№ 41. Октября 8-го

Глава XXIX

Каким образом должно наставлять тех, которые ведут жизнь супружескую, и как тех, которые ведут безбрачную жизнь.

Наставление 27

Иначе должно наставлять супругов, а иначе безбрачных. Вот наставление супругам: заботясь друг о друге во взаимных обязанностях своих, они должны угождать и супруг супруге, и супруга супругу так, чтобы взаимность их угождений не противоречила благоугождению Божию; должны творить дела мирские так, чтобы они не подавляли и не заглушали в них стремления и любви к делам Божиим; временными благами должны наслаждаться так, чтобы тем более страшились бедствий вечных, а в несчастиях настоящих не предавались малодушию и отчаянию, но утешались и укрепляли себя несомненною надеждою в чаянии будущего нескончаемого блаженства. Для сего они должны всегда памятовать, что все в сей жизни кратковременно, а в жизни загробной все вечно; что все, что ни делают они для мира сего, пройдет, а то, чего они желают и ожидают в том мире, никогда не скончается; что бедствия мира земного никогда не сокрушат того, кого надежда на блага небесные укрепляет, а блага настоящей жизни не обольстят его, когда представляемые бедствия последующего суда так страшно тяготеют над грешниками. Нельзя не видеть, что душа христианских супругов слаба немощами и сильна верою: она не может совершенно отрешиться от временного, но, несмотря на то, чает вечного и стремится к нему; она иногда уступает немощной плоти, но в то же время укрепляется и надеждою свыше. Таким образом она (душа христианских супругов) и благами мира сего пользуется во дни своего прешельствия и не забывает своего отечества, где чает насладиться полным блаженством, относясь ко временному с беспристрастием настолько, насколько оно должно служить не более как средством к достижению вечного. Все это кратко и прекрасно выражено у апостола Павла в следующих словах: да имущии жены, якоже не имущии будут, и плачущиеся, якоже не плачущии, и радующиися, якоже не радующеся (1Кор.7:29–30). И конечно, имеющий жену как бы не имеет ее, когда в супружестве с нею пользуется плотским утешением так, что из страстной привязанности к ней никогда не уклоняется от прямого пути на распутия, имеющий жену как бы не имеет ее, когда, не видя здесь ничего постоянного, заботится о телесных нуждах своей семьи ни меньше, ни больше, как сколько требует того сама необходимость, а духом воздыхает в себе, чаяюще вечного утешения (Рим.8:23). Плакать же как бы не плача значит так горевать о временных и скоропреходящих несчастиях, чтобы не забывать и утешений вечных никогда не оставляющей нас надежды; а радоваться как бы не радуясь – так относиться ко всему дольнему мира сего, чтобы никогда не переставать страшиться наказаний за свои дела в мире горнем. Посему Апостол кстати прибавляет после того: преходит бо образ мира сего (1Кор.7:31). Он как бы так говорит, и то же, что и возлюбленный ученик Христов сказал: не любите мира (сего), ни яже в мире, и не пристращайтесь к нему, когда и сам он, его же вы любите, преходит и не может устоять (1Ин.2:15–17). Напрасно опираетесь на него, думая утвердиться на нем: он сам бежит от вас, которого вы так любите.

Если же сопряженные узами супружеского союза иногда испытывают взаимные неудовольствия и оскорбления, то нужно вразумить и расположить их к терпеливому перенесению таковых разногласий и к взаимному примирению. В Писании сказано: друг друга тяготы носите, и тако исполните закон Христов (Гал.6:2). А закон Христов состоит в любви, по которой Иисус Христос и дарует нам все блага и великодушно подъял на себя грехи наши. Посему и мы тогда только исполняем закон Христов, когда и благотворим ближним и причиняемые ими нам обиды переносим терпеливо. Пусть поэтому и каждый из супругов обращает внимание на столько на то, что он терпит от другого, сколько на то, чему подвергается от него другой: через это он и сам сделается терпеливее.

Наконец, надобно супругам внушать, что они сочетались брачным союзом для продолжения рода человеческого: пусть они всегда помнят это и не ищут в супружестве удовлетворения одним только похотям плотским; в противном случае, они хотя и не будут нарушать союза супружеского, однакож будут виновны в нарушении прав супружеских. Если же они иногда не могут устоять против искушения плоти; то пусть омывают слезами покаяния и очистительными молитвами осквернение брачного ложа неумеренными и нечистыми похотями. Апостол Павел говорит: добро человеку жене не прикасатися: но блудодеяния ради (во избежание блудодеяния) кийждо свою жену да имать, и каяждо жена своего мужа да имать (1Кор.7:1–2). Кому же это он говорит так? Конечно, не здоровым предлагает он такое наставление, а, как искусный врач в духовном врачевании, подает такое врачевство немощным. Имея в виду опасения блудодеяния, очевидно, он обращается не к стоящим на твердой почве, но к тем, которые не имеют под собою прочного основания и при малейшем потрясении готовы пасть, и потому он, стараясь предохранить их от падения, указывает им для сего на спасительное ложе. Но к сему же он присовокупляет еще для своих недужных и следующее наставление: жене муж должную любовь (debitum – должное) да воздает, такожде и жена мужу (там же – 3). Притом, когда Апостол, при всем уважении своем к чистоте и непорочности супружества, коснулся и удовольствий супружеских (там же 4 и 5); то тут он сделал такое замечание: сие же глаголю по совету (в подлиннике значится: «secundum indulgentiam – по снисхожденію»), а не по повелению: хочу бо, да вси человецы будут, якоже и аз; но кийждо свое дарование имать от Бога, ов убо сице, ов же сице (там же 6 и 7). Итак немощным супругам дается совет, правильнее же оказывается снисхождение; а где снисхождение, там предполагается слабость и виновность. Но эта виновная слабость не соблюдающих воздержания в супружестве может быть смягчаема тем, что она состоит не столько в употреблении запрещенного, сколько в неумеренности употребления незапрещенного и дозволенного. Состояние находящихся в супружестве можно уподобить состоянию Лота, спасающегося от огня, истребившего Содом и Гоморру. Лоту повелевается бежать от огня и спасаться в горе: и для супругов есть и огонь – разжение похотей, и гора – чистота и воздержание, возвышающие человека над побуждениями плоти и спасающие его от огня похотей. И действительно, как бы в горе спасаются те из них, которые в плотском совокуплении не столько ищут плотских удовольствий, сколько благословенного Богом чадородия для распространения рода человеческого (Быт.1:28). Но где же ищет спасения Лот? Он не вдруг бежит спасаться в горе. Аз не возмогу спастися в горе, говорит он; се град сей близ еже убежати ми тамо, иже есть мал, и тамо спасуся; имя же граду тому Сигор: туда-то бежит Лот, а не восходить на гору. Так и вступающие в супружество, хотя и бегут от достойной осуждения и наказания жизни, однако не восходят на высоту бесстрастия, а находят спасение в супружестве, которое и составляет для них, так сказать, град близ еже убежати им тамо и тамо спастися. Притом Сигор был городок небольшой: не мал ли есть? и жива будет душа моя тебе ради, говорит Лот ангелу. Не тоже ли должно сказать и о супружестве? Оно не удивляет нас великими подвигами и высокими добродетелями, а есть потому для нас как бы мал град, в котором возможно спасение Господа ради, будучи вместе и близ нам, где человек в супружеской жизни и не чуждается мира земного, как мира Божияго, и уповает на блаженство в царствии небесном. Но что́ главным образом спасает Лота? – то, что он молил Господа и о спасении своем: молюся, Господи, понеже обрете раб твой милость пред тобою, юже творити на мне, еже жити души моей, и о спасении того града, еже не погубити его, который избрал он для своего спасения, и получил просимое. Потщися убо, сказано было ему, спастися тамо. И не прежде вызван был Богом Лот из Сигора как по истреблении Содома и Гоморры и всей окрестной страны, и тогда только взошел он на гору, и седе в горе и вселися в пещеру (Быт.19:12–30). Так и супруги должны молиться Господу и за себя, и за ближних своих. На это указывает и апостол Павел в вышеозначенном месте, когда говорит: не лишайте себе друг друга, точию по согласию до времени, да пребываете в посте и молитве, и паки вкупе собирайтесь, да не искушает вас сатана невоздержанием вашим (1Кор.7:5).

Перейдем теперь к безбрачным. Этим людям надобно поставлять на вид, что они должны тем с большею готовностью и точностью исполнять заповеди небесные, чем менее у них побуждений помышлять о земном и вдаваться в мирские заботы, не будучи связаны семейными обязанностями; что если они уклонились от ярма супружеского, никому не воспрещаемого, то тем более не должны обременять себя житейскими попечениями, пристрастие к коим всякому воспрещается; что в последний день страшного суда должны они будут явиться там пред верховного Судию тем более готовыми, чем более свободны были здесь от оков мира сего: иначе – они подвергнутся тем большему наказанию, чем более имеют возможности делать то, что должно, но не брегут о том. И апостол Павел, когда советует некоторым (могущим вместити слово сие Мф.19:11 и 12; 1Кор.7:7), вести жизнь безбрачную; то он нисколько этим не пренебрегает и не унижает супружества, а только предостерегает вступающих в брак от излишних попечений, соединенных с обязанностями супружескими: сие же, говорит он, на пользу вам самим глаголю, не да сило вам наложу, но к благообразию и благоприступанию Господеви безмолвну (говорю это для вашей же пользы, не с тем, чтобы наложить на вас узы, но чтобы вы могли благочинно и с большим удобством служить Господу без развлечения, sine impedimento – беспрепятственно) (1Кор.7:35). И так как с супружескими обязанностями всегда бывает соединено больше житейских забот; то поэтому он, как апостол и учитель язычников, убеждает и склоняет своих слушателей к лучшему, чтобы они не связывали себя мирскою суетою. Но если безбрачный и по рукам и по ногам опутывает себя заботами мирскими (curarum saecularium impedimentum praepedit se); то он и от супружеских обязанностей уклоняется, и не избегает соединенных с ними забот, и еще менее соответствует апостольскому совету. Далее, нужно напоминать безбрачным, под страхом тяжкого осуждения и наказания, чтобы они не предавались плотскому смешению с женщинами свободными (cum feminis vacantibus), занимающимися непотребными делами. Апостол Павел, включив порок (грех) блудодеяния в число тяжких преступлений, показывает, чего он заслуживает: или не весте, говорит он, яко неправедницы царствия Божия не наследуют? не льстите себе: ни блудницы, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии (molles), ни мужеложницы, ни татие, ни лихоимцы, ни пияницы, ни досадители (maledicti – злоречивые), ни хищницы и т. п. царствия Божия не наследят (1Кор.6:9–10; Гал.5:19–21; Еф.5:5). А в послании к Евреям говорит так: честна женитба во всех и ложе нескверно (да будет); блудником же и прелюбодеем судит Бог (Евр.13:4). Наконец, если они находятся в борьбе между искушениями плоти и трудностью спасения, то пусть спасаются в супружестве, как в благонадежной пристани: лучше бо есть женитися, сказано, нежели разжигаться (1Кор.7:9). Разумеется, без греха и осуждения могут они вступить в супружество, если только не дали важнейшего обета: в противном случае меньшее благо предпочтут большему, и позволенное, при нарушении обета, делается уже для них непозволенным. О таковых людях можно сказать, что когда они, будучи уже на пути от меньшего блага к большему благу, обращаются от большего к меньшему, то они идут уже не вперед, а назад. То же, и в Евангелии сказано: никтоже возлож руку свою на рало, и зря вспять, управлен есть в царствии Божии (Лк.9:62).

I

Теперь я хочу побеседовать с вами, православные прихожане мои, о раскольниках беспоповского толка. Раскольников беспоповского толка у нас в России довольно отраслей: вот среди вас живут Поморцы, а то есть еще Федосеевцы, Филипповцы, Нетовцы, или Спасово согласие, Новожены и другие. Все беспоповцы согласны в том, что не признают священства православной Церкви от самых времен патриарха Никона и не имеют ни священников, ни таинств Церкви, а ведаются по всем духовным требам у простых мирян: у мужчин и женщин, – баб и девок. Но между разными отраслями беспоповцев во многом другом есть и различие. Так, например, Поморцы и Новожены допускают у себя брачное сожительство: Поморцы венчают жениха и невесту сами, без священника, так как они священства не признают, и при венчании читают свои молитвы, составленные на подобие молитв, употребляющихся в православной Церкви; а Новожены стараются всякими хитростями повенчаться в православной церкви, только после «исправляют», как они говорят, – эти браки, как у еретиков повенчанные, разными епитимиями; Федосеевцы же, Филипповцы и Нетовцы вовсе отвергают брак, и последователей своего толка, уже женатых, заставляют жить вне супружества. Далее Поморцы, по крайней мере среди нас живущие, не отвергают молитвы за Царя; а прочие беспоповцы молитву за Царя отвергают. Наконец, Нетовцы – Спасово согласие, кроме того, учат, что нет ныне благодати Св. Духа на земле, благодать, со времен патриарха Никона, отлетела на небо, и что если они спасутся, то единственно по Спасовой милости: потому-то они и называются Нетовцами, или Спасовым согласием. Столько разных между беспоповцами согласий, или лучше несогласий!

Моя речь будет о Поморцах, наших соседях. Поморцами называются они потому, что содержат только с раскольниками, издавна жившими и теперь живущими по берегам Белого моря, на севере России. Заблуждение Поморцев, как и всех беспоповцев, состоит главным образом в том, что они вовсе не признают священства православной Церкви, а ведаются по всем духовным требам у мирян-мужчин и особенно у женщин, которые у них и крестят детей и перекрещивают тех, кто переходит к ним из другой веры, и исповедуют и венчают, и совершают вечерни, утрени, часы, молебны и панихиды. Странно и непонятно, как это Поморцы, именующие себя Христовыми последователями, содержат веру не по Христову установлению, а так, как им самим вздумалось. Христос установил в своей Церкви пастырей: Той дал есть, – говорит ап. Павел, – пастыри и учители, к совершению святых, в дело служения, в созидание тела Христова (Еф.4:11), то есть для руководства христиан таинствами и учением к истинно христианской жизни; а Поморцы самовольно отвергают церковных пастырей, и дело пастырства вручают людям простым, непосвященным, даже людям женского пола. Удивительное дело! Поморцы, значит, не знают этого, или лучше – намеренно не хотят знать. Между тем, по словам св. Златоуста, «кроме священства», то есть без священства, «ниже спасения нам, ниже обещанных благ получить можно»⁵⁹. По словам блаженного Симеона Солунского, «без священства ни христианин кто, ниже священие имея, ниже Бога общаясь»⁶⁰; а по большому катехизису, «идеже несть священников, тамо ниже христианству возможно быть»⁶¹; «потребовать священства всяк должен есть, без него бо спастись не может»⁶². Поморцы, значит, не знают или намеренно не хотят знать, что угрожает тем, кто без посвящения, самозванно берется совершать службы Божии и требы духовные. «Восхищающие не дарованная им, раздражают Бога, якоже сыны Кореевы», написано во 2 правиле св. Апостол. «Не суще священницы, смеют тайнами святыми действовати: крестити, венчати и проч. Но таковое их дерзновение есть от лукавого духа. И таковых св. Апостол называет лживыми учителями, ибо таковые в неразумных и маловерных человецех хитро ложь свою простирают и не срамляются... Они не суть послани, ниже от Бога позвани: они без рукоположения и посвящения, яко татие дирою лезут во овчарню Христовых овец. Аще непосвященные венчают, службы творят, тогда венцы их – не венцы, и крещение – не крещение: понеже единым священником Бог власть сию дарова и строение св. таин вручи», – так читается в Учительном Евангелии⁶³ обо всех, кто самозванно берется совершать службы церковные. А вот что пишется собственно о женщинах, дерзающих совершать те же службы: «совершение служб женщинами, говорит блаженный Косма пресвитер, руганию достойно»⁶⁴. Св. Златоуст: «жена в молчании (в безмолвии) да учится. Что есть сие? вопрошает св. Златоуст и сам же отвечает: ниже да вещает, рече Апостол, в церкви жена, еже и в послании к Коринфянам, пиша, глаголаше: срамно есть женам в церкви глаголати. По что? – Яко закон покорил я есть мужу. И паки инде: аще ли что поучиться хощут, в дому своих мужей да вопрошают»⁶⁵. Думают ли обо всем об этом беспоповцы? Как не думать? думают, и, конечно, не без смущения; но они по обычаю успокаивают себя в этом некоторыми извинениями оправдывают себя некоторыми, придуманными от них самих крайностями: о чем я скажу вам в следующий раз.

Видите ли, православные, до какого унижения и срама дошли живущие среди вас Поморцы? В столь великом и важном деле, как св. вера, и в столь необходимой для нас потребности, как вечное спасение души, они вверяются не в Христовой Церкви у законных пастырей-епископов и священников, а у простых мужчин, и даже у простых женщин – баб и девок! Наша Церковь сияет, как солнце, и красуется полным, установленным от Христа священноначалием и Христовыми таинствами; а общество беспоповцев живет во тьме крайних заблуждений и чернит, срамит и унижает себя самозванными, неосвященными совершителями ложных таинств и служб, мужиками и бабами. Возблагодарим же Господа Бога, сохранившего нас от этого гибельного заблуждения беспоповцев, и с радостью пребудем в полном послушании святой своей Церкви. Аминь.

Изображения посвящения в священный сан.

В крипте кладбища св. Агнесы находится две епископских кафедры; но так как обыкновенно в подобных местах была высекаема только одна кафедра в глубине свода, то полагают, что вторая из упомянутых нами кафедр была назначена для священных церемоний посвящения в сан епископов; потому что из одного римского архиерейского служебника⁶⁷ видно, что обычай посвящения епископов в катакомбах сохранился даже до времени Иоанна III, жившего в половине VI века. Этот папа посвятил многих епископов на кладбище святых Тибурция и Валериана. Чтобы показать, каким образом совершалось вообще посвящение в какой-либо священный сан, укажем на барельеф, украшающий один аркосолиум на кладбище св. Эрмы и представляющий, как думают ученые, посвящение в сан диакона. Здесь мы видим архиерея, сидящего на кафедре, возвышающейся от пола на пять ступеней, в левой руке он держит раскрытую книгу, а правую простер над головой стоящего перед ним избранника, одетого сверх туники в далматику, украшенную с передней стороны двумя полосами пурпурового цвета, clavi. С двух сторон архиерейского трона стоят еще два других лица, одетые по древнему обычаю как сам архиерей, и изображающие, в чем нельзя сомневаться, двух пресвитеров, присутствовавших при священной церемонии означенного посвящения. Вот рисунок этого интересного памятника:

Другое изображение посвящения в священное звание находится на одном позлащенном сосуде. Здесь изображен Иисус Христос, которого имя ZESVS написано у ног Его. Он стоит между двух детей по имени IYLIYS и ELECTVS, из которых каждый прижал к своей груди книгу. Флорентинский археолог Буонарроти, объясняя это изображение, говорит, что оно представляет аллегорию, напоминающую посвящение означенных детей в звание чтецов, так как в первохристианской Церкви к этому званию допускали и детей небольшого возраста.

Что же касается до времени посвящения в священный сан, то, если иметь в виду свидетельство упомянутого нами выше архиерейского служебника, в первые века папы совершали эти посвящения в громадных размерах каждый год в декабре месяце. Число священников и диаконов, посвященных на службу церкви римской, а равно и епископов, назначенных для других епархий, в период каждого первосвященника римского, начиная с апостола Петра, отмечено здесь с самой скрупулезной точностью. Так, например, об апостоле Петре замечено, что он в продолжении декабря месяца посвятил шесть епископов, десять пресвитеров и восемь диаконов. Впрочем, нельзя полагать, чтобы в продолжении первых трех веков были особые времена в году, исключительно назначенные для посвящений в священный сан. Мы знаем, что епископы посвящались по порядку, утвержденному канонами, и лишь только тогда, когда были вакантные места. Что же касается до пресвитеров, диаконов и низших клириков: то они посвящались во всякое время, смотря по нуждам Церкви. Так, св. Киприан посвятил чтеца Аврелия в декабрьские календы, а иподиакона Оптата в августе месяце, – равным образом св. Павлин был посвящен в пресвитера на день Рождества Христова. Таким образом, надобно думать, что декабрьские посвящения, о которых упоминается в римском архиерейском служебнике, были как бы генеральными посвящениями, которые отнюдь не исключали посвящений во все времена года, что необходимо было в тревожные века перво-христианской Церкви. Только уже после IV века совершение священных посвящений было приурочено к определенным временам. Так, в продолжение этого самого века начали делать означенные посвящения не иначе, как в дни воскресные и в дни торжественных праздников, тогда как прежде их совершали в каждый день недели безразлично, как это положительно доказано ученым Пажи.⁶⁸ Таким образом, когда св. Лев говорит, что посвящение в священный сан, совершаемые на другой день после воскресения, противны канонам и преданию отцов⁶⁹, то надобно разуметь здесь обычай, установившийся в IV веке. Папа Геласий, живший не много после св. Льва, сделал некоторые изменения в этом обычае. В IX письме к епископам Лукапии он определяет, что посвящение пресвитеров и диаконов должно совершаться только в определенные времена, т. е. в пост месяца четвертого, седьмого и десятого и еще в начале и средине Великого поста и в Великую субботу во время вечерни.

Наконец, кстати заметить, что посвящение в священный сан совершалось не только в церквах, но и в частных домах, как свидетельствует об этом св. Киприан⁷⁰, – но последнее прекратилось с умиротворением Церкви. Что же касается до пустынников, то, по свидетельству блаженного Феодорита, некоторые из них были посвящаемы в известный священный сан даже в их собственных кельях. Впрочем, по общему закону эта священная церемония должна была отправляться не только в храмах, но и во время обедни публично и торжественно, каковой обычай во всех церквах был совершенно усвоен со времени св. Киприана⁷¹.

Изображения пиршеств.

Римские катакомбы в стенной живописи и в скульптуре саркофагов часто представляют изображения пиршеств. Прежде многие археологи, особенно Аринги, Боттари, Больдетти и другие согласно утверждали, что означенные изображения не что иное, как воспроизведения христианских агап. Но ученый аббат Полидори, после тщательного и зрелого исследования, первый представил совершенно другое объяснение этого сюжета, – объяснение, которое в настоящее время принято уже всеми учеными, и исключает собою всякую идею о христианских агапах. В самом деле, мы знаем, что в украшении кладбищ церквей, саркофагов, надгробных камней первые христиане не имели никакой другой цели, кроме той, чтобы укрепить в самих себе веру и надежду посредством разных символических знаков, или исторических событий, способных вызвать эти чувства, и самую идею о смерти смягчить посредством изображений, относящихся к воскресению тел и блаженству вечному. Но что общего с этими идеями имели агапы? И какая была необходимость воспроизводить их в живописи для тех, которые каждодневно или сами участвовали в них, или, по меньшей мере, видели, как они совершались другими? Притом, в действительных агапах, кроме хлеба и вина, употреблялось и мясо⁷²: но ничего похожего на мясо не представляется в рассматриваемых нами изображениях пиршеств, в которых находится только хлеб и вино, а иногда нет даже и этих принадлежностей всякого обеда, как нет и разных орудий для разрезывания мяса, – за то последние изображения пиршеств, столь бедные относительно яств, отличаются богатством ложей, назначенных для возлежания за столом, – столами, сделанными в виде буквы сигмы и покрытыми дорогими коврами и подушками – вещами, которые все в те отдаленнейшие времена сохранялись у богатых в особых обеденных комнатах, или, по-нашему, в столовых залах. Если бы изображения пиршеств, встречающиеся в катакомбах, соответствовали агапам: то как могла быть допущена вся эта роскошь в недрах кладбищ, или даже и в самых церквах, которые во время гонений представляли совсем не то, что после императора Константина, как со стороны обеспечения от насилий язычников, так и со стороны богатства? Итак, какой же истинный смысл рассматриваемых нами изображений пиршеств на христианских археологических памятниках?

Этот смысл будет понятен, когда мы припомним, что в священном писании под эмблемой пиршества весьма часто изображается небесное блаженство праведных. Так, например, у евангелиста Луки мы читаем: блаженни тии, их же пришед Господь обрящет бдящих. Аминь, глаголю вам, яко препояшется и посадит их, и послужит им… и Аз завещеваю вам, яко завещал мне Отец мой царство: да ясте и пиете на трапезе моей в царствии моем (Лк.12:29, 37). Архангел Рафаил, желая показать Товиту с сыном его Товией сущность ангельской природы, говорит ему: вся дни являхся вам, и не ядох, ниже пих, но видение вы зрясте (т. е. я казался вместе с вами ядущим и пиющим, но, на самом деле, моя пища и мое питие таковы, что они людьми не могут быть видимы) (Тов.12:19). Можно бы привести бесчисленное множество и других мест из священного писания, в которых небесное блаженство уподобляется торжественному пиру; но для нашей цели достаточно и приведенных. В виду сравнений небесного блаженства с пиром, какие мы находим в священном писании, и Тертуллиан представляет Лазаря на пиршестве Авраама (т. е. на пиршестве, в каком участвует Авраам)⁷³. Кроме того, в Деяниях святых Мариана и Иакова рассказывается, что, когда эти мученики за веру Христову сидели в темнице, то во сне увидели мученика Агапия, который сидел за веселым пиром, – а потом и они сами перенеслись духом в эту небесную агапу и увидели одного из трех детей, которые на кануне были умерщвлены вместе со своею матерью... На шее этого дитяти был венец из роз, а в руке зеленая пальма, – он обращается ко всем сидящим за столом мученикам Мариану, Иакову и Агапию и говорит: «возрадуйтесь! ибо завтра и вы будете вечерять с нами». Наконец, слово refrigerium, прохлада, часто имеет значение еще пиршества, праздника. Но это слово бесчисленное множество раз употребляется на надгробных камнях христианских в смысле условной формулы, для выражения вечного блаженства покойника, как например, JN REFRJGERJO ANJMA TVA VJCTORJNE-SPJRJTYM TVVM DEYS REFRJGERET, и проч. И сама Церковь, поминая усопших, молит им у Господа места прохладного, под которым разумеются все сладости рая, или небесного пиршества...

Итак, распространяя в катакомбах изображения пиршеств, первые верующие имели намерение под этой эмблемой представить небесное пиршество, или вечное блаженство в раю, чтобы среди гонений и лишения в здешней жизни ободрить себя надеждой на блаженство в будущей, а также и утешиться в смерти любимых существ изображениями их за семейным столом!!... Впрочем, некоторые из изображений пиршеств относятся еще к таинству евхаристии; но о них мы говорили в своем месте⁷⁴.

Настоящий год едва ли не самый обильный описаниями разного рода ненормальных отношений наших священников к своим прихожанам. Из многих газет, у нас в этом году издаваемых, нет почти ни одной, в которой бы не было сказано чего-нибудь неодобрительного о наших священнослужителях. Одна из газет представляет их крайне невнимательными к прохождению своего служения вообще, и в особенности к проповедничеству, другая – невнимательными к народному образованию, третья обличает их в нетрезвости и одном формальном, лицемерном выполнении требований своего служения. Но едва ли не больше всего газеты нынешнего года говорили и говорят о поборах священников с прихожан за совершение треб. В «Современности»⁷⁵ есть корреспонденция из Купянска (харьк. губ.), в которой представлено самое подробное описание таксы, установленной будто бы самим духовенством за каждое требоисправление. Представленная там такса довольно высока: за повенчание, напр., взимается, как говорится там, духовенством до 30 руб. и более, за выдачу свидетельства до 10 руб. за погребение младенца до 3-х рублей и т. д. В той же газете мы встречали перепечатанные из других газет известия о несвоевременном совершении погребения, таинства брака, по случаю будто бы требования за то духовенством высокой платы. А в одном из недавно вышедших номеров «С.-Петербургских ведомостей» помещена корреспонденция из Каширского уезда Тульской губернии, в которой описывается такой случай: в одном из сел Каширского уезда умерла однодворка, жившая у своего родственника. Родственник ее обратился к священнику, прося его похоронить умершую, но, не имея денег в данную минуту, чтобы заплатить за обряд, предложил священнику в обеспечение долга две овцы. Священник будто бы отказался хоронить на этих условиях, требуя непременно денег и сейчас же. Прошло три дня, а покойница все стоит. Не зная, что делать, и не имея возможности держать долее труп в тесной избе, крестьянин вынес его на улицу и поставил против окон дома священника. Священник распорядился перенести покойницу в церковь, где она простояла еще два дня. Наконец, священник опомнился и предложил крестьянам похоронить умершую на общественный счет. Крестьяне отказались, и отправили известить станового, поставив сторожей у трупа. Явился становой и приказал священнику немедленно похоронить крестьянку. Корреспондент С.-Петербургских ведомостей, описавший этот случай, прибавляет при этом, что священник соседнего села действует еще бесцеремоннее, снимая с мертвых саваны, если плата за погребение кажется ему недостаточной.

Прочитав подобного рода известие, нельзя не придти в удивление, если бы только известие это оказалось справедливым. Газета «Голос», откуда мы заимствовали это известие⁷⁶, замечает: «до нового подтверждения мы решительно отказываемся верить такому невероятному известию». Но мы со своей стороны наперед можем заверить, что, по расследовании дела, такое известие окажется ложным, подобно другим, нижеприводимым. А между тем пока расследование представит дело так, как оно было, бедное духовенство наше безропотно и беззащитно должно выслушивать обвинения подобного рода. Появляется литературный донос на другое какое-либо служащее лицо или на целое ведомство, тотчас завяжется литературная полемика, доходящая иногда до брани и даже оканчивающаяся гражданским судом; а наше духовенство с поникшей головой выслушивает часто совершенно незаслуженные обвинения против него, не смея отвечать обвиняющему. Этим-то молчанием его и пользуются, и еще более потешаются над безвыходным, немым, так сказать, положением его. Из обвинителей его никто не хочет беспристрастно взвесить всех тех трудностей, среди которых живет и действует наше духовенство, никто не желает искренно проникнуть в его среду, приглядеться к его быту и положению; но большею частью останавливаются на одних внешних и частных явлениях и по ним судят о целом сословии и каждой личности в отдельности. Если бы обвинители попристальнее вгляделись в быт и положение нашего духовенства, если бы они внимательно взвесили все совершающееся в быту его, то скорее произнесли бы слово оправдания его, чем слово обвинения.

Принимаясь за перо в виду вышеприведенных корреспонденций и известий, мы далеки от мысли писать апологию духовенству, или вообще защищать его пастырские отношения к своим пасомым, и представлять все, совершающееся среди его в розовом цвете. Мы хотели бы только у его обвинителей вызвать беспристрастное слово суда, надлежащую оценку настоящего его быта и положения. Мы хотели бы преклонить его обвинителей, сделаться судьями с гуманным человеческим чувством, а не с предвзятым взглядом и предвзятою мыслью.

«Духовенство наше берет, говорят, поборы с прихожан за требоисправление и выполнение других своих обязанностей в отношении к приходу». Зачем такое строгое выражение мысли и такое строгое отношение к делу? Духовенство наше действительно большею частью живет вознаграждением от прихожан за требоисправление и другие обязанности по отношению к прихожанам. Но как же иначе прикажете ему жить при необеспеченности его положения, при неимении никаких других средств к жизни? Ведь священнослужители многих из наших губерний северной и средней полосы не получают никакого жалованья, никакого вспомоществования от казны; мало этого, при отправлении своих обязанностей они не уравнены даже в правах с другими служащими лицами сельского управления. Не только волостной писарь, но даже земский оспопрививатель, при отправлении своих служебных обязанностей, разъезжают на обывательских тройках; духовенство же для поездок к требоисправлению в самые отдаленные части прихода, нередко в 15–20 верст в оба конца, не имеет права потребовать и одноконной подводы. Между тем, по своему положению, священнослужители должны быть передовыми людьми в приходе, руководящими прихожан, должны быть людьми более или менее образованными, следующими за ходом и течением современной жизни, воспитывающими в учебных заведениях детей своих, что все требует издержек на покупку газет, книг, на содержание детей. В счет чего же прикажете им все это делать? Единственной привилегией в отношении к обеспечению духовенства служит надел указным числом десятин земли, а в некоторых местах устройство церковных домов. Из этих статей доходной статьей может быть собственно надел землей в количестве 33 десятин; но дохода из этого числа десятин не всегда достанет на собственное прокормление, так как священнослужители должны же отсчитать известный процент на обработку земли, уборку посевов и т. под. Чем же дальше остается им жить? Чем удовлетворить другие потребности, кроме хлеба насущного?!..

Апостол Павел – великий учитель и просветитель язычников, пламенно ревновавший о распространении христианства, денно и нощно трудившийся для его блага, обсуждая отношения назидающих и просвещающих к назидаемым и просвещаемым, говорит: какой воин служит когда-либо на своем содержании? Кто, насадив виноград, не ест плодов его? Кто, пася стадо, не ест молока от стада (1Кор.9:7–8)? Приводя затем свидетельство закона Моисеева в подтверждение своей об этом мысли, Апостол далее говорит: так и Господь повелел проповедующим Евангелие жить от благовествования (ст.14). Само собою разумеется, что когда ап. Павел так говорил, то разумел искренние и добрые отношения между наставляющими и наставляемыми, вследствие которых наставляемые давали добровольные и доброхотные пожертвования тем, кто их наставлял. И хотя ап. Павел, несмотря на такое право, не пользовался им у коринфян, склонных к раздорам и несогласиям; за то, проповедуя среди их, он получал средства к содержанию от других основанных им церквей. Другим церквам я причинял издержки, получая от них содержание для служения вам, говорит он, и будучи у вас, хотя терпел недостаток, никому не докучал. Ибо недостаток мой восполнили братия, пришедшие из Македонии (2Кор.11:8–9).

Скажут: «таких доброхотных и добровольных пожертвований и вознаграждений и мы не отвергаем и не осуждаем; мы осуждаем и предаем гласности в собственном смысле поборы и грабежи, под гнетом которых вопиют прихожане». Но при огласке всяких поборов и грабежей мы просили бы обвинителей и судей духовенства быть прежде всего и более всего внимательными и разборчивыми. При содержании в счет добровольных и доброхотных пожертвований и вознаграждений трудно бывает священнослужителям избежать натянутых отношений между собою и прихожанами; бывают иногда минуты и часы, когда нужды и потребности насущные вопиют громче самых скромных и умеренных желаний священнослужителей, и в такие часы и минуты иногда невольно может вырываться лишнее слово на счет вознаграждения за труды, лишнее требование. Но от этих, иногда только возникающих натянутых отношений еще далеко до того грубого нахальства и деспотизма в поборах с прихожан, в которых обвиняют и уличают наше духовенство провинциальные корреспонденты; а вслед за ними и столичные фельетонисты. Представляемые ими описания поборов большею частию оказываются не только не верными, но и совершенно ложными. Так, в газете «Голос» за 1871 год (№356) было сообщено, что некоторые из жителей села Суны, полинского уезда, вятской губернии, раздраженных приговором своего общества об уменьшении кабаков, состоявшимся по влиянию священников, заботящихся об уменьшении пьянства в своем приходе, подали на священников местному преосвященному просьбу, в которой доносили, будто священники их берут с них неслыханные поборы, сеют свой хлеб и овощи на земле, отведенной для кладбища, собирают со прихожан большую ругу и т.п. По дознании, сделанном вследствие назначения формального следствия, оказалось, что священники действительно получают вознаграждение за труд, но далеко не в том размере, в каком показано в прошении, что прихожане не дают им ни руги, ни других каких-либо продуктов, а между тем сами пользуются пахатной и сенокосной землею, отведенной в пользование духовенства; прочее все оказалось «совершенною ложью»; один же из коноводов, податель самой просьбы, дал такое показание: «за брак отдал на весь причт пять рублей и священником своим духовным отцом доволен»⁷⁷. И на ту корреспонденцию, из купянского уезда, о которой мы упомянули выше и в которой пишется, что тамошнее духовенство берет за венчание до 30 руб. и более, за выдачу свидетельства до 10 руб., за погребение младенцев 3 руб., и т. д., в «Современности»⁷⁸ корреспондент, совершенно незаинтересованный в деле духовенства, пиша из Купянска, говорит совсем другое. Он пишет, что ему не только о суммах, означенных в вышепоименованной корреспонденции, но даже о половинах их не приходилось слышать ни от кого из крестьян, что свидетельства большей частью выдаются причтом безмездно, и только немногие пользуются даянием за них от 20 коп. до рубля, что погребение младенцев большей частью совершается безмездно, или оплачивается причту только 10 коп. и т. д.

Вот образчики той правдивой печатной гласности, которой предаются поступки нашего духовенства, возмущающие душу, по отзывам наших столичных публицистов! В тех ответных корреспонденциях указываются и самые источники, из которых составляются и распространяются такие неверные сведения на счет нашего духовенства. В одной из них говорится: «вообще, вся неприязнь, нерасположение и некоторого рода презрение общества к духовенству происходит более всего от того, что священники и их помощники по службе, по необходимости, за каждую почти службу, за совершение какой бы то ни было требы христианской, получают деньги, начиная с копейки серебром, а хлеб чуть-чуть не с горсточки, или печеной краюшки, и получают прямо из рук дающих; между тем как все служащие лица, начиная с волостного старшины и писаря, за посильный свой труд получают вознаграждение более или менее незаметным образом»⁷⁹. В этом непосредственном подавании корреспондент видит источник разъединения пастырей с пасомыми. В нем же другой корреспондент видит источник преувеличенных и даже ложных слухов о больших будто бы подаяниях и непомерных вознаграждениях священникам за требоисправления. Однажды, говорит он, я услышал, что с моего лакея женившегося взято священником 13 рублей за повенчание, и был удивлен этой вестью, но по справке узнал, что он заплатил всего только 3 рубля. На вопрос: «зачем же ты всякому рассказываешь, что 13 рублей заплатил?» получил ответ: «да так-с, для форсу-с, чтобы подумала невеста и ее родные, что я при деньгах, богат дескать-с». Этот же самый корреспондент описывает случай такого рода: один из земских гласных – мужичок, в разговоре с почетным членом земства о своем приходском духовенстве, заявил ему свое неудовольствие на священника, будто бы взявшего с него за повенчание сына 25 рублей. Земский член горячо принялся наказать священника, к которому давно питал неприязненное чувство… Чтобы усилить возмездие, ему нужно было для своих целей подобрать больше фактов против священника, а потому он посоветовал своему единомышленнику узнать от односельчан обстоятельно о поборах священника и сообщить ему для представления жалобы на священника епархиальному начальству. После первой же попойки мужичок, гласный от целой ватаги односельчан, представил целый список заявлений с крупными цифрами денег, взятых с них священником за браки, погребения, панихиды и прочее. Почетный член земства собственноручно написал от имени недовольных прихожан жалобу на священника за поборы епархиальному начальству и просил удалить священника как нетерпимого всеми прихожанами. Жалобу подписал за себя и за недовольных единомышленников своих прихожанин, с которого взято 25 рублей. Но когда было назначено следствие от епархиального начальства, то что же оказалось? Оказалось следующее: так как сыну жаловавшегося не доставало полгода до совершеннолетия, то священник без разрешения епархиального преосвященного не совершал, как и не имел права совершить брак; оставалось крестьянину самому хлопотать о разрешении. Находя для себя это неудобным и не желая откладывать совершение брака, крестьянин просил священника принять на себя все эти хлопоты – съездить за полтораста верст в Харьков, испросить разрешение, – и за все это, за издержки на поездку, гербовую бумагу и совершение самого брака обещал уплатить причту, по взаимному согласию, 25 рублей. Вот как достались церковному причту те 25 рублей, из-за которых была после подана жалоба епархиальному преосвященному! Со слов того же крестьянина гласный почетный член земства писал еще в прошении, что с А. взято священником десять рублей за погребение; обстоятельство это по справке оказалось справедливым, но с тою только разницею, что в счет тех десяти рублей покойника во время болезни соборовали, служили по смерти его заупокойную литургию, после погребения были отслужены – литургия в сороковой день, молебен, панихида; и за все это причту уплачено десять рублей⁸⁰. Вот откуда и каким путем большею частью составляются слухи, возмущающие дух, о «поборах и грабежах» духовенства с прихожан! Вследствие этого мы просили бы судей и обвинителей духовенства быть внимательными к огласке подобного рода слухов, не столько компрометирующих духовенство, сколько подрывающих всякое доверие и уважение к печатному слову.

А затем мы еще желали бы, чтобы судьи и обвинители духовенства, уличающие его в «поборах и грабежах», останавливали свое внимание на этих недостатках, не как на одних внешних явлениях, только случайно всплывающих наверх, и не имеющих никакого другого основания, кроме корыстолюбия духовенства, но как на явлениях, коренящихся в самом строе и складе жизни нашего духовенства и того общества, среди которого оно живет и действует. Если разлад между духовенством и прихожанами большею частью возникает из-за непосредственного грошового вознаграждения за каждое требование исправление, за каждую незначительную ему услугу; если тоже непосредственное денежное вознаграждение часто служит основанием самых нелепых и преувеличенных толков на счет поборов нашего духовенства: то не лучше ли, вместо жалоб и нареканий на духовенство, пожаловаться на установившиеся некогда, но теперь уже отжившие и устаревшие обычаи и порядки денежного вознаграждения духовенства за труды; не лучше ли пожелать изменения этих порядков и замены их более приличным и более согласным духу и времени способом вознаграждения? Духовенство само понимает, что народ любит и уважает своего священника до тех пор, пока он не говорит ему о прибавке лишней копейки за требы; «а чуть это сделано, все потеряно зараз и любовь, и честь и уважение»⁸¹. Между тем потребности жизни, скудость и нищета иногда громко заявляют о себе. Вследствие этого, не лучше ли подумать о вознаграждении духовенства таким путем, каким земство вознаграждает народных учителей, содержателей сельских больниц, лекарей, фельдшеров и т. п., чем клеймить его совершенно незаслуженными названиями и отзывами в роде следующего: «неужели существуют на Руси местности, где гиперболическое выражение – «дерет с живого и мертвого» – буквально приводится в исполнение»? Ведь земство беспрекословно же собирает с общества деньги на жалованье служащим обществу лицам, и крестьяне не жалуются и не укоряют этих людей в получении ими жалованья, как в поборах и рабежах. Почему же земству не взять на себя и дело приличного вознаграждения духовенства за служение народу? К таким мыслям, естественнее, кажется, прийти судьям и обвинителям духовенства, чем к незаслуженному порицанию его и совершенно неверной и ложной огласке его образа действия.

В заключение скажем, что, пиша эти строки, мы не имели в виду апологетики духовенства и его отношений к пасомым; но хотели бы видеть более беспристрастное и непредвзятое отношение к нему, хотели бы, чтобы обвинители и судьи его судили и рядили о нем, как сословии, борющемся с нуждою и бедностью, сословии, живущем в деревенской глуши и часто под гнетом ее изнемогающем и падающем.

С.

После венчания папы, как римский епископ, с особенными обрядами вступает во владение латеранской церковью – кафедральным собором в Риме и в римской епархии, а вместе с тем вступает, как говорят римские католики, во владение всей христианской церковью, так как латеранская базилика, по смыслу надписи, начертанной на ее фронтоне, по мнению латинян, есть мать и глава всех церквей Рима и мира.

Для сего в известный день из папского дворца бывает торжественный поезд в эту церковь. Вошедши в портик ее, папа преклоняет колени на красной бархатной подушке, и кардинал-архипресвитер базилики подает ему для целования крест, между тем как певцы, при звоне колоколов, поют антифон: «се священник великий». Потом папа садится на приготовленном для него троне, и два кардинала-диакона надевают на него нашейник, подризник, пояс, епитрахиль, мантию с драгоценным запястьем и парчовую митру; кардинал-архипресвитер, с приличным словом от имени капитулы подносит папе на серебряном блюде, наполненном цветами, два ключа базилики – один золотой, а другой серебряный, и когда папа коснется их, целует руку и ногу его, а папа обнимает его. За сим целуют ногу папы каноники и все члены причта латеранского.

Папа сходит с трона и в сопровождении большой и блестящей свиты приближается к главным дверям базилики. Здесь кардинал представляет ему фимиам для благословения, и потом дает ему кропило. Папа, осенив крестным знамением кадильницу, окропляет себя и предстоящих священной водой, а кардинал кадит его троекратно. Далее папа садится на подвижное кресло, и при пении Амвросиева гимна его несут под балдахином между павлиновыми рапидами к престолу Распятия, где бывают поставлены в то время святые тайны. Папа сходит с кресла и поклоняется святым тайным, а кардинал-архипресвитер читает обычные стихи и молитвы.

После сего процессия подвигается к горнему полукружию, где выставлены честные главы верховных апостолов Петра и Павла. Папа, со священным собором кардиналов, для изъявления подобающей чести сим святым мощам, становится на колена, а потом опять садится на трон, поставленном в углублении горнего полукружия, а кардиналы занимают места латеранских каноников по обеим сторонам его. Потом каждый из них подходит к трону для обычного поклонения папе и, после целования руки, получает от него в митру две медали, выбитые в память сего торжества, – одну золотую, а другую серебряную.

Затем кардинал-пресвитер, по левой стороне престола, читает на распев хвалебную литанию о многолетии и благопоспешении папы. По окончании литании приходит сюда сам папа, целует престол, оставляет на нем, в пользу базилики, золотошитый кошелек из кармазинного бархата или камки со 150 римскими монетами и дает благословение; далее надевает тиару, садится на подвижное кресло, и его несут в ложу, находящуюся на главном фасаде базилики. Здесь он, при стрельбе из ружей и пушек и звоне колоколов, преподает народу торжественное благословение, сопровождаемое объявлением полной индульгенции. Наконец первосвященник снимает с себя священные одежды и возвращается во дворец квиринальский.

Н. Трипольский

Епитрахиль (Ἐπιτραχήλιον от τράχηλος – выя) есть одежда, носимая на вые и персях архиереями и священниками, и опускающаяся спереди от шеи до низу.

Епитрахиль по своему происхождению, есть тот же диаконский орарь, только сложенный вдвое и полагаемый на то и другое плечо, для означения вящшего ига, возлагаемого на иерея с саном священства и в знамение сугубой благодати, сообщаемой священнику.

В древности, как свидетельствует Симеон Солунский (в гл. 180), при посвящении диакона в пресвитера, епископ вместо того, чтобы возлагать на него епитрахиль, как это бывает ныне, переносил только задний конец ораря на правое плечо, так, чтобы оба конца ораря висели спереди. Это показывает и самая форма древних епитрахилей: они были складные с пуговицами. Священник без епитрахили, также как диакон без ораря, по церковному чиноположению, не может совершать ни одной службы. «Когда же, говорит Симеон Солунский, нужда некая обдержит коей быти службе или молитве, или крещению, или иному чесому из священных: тогда, хотя не обрящется епитрахиль, да не оставится дело, но или пояс, или от верви некую часть, или платно некое иерей да благословит, и яко епитрахиль да обложить, и да действует службу. По сей причине таковая вещь не яко общая быти да возмнится, но токмо в требу да будет священную, ежели прилично, или в особом месте да отложится, дабы не быти ей общей». (Нов. Скр. ч. 2, гл. 6. § 16).

* * *

Дозволено цензурою. Киев. 3 октября 1872 г.

В типографии И и А. Давиденко (аренд. С. Кульженко и В. Давиенко).