастырей, которые целому племени могли бы проповедовать слово Божие на родном его языке. В противном же случае в своём духовенстве, особенно между иноками, отыскивал людей способных, возбуждать и поддерживал в них дух самоотвержения и апостольской ревности, и, можно сказать, образовал целое общество проповедников, которые озарили светом Евангелия самые дикие народы на восток и север. В какие бы далёкие страны ни заходили сии проповедники, посланные Златоустом, он никогда не прерывал с ними духовного общения, ободрял и подкреплял их в трудных подвигах советами и утешениями, с отеческой любовью удовлетворял нуждам, чтобы внешние заботы не отвлекали их от главной святой цели. Достойно замечания, что по большей части св. Иоанн не из государственных и не из церковных казнохранилищ заимствовал на устроение ново насаждённых при нём церквей, на содержание в них пастырей и проповедников и на пособия новообращённым, но всегда почти находил достаточные для сего средства в приношениях богатых и благочестивых людей, которые, из любви и уважения к пастырю, с радостью вручали ему свои сокровища⁶⁷⁶.

Как скоро получено было в Константинополе известие, что скифы, кочующие по берегам Дуная, изъявляют желание принять христианство, но не имеют учителей; св. Иоанн послал к ним мужей, исполненных ревности к трудам апостольским. И в то же время, о сем обращении скифов извещая епископа Анкирского Леонтия, и его просил послать людей благонадёжных и способных руководствовать новообращённых⁶⁷⁷. И по свидетельству Фотия, блаженный Феодорит, читавший письмо Златоустого к Леонтию, в сочинении своём о жизни и делах Златоустого, обращается к нему с сими словами: «ты первый воздвиг алтари у живущих в кибитках скифов – и варвар, едва только сошедший с коня, научился преклонять колена и повергаться на землю; не трогавшийся слезами пленников, научился плакать о грехах своих»⁶⁷⁸.

Стараниями св. Иоанна насаждено христианство и в Финикии, где в конце четвёртого века сильно ещё было издревле господствовавшее там идолослужение, и поддерживалось особенно в простом народе хитростями жрецов и множеством суеверных обрядов, соединённых с гнусным развратом. Св. Иоанн послал в Финикию несколько иноков, отличавшихся благочестием и ревностью о славе имени Христа. Язычники, возбуждаемые жрецами и собственным нечестием, с злобою восстали против сих проповедников, подвергали их бесчисленным оскорблениям, и даже умертвили некоторых из них. Тогда Златоуст исходатайствовал у императора указ, которым повелевалось постепенно и без шума разрушать идольские капища, истреблять рощи, посвящённые богам и служившие пристанищем разврату. Великий святитель до конца жизни не переставал заботиться о Церкви финикийской, тем более что язычество, и после царского указа, долго ещё находило себе последователей между жителями Финикии. Златоуст и из заточения своего не переставал поощрять и воодушевлять пресвитеров финикийских к мужественному ратоборству с косневшими в язычестве жителями Финикии.

Так Церковь константинопольская под мудрым управлением св. Иоанна преуспевала и процветала, отражала козни врагов, охраняла и распространяла православие, приводила ко Христу пребывавших дотоле в язычестве. И любимый народом пастырь был уважаем и при дворе, дерзновенно делал полезные внушения царю и царице⁶⁷⁹, говорил пред ними правду; его советы и замечания не были оставляемы без внимания, его заступление за обиженных всегда имело силу. В многих делах и предприятиях его, когда дело шло о внутреннем благоустроении константинопольской паствы и о расширении пределов Христовой Церкви, Аркадий, его супруга и Евтропий принимали деятельное участие, и помогали святителю и властью, и имуществом. События 399 и 400 годов вызвали Златоустого на новые подвиги: он явился ревностным поборником прав Церкви, мужественным защитником гонимых. Но с сего же времени начались для него и скорбные дни, ещё безмолвствовавшая дотоле злоба врагов начала постепенно обнаруживаться, и ожидала только удобнейшего времени открыто и с дерзостью восстать против великого святителя⁶⁸⁰.

В 399 году Евтропий облечён был званием консула и патриция. Но достигнув самых высших почестей в государстве, не сделался он лучшим: напротив того свою власть и своё могущество употреблял на то, чтобы беспрепятственно удовлетворять страстям своим. Значительные должности, отнимая у людей достойных, чем-либо навлёкших на себя гнев его, отдавал тем, которые за сию награду готовы были все делать в его угодность. Сии последние, зная его покровителя, клеветали ему на лучших граждан, особенно же богатых. И под разными предлогами, но маловажным подозрениям Евтропий подвергал их суду, отправлял в заточение, их имущество обращал в свою собственность. Кто владел значительным имением и не был в числе любимцев Европиевых, тот не мог быть уверенным, что безопасны его имущество и самая жизнь. Народ возмущался при таком своевольстве, но безмолвствовал. Не молчал же пастырь константинопольский. Не именуя Европия, но вообще рассуждая о непрочности земного величия, он как бы предсказывал Европию, ожидающую его и приверженцев его участь, и в одной из бесед на послание апостола Павла к колоссянам велегласно взывал: «Если угодно, исследуем настоящее положение и найдём, что всё действительно прах. Ибо на что угодно тебе указать? – На высокие чины, на правительственные должности? По-видимому, в настоящей жизни и домогаться более нечего. Но окажется, что прах, кружащийся в воздухе, постояннее сего, особенно ныне. Ибо кому подчинены сии властители? Своим любимцам, евнухам, людям за деньги готовым на всё, ярости народной, гневу сильнейших. Кто вчера был превознесён, перед кем громогласно взывали глашатаи, кому многие предшествовали и очищали дорогу на торжище, тот сего дня ничего не значит, унижен, всего лишён, тоже, что прах возметаемый, что волна протёкшая мимо»⁶⁸¹? Это же самое Златоустый неоднократно представлял и самому Евтропию в откровенных с ним беседах, как сам о том свидетельствует, обращаясь к нему с сими словами: «Не говорил ли я тебе, что богатство – беглец? Но ты не внял мне. Не говорил ли, что оно неблагодарный служитель? Но ты не хотел верить. И когда не переставал ты укорять меня за то, что говорю правду; не говорил ли я тебе, что люблю тебя больше льстецов, что я, обличитель твой, забочусь о тебе больше угодников твоих»⁶⁸²?

Но явное несогласие между Евтропием и св. Иоанном открылось в следующем: по древнему и общепризнанному обычаю храмы Божии служили убежищем для гонимых. Поэтому неоднократно и в храмах константинопольских укрывались гонимые Евтропием от его неумолимой мстительности. Евтропий не раз требовал от константинопольского святителя не укрывать в храмах людей, осужденных гражданскою властию, и даже покушался силою извлекать их из сих священных убежищ. Но Златоуст, твёрдо защищавший права и преимущества Церкви, противился царскому любимцу, и не допускал его употреблять насилие. С особенным упорством настаивал Евтропий на своём требовании, когда от преследований его укрылась в храм Пентадия, супруга одного из военачальников, по ложному доносу осужденного на вечное изгнание. Тогда, потеряв всю надежду получить добровольное согласие Златоустого на своё требование, Евтропий решился навсегда отнять у Церкви освящённое самым временем преимущество – давать убежище гонимым, и старался испросить у царя закон, которым бы постановлено было не допускать осужденных укрываться в храмах, и укрывшихся изгонять вон. Евтропий достиг своей цели; закон издан, и вскоре ему же самому надлежало испытать тяжесть сего закона.

В это время трибун Трибигильд, по происхождению гот, пользуясь слабостью восточной империи и своим влиянием на воинственных готов, произвёл сильное возмущение во Фригии, и опустошил многие малоазийские города. После некоторых безуспешных попыток смирить бунтовщика богатыми подарками и силою, Евтропий послал против него Гайну с отрядами готов, живших в самой столице и её окрестностях: Гайна, давно питавший в себе честолюбивые замыслы, сам домогался, чтобы ему дано было это поручение⁶⁸³. По прибытии же во Фригию, показывая наружно, что всеми силами старается прекратить возмущение, тайно помогал Трибигильду. А в донесении константинопольскому двору, преувеличив опасность для империи фригийских волнений, уверял, что против огромных полчищ Трибигильда ничего нельзя сделать силою, что преклонить его к миру можно только согласием на решительное его требование – выдать ему Евтропия. При этом бесчисленные враги Евтропия, безмолвно терпевшие его насилия, смело восстали против временщика, и настойчиво представляли Аркадию, что Евтропий – главный виновник всех бедствий государства. Без труда привлекли они на свою сторону войско, и оно с ожесточением требовало смерти царского любимца. Аркадий долго колебался, но побеждён был наконец просьбами самой Евдоксии, которая также терпела оскорбления от Евтропия, и теперь со слезами на коленях упрашивала супруга, – её счастию и общему благу пожертвовать сим недостойным. Евтропий, оставленный всеми, бежал во храм, жизнь свою доверил великодушию первосвятителя, недавно им оскорблённого, искал защиты у алтаря, у которого сам же отнял право защищать несчастных. Слыша крики воинов, покушавшихся силою извлечь его из святилища, Евтропий трепетал. Между тем воины приходили в такое неистовство, что сам император едва мог уговорить их, не нарушать неприкосновенности церкви⁶⁸⁴.

Среди сих событий, взволновавших всю столицу, Златоуст показал необыкновенное величие духа. Несколько дней уже Евтропий укрывался в храме. В первый воскресный день жители всех сословий поспешили в церковь. – Собрание народа было многочисленно, как в день пасхи⁶⁸⁵. Тогда всё, как бы невольно, вызывало Златоустого на кафедру; и он восшёл, и начал слово сие так: «и всегда, а наипаче теперь, благовременно сказать: «суета сует, и всяческая суета» (Еккл.1:2). Где отличия консульского достоинства? Где горящие светильники? Где рукоплескания, лики, торжества? Где вещи? Где волнения города, похвальные восклицания на конских ристалищах, льстивые отзывы зрителей? Всё миновалось. Подул внезапно ветер, обил листья, и открыл нам голое дерево, потрясённое в самом корне. Где теперь притворные друзья? Где пиры и ужины? Где рой чужеядцев, и прислужники властителей, которые все говорят и делают в угодность им? Все это было – ночь и сон, и с наступлением дня они исчезли; – это был весенний цвет, и по миновании весны он увял; это была тень, и её не стало; это был дым, и он рассеялся; это были пузыри, и они лопнули; это была паутина, и она изорвана. Поэтому непрестанно будем повторять духовное сие изречение: «суета сует, и всяческая суета». Изречение сие всегда должно быть написано на стенах, на одеждах, и среди торжища, и в доме, и на путях, на дверях, на входах, особенно же на совести у каждого, и непрестанно должны мы размышлять о нём. поскольку обманчивость вещей, лживая наружность и лицемерие для многих кажутся истиною; то ежедневно за обедом и ужином, и в дружеских беседах надлежит и ближнему говорить и от него слышать: суета сует, и всяческая суета»⁶⁸⁶. Потом, обращаясь к Евтропию, Златоустый продолжал: «Вот действительный опыт показал, что богатство не только беглец и раб неблагодарный, но даже и человекоубийца; ибо оно довело тебя до этого, что боишься и трепещешь? – Услуживавшие тебе прежде разбежались, отреклись от дружбы; и в твоём мучении ищут своей безопасности. Но не так поступили мы. Церковь, против которой враждовал ты, отверзла свои объятия, и приняла тебя; а эти театры, которым покровительствовал ты, и за которые неоднократно враждовал на нас, выдали и погубили тебя. И говорю это теперь с намерением, не нападать на низложенного, но привести в безопасность тех, которые ещё стоят, не раны уязвлённого растравлять, но сохранить в надёжном здравии тех, которые ещё не уязвлены, не обуреваемого волнами потопить, но плавающих с попутным ветром вразумить, чтобы им не пойти ко дну. Как же сие будет возможно? Если будем содержать в мыслях превратность дел человеческих. Если бы и он боялся этой превратности, то не подвергся бы ей. Но если он ни сам собою, ни при помощи других, не сделался лучшим, то, по крайней мере, вы, ещё надмевающиеся богатством, из его бедствия извлеките для себя пользу»⁶⁸⁷.

После сего святой Иоанн обращает речь к тем, которые с негодованием приняли, что дано Евтропию убежище в храме. «Скажи мне, возлюбленный, на что ты негодуешь? На то, говоришь, что враждовавший всегда против Церкви в ней нашёл убежище. Посему-то наипаче и надлежало прославить Бога, что и этот человек крайнего необходимостью заставлен познать и могущество и человеколюбие Церкви: могущество – из того, что за вражду против неё подвергся такой превратности, а человеколюбие из того, что терпевшая от него нападения Церковь, не памятуя прежнего зла, но с любовию распростёрши свои объятия, покрывает его щитом, приняла под крыла свои, доставила ему всякую безопасность. Это славнее всякого победного памятника, это – блистательная победа, это и язычников тронет и иудеев пристыдит, и лицу Церкви придаст веселие; потому что врага, взяв в плен, щадит, и когда все пренебрегли его, оставленного она, как нежная матерь, укрыла под своим покровом, и стала за него и против гнева царского, и против народной ярости и нестерпимой ненависти. Это – украшение святилища. Скажешь: что за украшение, когда святилища касается скверный корыстолюбец, хищник? Не говори этого: потому что и блудница, весьма скверная и нечистая, прикасалась к ногам Христовым; и не в укоризну Иисусу Христу послужило это, но возбудило похвалу и удивление. Нечистая не осквернила Чистого; а напротив того Чистый и Непорочный Своим прикосновением к скверной блуднице соделал её чистою. Не будь злопамятен, человек, Мы – рабы того Распятого, который говорит: «отпусти им: не ведают, что творят» (Лк.23:34). Скажешь: но он предписаниями и разными законами преградил возможность иметь здесь убежище? И вот на деле узнал, что им сделано, сам первый нарушил этот закон, а через то соделался позорищем для вселенной, и молча даёт здесь всем такой совет: не делайте чего-либо подобного, чтобы не потерять того же, что терплю я»⁶⁸⁸.

Такое слово Златоустого глубоко тронуло многих из слушателей. Сердце их почувствовало живое сострадание к падшему временщику; иные проливали даже слезы о бедственной его участи. Златоустый, чтобы довершить дело милосердия, воспользовался сим расположением предстоящего народа, и продолжал: «Припадём к царю, лучше же сказать, умолим Человеколюбца Бога, чтобы смягчил гнев царя, и соделал сердце его нежным, и даровал он нам полную милость. Иначе, как по окончании сего зрелища, коснётесь тайн? Как произнесёте молитву, которую повелено нам читать: «остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим», когда сами требуете наказания должнику вашему? Много обижал и оскорблял он? Не спорим против этого. Но теперь время не суда, а милости, не требования отчёта, а человеколюбия, не исследования, а снисходительности. Никто да не воспламеняется, да не предаётся негодованию, а лучше будем просить Человеколюбца Бога, чтобы продлил ему срок жизни, исхитил его от угрожающей смерти, и мог он загладить преступления свои. Чрез это и сами сделаем милостивым к нам Бога, загладим грехи свои, украсим Церковь, за сие и человеколюбивый царь похвалит нас, и весь народ будет рукоплескать, и концы земли подивятся человеколюбию и кротости сего города»⁶⁸⁹.

Слушатели св. Иоанна, препобеждённые силою слова его, готовы были забыть все обиды и оскорбления, причинённые им Евтропием. Между тем воины, подстрекаемые непримиримыми врагами Евтропия, в сопровождении буйной черни, с обнажёнными мечами ходили по городу, приступали к самому дворцу царскому⁶⁹⁰, требуя Евтропиевой смерти. Тогда св. Иоанн небоязненно вышел к воинам, и в сопровождении их отправился к императору. Златоустый так изображает тогдашнее своё состояние слушателям, бывшим очевидцами сих событий. «Вы здесь были в тот день, и видели, сколько оружий приведено было в движение; ярость воинов пылала сильнее огня; и я поспешил во дворец царский. И что же? По благодати Божией ничто не устрашило меня. Почему не устрашило? Потому что не страшна мне никакая настоящая опасность. Да и есть ли что опасное на земле? Смерть? Она нимало не опасна, скорее приду в неволненную пристань. Отнятие имущества? «Наг изыдох от чрева матери моей, наг и отыду тамо» (Иов.1:21). Изгнание? – «Господня земля, и исполнение ее» (Пс.23:1). Оклеветание? «Радуйтесь и веселитесь, когда рекут всяк зол глагол на вы лжуще, яко мзда ваша многа на небесах» (Мф.5:11–12). Смотрел я на мечи, и помышлял о небе; ожидал смерти, и представлял в мыслях воскресение; взирал на дольние страдания, и исчислял в уме награды горние, видел злоумышления, и помышлял о горнем венце; потому что повод к борьбе достаточен был для утешения и успокоения. Был я ведён; но это для меня не было поруганием: одно только служит для нас поруганием – грех. Если целая вселенная поругается над тобою, но сам себя не подвергнешь поруганию; ты не поруган. Был я ведён, и видел совершившееся на деле, лучше же сказать, видел, что слова мои обратились в дело, что изречённое в беседе моей провозвышалось на торжище самыми событиями. Что же именно изречено было в беседе моей? Подул ветер, и обил листья. «Изсше трава и цвет отпаде» (Ис.40:7). Миновала ночь, и настал день; тьма обличила себя, и явилась истина. И сказал я сам себе: уцеломудрятся ли последующие роды? Или пройдёт два дня, и совершившееся предано будет забвению? Ещё скажу, ещё повторю. Есть ли в этом какая польза? Великая польза. Если не послушают все, послушает половина; если не половина, то третья часть; если не третья часть, то четвертая; если не четвертая часть, то послушают десять человек; если не десять, то пять; если даже не послушает и один, то имею уготованную награду. «Изсше трава, и цвет отпаде, глагол же Божий пребывает во веки» (Ис.40:7). Видите ли ничтожность дел человеческих? Видите ли кратковременность владычества? Видите ли, что богатство, которое всегда называл я беглецом, не только беглец, но и человекоубийца? Для чего раболепствуешь богатству, которое сегодня у тебя, а завтра у другого? Где богатство? Охотно спросил бы у отшедших»⁶⁹¹.

Но Евтропий, неизвестно почему, решился оставить храм и искать для себя другого убежища. Вскоре был он взят, сослан на остров Кипр, и там, по повелению Аркадия, обезглавлен. Имя его изгладили в списке консулов; также и закон, изданный по его настоянию, не давать никому убежища в храмах, изглажден из памятников народных⁶⁹².

А враги Златоуста, одни осуждали его за излишнюю, по мнению их, снисходительность к Евтропию. С какою врагу Церкви давал убежище в храме, а другие, напротив, в словах и действиях его находили повод к обвинению в черезмерной строгости и жестокости к низложенному временщику, и говорили, что не только не пожелел он несчастного Евтропия, но ещё издевался над ним, и тем усугублял тяжесть его бедствия⁶⁹³. Такое негодование имело основанием, конечно, то, что св. Иоанн в лице Евтропия без всякого лицеприятия обличал и их собственное тщеславие, их расточительность, их корыстолюбие и жадность. И он как бы предвидел это, а потому, ещё в первом слове своём на Евтропия, показав цель своих строгих обличений, во 2-м слове почёл нужным ещё более распространиться о том же. «Ужели тяжёл и не сносен я для вас, непрестанно говоря, что богатство изменяет пользующимся им худо? Пришло время, доказывающее справедливость сих слов. Для чего же держишься за него, когда нимало не пользует тебе во время искушения? Многие обвиняют меня, говоря: всегда нападаешь ты на богатых! – Это потому, что они нападают всегда на бедных. Я нападаю на богатых, но не на всех, а на пользующихся богатством худо. Всегда говорю, что осуждаю не богатого, а хищника: иное дело – богатый, иное – хищник. Богат ты? Не воспрещаю. Ты хищник? Осуждаю тебя. Имеешь собственность? Пользуйся. Берёшь чужое? Не смолчу. Хочешь побить меня камнями? Готов пролить кровь свою, только не дозволю тебе греха. Нет мне дела ни до ненависти, ни до вражды; об одном у меня забота – о преуспеянии слушателей. И богатые – чада мои, и бедные – чада мои. Поэтому, если нападаешь на бедного, обвиняю тебя. Кому угодно, побей меня камнями, преследуй ненавистью. Не боюсь наветов, боюсь одного – греха. Только бы никто не обличил меня во грех; тогда пусть целая вселенная восстанет на меня. Это восстание сделает меня славным. То же самое хочу внушить и вам»⁶⁹⁴. Так объяснив, что все обличения и строгие увещания, неприятные для многих, проистекают единственно из любви к пасомым, первосвятитель показывает, какой спасительный урок должны они находить для себя в судьбе Евтропия и его приверженцев. «Скажи мне: где отошедшие отсюда? Не все ли поникли взором? Не трепетали ли их всего более, не услуживали ли им занимавшие высшие должности? Но пришёл грех – и всё обличилось: служители стали судьями, льстецы – исполнителями казни, лобызавшие руки сами повлекли его из церкви. Вчера лобзал руку, а сегодня – враг. Сколько произошло переворотов с того времени, как прибыл я в город, и никто не уцеломудривается! Но когда говорю: никто, не всех осуждаю. Да не будет сего! Но я ненасытим, хочу, чтобы спаслись не немногие, а все. Разве не знаешь, что настоящая жизнь есть странствие? Настоящая жизнь – гостиница. Когда заготовляю себе пищу на долгое время, Владыка внезапно взывает мне: «безумне, яже уготовал еси, кому будут: в сию нощь душу твою истяжут от тебя» (Лк.12:20)? Время шествия – неизвестно, обладание непостоянно, тысячи стремнин, от всюду волнения. Для чего пристращаешься к теням? Оставив действительность, бежишь за тенями? Говорю, и не перестану говорить это, и причиняя вам непрестанную боль, и врачуя ваши язвы; говорю не для падших, но для тех, которые ещё стоят. Те отошли и приняли конец, а которые стоят, те бедствиями первых пусть приведут себя в большую безопасность. Что же вам делать, спросишь ты? Делай одно только – возненавидев деньги, и возлюби жизнь свою. Откажись от имущества – не говорю: от всего, но от излишнего. Не пожелай чужого, не доводи до наготы вдову, не грабь сироту, не бери себе дом его. Не лица разумею, но дела. А если кого укоряет совесть, сам он виноват, а не слово моё»⁶⁹⁵.

Низложение и смерть Евтропия не укротили готов. Гайна оказался вскоре открытым врагом. Соединившись с Трибигильдом, начал он разорять во Фригии города и селения, которые велено было ему охранять. Потом с многочисленным войском двинулся в Вифинию, расположился станом близ Халкидона и привёл в третью самую столицу. Аркадий не имел достаточных военных сил, чтобы богатые малоазийские области защитить от совершенного разорения. Он, прибыв к переговорам, отправил к Гайне послов узнать от него, чего он хочет, изъявить ему готовность исполнить его требования. Надменный Гайна потребовал выдачи консулов Сатурнина и Аврелиана. Сии верные защитники престола не отреклись пожертвовать собою благу отечества, и посланы были императором в стан мятежника. Пока Аркадий со страхом ожидал последствий их отправления к Гайну, придворные не переставали враждовать между собою. Народ волновался, а вместе с тем исчезло и общее друг к другу доверие. Св. Иоанн тогдашнее состояние Константинополя изображает такими словами: «Все исполнено волнения и смятения, везде утёсы и стремнины, везде подводные камни и скалы, везде страхования, опасности, подозрения, ужасы и беспокойства. Никто не полагается на другого, всякий боится ближнего. И друг не безопасен, и брат ненадёжен. Исчезла любовь; все в междуусобной войне, и войне не открытой, но прикровенной. И гораздо безопаснее было бы жить среди явных врагов, нежели среди сих мнимых друзей»⁶⁹⁶. О Сатурнине и Аврелиане все полагали, что ожидает их позорная и мучительная смерть. Никому не приходило на мысль, что найдётся за них ходатай пред Гайною. Но сим ходатаем явился св. Иоанн. Он знал, какие враждебные чувства питал Гайн к нему, как поборнику православия и неутомимому противнику арианства, и не убоялся идти в стан его. При сем оказалось, что мужи высокого нравственного достоинства вселяют к себе невольное уважение даже в людях им неприязненных. Гайна, узнав о прибытии великого святителя, с почтением вышел к нему на встречу, «приложил руку его к очам своим, а детей своих наклонил к священным его коленам»⁶⁹⁷. Правда, что ходатайство Иоанново за Сатурнина и Аврелиана не имело решительного успеха, однако же Гайна согласился пощадить жизнь их, и удовольствовался их заточением⁶⁹⁸. Сим, по-видимому, восстановлено было спокойствие в государстве. Аркадий и Гайна имели личное свидание в церкви халкидонской, при гробе мученицы Евфимии, и там дружественный союз свой подтвердили клятвою. Гайна перешёл в Константинополь, и облечён был в высокое звание главного начальника всех военных сил восточной римской Империи, чем пока удовлетворилось его честолюбие⁶⁹⁹.

Во время описанных выше мятежей, волновавших народ и двор константинопольский, Златоустый долго не беседовал с своею паствою. По восстановлении же общего спокойствия, в первом слове, произнесённом по возвращении от Гайны, говорил так: «Много времени молчал я, и долго не возвращался к любви вашей, не по нерадению, не по лености телесной, но потому что подавлял смятения, укрощал волны, утишал бурю, спасал претерпевших крушение, спешил ввести утопавших в тихую пристань; ибо я – всем отец, и необходимо мне было позаботиться не о тех только, которые несутся попутным ветром, но и об одолеваемых волнением. По сим-то причинам оставил я вас, и в это протёкшее время ходил, умолял, просил, убеждал, не губить наших консулов. Туда ходил я, чтобы прекратить бурю, и к вам возвращаюсь, чтобы вы не обуревались»⁷⁰⁰. Потом, изобразив, как бедственно было состояние всего государства, св. Иоанн продолжал: «Что же было сему причиною? Любостяжательность, безумное сребролюбие – эта неисцелимая болезнь, эта никогда неугасающая пещь. Посему и прежде говорил я, и теперь говорю, и не престану говорить тоже, хотя недавно многие обвиняли меня, и спрашивали: ужели не перестанешь вооружать язык свой на богатых? Не перестанешь вести с ними непрестанную войну? Но разве с ними у меня война? Разве на них вооружаюсь? Не за них ли говорю и делаю я все, они же сами на себя острят мечи? Не показал ли действительный опыт, что я, который укорял и непрестанно охуждал, домогался того, что полезно, и что враги ваши скорее всего – те, которые с укоризною говорят мне это»⁷⁰¹.

Около того времени, как возник и усиливался мятеж готфов, в Константинополь составился, под председательством Златоустого, Собор для рассуждения о некоторых церковных делах. На оном присутствовали епископы из Галатии, Фракии, Малой Азии, даже Скифии, а в числе их и митрополит ефесский Антонин⁷⁰². В один воскресный день, пред началом богослужения, когда отцы Собора готовились из дома константинопольского архиепископа сопровождать его в храм, является пред ними Евсевий, епископ Валентинопольский, не принадлежавший к членам Собора, и на митрополита своего Антонина подаёт жалобу, в которой заключалось семь важных обвинений, последнее же состояло в том, что Антонин законом и правилом поставил для себя продавать рукоположение во епископа, по мере епископских доходов. Евсевий присовокуплял, что теперь на лице, как давшие деньги и рукоположенные, так и сам Антонин, который брал деньги, и что сверх этого Евсевий имеет и другие доказательства⁷⁰³. Златоустый заметил Евсевию, что обвинения, делаемые по огорчению, часто не легко бывает подтвердить доказательствами, посему советовал ему оставить у себя письменный донос на Антонина, и обещал разобрать дело и пресечь причины огорчения. И хотя Евсевий, разгорячившись и понося Антонина грубыми словами, настоятельно требовал принять жалобу, однако же, святой Иоанн удержался от того, и, попросив Гераклийского епископа Павла, помирить Евсевия с Антонином, вместе с другими епископами отправился в храм для совершения богослужения. Но едва изрёк он мир народу, первосвятитель занял место своё, как Евсевий, тайно вошедший в храм, при всех предстоящих и при епископах, подаёт новый список той же жалобы, страшными клятвами, в которых коснулся имени царя и царицы, заклиная святого Иоанна принять донос его. Бывшие в церкви, изумлённые такою настоятельностью, думали, что Евсевий осуждён на смерть, и просит Иоаннова ходатайства пред императором. Златоустый, видя исступление Евсевия, чтобы успокоить народ, принял жалобу, и, по прочтении словес Божиих, оставил Пансофия, епископа Писидийского, совершить приношение Божественных даров, сам же с прочими епископами вышел из церкви, ибо не решился с возмущённым духом продолжать священнодействие. По отпуске литургии, сделав заседание с епископами в крещальне, он призывает к себе доносчика, и снова советует ему спокойно обдумать дело, потому что, когда донос будет прочтён во всеуслышание, внесён в запись, ему, как епископу, невозможно будет отказаться от него. Но Евсевий остался при своём требовании, и донос прочитан. По выслушании всех обвинений, старейшие из отцов Собора, признавая важность каждого, определили прежде всего исследовать последнее, в том предположении, что если оно окажется справедливым легко будет поверить и прочим обвинениям. Ибо решившемуся продавать благодать Св. Духа, не трудно уже присвоить себе церковное имущество, в чем также обвиняем был Антонин. Тогда Златоустый начинает допрашивать обвиняемого, но он запирается. Заперлись и те, которые, по словам Евсевия, давали Антонину деньги. Следствие продолжалось до двух часов по полудни, но для окончательного решения дела нужны были свидетели, при которых один давал, а другой брал деньги. И как их на лице не оказывалось, и вызывать в Константинополь было трудно; то св. Иоанн изъявляет желание сам отправиться в Малую Азию для окончания там следствия. Но сие желание его не могло быть исполнено. Златоустому от имени императора дано знать, что ему, как архиепископу столицы, не время оставлять паству свою среди волнений, производимых мятежом Гайны⁷⁰⁴, свидетели же могут быть вытребованы в Константинополь. А как замедление в допросе свидетелей представлялось выгодным для обвиняемого, и он мог, или деньгами, или силою, сделать, чтобы они вовсе не явились к допросу, то для немедленного произведения дела определено Собором послать в Азию трёх епископов, присутствовавших на соборе, – Синклития Траянопольского, Исихия Парийского и Палладия Еленопольского; при сем в соборном определении оговорено, что если кто из подсудимых не явится в суд и не представит требуемого судом в течение двух месяцев, то будет отлучён от церковного общения. Синклитий и Палладий, по прибытии в Смирну⁷⁰⁵, известили Антонина и Евсевия о решениях Собора, и приглашали их в один из малоазийских городов, назначенный местом следствия. Но ещё до прибытия судей помирились они между собою, и хотя явились сами на суд, однако же объявили, что, отлучившись по разным делам, свидетели явиться в срок не могут. Когда судьи спросили обвинителя через сколько дней может представить свидетелей? испросил он сорокодневный срок, и письменно обязался, или представить свидетелей, или понести законное наказание. Сделал же сие, как говорить Палладий⁷⁰⁶, в надежде, что по причине сильных жаров судьи, не дождавшись сего срока, принуждены будут удалиться. Между тем, Евсевий, дав сие обещание, уехал в Константинополь, где и жил, никому не показываясь. Судьи, выждав сорок дней, поскольку Евсевий со свидетелями не явился, окружным посланием к малоазийским епископам объявили его, как клеветника, отлучённым от церковного общения. Сами же прожили на месте ещё тридцать дней, и потом возвратились в Константинополь. Там, встретив Евсевия, упрекали его в его поступке, но он ссылался на болезнь, однако же не отрекался представить свидетелей.

Пока длилось так время, Антонин умер, и кафедра ефесского митрополита осталась праздною. Тогда от ефесского клира и от других малоазийских епископов прислано к Златоустому прошение, в котором заклинали его благоустроить ефесскую Церковь, с давнего времени много терпевшую, как от арианства, так от корыстолюбия и властолюбия своих. Время было тогда зимнее, св. Иоанн недомогал, но не взирая на все сие, и предпочитая всему благо Церкви, отправился в Ефес морем. После многотрудного и опасного плавания, прибыл в Апамею, где ожидали избранные им в сотрудники епископы Павел, Кирин и Палладий. Отсюда вместе шли они в Ефес пешком. Там собралось до семидесяти епископов соседних областей; многие из них, особливо фригийские, прибыли по добровольному усердию, чтобы насладиться устами премудрости, т. е. беседами св. Иоанна. Явился туда и Евсевий, прося принять его в церковное общение, а не соглашавшимся на сие епископам представлял он: дело производится уже два года, и не решено по той причине, что не представлены свидетели. Но хотя Антонин умер, однако же живы ещё те, которые рукоположены им за деньги⁷⁰⁷. Собор определил разыскать дело. Предстали свидетели, предстали и те шесть епископов, которые по доносу Евсевия, рукоположены Антонином за деньги. Последние сначала решительно отвергали справедливость доноса. Но когда прочие свидетели, и мирские, и духовные, показали и время и место, когда, где и сколько дано ими денег за рукоположение, тогда, хотя не с чистою совестью, признались во всём, впрочем, извиняясь тем, будто бы дали деньги, почитая сие непредосудительным обычаем, и потому просили Собор, если можно, оставить их при церковных должностях; в противном же случае возвратить им деньги, данные Антонину, и избавить их от преследования судом гражданским. Златоустый принял на себя испросить у царя, чтобы не были они подвергаемы гражданскому суду, а Собор повелел взять им деньги с наследников Антониновых, самим же принимать святые тайны внутри алтаря, но не священнодействовать. – На места низложенных епископов возведены мужи, украшенные жизнью и учением⁷⁰⁸. На ефесскую же кафедру Златоустый избрал Гераклида, который подвигами иночества приуготовил себя к служению Церкви, три года был диаконом у Иоанна, и отличался сведениями во всех науках, особенно же в божественном писании⁷⁰⁹.

Кроме шести епископов, низложенных собором, по доносу Евсевия, Златоустый низложил ещё семь недостойных предстоятелей церквей в Ликии и Фригии⁷¹⁰. Низложенные, справедливый суд Иоаннов приняв с негодованием, старались тайно мстить ему, распространяя в обществе нелепые клеветы, и, как показал опыт, при первом случае стали в ряды злобных врагов его. Возбуждённые и поддерживаемые ими неудовольствия на святого Иоанна ещё более усилены низложением Геронтия, епископа Никомидийского. Геронтий был прежде диаконом у святого Амвросия Медиоланского, и за неприличное поведение подвергнут церковному покаянию. Удалившись из Медиолана в Константинополь, успел он там снискать покровительство людей сильных, и получил епископство в Никомидии. Амвросий писал к архиепископу константинопольскому Нектарию, что Геронтий не достоин епископства, и что рукоположение его противно церковным законам. Но Нектарий ничего не мог сделать против Геронтия. В Никомидии давно привыкли ценить в епископе более внешние качества и дарования, нежели высшие духовные достоинства. И Геронтий, как человек хитрый и искательный, и притом искусный врач, своими сведениями охотно помогавший богатым и бедным, привлёк к себе расположение никомидийцев, – и они не хотели с ним разлучиться. Св. Иоанн, верный ревнитель церковных законов, по прибытии своём в Никомидию, низложил Геронтия, и на место его рукоположил Пансофия, человека кроткого и благочестивого, бывшего некогда наставником царицы. Никомидийцы неохотно приняли нового епископа, назначенного против их воли; восхваляли же Геронтия, как своего благодетеля, слагали и пели в честь его стихи, и явно высказывали своё неудовольствие на Златоуста, обвиняя его в своеволии, и порицая все другие его поступки⁷¹¹.

Бл. Феодорит, упоминая о путешествии Златоуста в Азию, обращается к нему с сими словами: «видел тебя древний Ефес, и наименовал новым Иоанном, – видел и вспоминал о громе евангельском»⁷¹². При сем бл. Феодорит, без сомнения, имел в виду беспристрастие св. Иоанна, с каким устроил он в малой Азии церковные дела, произнёс правдивый суд над недостойными епископами, а по свидетельству Сократа⁷¹³ и св. Прокла⁷¹⁴, разрушил несколько идольских капищ, старался уничтожить различные виды языческого суеверия в простом народе, и для обуздания новациан, маркионитов и других еретиков, отнял у них многие храмы. Более ста дней провёл архипастырь константинопольский в разлуке с своей паствой⁷¹⁵. Духовные чада его с нетерпением ожидали возвращения его. Им хотелось видеть у себя святителя к Пасхе, чтобы вместе с ним отпраздновать сей великий праздник; но обстоятельства замедлили возвращение Златоустого. С какою же радостью приняли его по прибытии из Азии, в каком великом множестве и с какими громкими кликами встречали своего любимого пастыря, а также, какова была и радость Златоустого; сие изображает он в беседе своей, произнесённой на другой день по возвращении. «Радуюсь и восхищаюсь, как бы воспаряю от восторга, и не могу выразить, как велика эта радость, – говорил великий святитель пастве своей. – Что скажу любви вашей и тому благорасположению, какое показали вы вчерашний день, когда радостные восклицания ваши проникали в небо? Самый воздух освятили вы, и город сделали церковью; почтён был я, а прославлен Бог. Постыжены еретики, увенчана Церковь, потому что велика радость матери, когда веселятся дети, великое удовольствие пастырю, когда веселы овцы стада. Мы желали, говорите вы, праздновать с тобою Пасху. Никто не воспрепятствует и сего дня праздновать вам со мною Пасху. Спросите: ужели будем праздновать две Пасхи? Нет, одну, но многократно. Как солнце восходит каждый день, но не говорим, что многие, а не одно ежедневно восходит солнце; так и Пасха совершается всегда, и всегда празднуется она одна. Не уподобляемся мы иудеям, не порабощены мести, не подчинены времени, утвердясь на слове Господнем. – Ибо сказано: «елижды аще ясте хлеб сей, и чашу сию пиете, смерть Господню возвещаете, дóндеже приидет» (1Кор.11:26). И сегодня возвещаем смерть Христову. И тогда было торжество, и сегодня праздник. Где радуется любовь, там торжество. – Говорят: многие крещены без тебя? Что же из того? Не умалилась благодать, ничего не утратил дар Божий: крещены не в моём присутствии, но крещены в присутствии самого Христа. Что значит человек, совершающий крещение? Он простирает руку, а управляет ею Бог. Не сомневайся в благодати, возлюбленный; она – дар Божий. В крещении бумага – совесть, перо – уста иереев, рука – благодать святого Духа. Я ли, другой ли исполнял должность иерея, пишет сама рука, а мы служители, а не творцы. – Разлучён был я с вами телом, но соединён любовию. Когда был я на море, видел церковь вашу, и радовался. Такова любовь, она ничем не стесняется. И тогда входил я в церковь, стоял пред алтарём, возносил молитвы, и говорил: Господи, соблюди Церковь, Тобою мне вручённую»⁷¹⁶.

Но между тем как, по замеченному выше, за низложение нескольких малоазийских епископов, и низложенные и их защитники распространяли разные клеветы на св. Иоанна, укоряя его то в строгости, то в самовластии, из того же, может быть, источника проистекали обвинения, совершенно противоположные, в излишней снисходительности, и даже потачке духовенству, состоящему под непосредственным управлением Златоуста. Выставляемы были на вид великие сборы и пожертвования в пользу духовных, будто бы, обременительные для мирян. И служители алтаря уличались в том, что носят богатую одежду, имеют у себя слуг. Сии толки, рассеваемые в народе, побудили, вероятно, св. Иоанна в одной из бесед на послание апостола Павла к филиппийцам, при объяснении апостольских слов: «да исполнит (Епафродит) ваше лишение службы яже о мне» (Флп.2:30), в защиту духовенства от нарекания людей не благомыслящих сказать следующее: «какая в этом несообразность, кто служит царю земному, тому давать одежду и пищу, не только по мере нужды, но и с избытком, а кто служит Царю небесному, ратует против врагов, более опасных, потому что брань у него не с плотью и кровью, того не снабдить даже и самым необходимым! Какая в этом непризнательность! Какая неблагодарность. Какая низкая бережливость! Что требуется с принуждением и угрозами, как у рабов и невольников, то воздаётся с великою благодарностью; а что предоставляется произволению, и испрашивается, как у свободных, в том отказывают. Не о всех говорю, но о тех, которые отрекаются от подобных взносов». Потом, заметив, что иудеи, жертвовавшие жрецам своим и десятинами, и начатками, и другими многими приношениями, никогда не укоряли их за то, Златоустый продолжает: «иудеи не говорили о жрецах: много берут, и пресыщают чрево, как, слышу, ныне говорят иные. Кто строит себе домы, покупает поля, тот думает о себе, что ничего не имеет; а если кто из иереев носит не бедную одежду, или не терпит недостатка в необходимом пропитании, или содержит слугу, чтобы не быть в необходимости самому делать что-либо неприличное, – почитается это богатством. Если и сам ты дал иерею то, что у него есть; то погубил ты мзду свою, укоряя его тем, что дано ему. Ещё хуже, что, ничего не дав, укоряешь в том, что имеет по благотворительности других»⁷¹⁷. «Скажете ли, или не скажете что-либо в укоризну иереям; они дадут отчёт Судии, а ваши слова не сделают им никакого вреда. Но если сказанное вами ложно, то они, оклеветанные напрасно, будут в приобретении, а вы повредите тем себе»⁷¹⁸. При сем надобно заметить, что доходы Церкви константинопольского духовенства; Златоустый нередко из сих же доходов уделял многое новопоставляемым епископам. Злоба человеческая умела и это перетолковать в худую сторону. Судьи св. Иоанна не постыдились объяснять его щедрость его властолюбием⁷¹⁹.

Вскоре, по возвращении св. Иоанна из Азии, изменилось к нему расположение царицы Евдоксии, дотоле оказывавшей ему своё благоволение. Златоустый, готовый одобрять все, что в делах Евдоксии действительно достойно было похвалы: устроение ею церквей, противодействие коварным замыслам еретиков, и во многих случаях вспомоществование духовенству, – не мог одобрять, и даже преходить молчанием, что делаемо было царицею по страстному и худому увлечению. А к таковым поступкам открылось для Евдоксии много случаев, когда, по низложении Евтропия, она совершенно овладела умом и волею Аркадия, стала вмешиваться в дела правления, и многое делать из побуждений корыстных для обогащения своих любимцев. По свидетельству историка Зосимы, «когда умирал кто-либо из богатых, при дворе выдумывали, будто бы он не оставил ни детей, ни родных, и имение его, по императорскому указу, отдавалось кому-либо из любимцев царицы; между тем как сироты умершего оставались без куска хлеба», и принуждены были жить подаянием. Такую жестокую несправедливость потерпело семейство Феогноста, одного из именитых граждан константинопольских. Евдоксия, по наветам своих любимцев, сослала Феогноста в заточение, где он вскоре умер; все его имущество было отписано в казну, за исключением одного виноградника в городских предместьях, который остался для вдовы и её детей единственным средством к содержанию. Но Евдоксия решилась отнять у них и это последнее достояние. Узнав о сем, Златоустый почёл непременным своим долгом – защитить несчастную вдову с сиротами, и с дерзновением написал Евдоксии: «Бог вручил вам скипетр царства, чтобы охраняли вы неприкосновенными права каждого, и наблюдали справедливость. Честь, богатство и мирское величие не доставят вам никакой пользы в день страшного суда; там оценится только исполнение божественных заповедей, соединённое с хранением истинной веры. Не забывайте сего, не погашайте в душе вашей страха Божия; ибо должны вы знать, что и дыхание наше в руке Божией. Господь по воле Своей отъемлет и прибавляет годы жизни; ибо так говорит: «Аз убью и жити сотворю, и несть, иже измет от руку Моею» (Втор.32:39). «Страшно есть, еже впасти в руце Бога живаго» (Евр.10:31). Все мы смертны и бренны, все умираем – и вельможи, и простые люди, цари и подданные, один сегодня, а другой завтра. Подумайте о тех, которые прежде вас царствовали, чем были они тогда, и чем стали теперь, – подумайте, что те из них, которые в жизни своей делали добро, и по смерти почитаются, и в день суда восстанут для блаженства; а делавших зло все поносят и проклинают, и они восстанут не для блаженства, но для осуждения. Подражайте же примеру тех, которые в чистоте соблюли веру и добрым подвигом подвизались в исполнении божественных заповедей. Возвратите несчастной вдове Феогноста и её детям их виноградник. И без того она терпит тяжкие бедствия; надобно положить конец её страданиям. Умоляю вас, не медлите освободить её от печали, и помыслите о словах Господа, взывающего к вам: «солнце да не зайдет во гневе вашем» (Еф.4:26), и сказавшего богатому: «безумне, в сию нощь душу твою истяжут от тебя; а что уготовал еси, кому будут» (Лк.12:20). Сладкие плоды виноградника, его смоквы и оливы пойдут ли с нами во гроб? Не оставить ли все сие здесь? Здраво размышляя о всем этом, благоволите возвратить виноградник, чтобы и вам благо было в день суда»⁷²⁰.

Высокомерная Евдоксия с сильным негодованием прочла такое письмо Златоустого и постаралась восставить против него супруга своего Аркадия. Но последовавшие за сим события предотвратили на время угрожавший св. Иоанну гнев царицы.

В то время прибыл в Константинополь епископ Газский Порфирий для испрошения у императора Аркадия нового указа о разрушении идольских храмов в Газе. А поскольку и прежний указ об искоренении язычества в Финикии, как сказано выше, издан был Аркадием по ходатайству Златоустого; то к нему же обратился и теперь за советом и помощью Порфирия. Св. Иоанн с честью принял ревнителя веры. Но как в настоящее время личное его ходатайство за Порфирия пред разгневанными на него Аркадием и Евдоксией скорее повредило бы сему последнему, нежели принесло ему пользу; Златоустый откровенно объяснил это Порфирию и сказал: «Не могу теперь говорить о сем с императором, потому что возбудила на меня гнев его императрица, которую обличил я в несправедливом присвоении чужого имущества». «Впрочем, присовокупил он, не печалюсь о том, что Евдоксия и царь на меня гневаются, царица вредит не мне, а самой себе, если она сократить и жизнь мою, то сим доставить больше пользы душе моей. И я представляю сие милосердию Божию»⁷²¹. Однако Златоустый не отказался в пользу Порфирия сделать всё, что было с его стороны возможно. Он дал Порфирию много благоразумных советов и наставлений, как вести себя при дворе, и как благоуспешнее действовать при обращении язычников. Сверх того святитель константинопольский познакомил Порфирия с другом своим Амантием, человеком весьма сильным у Евдоксии, и Амантий из любви и уважения к Златоустому, вызвался быть ходатаем за Порфирия, и скоро нашёл случай представить его императрице. Евдоксия ожидала тогда скорого разрешения от бремени. Порфирий, при свидании с нею, сказал ей, что Господь дарует ей сына, если поревнует о преуспеянии веры Христовой. Через несколько дней предсказание сие исполнилось, и образованная Евдоксия не просила у Аркадия указ о разрушении всех языческих капищ в Газе, сверх того дала некоторые значительные пособия и права Церкви газской. Такое радостное событие в царском семействе утолило гнев Аркадия и Евдоксии на Златоустого. Архиепископ константинопольский крестил новорождённого царского сына, что совершилось с великою торжественностью около пасхи 401-го года⁷²². Но случай к воспламенению потушенного на время гнева представился скоро.

Иные из областных епископов, под разными предлогами, оставив свои епархии, долго проживали в Константинополе. В числе их при св. Иоанне был предстоятель одной сирской церкви, именно, Сирианн родом, Севериан, епископ Гавальский. Он не малое время занимался богословскими и словесными науками, отличался красноречием, в котором заметны были и жёсткость, и излишнее многословие⁷²³, и до прибытия своего в Константинополь сочинил много поучений⁷²⁴, которые и произносил нередко в Константинополе. Чтобы обратить на себя внимание и благорасположение св. Иоанна, Севериан старался во всём угождать ему, показывал в себе преданность к нему, и ревностную заботливость о вере и благочестии. Златоустый, не подозревая его притворства, почтил его своею доверенностью, и отправляясь в малую Азию, его наблюдению поручил паству свою. В отсутствие св. Иоанна Севериан вошёл в связи со многими вельможами, вкрался в милость у Евдокии, привлекал к себе простой народ, и старался охладить любовь его к первосвятителю. Такие происки Севериановы сделались известными Златоустому ещё до возвращения его из малой Азии и глубоко огорчили его. Когда же св. Иоанн прибыл в Константинополь, неудовольствия между ним и гавальским епископом были усилены и поведением самого Севериана, и ещё константинопольским архидиаконом Серапионом, который заслужил доверенность своего архиепископа, но не умел пользоваться ею разумно, и из преданности к Златоустому все слова и действия Севериановы передавал ему в неблагоприятном виде. Из слов самого Иоанна видно, что Севериан своими поступками возмущал спокойствие христиан константинопольских и навлёк на себя негодование паствы Иоанновой, почему должен был оставить Константинополь⁷²⁵. По удалении Севериана в Халкидон, Евдоксия начала обвинять св. Иоанна в несправедливой, по её мнению, строгости, и немедленно возвратила Севериана в Константинополь. Поскольку же Златоустый не соглашался принять его в братское общение; Евдоксия прибегла к просьбам и в церкви апостолов к ногам архипастыря, положив сына своего Феодосия, именем отрока сего, крещённого святителем, заклинала его принять в своё расположение Гавальского епископа⁷²⁶. Златоустый примирился с Северианом, но не скрыл пред своей паствой, что побудило его к сему примирению. Убеждая христиан константинопольских предать забвению прежние неудовольствия на Севериана, говорил он: «Не вводите меня в стыд, не посрамите моего ходатайства, положитесь на меня, прошу вас об этом. Свидетельствуюсь Богом, что много прискорбного произведено было в Церкви, но не хвалю волнений, не люблю мятежей. Оставим все это; успокойтесь, укротите сердца свои, обуздайте гнев; довольно того, что потерпела Церковь, пусть будет этому конец, пусть прекратится волнение; это и Богу благоугодно, и благочестивейшему царю приятно. А мы должны повиноваться царям, тем паче, когда и они покоряются церковным законам. Примите брата нашего епископа Севериана. Примите его от полного сердца, с отверстыми объятиями. Если и сделано было что-либо прискорбное, оставьте это; теперь время мира, нет и напоминания о раздоре. Будем молить Бога, чтобы благоволил и впредь охранять умиротворённую Церковь, и даровать нам нескончаемый и прочный мир о Христе Иисусе Господе нашем»⁷²⁷. На другой день и Севериан говорил также проповедь о мире; но последующие события показали, что слова его были не от сердца, и что, примирившись с Златоустым наружно, не переставал в душе своей питать к нему враждебные чувства, которые и обнаружил вскоре.

Преосвященный епископ Евгений!

Чин церковный, обыкновенно соединяющий с молитвою и тайнодействием поучение, повелевает мне, в сей глубоко знаменательный для тебя день, не отпустить тебя отселе без поучения. И могу исполнить сие без труда. Ты сам произнёс себе поучение в то самое время, когда во услышание Церкви произнесёшь твоё исповедание, твои обеты, и между прочим обещание не искать, яже твоя, но яже Господа Иисуса.

Проповедуй, что исповедал; исполняй, что обещал: и принесёшь добрый плод Господу Иисусу и Церкви Его святой. Но для сего да не забываем, боголюбезный брат, что, дабы наш подвиг для Церкви был благонадёжен, ему предшествовать должен преимущественный наш подвиг над самими собою.

Преподобный Максим Исповедник о внутренних, в сердце полагаемых восхождениях духовной жизни, говорит, что отгоняющий от себя страстные помыслы имеет качество диакона, просвещающий ум познанием сущих качество пресвитера, а кто довершает освящение ума миром богопоклонного ведения Святой Троицы, тот имеет качество епископа (Пр. Макс. о люб. Сот. II. гл. 21.). Посему и обратно о степенях церковного священноначалия надлежит сказать, что подвигом и качеством диакона должно быть духовное очищение, качеством пресвитера – духовное просвещение, а преимуществом епископа – высшее помазание и освящение ума таким ведением Святой Троицы, которое было бы вместе и непрестанным Ей поклонением.

Велико от епископа требование! Невольно скажешь с апостолом: «к сим кто доволен» (2Кор.2:16)? Кто вызовется удовлетворить сему требованию?

В разрешение сего предлагаю тебе поучение апостола Павла епископу Тимофею, написанное в послании: «не неради о своем даровании, еже дано тебе бысть со возложением рук священничества» (1Тим.4:14). И в другом послании к нему же: «воспоминаю тебе возгревать дар Божий живущий в тебе возложением руки моею» (2Тим.1:6). Дважды пишет одно наставление, видно, весьма благопотребное. По истине, чем более от нас требуется: тем менее довлеют наши способности и силы; тем паче мы должны искать нашего довольства в даре Божием, приемлемом через тайнодейственное рукоположение.

И на тебе рукоположение апостольское и духоносное, хотя через многие преемственно руки, по непрерывным мановением сошедшего на апостолов Святого Духа до тебя простёртое. И ты приял дар Божий: не неради о нем; возгревай его. Не обеспечивай себя своим только разумом, не люби действовать по своей только воле и власти; воздыхай к Духу истины; предваряй твои действия сердечным желанием света, силы и помощи свыше; пред угождением воле Божией повергай человекоугодие и самоугодие.

Данный тебе жребий служения отчасти соединяет с моим. Ожидаю твоей помощи, тем более что приходишь на помощь уже десятый ко мне одному, день от дня обветшающему. Но и мне от тебя правого содействия надеюсь, а не угождения требую. Соединишь твою новую по благодати Божией силу и мою ветхую немощь в единодушном и по мере силы деятельном тщании угождать Богу, всегда и во всём искать, еже Господа Иисуса, то есть искать мира Церкви Его и спасения душ, искупленных пречистою кровью Его.

И приемлемый тобою пастырский жезл да напоминает тебе, что ты должен не только идти, но и вести словесные овцы на стези правды, ко спасению, к небу.

Державною и Священною Властию призываемый ныне к новому служению, сознаю высоту сана, к которому призываюсь, и трудность поприща, на которое вступить должен; сознаю и чувствую, с другой стороны, собственное недостоинство и немощь сил моих, духовных и телесных, – сознаю и страшусь, взирая на предлежащее мне поприще. Кто я, призываемый в благодатное участие священноначалия Христова? Моей ли немощи пасти Церковь Господа и Бога? Моему ли недостоинству проходить такое служение, каково служение епископа, который должен быть светом мира, солью земли, образом для верных в слове, в житии, в любви, в духе, в вере, в чистоте?

По истине мал я для сего великого и священнейшего служения! Мал я и немощен.

Но велик Господь наш, чрез сущую от Него власть, призывающий меня к сему служению, и великая крепость Его и разума Его – нет числа. Когда возвожу к Нему очи сердца моего; когда слышу сладчайший глас Его, свидетельствующий, что сила Его в немощи совершается; когда размышляю о преславной благодати Его, которая и немудрых являет мудрыми, и немощных делает крепкими и сильными: тогда ободряюсь упованием высшей помощи; ибо твёрдо верую и не сомневаюсь, что благодать Всесвятого Духа, – которая так дивно умудрила некогда простых и некнижных рыбарей, и чрез них просветила и освятила вселенную, – пребывает и доныне в Церкви Божией и нескудно изливается на пастырей и пасомых; верую и дерзаю надеяться, что по молитве Вашей, Христолюбивые Архипастыри, с возложением святительских рук Ваших, и на меня снидет Божественная благодать, немощная врачующая и оскудевающая восполняющая.

Итак, в уповании на всемощную и всесовершительную благодать Божию, не колеблюсь идти на служение, указуемое мне Державною и Священною Властию. С благоговением повинуюсь воле Богом поставленной власти, как воле Божией, и покоряюсь определению Иерархов Христовых, как определению самого Христа. Страшусь прекословить гласу, который призывает на служение Возлюбившему нас даже до смерти, смерти же крестной, и на служение святой Церкви Его, которая есть мать всем нам.

Обращая внимание на предлежащее мне поприще, утешаюсь тем устроением Промысла, что моей неопытности суждено начать и проходить новое служение под Твоим отеческим руководством, Первосвятитель царствующего града сего, милостивый Архипастырь и отец! Не смотря на мои немощи, Ты восхотел иметь меня участником Твоего служения; и Господь, – в руке Которого жребий мой и жребий всякого человека, – повелев устами Помазанника Своего быть мне епископом, приводит меня ныне к Твоему Святительству, да Твоя святительская мудрость и опытность наставляют меня, как подобает в дому Божии жить, яже есть Церковь Бога жива, и да поставляют меня со временем искусным пред Богом, делателем не постыдным, право правящим слово истины.

Благословляя и прославляя Господа, так о мне благоволившего, всецело предаю Ему жребий моего служения и всей моей жизни.

Христолюбивые Архипастыри и Отцы! Молю Ваше Святительство, вознесите о мне тёплые молитвы к Всевышнему, да благословит, умудрит и подкрепит меня в предстоящем служении, и дарует мне во все дни жизни моей подвигом добрым подвизаться, во славу Его пресвятого имени.

Господь сказал устами Пророка: «Дом Мой дом молитвы наречется» (Ис.56:7). Какие утешительные мысли о храме даёт нам сие изречение Господне!

Храм есть дом молитвы. Молитва живёт в нём. В иных местах она странствует, иные посещает; иные с трудом ищут её; от иных и призванную удаляют житейская молва и суета: здесь во храме она живёт; здесь всякий может обрести её; и если та молитва вожделенна, которая доходит до Бога, то молитва во храме преимущественно вожделенна, потому что здесь преимущественно приближается она к Богу, поскольку дом молитвы есть вместе и дом Божий.

Если помыслим, что Бог живёт в вышних, превыше небес: то придём в недоумение, возможен ли для Него дом на сей униженной пред небом земле. Если помыслим о величии Творца мира, и о Его вездесущии: то найдём непонятным, как мог бы для Него быть возможен где-либо, какой-либо дом. Но нет места сомнениям, когда Господь Сам глаголет: дом Мой.

Веруем, Господи, слову Твоему: «ибо слово Твое истина есть» (Ин.17:17). Веруем, что и сей храм, по преданию и чину Тобою наставленных апостолов и преемников их освящённый, и невидимо Твоего вшествия и благодатного присутствия сподобившийся, воистину есть Твой дом, Твоё жилище, Твоё на земли небо; и не только сему веруем, но можем и видеть сие отчасти, поскольку здесь тайнодействуется и очевидно присутствует Божественное тело единородного Сына Твоего, Господа нашего Иисуса Христа, которое есть тело живое и животворящее, с которым следовательно и дух Бога и человека Христа присутствует.

Что при сих размышлениях должна чувствовать верующая душа?

Патриарх Иаков, когда, ночуя в пустынном месте, увидел во сне Господа, стоящего на верху лестницы, соединяющей небо с землёю, услышал от Него благословение и обещание покровительства, и по сему богоявлению нарёк сие место домом Божиим: с сим вместе чувствовал страх. «Убояся и рече, яко страшно место сие» (Быт.28:17, 19). Но пророк псалмопевец, при мысли о посещении скинии Божией, или храма Божия, чувствовал радость. Возвеселился о рекших мне: «в дом Господень пойдем» (Пс.121:1). Которое из двух противоположных чувствований правильно? – Правильны оба, хотя и противоположны. Страшен храм Божий, по величию Бога, в нем присутствующего: радостотворён храм Божий, по благодати Бога, в нем живущего. Со страхом входит во храм человек, смиряющийся пред Богом; с радостью входит во храм человек, одушевляемый любовию к Богу. Особенно да страшится, входя во храм, человек обременённый грехами: поскольку здесь присутствует Бог, праведный Судия; и кто знает, не поразит ли Он грешника мгновенно, как некогда Надава и Авиуда, Давана и Авирона? Однако страх да не удаляет грешника от храма; ибо это значило бы идти от спасения к погибели: но да побуждает его к покаянию и исправлению жизни, дабы он мог войти во храм, с надеждою обрести в нём Бога милующего, прощающего и спасающего. Храм Божий есть надёжное прибежище для грешника, желающего избежать пагубы греха.

Бог вездесущий, над всем превознесённый, какую имел бы нужду в земном для Себя доме, если бы его не требовало Божие снисхождение к земнородным? По благости и снисхождению, Бог устрояет на земле дом Свой, и отверзает его человеку, дабы сей находил в нём для своей молитвы удобовосходную к Богу лестницу; дабы принимал здесь от Бога благословение, и наставление в истине Его через Его служителей; дабы пользовался здесь божественными таинствами, как средствами духовного возрождения, питания, возрастания, укрепления, врачевания, напутствия к жизни небесной.

От сей потребности храма для человеков естественно происходит то, что храмы должны быть устрояемы и устрояются среди обитателей, которые ими должны пользоваться. Но почему же некоторые храмы, как и сей, воздвигаются не посреди живущих, а посреди усопших? Почивающие сном смертным восстанут ли теперь, и скажут ли, с восставшим от сна в Вефиле патриархом Иаковом, и с нами: «страшно место сие; несть сие, но дом Божий»? Или с псалмопевцем, и с нами: «возвеселихся о рекших мне: в дом Господень пойдем»?

На сие должно сказать, что храмы, созидаемые на месте покоя усопших, благопотребны и полезны живущим, чтобы они приходили сюда не только печалиться и плакать над почивающими здесь, но и приносить о них молитву преимущественно благодатную во храме, при таинодействии тела и крови Господней, когда имена и память усопших священнослужитель приближает к Агнцу Божию вземлющему грехи мира, и погружает в животворящую кровь Христову. (Посвящённые знают, что не по воображению говорю сие, но указываю на действие глубоко знаменательное.) Таким образом и для усопших воздвигнутый над ними храм может быть полезен посредством живущих.

Но только ли посредством живущих? Не могут ли усопшие и сами непосредственно пользоваться святынею храма? Смерть тела не разлучила их с Церковью Христовой, которая, подобно виденной Иаковом лестнице, стоит между небом и землёй, простирается из видимого в невидимое, от нижних на земли степеней досязает до выспренней на небесах степеней лицезрения Божия, призывая к вожделенному восхождению, и допуская благословенное нисхождение. Не видели ли, например, преподобного Сергия, по восхождении его в небесные обители, нисходившего в свою земную обитель, и стоявшего в храме с поющими, без сомнения для того, чтобы братия обители паче слуха видением получили наставление о благоговении к церковному богослужению? Но не ограничимся избранными. Где теперь души усопших в вере, совершенных и несовершенных? В каком состоянии? Далеко ли они? – Сообразно с тем, к чему приготовили себя в земной жизни, они, по слову Божию, «в руце Божией» (Прем.3:1), – «на лоне Авраама» (Лк.16:23), – «в покое» (Прем.4:7), – а иные, неумиротворённые, и в сетовании, как некогда предвещал себе Иаков: «сниду к сыну моему спящему во ад» (Быт.37:35). Не говорим о подобных богачу евангельской притчи, который жил и умер без веры и добродетели, и потому низвержен в глубину ада, откуда не доступны ни обители небесные, ни святыня сего видимого мира. Предание и опыты показывают, что души усопших хотя разрешены от уз плоти, однако, и по разлучении от неё, по особенному устроению Провидения, а иные, может быть, и по влечению навыка и воспоминаний земных, являются нередко в местах пребывания своего на земли, и в близости к телам, с которыми проходили временную жизнь, и которые примут паки для жизни вечной. Ибо каким образом чудодействуют и особенно каким образом на душевное состояние благотворно действуют мощи Святых, если не благодатною силою душ Святых, чрез оные проявляемою? Вспомним происшествие, бывшее с Святителем Спиридоном Тримифунтским, когда ему нужно было узнать от усопшей дочери его, где скрыто вверенное сии сокровище, неоткрытое прежде кончины её. Он пришёл на её могилу, спросил усопшую, и она услышала, и произнесла желаемый ответ. Почему же и нам не позволить себе утешительной мысли, что души почивающих близ храма сего, по крайней мере некоторые, непосредственно услышать глас здешних славословий и молитвословий, ощутят духовное благоухание тайнодействий, и получать или приращение своего покоя, или облегчение своего сетования?

Благословенны да будут усердие, щедрость, попечение, труд, явленные в благоустроении и благоукрашении святого храма сего, которыми принесена жертва Богу, и оказано благодеяние живым и усопшим. Бог утешения и щедрот да возмерит оные Своими дарами, благоприятным жизни временной и вечной. Аминь.

1. Начало и утверждение латинского владычества в Константинополе и латинской иерархии в областях греческой церкви⁷²⁸

Прошло уже более ста лет с тех пор, как крестоносцы, освободив православных христиан Сирии и Палестины от владычества магометанского, наложили на них двойное иго своего владычества, светского и духовного. Древние престолы Антиохии и Иерусалима заняли латинские патриархи и, с нетерпимостью к православной вере, старались ввести своих епископов и учредить своё богослужение в областях, бывших под ведомством сих двух престолов. При содействии римских первосвященников, они успели поставить своих митрополитов: первый – в Тарсе, Едессе, Апамее, Иераполе, Корице и Мамистре; второй – в Кесарии, Назарете, Петре и Тире, и через них подчинить себе более тридцати епископий. – Но владычество латинян в Иерусалиме продолжалось не более восьмидесяти восьми лет. Султан Саладин в 1187 году отнял у них святой град и покорил другие города, составлявшие область иерусалимского королевства. Латинские предстоятели, чуждые своим паствам, вынуждены были оставить занятые ими престолы, на которые и возвратились вместе с православным патриархом Иерусалима Афанасием, прочие православные пастыри, давно призываемые сюда любовью пасомых.

Для возвращения утраченного владычества в Палестине снаряжён был новый крестовый поход (третий). В нем приняли участие император германский Фридрих Барбарусса и короли английский Ричард и французский Филипп Август. Никогда ещё не собиралось на восток столько сил и столько могущественных деятелей для борьбы с неверными. Но Господь не благословил успехом предприятие государей Европы. Внезапная смерть главного вождя похода императора Фридриха и несогласия королей французского и английского сделали то, что крестоносцы ограничились взятием крепости Аккона, или Акры, где, вместе с королём иерусалимским, и утвердились до времени латинские предстоятели Палестины. – Тем не менее третий крестовый поход посеял семена сильного нерасположения между греками и латинянами.

Огромное ополчение Фридриха шло через внутренние страны Греции. Взаимные обязательства и обещания хранить мир со стороны императоров Исаака и Фридриха не могли остановить враждебных столкновений крестоносцев с греками. Обитатели городов и селений вынуждены были защищаться от крестоносцев, или бежать пред их приближением в укреплённые города и горные ущелья. Многие прекрасные селения и города сделались жертвою пламени; самый Константинополь едва избег осады; уступчивость императора Исаака спасла на сей раз Империю.

Другие ополчения французов и англичан избрали морской путь в Палестину, но и на этом пути, по-видимому, свободном от неприязненных столкновений, нанесли империи чувствительный удар отнятием острова Кипра. Ричард, король английский, овладел им на пути в Палестину, и, после неудачных действий против Селадина, уступил этот остров во владение Гвидону лузиньянскому, в виде английского лена. Гвидон привёл с собою до 300 французских рыцарей, между которыми разделил управление островом; вместе с ними призвал и латинских епископов из числа скитавшихся без мест в Акре. Папа Целестин III (1191–1198) повелел учредить на острове четыре латинские епископии, которые были открыты в Пафосе, Фамагусте, Немозии и Керавнии, и подчинены латинскому митрополиту Никозии, вновь избранной столицы королевства кипрского⁷²⁹.

Раздражение крестоносцев, имевших обычай все неудачи свои против сарацин слагать на греков, которых обвиняли в вероломстве, угрожало новыми бедствиями империи греческой и церкви, с новыми походами латинян на восток. Но никто не ожидал, чтобы при этом греки должны были лишиться своей столицы. Поводом к такому несчастному обороту дел послужили смуты в империи греческой. Они начались ещё в 1183 г., когда малолетний сын императора Мануила Комнина был убит дядею своим Андроником: но и похититель престола не долго пользовался незаконною властью. Андроник был низвержен Исааком, из фамилии Ангелов: а через девять лет с половиною Алексей, родной брат Исаака, лишил его престола, зрения и свободы⁷³⁰. Ослеплённый и томившийся в темничном заключении Исаак питал в душе мщение и передал это чувство малолетнему сыну своему Алексею, некоторое время разделявшему его страдания. Имея не более 12 лет от роду, Алексей, по совету отца, воспользовался предоставленною ему свободою и бежал на запад искать там средств к восстановлению своего отца и к отмщению дяде. Здесь он опирался особенно на содействие Филиппа, герцога швабского, в последствии германского императора, за которым была сестра его Ирина, дочь Исаака⁷³¹, но просил помощи и у папы.

Папою тогда был могущественнейший из первосвященников римских Иннокентий III (с 1198 г.). Первою заботою его было учредить новый крестовый поход для восстановления владычества латинян на востоке. Для сего немедленно вошёл он в сношения с западными государями, стараясь помирить королей французского и английского, прекратить несогласия в Германии и Италии, склонить венгерского короля к походу в Палестину, а вместе с тем и к подчинению власти римского престола⁷³². В то же время вступил он в сношения и с императором и патриархом греческими.

В жизнеописании папы Иннокентия, современном ему, поводом к сим сношениям представляется дружеское посольство императора Алексия к папе, при вступлении Иннокентия на престол⁷³³. Можно с вероятностью предполагать, что император греческий, приветствуя нового папу, имел в виду отклонить от себя вредные последствия новых столкновений с крестоносцами на востоке и вмешательство папы в спор Алексия Ангела, с его племянником. Папа воспользовался сим случаем, чтобы сделать императору предложения, которые в одно и то же время удовлетворяли и заботливости папы об успехах замышляемого похода на восток, и всегдашнему стремлению пап к расширению своего владычества над Церковью греческою.

В послании к императору папа Иннокентий прежде всего раскрывает непрочное положение его на престоле, и указывает средство к утверждению, именно подчинение римскому престолу. «Высокая императорская власть, – так начинает Иннокентий своё послание, – действительно будет высока и славна, если смирится пред Тем, Кто призирает на смиренных и унижает гордых, – если будет искать того основания, которое Сам Господь положил для своей юной Церкви, сказав: «на сем камне созижду Церковь Мою» (Мф.16:18). Здание, стоящее на сем основании, не боится падения и не страшится ухищрений вражеских. Чтобы и твоё владычество, – продолжает папа, – прочие утвердилось на сем основании, нужно, чтобы ты Бога предпочитал всем своим привязанностям, и особенно чтил невесту Его, римскую Церковь, которой Сам Он есть и основание и основатель. Доколе будешь в любви Жениха, и в единении с невестою, дотоле пребудет непоколебима высота твоей власти». После сего папа упрекает императора за равнодушие к делу крестовых походов. «Не в поношение, но для исправления твоего скажу, что не только сам дивлюсь, но и народ христианский ропщет на тебя, и Сам Иисус Христос упрекает тебя, словами: «странен бых и не введосте Мене, болен и в темнице, и не посетисте Мене» (Мф.25:43). Ибо, когда, по грехам нашим, вошли языки в достояние Господа, осквернили святой храм Его, Самого Иисуса Христа как бы взяли в плен, – разумею древо святого креста⁷³⁴, – ты до сих пор не позаботился ни помочь страждущему в изгнании Христу, ни принять меры к освобождению места Его рождения. – Но есть и ещё нечто, – продолжает папа, – за что народ христианский ропщет не только на тебя, но даже и на Церковь римскую, которая до сих пор как бы небрегла о сем. Господь наш избрал себе единую невесту, не имущую скверны, или порока. Не швенный хитон Христов не был разодран. И в символ ясно говорится: верую в единую, святую, соборную и апостольскую Церковь. Между тем греки, отступая от единства апостольского престола и римской Церкви, которая, по установлению Господа, есть мать и наставница всех верных, измыслили себе иную Церковь, если только может принадлежать это имя иной Церкви, кроме единой». В заключение послания, обещая свою помощь в том случае, если император будет содействовать крестоносцам и приведёт греческую Церковь в подчинение римскому престолу, Иннокентий угрожает мщением за неисполнение его требований. «Сколько ни прискорбно нам огорчать тебя, не можем долее терпеть, чтоб не исполнить своей обязанности, когда по милости Божией, «примем время судить правоты» (Пс.74:3)⁷³⁵».

В то же время папа писал и к патриарху константинопольскому Георгию Ксифилину. Повторяя те же обвинения в отделении от римской Церкви и в равнодушии греков к делу крестовых походов, папа убеждал патриарха заботиться о присоединении к римскому престолу и располагать императора к содействию крестоносцам на востоке⁷³⁶.

Но властолюбивые желания Иннокентия не исполнились. Как ни страшен был гнев папы для Алексия в его положении, но он не хотел покупать милостей папы изменою православию. В начале своего ответа он благодарил папу за наставление в необходимости смиряться пред Богом, но изложив, как он сам понимает эту обязанность, говорит, что ему неприятно было в самом убеждении римского первосвященника к смирению видеть искру страсти, противной смирению. За сим, пользуясь мыслями самого папы о власти единого Бога в делах царей земных, отвечает на упрёк его относительно крестовых походов. Алексий пишет, что народ греческий всегда желал освобождения святой земли от власти неверных, и для сего постоянно готов на все возможные жертвы с его стороны, «но, – прибавляет, – суды Божии, как можно заключать из всего видимого и сделанного, показывают, что Бог ещё разгневан нашими грехами, и не простил беззаконий наших; почему и допустил над святыми оными местами поругаться агарянам и даже до ныне попирать оные их недостойными и скверными ногами». При этом император напоминает: «тебе не безызвестно, какое опустошение произвёл, сколько крови пролил в моей империи Фридрих знаменитый царь германский. Он обязался строгими клятвами мирно и без войны пройти землями моей империи, но, беспрепятственно вступив в оную, произвёл в ней великое зло и ратовал против христиан, как против неверных. Посему да не винит твоё святейшество невинного, но да обратит свои укоризны против тех, кои, под видом служения Господу, поступают против воли Божией». Впрочем, император обещает своё содействие крестоносцам, если не будет нарушено ими спокойствие в его империи. – Относительно соединения церквей Алексий писал, что, по его мнению, «оно легко могло бы состояться, если бы, при ограничении человеческих желаний, была принята посредницею примирения одна воля Божия. Ибо вселенская Церковь, состоящая под управлением единого Пастыря Христа, пролившего кровь Свою за нас, едина есть и нераздельна, хотя частные церкви управляются и устраиваются различно и, сообразно с расположением и разумом действователей, утверждается, или колеблется их вера. Что же касается до нынешних престолов и почестей, какими пользуются церкви, то это привзошло к ним от мирских властей. Посему, если бы предстоятели церквей отложили своё плотское мудрование, и исследование глубоких догматов предоставили единому Духу Святому, то скоро могли бы достигнуть разрешения недоумений, и пришли бы от разделения к единству, от споров к миру. Но если по собственной своей воле будут отделяться одни от других, то придёт ещё действие противного духа и соделает разделённых непримиримыми. Твоё дело, прибавляет император, по примеру прежде бывших соборов, для исследования о догматах учредить соборное совещание; когда это будет сделано, тогда и наша святейшая Церковь не замедлит принять участие в Соборе»⁷³⁷.

Вместе с императором писал к папе и патриарх Иоанну Каматер, в ответ на послание к своему предшественнику. Патриарх, именуя папу своим братом возлюбленным, одобрял горячую ревность его о мире и соединении Церквей, но выразил своё недоумение, на каком основании он называет Церковь римскую единою вселенскою, и материю всех Церквей? Если нужно разбирать такие отношения между Церквами, то, по мнению патриарха, справедливее предоставить наименование матери Церквей Церкви Иерусалимской; она действительно имеет преимущество пред другими и по достоинству и по времени. Такое же недоумение выражает патриарх и по тому случаю, что папа именно греков обвиняет в разделении Церкви Христовой. Спаситель Христос говорит в Евангелии о Святом и Единосущном Духе: иже от Отца исходит. Соборы никейский и другие, на которых присутствовали папы лично, или через своих местоблюстителей, исповедали исхождение Св. Духа от единого Отца, и сие исповедание соблюдается в греческой Церкви доселе без всякого нарушения⁷³⁸.

Папа Иннокентий с радостью принял предложение императора об учреждении Собора для примирения Церквей; но говорит, что цель Собора должна состоять в подчинении греческой Церкви римскому престолу, а не в обсуждении разностей, которые будут примирены после, собственною властью папы и одобрением Собора. Посему убеждает императора устроить так, чтобы патриарх явился на Собор, когда будет призван, с изъявлением покорности и почтения римскому престолу, – «чтобы, в противном случае, заключать папа, – мы не были вынуждены действовать, как против тебя, который можешь, если бы захотел, исполнить, что мы повелеваем, так и против патриарха и Церкви греческой»⁷³⁹. – В ответ патриарху, папа прежде всего старается доказать преимущественные права апостола Петра пред прочими апостолами, чтобы на их основании утвердить верховную власть римского престола над всею Церковью. Потом разрешает вопросы и недоумения, предложенные патриархом. «По двум причинам Церковь называется вселенскою, – пишет Иннокентий. Называется вселенскою та Церковь, которая слагается из всех Церквей и которая по-гречески называется кафолическою. Посему разумению римская Церковь не есть вселенская, но часть вселенской Церкви, хотя первая и преимущественная часть, как глава в теле, потому что в ней полнота власти, – прочим принадлежит только часть сей полноты. Но называется вселенскою и та Церковь, которая содержит под своею властью все церкви, и в сем-то именно смысле называется вселенскою только римская Церковь, потому что она одна отличена преимуществом единственного достоинства». – Что касается до преимуществ Церкви Иерусалимской, то папа пишет, что, хотя иерусалимская Церковь старше римской, но римская есть матерь всех Церквей не по времени, а по достоинству; Церкви Иерусалимской папа даёт наименование матери веры, а Церковь римская, говорит он, называется матерью верных, ибо над всеми верными превознесена своим достоинством. В заключение папа напоминает патриарху об упомянутом в письме императора обещании принять участие в делах предполагаемого вселенского Собора и требует, чтобы он явился на оный, для изъявления своей покорности Церкви римской, обещая с своей стороны, когда явится, разрешить вместе с ним на Соборе все его недоумения⁷⁴⁰.

Вся эта переписка папы с императором и патриархом греческими показывала одно стремление – подчинить себе Церковь греческую, а отнюдь не обнаруживала намерения добросовестно рассмотреть причины несогласий между Церквами и исправить, что будет требовать исправления. При таких условиях ничего не обещало доброго и приглашение на Собор вселенский. Поэтому естественно, что ни в патриархе, ни в императоре не было желания продолжать переписку с Иннокентием. Однако ж император, с одной стороны страшась за свой престол, с другой стараясь уклониться от данного общения, уже через долгое время после получения последнего письма Иннокентия, решился написать папе, что Церковь греческая в таком только случае примет участие в Соборе, если он, по примеру предшествующих вселенских Соборов, учреждён будет в Греции⁷⁴¹.

Дело о Соборе замолкло. Между тем приготовления к новому походу на восток с каждым годом шли успешнее⁷⁴². В составе этого ополчения таилось много грозного для христиан восточных.

Принявшие участие в сем походе крестоносцы были ещё менее одушевлены священною целью своего предприятия, чем их предшественники. В то время многие убедились уже в бесполезности сих походов; и в горячей ревности римских первосвященников к делу их проникали виды мирского властолюбия. Поэтому в четвёртом крестовом походе не принял участия ни один из государей великих держав европейских, а взяли крест князья с малыми владениями, не чуждые видов на приращение их новыми приобретениями, которыми в то время манил восток. Между прочим, главный вождь похода Бонифаций, маркиз монферратский, имел притязание на некоторые владения в греческой империи, и для сей цели принимал живое участие в деле царевича Алексия против дяди его⁷⁴³. Тот же Бонифаций ещё до открытия похода заключил с Филиппом, герцогом швабским, условие о возведении царевича Алексия на престол, приглашая молодого искателя престола лично явиться к крестоносцам с просьбой о помощи⁷⁴⁴.

Гибельному для греческой Империи обороту сего похода немало содействовали и венециане, с которыми крестоносцы заключили договор о переправе морским путём в Палестину. Венецианская республика находилась тогда в неприязненных отношениях к Империи греческой за предоставление торговых прав и преимуществ соперничествовавшим с Венецией республикам пизанской и генуэзской⁷⁴⁵. Крестоносцы не имевшие достаточных средств к отдалённому походу, были в руках правителей Венеции. В самом начале похода хитрые республиканцы сумели отвлечь их от прямой цели его. Будучи не в состоянии заплатить республике условленной суммы, крестоносцы были вынуждены, по предложению дожа Генриха Дандоло, отправиться для покорения под иго Венеции некоторых городов по берегу адриатического моря. Но лишь только исполнили это требование крестоносцы, взяли город Зару⁷⁴⁶, застигла их глубокая осень, и они вынуждены были зимовать на сем распутии, чтобы снова задолжать Венецианам. В сие-то время, как бы по сделанному ранее условию, явился в стан крестоносцев царевич Алексей, сопровождаемый послами Филиппа с предложением помочь его делу⁷⁴⁷. Легкомысленный юноша, руководимый мыслями и желаниями других, расточал крестоносцам обязательства и обещания. За содействие в возвращении ему отеческого престола, он клятвою обязался

1) заплатить крестоносцам 200000 марок серебра;

2) доставлять крестоносцам припасы в продолжение года и сверх того дать им, при походе в Палестину, подкрепление из 10000 человек;

3) содержать до конца своей жизни 500 всадников для защиты христиан на востоке;

4) подчинить православную греческую Церковь власти римского престола.

Обещания, как нельзя более, были принаровлены к нуждам и желаниям крестоносцев, и, при содействии главных вождей похода, большая часть их склонилась на сторону Алексия. Окончательное решение оставалось за согласием папы Иннокентия.

Дело царевича Алексия было известно папе ещё ранее заключения условий с крестоносцами; сам царевич был у него и просил милости себе и отцу своему.

Прибыло в Рим и письмо от императора греческого Алексия. Прекратив на время сношения с папою, император поспешил возобновить их, лишь только узнал о происках своего племянника. Извещая папу о враждебных намерениях крестоносцев и представляя всю несообразность их замысла со священною целью похода, император вместе с тем доказывал несправедливость покровительства Исааку и сыну его, первому, как утратившему престол собственною слабостью правления, последнему, как не имеющему никаких прав на престол по рождению в частном состоянии; – указывал на оскорбления, какие делал римскому престолу род Филиппа швабского, – и на основании всех сих причин, просил папу воспрепятствовать предприятию крестоносцев⁷⁴⁸.

Папа предал венециан отлучению за разорение Зары, не дал разрешения крестоносцам, собравшимся для освобождения святой земли, идти войной против государства христианского. А в ответ императору Алексию, подтверждая всё, что ему известно было о происках его племянника, папа не скрыл, что царевич был у него в Риме: только не высказал прямо, что ему отвечал, находя более для себя выгодным держать императора Алексия в страхе и неизвестности. Между тем папа упомянул, что, по мнению его советников кардиналов, – более справедливости на стороне царевича Алексия, потому что он обещает привести греческую Церковь к повиновению римскому престолу. Представляя ещё Алексию опасность для него со стороны Филиппа, если он сделается императором, папа снова предлагал императору греческому, для избежания всех несчастий, подчиниться римскому престолу и просил это сделать немедля, и не на словах только, но самим делом⁷⁴⁹.

В то же время, удаляя всякое постороннее влияние на дела похода и предоставляя полную власть и суд над ними одному себе, папа писал к Бонифацию, вождю крестоносцев: «никто из вас да не обольщает себя безрассудно, что можно и позволительно воевать и грабить страну греческую на том основании, что она непослушна апостольскому престолу, – или потому что константинопольский император, низложив и ослепив своего брата, похитил власть. По истине, сколько бы ни погрешали в том и другом случае император и подданные его, – не ваше дело судить о грехах их, и вы восприняли крест для того, чтобы мстить не за сию несправедливость, но за оскорбление Распятого, Которому одному вы должны служить по своему обету⁷⁵⁰. Внушения совершенно справедливые! Хорошо было бы, если бы папа постоянно их держался, и предлагая их другим, сам им следовал. Но он допустил, что и крестоносцы их не приняли.

Не смотря на запрещения папские, крестоносцы весною 1203 г. оставили Зару, и 24 июня явились в виду Константинополя. Высадившись на азиатском берегу, первым подвигом они поставили себе разграбить прекрасное предместье столицы, Халкидон⁷⁵¹.

Встревоженный появлением крестоносцев император Алексий поспешил прибегнуть к мирным переговорам с ними. Но крестоносцы высокомерно все отвергали⁷⁵². Между тем многие из них, обольщаемые прежде представлениями о правоте их дела, пришли в недоумение, почему народ не изъявляет никакой преданности царевичу, которого пришли они посадить на престол⁷⁵³. Несколько раз крестоносцы подводили его к стене городской, представляя его народу; но народ каждый раз выражал своё негодование против него и готовность защищаться против иноземных пришельцев всеми своими средствами⁷⁵⁴. Преданность, какую оказывали граждане столицы императору Алексию, достойна особенного замечания, потому что он вообще не пользовался любовью своих подданных. Причина холодности к царевичу заключалась единственно в негодовании на него за измену православию и содружество с латинянами, и в боязни, что он подчинит народ власти римского папы и на место древних православных обычаев введёт новые латинские. Всё это видели крестоносцы, но не оставили своего намерения, и только решились достигнуть его открытою силою.

Город был достаточно защищён стенами; огромная железная цепь преграждала вход в гавань золотого рога. Греческие войска под предводительством доблестного Феодора Ласкаря мужественно отражали нападения пришельцев. Но Венецианцы успели прорвать цепь, и город лишился самой лучшей защиты: весь флот их явился пред стенами города. В один день (17 июля), когда греческие войска успешно отражали общее усиленное нападение крестоносцев на сухом пути, венецианцы приблизили на своих судах к самой стене города огромную башню, опустили с неё подъёмный мост, внезапно явились среди столицы, зажгли её в разных местах и поспешили на помощь крестоносцам, уже отступавшим и преследуемым. Произошло всеобщее смятение. К довершению его император, оставив своих подданных, бежал из столицы, положение которой казалось беззащитным. В сей крайности несколько греческих сановников обратились к несчастному Исааку, томившемуся в темнице, вывели его из заключения и возвели на престол. Царевич Алексей объявлен был соправителем своего отца. Крестоносцы достигли своей цели. Император Исаак подтвердил договор Алексея, хотя и признал его тяжким и неудобоисполнимым. Для предупреждения столкновений с греками, крестоносцам отведено особенное место на другой стороне гавани – в предместье Галате⁷⁵⁵.

Временем водворившегося спокойствия крестоносцы воспользовались, чтобы писать папе Иннокентию. Извещая его о случившемся, они оправдывали себя волею Божию и представляли выгоды, которые должны были последовать от их предприятия для римского престола⁷⁵⁶. Вместе с крестоносцами писал в Рим и новый император Алексей IV. Он обещал папе, как сам признавать над собою власть римской Церкви, так и греческую Церковь приводить в подчинение ей, благоразумием и силою. Но сие послание было отправлено тайно от народа; при нём не было, как досель водилось, послания от патриарха; сам Алексей не мог скрыть от папы, что народ принял его неохотно, – и что самые ближние ненавидят его, хотя и старался это объяснить наветами своего дяди⁷⁵⁷.

Можно было бы ожидать, что папа с неудовольствием примет весть о совершении предприятия, замышлённого против его воли. Но ни одного упрёка, собственно, в несправедливости сего предприятия не видно в его ответах императору и крестоносцам. Первому он изъявляет свою полную радость об устроении столь благоприятных обстоятельств и убеждает его быть верным и твёрдым в исполнении своих обещаний⁷⁵⁸. Несколько иначе он писал крестоносцам, но потому только, что сомневался в успешном подчинении греческой Церкви, и требовал действительных доказательств искренности императора. «Пусть он даст торжественное обязательство в подчинении римскому престолу, писал папа⁷⁵⁹, пусть заставит патриарха торжественным посольством признать главенство римской Церкви, свидетельствовать нам почтение и послушание, и просить у апостольского престола омофора от мощей святого Петра, без которого и не может совершать патриаршее служение»⁷⁶⁰. – С такою-же настойчивостью писал он и епископам Соассона и Троа (Suessionensi et Trecensi), занимавшим в стан крестоносцев место легата, чтобы они позаботились о действительном исполнении обещаний со стороны императора и крестоносцев⁷⁶¹.

Но пока длились сии сношения, в Константинополе произошли важные перемены. Не смотря на принятые предосторожности, вражда между крестоносцами и греками не прекращалась и подавала повод к различным столкновениям. Питаясь и усиливаясь ими, она достигла последней степени по случаю огромного пожара, истребившего самую населённую часть города. Виною сего пожара были крестоносцы, в порыве ревности, зажёгшие магометанскую мечеть, от которой загорелись и ближайшие здания. Смущённый великим бедствием, народ бросился на латинян, живших в городе, и несколько тысяч их едва спаслось в стане крестоносцев. С сих пор нарушилась и наружная приязнь, какая существовала между обеими сторонами. Холодно встретили граждане столицы Алексия, когда он возвращался с Бонифацием, после покорения ближайших городов Фракии, державшихся предшествующего императора Алексия III. Недоверие и ненависть их к отступнику православия ещё более усилились, когда, для уплаты долга крестоносцам, он простёр свои руки на сокровища церквей православных. – Но не более он пользовался и расположением крестоносцев: при всех усилиях, не имея средств исполнить данные обязательства, он терпел самые унизительные насмешки и оскорбления от латинян, что в свою очередь ещё более усиливало ненависть к нему его подданных. В таком положении он не долго мог бороться с обстоятельствами.

24 января 1204 года огромная толпа народа собралась в храм св. Софии, для избрания нового императора. После разных смут, овладел престолом родственник императора Алексий Мурцуфл. Алексий IV-й умерщвлён; отец его Исаак умер от испуга, при вести о смерти сына. Алексий V Мурцуфл, ненавистью к пришельцам латинянам, привлёк к себе доверие народа и прикрыл в глазах его все свои преступления⁷⁶².

Таким образом вышеприведённые послания папы Иннокентия не застали Алексея IV в живых, а к крестоносцам пришли в то время, когда надежды их на соединение Церквей, самоуверенно возвещённые ими римскому первосвященнику, совершенно рушились. Новый император ещё соглашался на исполнение некоторых обязательств, данных крестоносцам Алексеем IV, с условием, чтобы они добровольно оставили столицу; но на предложение привести греческую Церковь в подчинение римскому престолу, отвечал, что лучше согласен вместе со всеми подданными своими погибнуть, чем подчиниться папе⁷⁶³.

Обманутые в своих расчётах, раздражённые против греков, возбуждаемые своими епископами, крестоносцы ещё раз отреклись от священной цели своего предприятия, чтобы начать новую войну с греками. Недоумения и нерешительность некоторых победили латинские епископы. Указывая на желание, папы видеть Церковь греческую подчинённою его престолу, они выставляли войну против греков справедливою и законною, и объявили полное отпущение грехов тем, кто будет сражаться для славы римского престола⁷⁶⁴.

Тогда венециане и крестоносцы, заключив между собою договор о разделении чаемой добычи, об избрании нового императора и отношении его к другим князьям, равно о назначении патриарха, с подчинением его римскому престолу⁷⁶⁵, начали готовиться к новой осаде Константинополя. Во избежание неудач на суше, испытанных при первой осаде, они решились действовать против города со стороны гавани. 9-го апреля 1204 г. последовало первое нападение, но крестоносцы потерпели неудачу. Через три дня они возобновили нападение, и на этот раз с успехом. Крестоносцы овладели входами в город. Столица ещё раз должна была испытать опустошение от огня, внесённого неприятелем. Алексей Мурцуфл бежал. Казалось, все погибло для Греции.

Между тем промысл, среди всеобщего разрушения, невидимо для многих, полагал основание для восстановления православной державы. В бедственную ночь на 13 апреля собрались в храме св. Софии лучшие сыны Греции и вместе с патриархом Иоанном Каматером рассуждали о том, кому поручить гибнущее отечество. Избрание колебалось между двумя лицами: Феодором Лукой и Феодором Ласкарем, равно знаменитыми и родом, и доблестью, но голос духовенства решил дело в пользу Ласкаря, который особенно прославился своим мужеством в последней борьбе с латинянами. Феодор Ласкарь, ещё не имея сил для противодействия латинянам, удалился из Константинополя⁷⁶⁶. Но патриарх остался, чтобы разделить с своею паствою все грозившие ей опасности и бедствия.

Утром 13 числа крестоносцы вступили в полу сожжённый город. Народ не оказал никакого сопротивления; всё было открыто победителям; несколько слабых и бессильных граждан вышло даже на встречу им, с крестом и святыми иконами⁷⁶⁷. Но напрасно сею покорностью и видом святыни надеялись они смягчить жестокосердие крестоносцев. Победители не щадили никого и ничего. Трудно верить, чтобы так могли действовать христиане в отношении к своим единоверцам, но сказание греческого историка очевидца, во многих подробностях, подтверждается свидетельствами латинских летописцев и самого папы Иннокентия.

В день взятия города, по словам Никиты Хониата, хищники врывались в дома граждан, грабили их, допрашивали домохозяев о скрытых сокровищах, принуждая к выдаче их то ударами, то угрозами⁷⁶⁸. И они нашли столько серебра, золота, драгоценных камней и одежд, что из нищих вдруг сделались богачами⁷⁶⁹. Но напрасно, за откровенное указание своих богатств, несчастные надеялись пощады: крестоносцы были нечувствительны ни к чему, и с всевозможными оскорблениями изгоняли домохозяев из ограбленных жилищ⁷⁷⁰. Не довольствуясь тем, они простёрли святотатственные руки на сокровища и святыню церквей православных; нечестиво ругались над святыми иконами, низвергали в нечистые места мощи святых мучеников; но, что с особенным негодованием замечает историк, они не страшились выбрасывать на землю тело и кровь Господа, и упивались вином из священных сосудов. С глубокою скорбью говорит Никита о поругании над величественным храмом св. Софии. Драгоценный престол, составленный из разнообразных веществ, при посредстве огня слитых в одно прекрасное целое, крестоносцы изрубили на части и разделили между собою. Все украшения – золото, серебро, дорогие камни были сорваны с своих мест. Для изнесения сокровищ из храма, вводили в него вьючных животных, и когда ноги их скользили, и они падали на мраморном помосте, поднимали их ударами копий, и кровь животных лилась и смешивалась с другими нечистотами в священном месте. Постыдная женщина пела непристойные песни и плясала на патриаршем месте⁷⁷¹.

При таком нечестии какой-то странный характер принимало самое благочестие западных христиан. Константинополь издревле славился не одним богатством, но и обилием святыни. Христолюбивые императоры Греции от всюду собирали сюда священные и досточтимые предметы христианской древности. Нигде не было столько икон, прославленных чудесами, столько мощей св. мучеников и других угодников Божиих, как в столице православия восточного. В числе своих сокровищ церковь константинопольская имела крест, из животворящего древа, терновый венец, возложенный на главу Спасителя, и пр. В то время, как воины похищали золото, серебро, драгоценные камни и другие церковные украшения, латинские аббаты и монахи устремились на драгоценные сокровища святыни и, для достижения своей цели, употребили не менее жестокие средства, как и те. Один из них, парижский аббат Мартин Литц получил известность своею наглостью в похищении святыни. Таким образом очень многие из священных сокровищ православной Церкви перешли на запад; особенно обогатились ими церкви в Риме, Париже и Венеции⁷⁷².

Злодеяния, насилия и убийства крестоносцев достигли такой степени, что сами вожди не могли остановить их. Граждане константинопольские устремились вон из столицы. Окрестности её наполнились странниками, которые бежали из неё, и не знали, где найти спасение. Среди сих странников видели и благочестивого патриарха Иоанна Каматера. Проходившие дивились его бедности и уничижению: без свиты и других принадлежностей своего сана, он ехал один на бедном осле. И после нескольких дней беспокойного пути, едва нашёл себе убежище в Дидимотике, где и провёл остаток своей жизни⁷⁷³.

Между тем крестоносцы, расхитив всё, что могли захватить, и разделив между собою добычу, приступили к избранию нового императора и патриарха, согласно с постановленным прежде договором. Из двух лиц, предназначенных к занятию престола императорского, Бонифация и Балдуина, графа фландрского, выбор пал на последнего. Назначение патриарха предоставлено было венецианцам, и они избрали в сие достоинство своего соотечественника Фому Морозини, бывшего иподиаконом римской Церкви. Тогда, услышав о завоевании Константинополя, прибыл сюда из Акры легат Пётр Капуанский, со множеством мирян и клириков, увлечённых надеждою устроить своё земное благополучие и забывших свои обеты. Пётр короновал нового императора и разделил церкви между латинским духовенством. Но полного и совершенного утверждения новой империи крестоносцы ждали от папы Иннокентия, к которому, до прибытия легата, писали император Балдуин, Бонифаций и другие вожди похода, прося благословить их завоевание, подтвердить статьи договора и утвердить избранного патриарха в его достоинстве⁷⁷⁴.

Весть о взятии Константинополя и утверждении на востоке латинской империи должна была поразить папу Иннокентия, но не изменила его отношений к крестоносцам. Доверенным своим лицам он выражал радость по случаю неожиданного завоевания. «Читаем у Пророка Даниила, – писал он епископам и аббатам, бывшим в стане крестоносцев, – «что есть Бог на небеси открываяй тайны» (Дан.2:28), «той пременяет времена и преставляет» царства (Дан.2:21). В наше время сие, видимо и к радости нашей, исполняется на царстве греческом. «Владеющий царством человеческим и дающий е кому восхощет» (Дан.4:14), передал константинопольскую империю от гордых смиренным, от неповинующихся послушным, от отделившихся верным сынам Церкви, то есть от греков латинянам»⁷⁷⁵. В другом послании Церковь римскую и, по словам его, уже присоединившуюся к ней греческую Церковь, Иннокентий уподобляет двум кораблям, наполнившимся некогда рыбами, по слову Господа (Лк.5:1–11). Усвояя сему евангельскому событию прообразовательный смысл, папа говорит, что в его время Церковь римская сделала много приобретений в Ливонии, Болгарии, Валахии и Армении, так что прорывались сети ея. «И вот мы пригласили братий наших, сущих на другом корабле (то есть в Церкви греческой), убеждали их через послания и легатов наших присоединиться к нам и помочь нам, и они пришли по милости Божией». Простирая далее свою мысль, папа выражает надежду, что константинопольская Церковь приведёт вместе с собою к подчинению римскому престолу и других сестёр своих, Церкви Александрийскую и Иерусалимскую⁷⁷⁶.

Совершенно иначе пишет папа Бонифацио, на котором, как главном вожде похода, лежала ответственность за него. Здесь он не перестаёт карать крестоносцев своим гневом; злодеяния их при взятии Константинополя дают ему особенный повод порицать и укорять их; единственное средство к примирению он указывает в усердии, с каким должны крестоносцы стараться об утверждении в покорённой стране власти римского престола. Считаем не излишним привести из сего послания несколько слов, служащих к пояснению истории завоевания Константинополя: он совершенно противоречат тем радостным чувствам, какие излагались в вышеприведённых посланиях папы к епископам и аббатам. «Тогда как, писал папа крестоносцам, вы дали обет служения Распятому, для освобождения святой земли из рук неверных, и под угрозою отлучения от Церкви вам воспрещено было нападать на христианские земли и вредить им, кроме того случая, когда бы сами они бесчестно воспрепятствовали вашему делу, или встретилась бы другая справедливая и уважительная причина, по которой бы, с совета нашего легата, могли вы так действовать, вы, не имея никаких прав и власти в отношении к грекам, безрассудно отклонились от чистоты вашего обета. Вы подняли оружие не против Сарацин, но против христиан, возжелали не возвращения Иерусалима, но овладения Константинополем, предпочли земные богатства небесным благам. Но всего хуже то, что некоторые из вас не пощадили ни религии, ни возраста, ни пола, но, совершая в глазах всех преступления всякого рода, предавали насилию не только простых жён и вдов, но и благородных, и дев, посвятивших себя Богу. Недостаточно было вам царских сокровищ и имуществ людей знатных и простых, вы простёрли свои руки и на сокровища церкви и, что всего преступнее, на самые утвари её, ибо вы с алтарей похищали серебряные ризы, и из ризниц уносили иконы, кресты и мощи, так что греческая Церковь, при всех своих страданиях, не пожелает возвратиться к повиновению апостольскому престолу, и, видя в латинянах только примеры разврата и дела тьмы, по справедливости возненавидит их более, чем псов»⁷⁷⁷.

Сообразны с сими мыслями папы были и распоряжения его относительно новой империи. Поздравляя Балдуина с новым достоинством, папа изъявлял крайнее недовольство по поводу избрания патриарха, вмешательство в сие дело светской власти и клириков софийской церкви, ещё не утверждённых на своих местах, он порицает, как предвосхищение прав римского престола. Посему в первом же заседании, рассуждая о сем избрании с кардиналами, он уничтожил его и объявил недействительным. Но в тоже время он боялся, чтобы такою строгостью не вооружить против себя венециан, услуги которых были необходимы для утверждения латинской империи и верность которых была ненадёжна. Посему во второе заседание он возвёл того же Фому Морозини в сан патриарха, но только собственною властью, и как члена римской Церкви⁷⁷⁸.

В нескольких посланиях, данных на имя нового патриарха, папа определил потом его права и власть. Сказав, что римский престол из праха возвысил константинопольскую Церковь на степень патриаршей⁷⁷⁹ и даже поставил её выше александрийской, антиохийской и иерусалимской⁷⁸⁰, сообразно с сим постепенно уступает ему права носить пред собою крест везде, кроме Рима⁷⁸¹, разрешать кающихся в таких преступлениях, которых разрешение в других церквах предоставлено папской власти, помазывать миром константинопольских императоров⁷⁸², возводить, по заслугам, достойных на разные церковные степени⁷⁸³, распоряжаться, с согласия своих советников, недвижимою собственностью дома патриаршего. Но в то же время, возлагая на него омофор, папа обязал патриарха клятвою на верность римскому престолу⁷⁸⁴.

Действия папы относительно Фомы Морозини, имевшие целью поставить нового патриарха вне всяких влияний со стороны светской, только связали его и скоро лишили его даже тех прав и власти, какие были предоставлены ему Иннокентием. Венециане смотрели на церковное имущество в Греции как на свою неотъемлемую долю в завоевании её, и потому, когда Фома Морозини на пути из Рима в Константинополь заехал в Венецию, клятвою обязали его не принимать в клир церкви св. Софии, не допускать на будущее время к избранию в патриарха, не поставлять в высшие церковные должности в Романии – никого, кроме граждан венецианской республики. Хотя папа и объявил этот договор недействительным, но венециане были неуступчивы в своих притязаниях, и споры о сем продолжались во все время существования латинской империи на востоке⁷⁸⁵. Недовольное уничтожением местного избрания Фомы Морозини в патриарха, франкское духовенство не хотело встретить его с честью, подобающей патриарху. И патриарх вместо благословения принёс своей непослушной пастве отлучение. Даже легат папский Пётр Капуанский был на стороне недовольных⁷⁸⁶. – Для примирения несогласий, возникших по сему случаю, прислан был в Константинополь кардинал пресвитер Бенедикт, который и сделан был постоянным легатом папы в латинской империи – на место Петра Капуанского, назначенного снова в Палестину⁷⁸⁷. При содействии его были примирены на время несогласия, но власть патриарха, от вмешательства легата в дела церковные, много унизилась и пострадала. Напрасно патриарх жаловался на ограничение своих законных прав: папа считал такие жалобы незаслуживающими удовлетворения⁷⁸⁸. Так утвердилась наконец незаконная власть папы над Церковью Константинопольской. Теперь следует обратить внимание на то, как она утвердилась в других областях Греческой империи, завоёванных латинянами. При этом всего удобнее следовать порядку их завоевания под власть князей западных⁷⁸⁹. Оно постепенно распространялось:

1) в ближайшей к Константинополю области Фракии,

2) в Македонии и Фессалии,

3) в собственной Греции: Аттике и Пелопоннесе –

4) на островах и наконец

5) в малоазийских областях Империи.

Волнения и беспокойства, при которых утверждалось во Фракии латинское владычество, не могли благоприятствовать водворению здесь латинской иерархии. Тем не менее две митрополии фракийского округа были заняты латинскими представителями: ираклийская и адрианопольская. В Ираклии в 1208 году был латинский митрополит и имел подчинённых епископов в Паниде, Селимврии и Галлиполи⁷⁹⁰. В окружном послании папы Иннокентия, которым он приглашал епископов на латеранский Собор, упоминается адрианопольский митрополит, но не известен ни один из подчинённых ему епископов⁷⁹¹. Для дополнения недостающего числа митрополий, папа Иннокентий возвысил в достоинство митрополии макрийскую епископию, подчинённую прежде траянопольскому митрополиту; но неизвестен ни один из предстоятелей города Макры, также как и из подчинённых ему епископов⁷⁹².

Не меньшим бедствиям, чем Фракия, подверглись и ближайшие к ней области – Македония и Фессалия, особенно первая, доставшаяся во владение Бонифацию монферратскому. Бонифаций был ревностным слугою папы и более всех других князей заботился о введении латинской иерархии в землях ему подвластных. Ещё не утвердясь сам в своих владениях, он искал среди епископов и аббатов, бывших в войске крестоносцев, архиепископа для своей столицы, и сперва предложил сие достоинство аббату Мартину Литцу, потом, когда сей отказался, епископу соассонскому. Последний принял управление Солунскою митрополиею, но в тоже время удержал за собою и отдалённую Соассонскую епархию⁷⁹³. Солунскому митрополиту папа подчинил одиннадцать епископий⁷⁹⁴: но из подведомственных ему епископов известен только один в Цитре⁷⁹⁵.

Кроме Солунской митрополии латиняне учредили свои митрополии:

1. В Филиппах – городе подведомственном Солунскому митрополиту. При папе Иннокентии был здесь латинский архиепископ Вильгельм и имел подчинённых себе пять епископов⁷⁹⁶.

2. В городе Серре, который Бонифаций отдал в лен маршалу Вилльгардэну. При папе Иннокентии был здесь архиепископ Арнульф⁷⁹⁷.

3. В городе Веризии (Verisiensis). В 1206 г. папа Иннокентий поставил архиепископом в сем городе Гуарина, присоединив к его кафедре Церковь медийскую для пособия к содержанию⁷⁹⁸.

В Фессалии заняли латиняне:

1. Ларисскую митрополию. В 1208 г. ларисский архиепископ жаловался Иннокентию на трудность жить в своём городе. Папа повелел ему на время утвердить своё местопребывание в Ферхике⁷⁹⁹. Подвластны ему были четыре епископии. Кроме того, ларисский архиепископ домогался подчинить себе греческого епископа в Деметриаде, но не нашёл в нём готовности к подчинению⁸⁰⁰.

В Аттике и Пелопонезе прочнее, чем в других областях, основалось латинское владычество, и латинская иерархия утвердилась на более долгое время, хотя чрезмерные притязания её вызвали ограничение со стороны самих западных князей. Известны латинские митрополии:

1. Афинская. Тотчас по завоевании латинянами Афин, православный епископ, должен был удалиться из сего города, и на место его поставлен латинский архиепископ Берард. Папа Иннокентий подчинил ему одиннадцать епископий в прибрежных городах и на островах. Между тем в Негропонте некоторое время был греческий епископ Феодор – и много терпел от Берарда за то, что не хотел принять помазания миром по обычаю латинян⁸⁰¹.

2. Фивская. С 1207 г. являются здесь латинские архиепископы. Им подчинены были две епископии⁸⁰².

3. Коринфская. Ещё прежде, нежели был завоёван Коринф латинянами, папа Иннокентий поставил в особенную обязанность архиепископу Фермопильскому и Сидонскому заботиться о преклонении митрополита сего города к повиновению римскому престолу; в случае же непослушания удалить его и поставить нового архиепископа⁸⁰³. Старания сии оказались ненужными, потому что православный митрополит Коринфа Николай незадолго пред сим убит был Львом Скуром, и латинский предстоятель занял его место. Второму латинскому архиепископу Коринфа папа подчинил семь епископов⁸⁰⁴.

4. Митрополия Патр древних. (Patrarum veterum). Латинский архиепископ был здесь ещё в 1207 г., и имел пять подвластных себе епископов⁸⁰⁵.

Значительную часть латинских владений на востоке составляли владения Венеции. Домогаясь единственно торговых выгод, республика то по договору, то куплею у других князей, заняла большую часть греческих островов и прибрежных городов, которые служили пристанями для кораблей её, а для удобнейшего управления разделила их между знатнейшими из своих граждан, оставив под непосредственной своею властью только острова Корфу и Крит.

Граждане венецианской республики не отличались особенною преданностью римскому престолу и менее всех имели в виду служить его видам, при утверждении своих владений на востоке: но латинская иерархия умела утвердиться и здесь. Некоторые из островов и городов, выпавших на долю Венеции, были подчинены латинским архиепископам в областях других князей, – напр. Галлиполи – Ираклийскому архиепископу. Латинские митрополии в собственно-венецианских владениях учреждены:

1) В Дураццо (Dyrrachium). Папа Иннокентий в 1209 г. предписывал двум своим епископам ввести вновь поставленного архиепископа в управление сею кафедрою. Из подчинённых ему епископов при Иннокентии известен только один⁸⁰⁶.

2) На острове Крите – в Кандии. Архиепископа сего города папа приглашал на Собор латеранский. Из подчинённых ему семи епископов, во время латинского владычества в Константинополе, известен только один⁸⁰⁷.

Около 1238 г. является латинский архиепископ

3) на острове Родосе⁸⁰⁸.

Завоевания крестоносцев в малой Азии были незначительны. В рассматриваемый период времени известна здесь одна только латинская митрополия в Никомидии, но и той не было подчинено ни одной епископии⁸⁰⁹.

Малоазийские области империи, по устроению Промысла Божественного, должны были служить убежищем для православных, во время латинского владычества в Константинополе. – Но и в европейских областях империи, несмотря на распространение латинского владычества, оставались места, где грекам удалось сохранить свою независимость, и где они свободно исповедовали православную веру и отправляли своё богослужение.

Церковь и больница теперь у нас в глазах, а потому естественно и в мыслях, они сближены так, что находятся под одним общим кровом: и разделены только так, чтобы святыня сохраняла подобающую ей неприкосновенность. Нет ли в сем вещественном сближении умственного? – Конечно есть, потому что такое устроение произошло не от безотчётного произвола, но от рассуждения основательного и благонамеренного. Мне кажется, самое сие здание говорит, если бы не сказал я, что больнице нужен союз с церковью, что больным нужны не только врач, но и священнослужитель, не только врачевства, но и молитвы и таинства.

Все ли признают сии потребности? – В какой мере должно признавать их? – Не отсылайте сих вопросов к больным: среди болезненных страданий, при изнемогающих силах телесных и душевных, им едва ли удобно обдумывать правила для своего настоящего положения, если такие правила не приготовлены ранее – болезнь и смерть не согласятся ждать, пока больной составит себе любомудрие болезни, которому он не учился благовременнее. И никому из здравствующих невидимая судьба не дала обязательства, что болезнь не будет ему послана ныне или завтра, и что она не нападёт на него внезапно и сильно. В мире думает о войне желающий получить победу. В здравии должен здраво размышлять о болезни желающий победить её, или сохранить дух свой непобеждённым от неё.

Есть люди, которые колеблются допустить врачевание человеческое, или даже решительно готовы совсем устранить оное. С углублённым вниманием слышат они слово Господа. «Аз убию и жити сотворю, поражу, и Аз исцелю» (Втор.32:39). И желают ответствовать на сие словом Давидовым: «да впаду убо в руце Господни, яко многи суть щедроты Его зело; в руце же человечи да не впаду» (2Цар.24:14).

Что на сие скажем? – Похвалим имеющих такую веру и такую преданность воле Божией. Знаем, что были и есть люди, оправдавшие самым делом такую веру. Но, знаете ли, какая для сего потребна вера? – По требованию евангельскому, кажется, умеренному, но крайней мере, «вера, яко зерно горушно» (Мф.17:20). А то какая вера? – Такая, с которою «речете горе сей: прейди отсюда тамо, и прейдет, и ничтоже невозможно будет вам». Кто из нас похвалится, что стяжал такую веру. А если кто и похвалится, то надобно опасаться, чтобы он сим самохвалением не сокрушил необходимую подпору сей веры – смирение. Апостол Пётр думал, что имеет веру идти по водам; и притом его вера подкреплена была видимым присутствием и владычественным повелением Иисуса Христа: однако веры Петровой доставало только на несколько шагов; и помыслы сомнений потопили бы его, если бы Господь не пощадил маловерия его, и не простёр спасающей руки. Итак желаем всякому веры живой, крепкой, деятельной, спасительной, если угодно и чудодейственной: но вместе с сим должны мы признать необходимы бдительное внимание и осторожность, чтобы вера была охраняема смирением, и чтобы не искушала Бога искушающим и чрезмерным дерзновением.

Если приходит болезнь, а врача и врачевство иметь неудобно, или если употребляемое врачевание не оказывает успеха; если обязанность или человеколюбие призывают к больному, которого болезнь может сообщиться приближающимся и прикасающимся: не приготовляй сам себе яда из помыслов уныния, боязливости, нетерпеливости, ропота: но составь себе все целебное врачевство из здравых помышлений и чистых чувствований веры, молитвы и упования на Бога; разумевай из слов Его, что если Он поражает, то для того, чтобы исцелить; веруй, что Он охранит или исцелит тебя от болезни, или поможет тебе переносить болезненное изнеможение и страдание, и обратить болезнь твою к врачеванию и очищению твоей души, да сбудется на тебе слово Писания: «пострадавший плотию преста от греха» (1Пет.4:1). Дерзай рещи Господу с Давидом: «аще и пойду посреди сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси» (Пс.22:4). «И да будет тебе по вере твоей. Вера твоя да спасет тебя».

Но при удобности, не пренебрегай и естественных средств врачевания, и не искушай Бога требованием чрезвычайных даров, обходя средства от Него же приготовленные для тебя в природе. Послушай учение древнего благочестивого мудреца: «почитай врача противу потреб честию его; ибо Господь созда его. Господь созда от земли врачевания; и муж мудрый не возгнушается ими» (Сир.38:1, 4). И поскольку Господь создал и врача, и врачебные средства: то, пользуясь ими, призывай благословение Божие и на разумение врача, и на действие врачевства; и получив врачебную помощь, благодари Господа, Источника жизни.

Впрочем, не многих нужно убеждать, чтобы почитали врача, чтобы не возгнушались врачеваниями. Большей части людей, вместе с болезнью сама собою приходит мысль о враче и о врачевании: но многие больше слишком долго не встречаются с мыслию о другой важнейшей потребности, – о потребности пособии веры; и окружающие их боятся возбудить в них сию мысль, хотя и желают. Страшный предрассудок! Не боятся призвать врача, который предпишет лечение, может быть полезное, может быть, бесполезное, может быть, в следствие погрешительного соображения, вредное и смертоносное: а боятся призвать священнослужителя, который принесёт врачевство ни в каком случае не вредное и не опасное, но всегда благотворное душе и телу!

Не подумают ли врачи и учители врачевания, что я вторгаюсь в их область, когда утверждаю, что священнослужитель принесёт больному врачевство и для тела? – Да не прогневаются они. Преподано и нам врачебное учение, только не во множестве наук и книг, как им, но в кратком врачебном предписании, верном для всех болезней, при верном употреблении. Вот что написал один из числа избранных учеников Божественного Врача душ и телес: «болит ли кто в вас? да призовет пресвитеры церковные, и да молитву сотворят над ним, помазав его елеем во имя Господне, и молитва веры спасет болящего, и воздвигнет его Господь, и аще грехи сотворил есть, отпустятся ему» (Иак.5:14–15). Ясно различает два действия пресвитерской молитвы и священного елеопомазания: врачевание души: аще грехи сотворил есть, отпустятся ему, и врачевание тела: воздвигнет его Господь, – разумеется не всегда безусловно, а по мере веры, и соответственно спасительным видам Промысла Божия.

Что скажем о потребности и благотворности таинства покаяния для больного и для самой болезни? – Кажется, можем призвать во свидетельство самих телесных врачей. Они знают, что мир души есть помощь, а её немирное состояние – препятствие врачеванию. Но не самый ли глубокий и полный мир доставляет душе облегчение совести чистым покаянием, и отрадное чувство отпущения грехов?

Думаю, оскорбил бы я вашу просвещённую веру и божественное достоинство таинства, если бы стал доказывать потребность и благотворность для болящего таинства тела и крови Господней, – подобно как если бы кто вздумал доказывать, что солнце светит и греет, и что оно благотворно для жизни нашей, хотя не всегда видим его и ощущаем его действие. Довольно вспомянуть слово Господне: «ядый Мою плоть и пиющий Мою кровь имать живот вечный» (Ин.6:54). Посему кто в таинстве принял в себя живот вечный, и сохраняет его верою, и не удаляет его от себя новыми грехами: для того болезнь есть путь, и смерть есть дверь в вечность блаженную; а между тем не естественно ли ожидать, что от обилия Источника жизни вечной, принятого человеком в таинстве, прольётся благотворная сила и на жизнь временную?

От чего же произошла эта странность, что в болезнях многие медлят прибегать к пособиям веры и даже боятся говорить о них? – Вероятно из доброй мысли неправильно выведены мысли ложные, и распространились, и усилились. Полагают особенным благополучием, если болящий, приняв отпущение грехов и причастие вечной жизни в таинствах, в сей ненарушенной чистоте отходит в будущую жизнь. Это мысль добрая. Но из неё неправильно выведены ложные мысли, будто в крайности только болезни надобно прибегать к таинствам и будто напомнить о них больному значит объявить ему смертный приговор.

Долго да здравствуют слышащие меня теперь и неслышащие. Но все мы, братия, не бессмертны и не безболезненны. Не умедлим отложить благовременно предрассудок, становящийся преградою между нами и святынею в такое время, когда она для нас особенно благопотребна. Поставим себя ближе ко Врачу душ и телес, нежели к врачам телесным. Утвердим себя в расположении, паче телесного врачевания, желать и искать врачевания духовного, благотворного для души и для тела.

Не могу умолкнуть, не разделив с Вами утешительного помышления, что богоугодное и человеколюбивое учреждение, в котором теперь находимся, и многие подобные ему в сем царствующем граде именем и делом происходят от Великих, державных, венценосных, и преемственно пользуются непосредственным их покровительством и непрерывным попечением.

Храни, Россия, царствующее над тобою благочестие и человеколюбие твоею верою и верностью, и чистою, от непорочной жизни восходящею, молитвою, удерживай над собою благодатный покров небесный. Аминь.

Святого Анастасия Синаита должно отличать от современных ему патриархов Антиохийских Анастасия старшего и младшего⁸¹⁰. Он родился в Сирии или Палестине во второй половине шестого века и получил доброе христианское воспитание. С самого детства учили его почитать Господа Иисуса Христа с глубоким благоговением, как Бога всемогущего, как Творца вселенной, и сияние Отца небесного. Слышанным или читанным им словам Евангелия он внимал с такою верою, как бы слышал глас Божественного Спасителя. Он взирал на святые иконы Его так, как бы видел Его Самого. Тело Христово он принимал в таинстве причащения, с глубоким чувством страха и веры. Исполненный таких благочестивых расположений, с юности он решился избрать жизнь иноческую и вступил в один монастырь. Любовь к Господу преклонила его посетить святые места в Иерусалиме и потом Синайскую гору⁸¹¹.

Синайская обитель была в это время в цветущем состоянии. Император Юстиниан, услышав о притеснениях, какие терпят иноки синайские от Сарацин, с истинно царскою щедростью выстроил стены вокруг монастыря, устроил великолепный храм и поселил рабов подле монастыря для его защиты. Как в самой обители, так и в окрестностях её было много великих подвижников. Анастасий мог ещё пользоваться руководством Иоанна Лествичника, который, сам взошёл на верх лестницы добродетелей, открыл и другим путь духовного совершенства, и одного из ближайших преемников его Исавра, мужа духоносного, обладавшего даром исцеления недугов. Были в это время в обители великие подвижники Стефан Византиец, хартулларий Мавриана воеводы, Леонтий Неаполитанец и Епифаний затворник. Епифаний от произвольной нищеты, подвигов и болезней так истаял, что едва ощущал присутствие души в измождённом теле. Он имел такое просвещение благодатное, что ясно прозревал действия невидимых духов.

В окрестностях синайской обители жили многие аввы с своими учениками. Одни из них были пустынники, иные пещерники, иные затворники, иные странники. У некоторых из них были малые вертограды, которые они возделывали, проводя большую часть времени в молитвах и псалмопении. Многие из них имели великие дары благодати, как-то: прозорливость, дар исцеления, господство над природою. Особенно славилось подвижниками отстоявшее недалеко от обители дикое и суровое место Арселая. Тут жил Иоанн Савваит с своим учеником Иоанном Римлянином, которому дикие звери повиновались как разумные создания. Но самым знаменитым подвижником Арселаи – тот, которого звали главою Синая, был Георгий великий чудотворец, умноживший в обители синайской елей во время оскудения и исцеливший молитвою ученика своего, ужаленного аспидом⁸¹².

Жизнь сих подвижников так восхитила душу Анастасия, что он решился навсегда остаться на Синае. Он подвизался здесь в безусловном повиновении и служении братьям с таким смирением, что иноки впоследствии приписывали именно этим подвигам те необыкновенные дары знамения и мудрости, какие открылись в нём при борьбе с еретиками. Анастасий украшен уже был саном пресвитера, когда Промысл призвал его для защиты православной веры.

В Церкви восточной давно уже продолжалась борьба православия с евтихианством, которое раздробилось на множество различных сект и волновало особенно Палестину, Сирию и Египет. Анастасий, обладая глубоким знанием священного Писания и писаний святых отцов, и вместе с тем зная все тонкости диалектики еретиков, был твёрдым свидетелем истины, опорою для православных и утешением для угнетённой Церкви. Он многократно оставлял гору Синай для борьбы с еретиками там, где они могли приносить много вреда для православной Церкви и поражал их словом и писаниями, в беседах наедине и в прениях при многочисленном собрании народа. В руководство всем он изложил способ борьбы, какой он употреблял против еретиков в своём драгоценном творении: «путеводитель» (ὁδηγός). Первое правило, которое соблюдал Анастасий и советовал соблюдать другим в борьбе с еретиками – сохранять чистою собственную жизнь, чтобы сердце могло быть доступно внушениям Святого Духа, Который научает всему. Приступая к борьбе с еретиками Анастасий, для избежания всякой двусмысленности, показывал через ясные и точные определения смысл известных речений, соглашался с еретиками в том, в чем можно согласиться, но не позволял им уклоняться от предмета собеседования, и тогда поражал их силою своих доказательств и заставлял молчать. Анастасий требовал от еретиков согласия на известные истины веры, которых они не могли отвергнуть без того, чтобы ясно не открылось нечестие их догматов, или чтобы они не впали в противоречие себе самим. Приводил места священного Писания и писателей православных и таким образом доводил лжеумствующих до невозможности защищаться⁸¹³.

Много прений имел Анастасий с еретиками в Александрии⁸¹⁴, как частных, так и в присутствии патриарха, клира, сановников и множества народа. Севериане, феодосиане и все прочие приверженцы секты евтихианской, хотя разделённые между собою, соединились против преподобного Анастасия и противопоставляли ему всех, каких только могли найти между собою мудрецов и утончённых состязателей, каковы были в это время некто Григорий и монах Иоанн Зига, которых евтихиане называли своими Ахиллесами. Но Анастасий в открытом прении победил их, и народ, негодуя за то, что они увлекали к явным, как оказалось, заблуждениям, едва не побил их камнями⁸¹⁵.

Еретики прибегали для защиты своего лжеучения к самым непозволенным средствам. После смерти патриарха Евлогия в Александрию пришёл императорский префект, приверженный к секте северианской и привёл с собою четырнадцать искусных писцов, которых заставил повредить рукописи св. отцов и преимущественно сочинения святого Кирилла. Анастасий, желая воспользоваться рукописью для опровержения еретиков, с горестью увидел, что она повреждена. Но подлог скоро открылся. Из патриаршей библиотеки начальник её Исидор принёс экземпляр, которого не могли повредить еретики, и в нём прочитали подлинные слова Кирилла и обличили обман. Этот случай, который нередко встречается и у отступников православной Церкви, показывает, что истиною они не дорожат⁸¹⁶.

Видя себя побеждёнными, еретики призвали на помощь некоторых бывших тогда в Египте епископов, для спора с Анастасием. Еретики отправились к префекту, чтобы беседовать с Анастасием. Прежде всего они начали обвинять Анастасия в том, что он возмущает город, народ и Церковь их. Анастасий с кротостью сказал им: «Достопочтенные отцы! Видали ли вы когда-нибудь меня? Беседовали ли когда-нибудь со мною? Слышали ли вы когда-нибудь из моих уст исповедание моей веры, или изложение моих мыслей?» Нет, отвечали епископы. Итак выслушайте, отцы, моё исповедание веры, я надеюсь, что оно понравится вам, и вы не найдёте во мне вины. После сего у письмоводителя префекта спросил он бумаги и трость и написал следующее: я, Анастасий, монах святой горы Синайской, исповедую, что Сам Бог Слово, рождённый от Бога Отца прежде всех век, распят, и пострадал, и погребён, и воскрес. Он написал это, не упомянув ни о плоти, ни о снисшествии к людям, ни о воплощении, а только об одном Божестве Бога Слова, с тем намерением, чтобы заставить их высказать яснее свои нечестивые мысли. Потом встав, показал им хартию, и они, прочитав, одобрили её. Если вы так думаете, сказал Анастасий, то подпишитесь, и я соглашусь с вами. Они подписались. Взяв хартию и обратясь к тому, кого считали у них мудрейшим, Анастасий сказал: вспомни по крайней мере, что Христос пострадал плотью, как сказал апостол Пётр (1Пет.4:1), а не Божеством, как пустословит Север, которого нечестие вы одобрили, подписав бумагу». Епископы, спорившие с Анастасием, были последователи Феодосия, отвергавшего мнения Севера о нетленности тела Господа до воскресения Его⁸¹⁷, а потому они смутились и хотели вырвать бумагу из рук Анастасия, будучи поставлены в необходимость или принять мнение Севера, или исповедать учение православное. Анастасий отвечал громко: не отдам вам этой бумаги; на страшном суде Христовом она будет свидетельствовать против вас⁸¹⁸.

В другой раз Анастасий принёс в собрание еретиков изображение Спасителя, распятого на кресте, с надписью: «Слово Божие на кресте, Его душа разумная и Его тело». Потом спросил противников: «что из сих трех претерпело смерть и лишилось жизни»? Они отвечали: тело. «Как же вы осмеливаетесь говорить, что страдало Слово Божие, когда не признаете того, чтобы душа разумная, которая есть творение, способна была страдать»? Касательно мест, из писаний отеческих приводимых еретиками, Анастасий замечал, что когда в них говорится, что Бог страдал, что Бог умер: то это было не по Божеству, но по плоти, по природе человеческой, с которой Бог соединился; говоря, что плоть Иисуса Христа после соединения с Божеством не имеет свойств плоти человеческой, отцы разумеют свойства случайные, которые сделались принадлежностью её после грехопадения первого человека⁸¹⁹. Анастасий отвергает сравнение, которое последователи Севера делают между единением души и тела в человеке с единением Божества и человечества в Иисусе Христе, потому что они соединяли с этим мысль, что как единение души и тела составило целое из двух несовершенных частей, так было и при единении Слова с природою человеческою. Но он замечает, что это сравнение в некотором смысле может быть допущено, то есть, если принимать единение одной природы совершенной с другою совершенною⁸²⁰. Он исповедует, что человечество всё – душа и тело лично соединены с Божеством Иисуса Христа, как вся наша душа соединена с телом, что душа и тело, лично соединённые со Словом, подчинены Ему со всеми своими свойствами⁸²¹.

Опровергая последователей Гаияна, признававших нетленность тела Иисуса Христа и до воскресения Его, Анастасий спрашивает: тело и кровь Христову, которых вы причащаетесь в евхаристии, признаете ли вы истинным телом и кровью Иисуса Христа, Сына Божия или простым телом, или только символом тела Христова, подобно пасхальному агнцу иудеев? Еретики отвечали: мы бы оскорбили Бога, если бы сказали, что в таинстве евхаристии предлагается символ тела Христова, или простой хлеб; мы принимаем истинно самое тело и самую кровь Иисуса Христа, Который воплотился и родился от Пресвятой Богоматери, Приснодевы Марии. – Но если тело Иисуса не подвержено тлению и есть Божество, замечает Анастасий: то оно не могло бы быть предано смерти, разделяемо и снедаемо, и кровь не могла бы изливаться. Иначе или Божество нужно признать подверженным страданию и изменяемым, или отвергнуть то, что в евхаристии мы принимаем тело и кровь Христову⁸²². Если отцы иногда называют тело Иисуса Христа нетленным, то они разумеют тление, которое есть следствие греха; Афанасий же Великий прямо называет тело Иисуса Христа тленным (φθαρτόν), потому что и Мария была сотворена. Потом Анастасий приводит свидетельства Ипполита, и Дионисия Ареопагита, и заключает, что в словах Кирилла: едино естество Слова воплотившееся, выражение естество поставлено здесь вместо лица Слова⁸²³.

Кроме полемического сочинения Анастасий оставил ещё истолковательные. Таковы его таинственные созерцания о шести днях творения, разделённые на 12 книг. Анастасий изъясняет слова Моисея о творении мира в смысле аллегорическом, не отвергая смысла буквального, поэтому он осуждает Оригена за его толкование истории творения в одном только иносказательном смысле, обличая и другие его заблуждения, а особенно одобряет толкования Амвросия, Василия Великого, Иоанна Златоустого, Феодора Антиохийского, Севериана Габальского, Евсевия Емесского, Епифания, Кирилла и Феофила за их буквальное толкование⁸²⁴. К истолковательным сочинениям могут быть отнесены 154 вопроса и ответа⁸²⁵, имеющие главным предметом изъяснения мест св. Писания заключающих в себе и догматическое, а более нравственное учение. Напр., св. Анастасий говорит здесь, что хотя нельзя быть истинным христианином без веры и добрых дел, но и их недостаточно для того, чтобы сделать человека совершенным христианином, а необходимо ещё, чтобы их сопровождало смирение⁸²⁶. Для принесения истинного покаяния во грехах недостаточно удерживаться от них в последствии, но нужно понести наказание за прошедшие грехи и заставить служить правде то, что служило в нас нечистоте⁸²⁷. Хорошо открывать свои недостатки людям духовным, но нужно, чтобы они имели знание и мудрость, дабы не повредили нам или излишнею кротостью или излишнею строгостью⁸²⁸. Примеры Авраама, Иова и Давида, которые имели жён, детей и богатство и, следовательно, были обременены множеством забот, отнимают у людей мирских предлог к нерадению о своём спасении⁸²⁹. Время смерти скрыто от нас, по действию Промысла, потому что если бы мы знали о нём, то до последних дней стали бы отлагать попечение о своём спасении⁸³⁰. Если грехи, в которых мы умираем, легки, то они могут быть нам прощены ради молитв и бескровной жертвы, совершаемых за нас живыми. Но если они тяжки, то нельзя надеяться на отпущение⁸³¹. В подтверждение своих мыслей св. Анастасий приводит здесь очень много извлечений из творений других отцов Церкви, живших прежде его. Уважение, какое питали к этому сочинению св. Анастасия в древности, можно видеть из того, что в IX веке оно переведено было с небольшими сокращениями⁸³² на славянский язык и вошло в состав сборника, писанного для болгарского царя Симеона. В XI веке этот сборник списан был и для великого князя русского Святослава. Таким образом это творение святого Анастасия сделалось известным для наших предков ранее многих других отеческих писаний.

Пример толкования псалмов представляет беседа Анастасия на 6 псалом⁸³³. Она произнесена в начале великого поста. Сей псалом, как говорить сам Анастасий, весьма приличен сему времени покаяния. Ибо Дух Святой через пророка научает нас, что нужно нам делать, чтобы умилостивить гнев Божий, то есть, научает искреннему смирению, исповеданию своих грехов, воздыханиям, самоосуждению, сокрушению о грехах наших, неусыпности в бдении, постоянству в молитве, и наконец святым слезам, кои Дух Святой благодатью Своею производит в нас. Таковые чувства суть не только знаки нашего искреннего покаяния, но и знаки прощения грехов, полученного от беспредельной благости Божией.

Для того, чтобы иметь представление о самом способе толкования святым Анастасием слова Божия, сделаем извлечение из объяснения шестого псалма. В словах: «Господи, да не яростию Твоею обличиши мене», пророк по объяснению св. Анастасия представляет себя как бы пред страшным судилищем и находясь пред ним поверженный ниц и емлясь за ноги Господни, как не имеющий дерзновения и очей своих возвести к Нему, и не имея никакого оправдания во грехах своих, ничего не просит у Судии, как только: «Господи! да не яростию Твоею обличиши мене». Я знаю, Господи, какой ужас и трепет постигнет меня, когда пред лицом Ангелов и Архангелов и всей твари, восседая на страшном престоле, Ты станешь творить суд и откроешь все соделанные мною грехи. Я не дерзаю, Господи, просить совершенного прощения многих моих грехов; ибо я согрешил пред Тобою, пред лицом всех людей; безмерно оскорбил Твоё Святое имя. Я не повиновался Твоим повелениям, зле расточил Твоё сокровище; наследие, которое дал Ты мне, я иждил на беззакония; я растлил храм Твой – тело моё; душу мою, созданную по образу Твоему, я, осквернив, погубил; время, данное мне, я провёл с врагами Твоими; гласа заповеди Твоей не сохранил, одежду, которою Ты облёк меня, я запятнал; светильник, который Ты мне уготовал, я, воздремав, угасил. Знаю, что все, сделанное мною, Ты обличишь, и не могу сего я избежать, я буду, буду обличён. Но, Господи! да не простию Твоею обличиши мене. Этого только прошу я от Тебя – единого Милосердого. Ты сам верно знаешь все тайные мои прегрешения, но не обличай меня, не являй этого всем Ангелам и человекам к моему стыду и моему поношению.

Помилуй мя, Господи, яко немощен есть. Немоществует тело, немоществует душа, немощен ум, немощен помысл. «Оскуде крепость моя» (Пс.7:9). «Оскудеша в суете дни мои» (Пс.77:33), и вижу приближающийся конец. Но простри мне руку утопающему в глубине сластей. Отверзи, Господи, мне, недостойно толкущему, и не заключи для меня двери милосердия Твоего. Ибо если Ты заключишь, то кто отверзет? Если Ты не поспешишь, кто поможет нам? Никто, кроме Тебя, Истинного Бога. Даруй мне время жизни и время покаяния, победи окаменение сердца и соверши исправление. Даруй мне ещё малое время и сотвори образ спасения. Ибо если Ты не сделаешь, то все, что я сделаю, будет слабо и не твёрдо, на что бы я ни покусился, всё будет бессильно и непрочно, к чему я ни приступлю, все будет бесполезно и несовершенно. Не закосни, Господи, но скоро приди и спаси Твоё создание. Ты Сам сказал, Господи: «без Мене не можете творити ничесоже» (Ин.15:5). Предвари обращением души моей время моей жизни. Противоборствует мне враг мой, противоборствуют помыслы, природа, злое намерение и особенно лукавый обычай. Посему помилуй мя, Боже, яко немощен есть. Ибо обессилил меня враг, сделал слабым и сокрушённым. А слабый и сокрушённый не может помочь себе. Посему помилуй мя, Боже, яко немощен есть, и исцели мя, Господи, яко смятошася кости моя. И душа моя смятеся зело. Смятение духа и тела объяло меня, Господи! Я подпал душевным и телесным страстям, сделав душу и тело орудием их. Что могло бы давать мне силу, все ослаблено во мне: и вера, и мудрость, и надежда, и любовь, и умеренность, и воздержание, и правда, и благочестие, и кротость, и смирение – все сокрушено, как сокрушаются телесные кости. Я вижу, что сила души моей ослабела, время оскудело, конец приблизился, старость глубокая наступила, класы нивы моей наклонились и созрели для жатвы, жнец приблизился, серп готов, секира поднята, посечение не сомненно, и душа моя смяттеся зело. Вижу, что я остаюсь неисправленным и ежедневно становлюсь хуже – и душа моя смяттеся зело. Вижу наступление трудного перехода из сей жизни в будущую, но не имею спутника, и душа моя смяттеся зело. Вижу, что заимодавец приближается, требует от меня долг, срок исполнился, и мне нечем уплатить долгу, Судия представляет мне приговор, и готовы исполнители казни. Много обвинителей и ни одного нет защитника, и душа моя смяттеся зело. Трепещу и смущаюсь, и не знаю, что делать. Просить продолжения жизни? Но боюсь, чтобы не прибавить ещё согрешений и не отойти неготовым. Не знаю, с каким лицом предстану я Судии, когда увижу себя при конце. Лукавый не престаёт оскорблять меня; враги продолжают нападать на меня; брань плоти не умолкает; лукавые помыслы не утихают.

Обратись, Господи, избави душу мою, спаси ради милости Твоей. Моё нечестие да не победит Твоего милосердия; моё нерадение да не победит Твоего человеколюбия. «Не вниди в суд с рабом Твоим» (Пс.142:2). Если Ты захочешь судиться с нами, уста всех заключатся, и никто не оправдается. Ибо чем мы можем воздать Твоей неизреченной благости за толикие благодеяния? Ты от небытия воззвал нас в бытие, сотворил, размножал, покрывал, распространял, вся покорил под ноги наши (Пс.8:7). Потом заблудившихся обратил, погибших взыскал, нашёл, взял на рамена, искупил своею кровью, нагих облёк одеждою, уничижённых обогатил, соделал нас своими братьями, наследниками и сонаследниками. И что мы против сего можем сказать в оправдание? Посему «не вниди в суд с рабом Твоим» (Пс.142:2), «отврати лице Твое от грех моих» (Пс. 50:9). На сторону милосердия преклони чашу весов, дабы безмерная тяжесть моих грехов не послужила к моему обвинению. Спаси нас по Твоему милосердию, которым спаслись все достигшие спасения. Согрешил Моисей, согрешил Давид, согрешил Пётр, и никто не чист от греха. Посему ищу спасения через веру, а не через дела, чтобы и мне Человеколюбец сказал: «вера твоя спасе тя, иди в мире» (Лк.7:50). Из всех помилованных Тобою, никто не слышал: дела твои спасли тебя, иди с миром. Ибо вся правда наша пред лицом Твоим, «яко порт нечистыя» (Ис.64:6). Посему опять взываю: спаси меня по милости Твоей. «Милость Твоя да поженет меня вся дни живота моего» (Пс.22:6). Милость Твоя да поженет меня, зле от Тебя отбегшего, беглеца, который всегда спешит ко греху. Милость Твоя да поженет меня, и постигнет, браздами и уздою да востягнет меня, не приближающегося к Тебе (Пс.31:9). «Ты един Бог, творяй чудеса велия» (Пс.135:4), «удиви милости Твоя, спасай уповающия на Тя» (Пс.16:7), являющий милость паче надежд и паче прошения.

В таком же духе святой Анастасий изъясняет и следующие стихи шестого псалма. Посему его беседа на сей псалом может служить образцом молитвы, когда хотят возбудить в себе чувства сокрушения и покаяния. А дабы более возбудить грешника обращаться к Богу с смиренным и твёрдым упованием, Анастасий в конце своей беседы представляет два примера обращения грешников. Один из них рассказан был Климентом Александрийским. Это история юноши, которого св. Иоанн Богослов наставил в вере во Христа и поручил епископу ефесскому. Юноша, оставленный без руководства, сделался разбойником, но св. Иоанн Богослов отыскал его и обратил его к покаянию. Другой пример известен только из рассказа Анастасия. Он говорит, что во времена императора Маврикия в пределах Фракии был один разбойник, производивший страшные жестокости, так что повсюду распространил ужас, и никто уже не смел путешествовать в тех странах. Часто посылали воинов схватить его, устраивали засады, но ничто не удавалось. Наконец император послал ему сам повеление через одного юношу. Едва только разбойник увидел указ императорский, немедленно бросил своё кровавое ремесло, явился к императору, пал к ногам его с раскаянием в своих преступлениях. Он был прощён. Сделавшись вскоре болен, он с горькими слезами молил Бога простить его, как Он простил разбойника на кресте. И вот ему в видении было открыто, что его платок, омочённый слезами, перевесил тяжесть его грехов. Эти примеры, заключает Анастасий, рассказаны не за тем, чтобы дать повод откладывать своё покаяние до последнего часа. Они должны возбудить нас от греховной лености и заставить нас делами, достойными покаяния, очищать свои грехи, чтобы соделаться достойными небесного царства.

Прекрасным наставником нравственности является Анастасий и в беседе на пятую неделю четыредесятницы⁸³⁴. Главное содержание её составляет наставление о том, в чем должно состоять приготовление к принятию Св. Тайн, но здесь же св. Анастасий в сильных выражениях увещевает к благоговейному стоянию в храме Божием и к прощению обид, а также предостерегает и от осуждения ближних. Предлагаем извлечение из сей беседы. «Что может быть ужаснее того, – говорит святой Анастасий, – когда мы, будучи исполнены лукавства, хищения и множество других прегрешений, приступаем к святейшему телу и Божественной крови, излиянной за спасение мира? Неужели ты не видишь, как иуда, недостойно и лукаво причастившись тела Господня, тотчас был осуждён, и дал в себе место лукавому? Ибо Писание говорит: «и по хлебе тогда вниде в онь (Иуду) сатана (Ин.13:27). С какою душою, с какими чувствами, скажи мне, приступаешь к святым тайнам, будучи обличаем совестью? Скажи мне, дерзнул ли бы ты нечистыми руками прикоснуться к царским одеждам? Но что я говорю – царским? Ты и к своим одеждам не прикасаешься не омовенными руками. Почему же ты Богу не воздаёшь той чести тленным украшениям и одеждам? Какое же ты после сего получишь прощение? Не в том только состоит угождение Богу, чтобы приходить в церковь и прикладываться к честным иконам и святому кресту, не в омытии рук состоит чистота, а в омытии нечистот греховных; должно изгладить оные слезами и исповеданием и тогда с душою сокрушённою приступать к пречистым тайнам. Может быть, ты скажешь: не легко возбуждать в себе слезы. Но почему? Потому что ты не скорбишь о своих грехах, не чувствуешь их, не помышляешь о страшном дне судном. Если ты не можешь плакать, то хотя воздохни, поскорби о грехах, тяготеющих твою душу, перестань смеяться, отвергни твою надменность, и со страхом стой пред Господом Владыкою, склонив взоры на землю и с сокрушённым сердцем принеси Ему исповедание. Не, видишь ли, как пред царём земным предстоят его подданные? Они с трепетом взирают на него, неподвижны и ничего не говорят пред ним. А мы в церкви Божией смеёмся, разговариваем; мы только обманываем себя, думая, что стоим в церкви. Разве не знаешь, что церковь Божия есть врачебница и пристанище обуреваемых? Если же мы во врачебнице остаёмся больными, не получая исцеления: то где же мы получим оное? Если ты в пристани претерпеваешь бурю, то где же ты обретёшь тишину? Стойте же, братия, умоляю вас, стойте со страхом в страшный час возношения св. даров к Богу. Стой пред Богом тихо – со умилением, исповедуй пред Ним грехи свои через священника, осуди дела свои и не устыдись. Ибо есть стыд, наводяй грех и есть стыд, слава и благодать (Сир.4:25), осуди себя пред людьми, чтобы Судия вселенной оправдал тебя пред Ангелами. Проси у Господа милости, прощения, оставления прежних грехов, предостережения от будущих, чтобы с чистою совестью причаститься тела и крови, чтобы причащение твоё послужило тебе не в осуждение, а в очищение. Но ты будешь достоин святых даров, если хочешь: признай себя грешником, отвергни от себя грех, отыми от сердца твоего гнев и лукавство, яви плоды, достойные покаяния, прими кротость, целомудрие, долготерпение и сострадание к несчастным. Если же сего не сделаешь, то всуе медлишь в церкви. Это не мои слова, а Господни: «не всяк глаголяй Ми: Господи, Господи, говорит Он, внидет в царствие небесное, но творяй волю Отца Моего» (Мф.7:21). Что же скажешь ты: мне нужно перестать молиться, мне не нужно ходить в церковь? Нет; я не хочу этого сказать, но только указываю тебе, с каким расположением нужно молиться Богу».

После сего Анастасии напоминает слова, которые священник призывает народ к единению с ним в молитве, при возношении св. таин.

«Священник, говорит он, есть посредник между Богом и людьми и умилостивляет Бога за грехи народа; он умоляет всех, как бы так говоря: поскольку я при сей таинственной трапезе избран посредником между Богом и вами: то умоляю вас, покажите равное со мною внимание. Удалите от себя все житейские помышления; проститесь со всякой заботой о телесных вещах. Теперь время не суетных занятий, но внимательной и прилежной молитвы. Слышите, что возглашает вам диакон: станем добре, станем со страхом. Вонмем святому возношению. Преклоним главы. Заключим помыслы, заключим язык, возвысим ум, возведём к небу. Горе имеем ум и сердца, взор души возвысим горе к Богу. Прейдём небо, Ангелов, Херувимов, и приступим к самому престолу Владыки; емлемся за самые пречистые ноги Христовы, восплачем, умолим Его благоутробие, принесём исповедание во святом и пренебесном и мысленном Его жертвенник. Это возвещает нам, к этому возбуждает нас священник, когда говорит: горе имеим сердца. И что мы на это отвечаем? Имамы ко Господу. Что ты говоришь? Что делаешь? Ум твой привязан к суетному и тленному, занят деньгами, богатством, удовольствиями, судами, а ты говоришь: имею ко Господу. Размысли, не долу ли – к диаволу, а не горе – к Богу ты имеешь ум. Что ты делаешь, человек? Священник приносит за тебя бескровную жертву, а ты нерадишь? Священник за тебя подвизается, предстоя как бы пред страшным судилищем, молит и ходатайствует, чтобы низвести на тебя свыше благодать Святого Духа; а ты нерадишь о своём спасении. Оставь своё нечестие, взывая с подвизающимся за тебя священником, трудись с молящимся за тебя. Молитва священника будет действительна, если ты свою соединишь с нею, и покажешь плоды покаяния, иначе «един созидаяй, а другой разоряяй, что успеет более, токмо труд» (Сир.34:23).

Сделав сии увещания, Анастасий обращается к тем, которые хранят в сердце своём памятозлобие. «Ты питаешь в сердце зло против ближнего, а между тем говоришь: остави долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим. Молиться ты пришёл в церковь Божию, или обманывать? Что ты делаешь? Тогда как Ангелы служат, покрывая таинственную трапезу своими крылами, предстоят Херувимы, воспевая Трисвятую песнь, Серафимы с благоговением лица свои покрывают, архиерей приносит за тебя умилостивительную жертву, все исполненные страха и трепета, агнец Божий закалывается, Дух Святой свыше нисходит, Ангелы невидимо обходят весь народ, знаменуют и записывают души верных, ты не трепещешь оставаться в нерадении, и лобзая Иудиным лобзанием брата, в сердце своём скрываешь против него долговременное злопамятование и яд змеиный? Как не боишься и не трепещешь ты Ведущему тайны сердца говорит: оставь мне, как и я оставляю брату? Чем такая твоя молитва отличается от проклятия? Твои слова осудят тебя самого. Если оставляю, оставь; если прощаю, прости; если милую, помилуй. Если я удерживаю злобу против собрата моего, то и Ты удержи; если гневаюсь, то и Ты гневайся; какою мерою меряю, да возмерится и мне. Я на себя произношу суд, Господи!

Священник возглашает: святая святым. Видите, возлюбленные, как должно приступать к причащению Божественных тайн, дабы кто-либо из вас, дерзая приступить к приобщению, не услышал: «не прикасайся Мне». Отойди от Меня, творящий неправду и беззаконие, стань вдали, не дающий прощения брату твоему. Только когда простишь брата своего, приди, принеси дар твой и удостоишься приобщения. Отжени от себя всякую нечистоту злобы, и тогда приди, прими очищающий уголь. Скажи Богу: знаю, Господи, что я повинен многим грехам и долгам, но по Твоей заповеди я простил моим братьям, дабы и я от Тебя, Господи, удостоился прощения. Этому научает нас краткий возглас священника. Посему будем прощать братьям нашим, исторгнуть из сердца нашего всякую злобу. Не говори: я часто прощал брата моего, и он опять меня оскорбляет; поскольку Бог и тебе тоже может сказать. Не говори: он мне много сделал зла. Чем более ты простишь брату, тем более Бог тебе простит. Подражай Стефану, Иакову и Самому Господу, которые молились, чтобы не поставлена была в грех убийцам их злоба. Всякий грех совершается в короткое время, и, придя в себя, согрешивший может раскаяться и исправиться; а памятозлобие постоянно живёт в сердце; и днём, и ночью, и при занятиях, и при молитве оно гнездится в сердце. Потому памятозлобивый чужд благодати Божией и не получить прощения грехов, ему не помогут ни пост ни слезы, ни исповедание веры, ни молитва, ни девство, ни милостыня. Все это недействительно при памятозлобии. Я нередко слышу, что многие говорят: увы мне; как мне получить прощение? Поститься не в силах, бодрствовать не умею, в девстве оставаться не могу, мир оставить не в состоянии; как получить спасение? Как? – я покажу тебе. Отпусти, и отпустится тебе; прости, и простится тебе. Вот единый лёгкий путь ко спасению! Покажу тебе и другой: «не судите, да не судимы будете» (Мф.7:1). Вот путь спасения без поста, без бдения и труда! Не судите, хотя бы вы своими глазами видели согрешающего. Един есть Судия и Господь, Который каждому воздаст по делам Его. Итак, кто судит прежде пришествия Христова, тот антихрист, потому что присвояет себе дело Христово. Ты видел брата согрешающего, но не знаешь, как он кончит свою жизнь. Разбойник, распятый со Христом, был человекоубийца, а Иуда – апостол, ученик Иисусов и один из избранных учеников Его. Но в короткое время совершилась перемена. Разбойник вошёл в царство небесное, а ученик Иисусов низринут в погибель. Многие согрешили явно и тайно принесли великое покаяние. Мы знаем его грехи, но не знаем его покаяния и обращения; и те, которых считаем грешниками, пред Богом давно уже оправданы. – Особенно страшно произносить суд над священником». В заключение своего слова Анастасий рассказывает назидательную историю.

В одном монастыре жил инок весьма нерадивый. Когда впал в предсмертную болезнь, с весёлым видом он ожидал смерти и благодарил Бога. В монастыре был обычай при смерти брата собираться к нему всем вместе с настоятелем. Спокойствие умирающего удивило братию, и один из отцов сказал: брат! мы не видали, чтобы ты строго исполнял обязанности своего звания, и часто замечали нерадение, отчего ты так спокоен, и не только не боишься смерти, но с радостью ожидаешь её? Тогда больной, приподнявшись немного, сказал: отцы мои! Я сознаюсь в нерадении моем, и сей час Ангелы Божии прочли передо мною запись всех моих грехов, сделанных после отречения от мира, и спросили: признаюсь ли я в них? Я отвечал: да, не могу отказаться; но со времени поступления моего в иночество я не помнил обид, причиняемых мне, и не осуждал никого, потому я просил Господа простить мне, по Его же обетованию: «не судите, да не судимы будете, отпущайте, и отпустятся вам» (Лк.6:37). Едва я произнёс эти слова, как Ангелы разодрали запись грехов моих. Вот почему я отхожу к Господу с тою радостью, какую вы видите! Сказав это, в мире испустил дух свой.

Анастасий скончался в глубокой старости, много потрудившись своими писаниями в пользу Церкви⁸³⁵. Современный писатель, перечисляя подвижников синайских, упоминает Анастасия, который обратил многих еретиков в православие, и однажды молитвами своими низвёл обильный дождь на землю⁸³⁶. Память преподобного Анастасия Синаита совершается православною Церковью 20 апреля.