» Главная » Словарь » Буква – Ч
Распечатать Система Orphus

Христос и Церковь в Новом Завете. Введение в Священное Писание.

протоиерей Александр Сорокин

I. ВВЕДЕНИЕ

§ 1. Три отправные точки, подсказанные Церковным Преданием

1. Пасха Воскресения Христова

2. Книга Деяний – книга о начале Церкви

3. Пролог Евангелия от Иоанна – слово о первоистории

§ 2. Иисус Христос и народ Божий (Церковь)

II. ИЗРАИЛЬ КО ВРЕМЕНАМ НОВОГО ЗАВЕТА

§ 3. Политический аспект

§ 4. Иудейская религия во времена Иисуса Христа и первых христиан

1. Храм – место служения (жертвоприношений) Единому Богу

2. Синагога – место чтения и слушания Закона

3. Синедрион и первосвященник

§ 5. Различные партии и движения

1. Книжники

2. Фарисеи

3. Саддукеи

4. Ессеи

5. Зилоты (зелоты)

6. Самаряне (самаритяне)

§ 6. Отношение к язычникам

§ 7. Эсхатологические ожидания

§ 8. Мессианские ожидания

§ 9. Разрушение Иерусалима и дальнейшие судьбы иудейства

III. ЛИЧНОСТЬ И ПРОВОЗВЕСТИЕ ИИСУСА ХРИСТА

§ 10. Личность Иисуса

1. Имя Иисуса

2. Происхождение и образование Иисуса

3. Внешность и личностные качества Иисуса

4. Начало служения Иисуса

§ 11. Весть Иисуса с точки зрения формы

1. Общение за трапезой

2. Притчи

3. Дела (чудеса-знамения) Иисуса

4. Иисус и Бог-Отец

5. Иисус – толкователь Закона

6. Некоторая загадочность речи Иисуса

§ 12. Весть Иисуса с точки зрения содержания

1. Проповедь «Царствия Божия»

2. Победа над сатаной

3. Близость Царствия Божия и конец времен

4. Собирание Нового Израиля – Церкви

5. Двенадцать и более широкий круг

§ 13. Установление Нового Завета

§ 14. Смерть и Воскресение Иисуса

§ 15. Слова Самого Иисуса

1. Роль учеников и устного предания

2. Семитская первооснова Евангелий и речей Иисуса

3. Ipsissima verba Иисуса

§ 16. Наименования и титулы Иисуса

1. Учитель (Равви)

2. Пророк

3. Мессия (греч. Христос, русск. Помазанник)

4. Сын Божий или Сын

5. Сын Человеческий

6. Господь

IV. РАННИЕ ФОРМЫ ХРИСТИАНСКОГО ПРЕДАНИЯ

§ 17. Общие особенности первоначального устного христианского Предания

1. Очевидная необходимость устного Предания

2. Многообразие первоначального христианства

3. «Миссионерскость» – главное определяющее качество христианства

4. Три формы устного Предания об Иисусе

§ 18. Миссионерство – провозглашение (керигма) и принятие веры

§ 19. Катехизация – изъяснение и осмысление веры

§ 20. Богослужение – молитвенное празднование веры

1. Литургичность евангельских свидетельств

2. Молитвы и гимны

V. ДАЛЬНЕЙШИЕ ПУТИ ХРИСТИАНСКОГО ПРЕДАНИЯ (ОБЩИЙ ОБЗОР)

§ 21. Написание посланий

§ 22. Написание Евангелий

1. Евангелие и Евангелия

2. Т.н. «Синоптическая проблема»

3. Порядок написания Евангелий

§ 23. Появление других писаний

§ 24. Новозаветные литературные жанры

§ 25. Смысл названия «Новый Завет»

§ 26. Канонизация новозаветных писаний. Краткая история канона Нового Завета

§ 27. Новозаветные апокрифы

§ 28. Текстология Нового Завета

VI. РАННИЕ ПОСЛАНИЯ АПОСТОЛА ПАВЛА

§ 29. Основные вехи жизни ап. Павла

1. Павел (Савл) фарисей

2. Обращение. Павел апостол

3. Обзор миссионерских путешествий апостола Павла

§ 30. Общее введение к посланиям ап. Павла

1. Основные вехи развития Павлова богословия

2. Характеристика посланий ап. Павла с точки зрения формы

§ 31. 1-е и 2-е Послания к Фессалоникийцам (Солунянам)

1. Фессалоника и фессалоникийская церковь (христианская община)

2. Отношения Павла с македонскими церквами

3. Причины написания Посланий к Фессалоникийцам

4. Основные важные темы 1 Фес.

5. Основные важные темы 2 Фес.

§ 32. 1-е и 2-е Послания к Коринфянам

1. Коринф и коринфская церковь

2. Переписка ап. Павла с коринфянами

3. Основные важные темы 1 Кор.

4. Основные важные темы 2 Кор.

§ 33. Послание к Галатам

1. Галатия и галатийские общины

2. Причины написания Гал.

3. Главная тема Гал.

§ 34. Послание к Римлянам

1. Рим и римские христиане

2. Причины написания Рим.

3. Основные важные темы Рим.

VII. ПОСЛАНИЯ АПОСТОЛА ПАВЛА «ИЗ УЗ»

§ 35. Общее введение к посланиям «из уз»

§ 36. Послание к Филиппийцам

1. Причины, место написания и общий характер Флп.

2. Филиппы и филиппийская община

3. Некоторые отрывки из Флп.

§ 37. Послание к Филимону

1. Кто такой Филимон?

2. Причины, место написания и основная тема Флм.

3. Церковное значение Флм.

§ 38. Послание к Колоссянам

1. Колоссы и колосская церковь

2. Место и время написания Кол.

3. Аутентичность Кол.

4. Причины написания Кол.

5. Основные важные темы Кол.

§ 39. Послание к Ефесянам

1. Ефес, ефесская церковь и Послание к Ефесянам

2. Аутентичность Еф.

3. Основные важные темы Еф.

VIII. СИНОПТИЧЕСКИЕ ЕВАНГЕЛИЯ И КНИГА ДЕЯНИЙ

§ 40. Общее введение к Евангелиям

4. Происхождение термина «Евангелие»

5. Евангелие как устная весть

6. Евангелие как текст

7. Сколько было Евангелий?

§ 41. «Синоптическая проблема»

§ 42. Евангелие от Марка

8. Мк. в истории экзегетики

9. Обстоятельства и время написания Мк.

10. Что можно сказать об авторе Мк.

11. Характерные внешние особенности Мк.

12. Сквозные богословские темы Мк.

13. Разбор отдельных мест Мк.

14. Страсти по Марку

§ 43. Евангелие от Матфея

15. Община Матфея

16. Иудейский характер Мф.

17. Автор, обстоятельства и время написания Мф.

18. Сквозные богословские темы Мф.

19. Разбор отдельных мест Мф.

20. Страсти по Матфею

§ 44. Труды св. Луки: Евангелие и Книга Деяний святых апостолов

21. Община Луки

22. Автор, обстоятельства и время написания Лк. и Деян.

23. Общие характерные особенности трудов св. Луки

24. Сквозные богословские темы Лк. и Деян.

25. Разбор отдельных мест Лк.

26. Страсти по Луке

IX. ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ИОАННА И СОБОРНЫЕ ПОСЛАНИЯ СВ. ИОАННА

§ 45. Евангелие от Иоанна

27. Община Иоанна и культурно-религиозный фон Ин.

28. Автор, обстоятельства и время написания Ин.

29. Общие характерные особенности Ин.

30. Сквозные богословские темы Ин.

31. Страсти по Иоанну

§ 46. Общее введение к Соборным посланиям

§ 47. Первое Соборное Послание св. Иоанна Богослова

32. Авторство и обстоятельства написания

33. Адресат

34. Причины написания 1 Ин.

35. Внешние особенности 1 Ин.

36. Богословские темы 1 Ин.

§ 48. Второе и Третье Соборные Послания св. Иоанна Богослова

37. Авторство и время написания

38. Адресат 2 Ин.

39. Причины написания и содержание 2 Ин.

40. Адресат 3 Ин.

41. Причины написания и содержание 3 Ин.

X. ДРУГИЕ НОВОЗАВЕТНЫЕ ПИСАНИЯ

§ 48. Послание к Евреям

42. Проблемы жанра, авторства и адресата

43. Основные богословские идеи Евр.

§ 49. Соборное Послание ап. Иакова

44. Кто такой Иаков – автор Иак.?

45. Датировка

46. Место написания

47. Адресат

48. Иак. – иудео-христианское писание

49. Причины написания Иак.

50. Основные идеи Иак.

§ 50. Первое Соборное Послание ап. Петра

51. Еще раз об апостоле Петре

52. Обстоятельства написания

53. Адресат

54. Соотношение с благовестием ап. Павла

55. Важные богословские темы 1 Петр.

§ 51. Соборное Послание ап. Иуды

56. Кто такой Иуда – автор Иуд.?

57. Авторство, место и время написания Иуд.

58. Важные особенности и идеи Иуд.

§ 52. Второе Соборное Послание ап. Петра

59. Апостол Петр и 2 Петр.

60. Место написания и адресат 2 Петр.

61. Итог апостольского века. Время написания 2 Петр.

XI. ПАСТЫРСКИЕ ПОСЛАНИЯ АПОСТОЛА ПАВЛА

§ 53. Общее введение

§ 54. Послание к Титу

62. Личность Тита и место написания Тит.

63. План и содержание Тит.

§ 55. Первое Послание к Тимофею

64. Личность Тимофея

65. План и содержание 1 Тим.

§ 56. Второе Послание к Тимофею

66. Содержание 2 Тим.

XII. АПОКАЛИПСИС

§ 57. Общее введение: апокалиптика как литературно-богословская традиция

67. Религиозно-политические и психологические истоки апокалиптики

68. Основные особенности апокалиптики

§ 58. Первоначальное христианство как апокалиптическое движение

§ 59. Откровение св. Иоанна Богослова

69. Предварительные сведения

70. Разбор отдельных мест Откр.

ПРИЛОЖЕНИЕ: НОВОЗАВЕТНЫЕ ЛИТУРГИЧЕСКИЕ ЧТЕНИЯ В ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ

71. Древняя ветхозаветная традиция церковного чтения Священного Писания

72. Апостол и Евангелие

73. Богослужения с чтением Нового Завета

74. Зачала

75. Круг праздничных чтений

76. Чтения на богослужениях вне суточного круга

77. Круг рядовых чтений

78. Воскресные евангельские чтения на Утрене

79. Чтения пред и по Рождестве Христовом, Богоявлении и Воздвижении

80. «Диалог» Апостола и Евангелия

I. ВВЕДЕНИЕ

§ 1. Три отправные точки, подсказанные Церковным Преданием

Богослужебный годовой круг чтений Священного Писания Нового Завета за Божественной Литургией в Православной Церкви начинается на Пасху – в праздник Воскресения Христова. В качестве Пасхального Евангельского чтения звучит Пролог Евангелия от Иоанна (Ин. 1, 1-17[1]), Апостольского чтения – также первые стихи Книги Деяний святых Апостолов (Деян.1, 1-8). При этом ни Пролог, ни начало Деяний не являются рассказами или прямыми свидетельствами о Воскресении Иисуса или хотя бы явлениях Воскресшего (как, например, последние главы любого из канонических Евангелий[2]). Вместе с тем то, о чем идет речь в Прологе и в Деяниях, имеет тесное и прямое, хотя и не очевидное на первый взгляд, отношение к Христову Воскресению[3].

Чтобы начать знакомство с Новым Заветом, интересно рассмотреть соотношение этих трех, как кажется, разных тем: Воскресения Иисуса Христа (смысл праздника Пасхи), начала истории Церкви (тема Книги Деяний) и Боговоплощения (тема Пролога). Увидев эти три темы в их тесной связи, мы получим, образно говоря, три точки, «задающие плоскость» нашего предстоящего курса.

1. Пасха Воскресения Христова

Итак, что произошло, когда Христос воскрес, и почему Его Воскресение имеет такое основополагающее значение? Для начала кратко восстановим историю.

Примерно в 6–4-м годах до Р.Х. в Израиле в конце правления Ирода Великого родился Иисус[4]. Детство и юность Он провел со своими родителями в Назарете и был воспитан в иудейских традициях. Достигнув примерно 30-летнего возраста, он принял Крещение от Иоанна Крестителя и около трех лет[5] проповедовал приближение Царства Божия, Сам при этом ничего не написав. У Него появились ученики, которые всюду следовали за ним. Его проповедь свидетельствовала о понимании религиозных чаяний иудейского народа, о тонком и глубоком знании Священного Писания, а также о проницательном видении человеческой психологии и человеческой природы вообще. Чудеса-знамения, которые Он творил, придавали особый вес Его проповеди, так что временами за Ним ходили целые толпы людей. Они даже желали сделать из Него своего царя, сначала поставив Его во главе национально-освободительного движения за свержение «нечестивого» правления римлян.

Но постепенно число преданных Ему учеников сокращалось. Во-первых, даже им, близким ученикам, было непонятно многое из того, что говорил их Учитель. Во-вторых, Его проповедь все больше и больше раздражала религиозную правящую верхушку иудейства. Наконец, осужденный иудейскими религиозными вождями, с санкции римской власти Он был распят 7 или 9 апреля 30 года[6].

На этом, казалось, все закончилось.

Однако Его Воскресение, а точнее, многократные явления ученикам Его, Воскресшего, а затем сошествие Святого Духа (как некое новое качество присутствия среди них Иисуса) полностью преобразили сознание учеников. Это побудило их наконец увидеть в Иисусе то, чего они не видели, да и не могли увидеть раньше, когда ходили вслед за Ним. Можно сравнить это с эффектом проявителя в фотографии: под его действием спустя какое-то время проявляются запечатленные события, когда-то происшедшие.

Апостолам пришлось вспоминать то, что Он говорил и делал, и размышлять, стараясь понять смысл тайны. При этом поначалу ученики оставались верными иудеями, увидевшими в Своем Учителе исполнение Писания – в отличие от тех, кто Его не принял. Писанием, то есть Библией, для них было то, что сейчас мы называем Ветхим Заветом. Однако спустя несколько десятилетий Иерусалимский храм – религиозный центр иудейства и первых христиан – был разрушен (70-й год). Тогда ученики и те, кого они обратили в христианство, осознали себя Христианской Церковью, живущей своим Преданием и своими правилами жизни.

Итак, Воскресение Иисуса преобразило учеников, переродило их после того, как они рассеялись, словно овцы без пастыря, родило их заново как учеников, по-новому увидевших Своего Учителя. Ученики стали Церковью, новым Израилем, новозаветным народом Божиим.

Прежде чем мы остановимся на том, что же они увидели, что с ними произошло и как они об этом стали говорить и проповедовать, приведем одну важную аналогию.

Существует явная параллель между двумя Пасхами – ветхозаветной и новозаветной. Обе Пасхи – это праздники Начала. Вспомним: в рамках курса Ветхого Завета мы именно с Пасхи Исхода начинали историю Священного Предания и Писания Ветхого Завета. Ведь Исход переживается как рождение избранного народа и как начало жизни в Завете, который Бог заключил со Своим народом. Тогда народ познал Своего Бога не только как Бога предков – Авраама, Исаака и Иакова, – но и как Спасителя, Избавителя, Искупителя. Память о спасающем Боге, которая хранилась в преданиях и постоянно переживалась в богослужении, сделала из народа религиозную общину – ветхозаветную Церковь, народ Израиля.

Новое Начало – новозаветная Пасха Воскресения Христова – не случайно совпало, как бы «наслоилось» на праздник Начала в Ветхом Завете, ветхозаветной Пасхи. Для христиан Пасха – это тоже освобождение и точка отсчета новой жизни народа Божия. Две Пасхи (ветхозаветная и новозаветная) –это две ключевые вехи всей истории Завета: сначала Ветхого, потом Нового.

2. Книга Деяний – книга о начале Церкви

Почему, начиная с праздника Пасхи, в Православной Церкви за Литургией читается Книга Деяний св. Апостолов?

Это книга о первых днях и годах жизни Церкви. Она отражает то восторженное состояние, в каком пребывали первые христиане, вдохновленные совсем недавними событиями, связанными с Воскресением Господа. Ведь об этом вживую рассказывал целый сонм свидетелей. Среди них были не только двенадцать апостолов (включая новоизбранного Матфия, см. Деян. 1, 21-26), но и многие другие. Церковь с самого начала и в течение всей своей истории – это собрание, возвещающее прежде всего о Воскресении Христовом. Она делает это до сих пор, выражая эту весть и в миссионерской проповеди, и в своем богослужении, и, так или иначе – в своем богословии.

Таким образом, и в Деяниях речь идет вновь о Начале – здесь говорится о точке отсчета исторического бытия Церкви. Ведь важен не только сам по себе факт воскресения одного Человека. Не менее важно и то, что этот факт воспринимается как символ веры общины учеников (Церкви) – и в их собрании, и в личном плане каждым. Иначе не было бы Церкви, и не было бы Священного Писания Нового Завета.

Восторг и радость, которыми окрашено повествование Книги Деяний, сравнимы с триумфализмом рассказа об Исходе из Египта, как об этом написано в Ветхом Завете. Эти восторг и радость передаются всякому, приходящему в православный храм на Пасху, где Деяние читается не только в качестве Апостольского чтения (на Литургии – от Пасхи до Пятидесятницы), но и вечером перед началом Пасхального богослужения – подряд, от начала до конца.

3. Пролог Евангелия от Иоанна – слово о первоистории

Наконец, третья отправная точка, которая также поможет нам понять, почему историю Новозаветного Предания и Писания нужно начинать с Пасхи.

Пасхальное Евангельское чтение (Ин. 1, 1-17) о Слове, Которое было «в начале» и через Которое «все начало быть», сообщает празднуемой Пасхе Воскресения Христова вселенское, всемирное, даже надмирное, вечное измерение, тот непревосходимый и неповторимый масштаб, который возможен лишь при разговоре о сотворении мира или только о неких событиях опять-таки Начала, определяющего судьбы всего мироздания и человечества. В Воскресении Христовом, каким его видит Новый Завет глазами евангелистов и других апостолов, совершается и завершается дело воссоздания человека, изначально задуманного Богом как Его образ и подобие. Исполнение этого дела оказалось трудным, драматичным и долгим. Если смерть стала участью любого человека после грехопадения Адама, то она не могла не стать и участью Человека, которым стал Сын Божий. И Он пошел на это, чтобы воссоздать Адама. Он причастился нас в смерти, чтобы мы причащались Его в Воскресении. И это есть ни больше – ни меньше, как дело воссоздания человека. Оно состоялось в смерти Христовой на Кресте и в Его Воскресении. Так же как в Ветхом Завете, оно совершилось в день шестой (ср. Быт. 1, 31), а завершилось в день седьмой Божиим покоем (ср. Быт. 2, 2). После смерти на Кресте в шестой день седмицы Страстей Господних[7] наступает Великая суббота покоя Господа, но покоя смертного:

Сiz2 суббw1та е4сть пребл7гослове1ннаz, въ не1йже хрcто1съ u3снYвъ, воскре1снетъ тридне1вен.[8]

«Совершилось», – такими были последние слова Христа на Кресте согласно все тому же Евангелию от Иоанна (Ин. 19, 28. 30). И затем занимается новая седмица, «первый день недели», как подчеркивают все четыре Евангелия (Мф. 28, 1; Мк. 16, 2; Лк. 24, 1; Ин. 20, 1. 19), когда все начинается заново: человек начинает заново свою историю, он оказывается в новом, точнее, обновленном качестве, он – в Новом Завете со своим Богом.

§ 2. Иисус Христос и народ Божий (Церковь)

«Совершилось» Иисуса Христа – это полнота во всех ее аспектах: богословском, историческом, литургическом, духовно-личностном...

Так Он стал тем долгожданным единственным основанием (см. 1 Кор. 3, 11), на котором зиждется христианская вера в преображение человеческого естества и всего тварного мира, а также христианская надежда, что каждый верующий может быть причастен к такому преображению, обожению (см. 2 Петр. 1, 4).

Далее Церковь вслед за Его первыми учениками уверовала в Него как в смысл и исполнение Священной истории как истории богочеловеческих взаимоотношений. А что может быть важнее среди вопросов о смысле истории, чем вопрос о возможности ее богочеловеческого измерения? Христос – Альфа и Омега, начало и конец (Откр. 1, 8).

Наконец, Он стал и основателем христианства и Церкви в историческом смысле – как нового религиозного мировоззрения, новой религиозной традиции и нового организованного (в широком смысле слова, а не в смысле изначальной иерархичности) сообщества верующих людей. Здесь, правда, немаловажна одна деталь. Свой новый Израиль Христос пришел собрать не на пустом месте, а среди народа с хорошим и даже изысканным религиозным вкусом, воспитанным в богатом опыте Священной истории Ветхого Завета. Откуда эти богатый опыт и изысканный вкус? Да ведь Сам Бог и был тем педагогом, который долго и терпеливо воспитывал Свой народ, чтобы затем туда послать Своего Христа.

В то же время было и нечто, что ни в коем случае не устраивало Христа в Израиле, каким Он его увидел, и не могло быть Им одобрено как пример для подражания. Собирая Свою Церковь, Он был сильно озабочен, чтобы она ни в коем случае не строилась на принципах иерархического авторитаризма (см. Мф. 20, 25-26) и законнического благочестия (см. Мф. 23). Не стоит утешать себя мыслью, что подобные черты были свойственны только народу Израиля, современному Иисусу Христу. Если мы внимательнее посмотрим на дальнейшую историю Церкви, то увидим, что рано или поздно упомянутые явления становятся присущи любой почтенной церковной традиции. Если бы Христовы обличения в законничестве и других «церковных» грехах, о чем мы читаем в Евангелиях, были адресованы только к тогдашним фарисеям и книжникам, то Евангелие было бы не Словом Божиим, обращенным ко всем нам в нынешней Церкви, а не более, чем историческим документом о чьих-то спорах – более-менее интересных и поучительных для кого-то из нас.

Служение Иисуса Христа имело место в конкретной исторической ситуации. Нельзя игнорировать богословское измерение этого, кажется, само собой разумеющегося обстоятельства. Обратим внимание на два аспекта.

Во-первых, историчность, «вплетенность» в определенный исторический момент – неотъемлемая составляющая жизни любой человеческой личности. А значит, и Боговоплощения, жизни Сына Божия как Человека. Не случайно имя Понтийского Пилата вот уже две тысячи лет твердит все человечество, когда произносит христианский символ веры. Как учит Христианский Православный катехизис – «дабы означить время, когда Он распят».

Во-вторых, речь идет о конкретном своевременном моменте Священной истории после ее ветхозаветной стадии. Смысл Ветхого Завета и заключался в том, что готовилась почва, готовился народ для принятия Бога в своей среде. В рамках курса Ветхого Завета мы уже касались такого немаловажного понятия, как «народ Божий» – понятия, без которого совершенно невозможно рассуждать ни о Священной истории в целом, ни об истории Священного Предания и Священного Писания, в частности.

Для того, чтобы началась эта новая стадия Священной истории – новозаветная – необходимо было «представить Господу народ приготовленный» (Лк. 1, 17).

Оказался ли народ приготовленным к принятию Мессии? И что вкладывается в понятие подобной «приготовленности» или «готовности»? А также должны ли мы ставить подобные вопросы только в отношении того конкретного народа Божия, каким осознавал себя на момент жизни Иисуса Христа народ Израиля? Или эти вопросы актуальны для народа Божия всегда – вплоть до сего дня, когда таким народом осознает себя Христианская Церковь?

Что касается последнего вопроса, то на него мы уже частично ответили чуть выше. И этот ответ должен быть очевиден: Священное Писание Нового Завета, и прежде всего Евангелия, не были бы живым, то есть обращенным к современной Церкви Словом, если бы те заповеди и призывы, а также и обличительная критика, с которыми Иисус обращался к тогдашним израильтянам, относились только к ним. Все, что написано в Новом Завете, равно как и в Ветхом – как в радостно-миссионерском, так и в обличительно-критическом ключе – есть Слово Бога Живого к Своему народу, в каком бы виде этот народ ни представал на арене человеческой истории, будь то ветхозаветный народ Израиля или современная Христианская Церковь.

Говоря же о готовности тогдашнего (как, впрочем, и нынешнего) народа Божия к принятию Мессии, нужно ответить и да, и нет. Да, народ был готов. Потому что иначе не было бы никого, кто внял бы призыву Спасителя идти за Ним и кто затем составил бы первоначальную Церковь, неудержимо и стремительно проповедуя Благую весть по всей Вселенной. Не будем забывать, что все без исключения апостолы Христовы, а также Его Пресвятая Матерь, Пречистая Дева Мария, как и Он Сам, были верными сынами своего иудейского народа, и иначе быть не могло. Само появление Церкви как нового религиозного движения было прежде всего логичным продолжением, бережным наследованием (как это бывает, только когда речь идет о своем, очень дорогом собственном достоянии), и талантливым переосмыслением той богатой священно-исторической памяти и того огромного духовного, богословского и литургического потенциала, что были накоплены народом Израиля за время до Пришествия Христова – что бы мы ни говорили о самобытных формах первохристианского богослужения и о первых шагах оригинального христианского богословствования. Да и вообще, сказать, что народ Израиля оказался не готов к встрече Христа, будет означать, что Бог как педагог «ошибся», послав Своего Сына несвоевременно.

Однако мы знаем и другое:

Пришел к своим, и свои Его не приняли (Ин. 1, 11).

Новизна вести, с которой обратился Спаситель к Своему народу, ради чего, собственно, и пришел, в то же время настолько шокировала многих, что ей не оказалось места в той прочно сложившейся системе религиозных ценностей, источником которой считался Сам Бог, даровавший Закон в первоначальные времена заключения Ветхого Завета. При духовно честном и трезвом чтении Нового Завета мы можем увидеть, что главным полем, на котором Христос встретил непонимание и неприятие, было (и, добавим, остается до сих пор) все то, что касается жизни самого народа Божия именно в его религиозном качестве. Именно здесь, на этом поле происходит главное столкновение: Христос со Своей стороны гневно, резко, а подчас и внося религиозный соблазн[9], обличает, спорит и критикует. Но и его оппоненты – религиозные вожди своего верующего народа – со своей стороны не согласны уступать ни пяди. Ни блудницы, ни мытари, ни разбойники, ни какие-либо прочие грешники, чьи преступления против заповедей Божиих очевидны всем[10], не вызывали у Него такой резкой критики, какую Он обрушивает на принципы устройства церковной жизни и нормы благочестия.

Итак, кто-то оказался готов к принятию Христа, а кто-то все более и более коснел в своем неприятии. Однако чтобы несколько глубже разобраться с этим вопросом, необходимо сделать краткий экскурс в предысторию, отчасти знакомую нам по Библейской истории и Введению в Священное Писание Ветхого Завета.

II. ИЗРАИЛЬ КО ВРЕМЕНАМ НОВОГО ЗАВЕТА


§ 3. Политический аспект

Ко временам Иисуса Христа Израиль успел пройти тот особенный путь, который позволял ему оглядываться назад одновременно и с уверенностью в своей богоизбранности, и с чувством горечи от того, что мечте о великом народе, который жил бы на своей земле в благоденствии независимо ни от кого по данному от Бога Закону, почему-то не суждено было сбыться.

Да, после Вавилонского плена (VI век до Р.Х.) – того очистительного испытания, которое оказало решающее влияние на сознание иудеев – Израиль кое-как вновь утвердился в земле, обетованной праотцам[11]. Но что это было за утверждение?! Когда они сюда вернулись, им пришлось смириться с тем, что времена сильно изме­нились и что о реставрации былого процветания времен Давида и Соломона не может быть и речи. Палестина, с древнейших времен находившаяся в эпицентре истории Древнего Востока, в последние века дохристианской эры стала предметом особенного интереса. Израиль оказался в зоне влияния и распространения различных политических режимов и связанных с ними религиозных идей. Эти режимы и идеи были чужды Израилю по причине их языческой сути, а потому враждебны. Так что нарастал все более и более острый конфликт. Одно дело Израиль допленный, времен монархии, когда он симпатизировал язычеству – более, как казалось, «жизнеспособному», чем «рискованный» монотеизм пророков. А другое дело – Израиль послепленный, оценивший свою религиозную уникальность и не питавший к язычеству уже ничего, кроме отвращения.

В рассматриваемые послепленные века конфронтация иудаизма и всего остального окружающего мира временами доходила до жесто­ких столкновений. Так, после смерти Александра Македонского в 323-м году до Р.Х. Палестина оказалась под началом эллинистических царей. Они по-разному относились к непонятной и странной для них религии иудеев. Последних по-разному пытались ассимилировать, но они всячески противостояли эллинизму. Имя одного из таких царей – Антиоха IV Епифана – вошло в историю как имя са­мого жестокого и последовательного, откровенного гонителя. Кульминационным моментом стало вызывающее осквернение в 167-м году до Р.Х. храма Иерусалимского, где был устроен жертвенник Зевсу Олимпийскому. Это событие положило начало дви­жению благочестивых иудеев (евр. «хасидим»), которое выражалось в мирном, но бескомпромиссном следовании Закону с готовностью принять мученическую смерть, или в открытом восстании.

Вооруженное восстание под предводи­тельством братьев Маккавеев привело, наконец, к завоеванию политической и ре­лигиозной независимости, продлившейся примерно век. Династия Хасмонеев, именуемая по имени одного из предков Иуды Маккавея, правила Израилем фактически до римского правления. Чтобы положить конец внутренним междоусобицам, раздиравшим страну при последних Хасмонеях, Помпей взял Иерусалим в 63-м году до Р.Х. Как замечает Тацит, Помпей «был первым римлянином, который покорил евреев, вступив в их храм на правах завоевателя»[12]. Так началась римская страница Библейской истории – та, что целиком связана с Новым Заветом.

Римский период в истории Палестины был ознаменован правлением династии Иродов. Ирод Великий правил с 40 по 4-й годы до Р.X. Его идумейское, следовательно, недавидическое происхождение, помноженное на его врожденную жесто­кость, стало причиной непрестанной ненависти к нему со стороны иудейского народа. Поведение Ирода в Евангелии (см. Мф. 2, 1-18) точно соответствует его внебиблейским характеристикам[13]. Впрочем, в историю Ирод вошел с прозвищем «Великий» – за широкомасштабную строительную деятельность, развернутую по всей стране. В том числе был значительно перестроен, расширен и украшен Иерусалимский храм (ср. Ин. 2, 20), правда, в нетрадиционном для Израиля греко-римском стиле, что тоже не способствовало популярности Ирода.

Ироду наследовали три сына: Архелай, Ирод Антипа и Филипп. Ирод Великий сам произвел раздел всего царства, который должен был быть утвержден верховной властью Рима. При этом в отличие от самого Ирода, именовавшегося царем, наследники получили другие, более низшие титулы.

Архелай стал править Иудеей (ср. Мф. 2, 22), Самарией и Идумеей с титулом этнарха. Правил он 9 лет – до 6-го года по Р.Х. И проявил себя столь жестоким, что в ответ на жалобы, с которыми иудеи обращались в Рим, был смещен римской верховной властью. Воспользовавшись моментом, римляне превратили эти территории в римскую провинцию, управляемую префектом[14].

Ирод Антипа получил Галилею и Перею с титулом тетрарха (четвертовластника, то есть правителя четвертой части определенной территории), где и правил с 4-го до Р.X. по 39-е годы по Р.X. В Евангелии он известен тем, что казнил Иоанна Крестителя (см. Мф.14, 1-11 и пар.) и играл определенную роль во время суда над Иисусом Христом (см. Лк. 23, 6-12). После смерти Ирода Антипы его территории очень скоро также перешли под управление префекта.

Третий сын Ирода – Филипп – управлял территориями к северу и востоку от Галилейского озера (ср. Лк. 3, 1), также в ранге тетрарха.

История знает все имена префектов и прокураторов, правивших на протяжении большей части I века. Среди них наиболее известно, конечно, имя Понтия Пилата, хотя в Новом Завете упоминаются и другие. Феликс внес большой «вклад» в то, чтобы в Палестине началась гражданская война. Именно перед ним, а также перед его преемником, Фестом, предстоял Павел в Кесарии в качестве обвиняемого (см. Деян. 23, 24 и др.; 24, 27 и др.).

Правление префектов нена­долго было прервано краткой реставрацией власти Иродов в лице Ирода Агриппы I (39–44-е годы), младшего сына Ирода Великого, над всей территорией Палестины. О нем в Новом Завете говорится как об одном из первых преследователей родившейся Церкви (см. Деян. 12,1-23). Этот маленький период никак не улучшил положение иудеев. Политическое напряжение в конце концов привело к тому, что в 66-м году поднялось настоящее восстание – началась так называемая Иудейская война, о которой подробно рассказывает Иосиф Флавий. На восставших обрушилась вся мощь римской армии во главе с будущими императорами Веспасианом и Титом. Это привело к полному разгрому восстания и к разрушению Иерусалима и храма в 70-м году. Таким образом, Второй храм, как и Первый, был разрушен, и иудеи уже не могли совершать богослужения. Это была грандиозная политическая, религиозная и национальная катастрофа иудаизма. Ее должны были осмыслить и христиане, для которых храм на заре их истории тоже был богослужебным центром.

§ 4. Иудейская религия во времена Иисуса Христа и первых христиан

В эпоху Иисуса Христа иудаизм представлял собой определенную общественно-религиозную систему. Она была основана на вере в Единого Всемогущего Бога и регулировала буквально все сферы жизни: не только религиозную, но и бытовую, и общественную – на основании Торы, то есть Закона Моисеева. Вера в Единого (и единственного) Бога выражалась в наличии единственного храма, находившегося в Иерусалиме. С конца VI века это был уже Второй, то есть восстановленный храм на месте Первого, Соломонова храма. А концентрация жизни вокруг Закона выражалась в другом, не менее важном общественно-религиозном институте – синагоге.

1. Храм – место служения (жертвоприношений) Единому Богу

Храм Иеру­салимский был издревле важнейшим нервом и центром религиозной жизни иудеев. С ним были связаны все религиозные и национальные чувства и чаяния. Во многих местах Ветхого Завета о нем говорится, как о центре земли Израилевой и всего мира, как о месте, где Господь еще раз явится в последний день. Главнейшие иудейские праздники – Опресноков (с которым была соединена Пасха), Седмиц (праздник начатков жатвы или Пятидесятница, как его стали называть со времен эллинизма), и Кущей[15] – проходили непременно в Иерусалиме. В эти дни в город стекались тысячи паломников. Кроме того, все взрослые иудеи мужского пола, в том числе находящиеся в рассеянии, должны были жертвовать на храм дидрахму. Конечно, это воспринималось не как принудительная подать, а как добровольная благочестивая жертва.

Функции жрецов выполняли священники, которым помогали левиты. Главным их делом в храме было принесение разнообразных жертв, а также другие священнодействия. Богословское образование не являлось главным условием, чтобы стать священником. Для этого надо было принадлежать роду ааронидов (см. Исх. 28, 41 ; Лев. 1, 5) и не иметь физических недостатков[16] (см. Лев. 21, 16-21).

2. Синагога – место чтения и слушания Закона

Со времен Вавилонского плена иудейский мир как свою неотъемлемую часть включал ог­ромную диаспору, рассеянную по всему бассейну Средиземного моря. Наиболее многочисленные общины этой диаспоры осели в Александрии, Антиохии и Риме. В этих местах иудеи имели определен­ный юридический статус, который позволял им сохранить религиозную и гражданскую администрацию, основанную на Моисеевом Законе.

Сама по себе Тора (Закон) была законом жизни каждого иудея, каждой иудейской общины и всего иудейского мира в целом. На практике это выражалось в том, что преимущественно по субботам община собиралась в местной синагоге, служившей местом молитвы, чтения Закона и его толкования. «Синагога» – греческое слово (sunagwgh/), означающее «собрание», или как оно переведено в славянском Евангелии, «сонмище».

Данный Богом Закон воспринимался как совер­шенный (Пс. 18, 8; 118, 138). Тем не менее он требовал объяснения и истолкования, чтобы его можно было применять к конкретным обстоятельствам. Примерно со времен священника Ездры и на протяжении многих веков усилия по толкованию Закона привели к тому, что наряду с письменной Торой (Пятикнижием Моисея) через преемство учителей (раввинов) сформировалась еще и устная Тора. Это «предание старцев» (Мф. 15, 2 и др.) или «отеческие предания», то есть «предания отцов» (Гал. 1, 14) обладали не меньшим авторитетом, чем Тора письменная. Начиная с III века по Р.Х., раввины осуществили письменную фиксацию устной тра­диции книжников. Так появилась Мишна, которая затем вошла в Талмуд.

Необходимость устного предания наряду с незыблемым письменным Законом легко понять, если обратить свой взор к Христианской Церкви – не только Православной, но и любой другой традиции, в том числе даже протестантской. Ведь и у нас, кроме Писания, есть определенное сложившееся Предание, а также предания (с маленькой буквы: обычаи, местные традиции и т.п.). Они предписывают, как конкретно мы должны поступать в той или иной ситуации согласно христианской вере, «законом» которой является Евангелие.

«Аналогичный феномен имеет место и в Католической [как и в Православной – А.С.] Церкви в связи с развитием норм и обрядов, зафиксированных в каноническом праве, которое понимается как имеющее происхождение от Самого Христа и Его апостолов [ср. «Апостольские постановления»]. То же самое наблюдается даже в секулярной области, когда составляется Конституция как Основной Закон, который затем требует поправок в применении к современной ситуации»[17].

Молитва или богослужение в синагоге в корне отличалось от богослужения в храме – в синагоге не приносились жертвы, а читались псалмы и прочие молитвенные тексты. Наше христианское, в том числе и православное богослужение многое унаследовало от богослужения синагогального.

Таким образом, синагога как институт играла роль не только места молитвы, но и культурного и общественного учреждения, особенно для иудеев диаспоры.

3. Синедрион и первосвященник

И все же священство исполняло не только чисто храмовые обязанности. Его власть простиралась и в другие области жизни в виде верховного религиозно-общественно-политического органа – Санхедрина или, в огреченной форме, Синедриона (sune/drion). Он состоял из 71 члена (священников и мирян) и возглавлялся первосвященником (a)rxiereu/j). Во времена иудейской династии Хасмонеев (II–I века до Р.Х.) цари часто совмещали с царскими функциями служение первосвященников.

§ 5. Различные партии и движения

Храм и синагога представляли собой два своеобразных центра тяготения или два столпа, на которых ко временам Нового Завета зиждился иудаизм. Между ними в са­мых разных преломлениях конструировались различные отношения и напряжения. В зависимости от отношения к храму и к Закону, в сочетании с разными политическими ориентациями, в иудаизме сформировались различные движения и партии (или секты, по-гречески «ереси» (ai(resij), как тогда говорили и писали, например, Иосиф Флавий, или как мы читаем в Книге Деяний (Деян. 5, 17; 15, 5; 24, 5). Это слово, которым обозначали поначалу и христианство, возникшее в иудейской среде как еще одно новое движение (см. Деян. 24, 14), в данном случае совсем не имеет того отрицательного значения, в котором стало употребляться позже и употребляется сейчас.

1. Книжники

Грамотные богословы, знавшие как письменную, так и устную Тору и умевшие ее правильно, в русле традиции («предания старцев») истолковать, в Новом Завете называются книжниками. Для того, чтобы стать ими, они проходили многолетний курс обучения. Книжники иг­рали не только роль богословов, но и юристов, занимая видное положение в обществе.

«Посвящение, которое произ­водилось энергичным нажимом обеих рук (его следует отли­чать от возложения рук легким прикосновением при благосло­вении или для исцеления), давало право быть религиозным учителем и судьей и принимать легитимные решения по вопросам религиозных законов и уголовного права. Большой авторитет, которым пользо­вались книжники, держался исключительно на их богословской уче­ности»[18].

«Предание старцев», живыми носителями которого были книжники, не только сохранялось в виде незыблемой истины. Оно обсуждалось в спорах, пополняясь новыми толкованиями. Имелись различные школы, у истоков которых стояли известные учителя. Между ними могли существовать различия во мнениях по поводу толкования одного и того же места Закона. Наиболее известные имена – Гиллель и Шаммаи, о которых принято даже говорить как о паре знаменитых неизменных спорщиков. Гиллелю было свойственно делать больший акцент на этическом начале, чем на тщательном соблюдении ритуальных норм Закона, о которых ревновал Шаммаи. Так, Гиллель сводил главное значение Закона к этике, повторяя при этом ее золотое правило: «Что неприятно тебе, не делай и ближнему своему, а остальное – комментарий (к этому)»[19] (ср. Мф. 7, 12). Также известен и в том числе упоминается в Новом Завете Гамалиил, наставник Павла (см. Деян. 5, 34; 22, 3).

В среде ученого иудейства того времени споры были типичной формой «работы» с устной Торой и вызывали живой интерес у простого народа. Как толковать ту или иную заповедь? Какая из заповедей наибольшая? Можно ли, например, разводиться? Подобные вопросы задавали и Иисусу Христу, вызывая на спор. Он полностью принимал подобные условия общения, но в ответ спрашивал, например, как толковать такое-то место Писания (см. Мф. 22, 14-45). Подчеркнем, что при этом спор не понимался непременно как изобличение кого-то в еретическом учении. Это была форма конструктивного, живого, заинтересованного обращения к Преданию. В таком контексте выражение «исполнить Закон» (ср. Мф. 5, 17) означало хорошо, в русле традиции, его истолковать. А «нарушить», «разрушить» его означало истолковать неправильно, плохо[20]. Давая Свое толкование Закона, причем как письменного («не убивай», «не прелюбодействуй»), так и устного (правила о милостыне, молитве и посте), Иисус Христос в Нагорной проповеди (Мф. 5–7) «исполняет Закон», хотя книжники рассматривают это как разрушение.

2. Фарисеи

Одно дело – знать и письменный, и устный Закон, а другое дело – исполнять его во всех деталях. В первом преуспевали книжники, второе воплощали в своей жизни фарисеи. Первое вызывало уважение и почтение, второе обеспечивало непререкаемый авторитет эталона и примера для подражания. И хотя исполнять Закон было святой обязанностью каждого иудея, лишь некоторые видели в этом главное дело жизни и веры. Таким и было движение фарисеев. По своему генеалогическому и социальному происхождению они относились к самым разным слоям населения, но вели свою идейную и духовную предысторию от знаменитых «хасидим», которые противостояли эллинизации иудаизма со времен гонений Антиоха IV Епифана (см. выше). Богословское руководство фарисейским движением осуществляли книжники. В большинстве же своем это движение состояло из простого люда – торговцев и ремесленников. Совокупность самых разных факторов: патриотической позиции, практическое благочестие и невысокий уровень в сословной иерархии – объясняют большую популярность фарисеев среди иудейского народа. Они были своего рода эталоном праведности[21].

«Их численность всегда была небольшой. По оценке Иосифа Флавия, во времена Ирода Великого в Палестине при почти полумиллионном населении фарисеев насчиты­валось лишь около 6 000. Повсюду в стране они объединялись в тай­ные собрания. Существовали две главные обязанности, которые нала­гались на членов фарисейских собраний и соблюдение которых слу­жило проверкой для претендентов, прежде чем их принимали после испытательного срока: скрупулезное исполнение пренебрегаемой в народе обязанности платить десятину и добросовестное следование предписаниям чистоты. Сверх того, они отличались благотворитель­ностью, посредством которой надеялись завоевать благоволение Бога, и пунктуальным соблюдением правила трех ежедневных часовых молитв и двух еженедельных постов [ср. притча о мытаре и фарисее, Лк. 18, 12 – А.С.], что предположительно делалось от имени Израиля. Задача фарисейского движения яснее всего видна в свете одного из предписаний чистоты, которое должны были соблю­дать все его члены – обязательного омовения рук перед едой (Мк. 7, 1-5). Омовения были не просто гигиенической мерой; первоначально это была ритуальная обязанность, налагавшаяся только на священников – всякий раз, когда они ели священническую долю[22]. Будучи мирянами, но налагая на себя обязанность соблюдать священ­нические предписания чистоты, фарисеи показывали тем самым, что они (в согласии с Исх. 19, 6) хотят представить себя народом священ­ников, спасаемым в конце времен»[23].

Красноречивы их самоназвания: благочестивые, пра­ведные, богобоязненные, нищие и особенно – фарисеи. Последнее является огреченным (sing. farisai/oj) еврейским словом, означавшим «отделенный» и понимаемым как синоним слова «святой». Следует отметить, что именно в таком смысле слово «святой» употребляется в Ветхом Завете, где речь идет о сакральной сфере (напр., Исх. 19, 23 и др.), а в иудейской литературе (в таннаитском Мидраше) слова parus («отделенный») и qados («святой») употребляются как синонимы. Иначе говоря, фарисеи хотели быть тем самым святым народом, т.е. отделенным от всего остального нечистого, языческого, грешного мира, истинным Израилем, народом священников, с которым Бог заключил Завет[24] (см. Исх. 19, 6; 22, 31; 23, 22; Лев. 19, 2). Все, что вне Закона, и все, кто не знает Закона – нечисты, прокляты (ср. Ин. 7, 49).

«Между фарисеями и книжниками следует проводить четкое различие, что, од­нако, уже в Новом Завете делается далеко не везде. Путаница возникла прежде всего из-за того, что у Матфея в собрании семи возглашений горя в гл. 23 всюду, за исключением ст. 26, они обращены одновременно к книжникам и фарисеям; тем самым он затушевывает различия между этими двумя группами (что, с его точки зрения, отчасти оправдано, так как после 70 г. н.э. фарисейские книжники взяли на себя руководство народом). К счастью, разобраться здесь помогает па­раллельное предание, представленное у Луки. Тот же материал композиционно делится у него на две части, в одной из которых возглашается горе книжникам (11, 46-52; сюда же 20, 46 слл.), а в другой – фарисеям (11, 39-44). При этом лишь в одном месте, в 11,43, у Луки в предание вкралась ошибка: тщеславие, приписы­ваемое здесь фарисеям, на самом деле было характерным для книжников, как сам же Лука правильно указывает в другом месте (20, 46 и пар.; Мк. 12, 38 слл.). Опираясь на это деление материала у Луки, следует разделить на две части и материал Мф. 23: ст. 1-13. 16-22. 29-36 направлены против богословов, ст. 23-28 (и, вероятно, также ст. 15) – против фарисеев. Аналогичное разделение можно провести в Нагорной проповеди: в Мф. 5, 21-48 говорится о книжниках, в 6, 1-18 – о фарисеях»[25].

В своем благочестии фарисеи руководствовались устной Торой – в Мф. и Мк. «преданием старцев» или просто «преданием»[26] (Мф. 15, 2. 6; Мк. 7, 9. 13) – в не меньшей мере, чем письменной (см. выше). Правильнее сказать, устная Тора имела более конкретное и частное, а значит, и частое применение. При этом фарисеи были убеждены, что когда Бог дал Моисею Закон, «Он также сообщил ему устную традицию, точно разъясняющую, как следует выполнять законы. Например, хотя Тора требует брать «око за око», фарисеи считали, что Бог никогда не мог требо­вать физического возмездия. Скорее, человек, ослепивший другого, должен был заплатить жертве цену потерянного глаза»[27].

В том почтении, с которым в понимании фарисеев следовало относиться к устной Торе (так же как и к письменной), заключалась верная интуиция. Та самая, которая неминуемо и быстро привела к появлению своего устного предания и в Христианской Церкви[28]. Это устное предание Церкви мы именуем Священным Преданием с большой буквы. В самом деле, ведь Писание воспринимается как Слово Живого Бога, то есть Слово, обращенное к Его народу всегда, каким и была Тора для фарисеев – людей, несомненно, верующих. И в то же время Писание не может предоставлять ответы на все вопросы, связанные с разнообразием жизни. Из этого автоматически вытекает необходимость некоего комментария, который конкретизировал бы значение письменного Слова в связи с той или иной сегодняшней ситуацией. Причем такой комментарий не может не быть авторитетным (иначе зачем он нужен?), и авторитет его соприроден, равнозначен авторитету толкуемого письменного текста.

Фарисеи верили и в то, что также составляло и, кстати, составляет в Православной Церкви содержание Предания, а не Писания (точнее даже, в Православной Церкви это отчасти стало Писанием – Нового Завета): в воскресение мертвых, в воздаяние праведных и наказание грешников, в учение об ангелах и т.п. Они верили и в Пришествие Мессии, и в собирание Израиля в конце времен.

В политическом плане фарисеи чаще всего представляли собой пассивную, а иногда и весьма активную оппозицию правящему режиму. Например, во времена династии Хасмонеев (см. § 3) они считали, что царская власть, хотя и национальная, не должна совмещать в себе политические и священнические функции. Во времена римлян неприятие было продиктовано уже хотя бы тем, что римляне были язычниками.

Фарисеи в большинстве своем (наверное, в той же пропорции, что и все общество) были идейными противниками Иисуса. Однако в отличие от саддукеев (см. ниже), Он обращал против них, так сказать, «конструктивную» критику, надеясь по крайней мере на плодотворный спор, диалог (ср. Лк. 7, 36) или даже на сочувствие (ср. Лк. 13, 31). Были и случаи непосредственного обращения: Никодим (см. Ин. 3, 1; 19, 39), судя по всему, не был единственным исключением (см. Деян. 15, 5).

Именно среди фарисеев первые христиане могли встретить хоть какое-то если не понимание, то хотя бы сдержанное, настороженное желание «не навредить». Так, Гамалиил, видный фарисейский авторитет в Синедрионе, провозгласил принцип, спасший в тот момент христиан от преследования:

38 Если это предприятие и это дело – от человеков, то оно разрушится, 39 а если от Бога, то вы не можете разрушить его; берегитесь, чтобы вам не оказаться и богопротивниками (Деян. 5, 38-39).

Стоит припомнить и то, что когда перед фарисеями встал выбор, чью сторону занять в споре саддукеев с христианами, они выбрали последних (см. Деян. 23, 6-9). Правда, с умелой подачи искушенного в тонкостях фарисейско-саддукейских взаимоотношений бывшего фарисея Павла.

3. Саддукеи

Оппонентами фарисеев, причем по полному спектру факторов – богословскому, политическому и социальному – были саддукеи.

Название «саддукей» (saddoukai=oj) есть опять-таки огреченное еврейское слово, скорее всего, образованное от «Садок» – собственного имени родоначальника священнической фамилии (см. 3 Цар. 1, 26; Иез. 40, 46; 44, 15; 48, 11).

В социальном или сословном смысле саддукеи представляли собой в основном священническую аристократию:

«Богатая иерусалимская священническая аристократия по своему социальному положению сильно отличалась от основной массы священников, рассеянных по всей стране и поделенных на 24 разряда»[29].

В политическом отношении саддукеи принадлежали к партии порядка (римского порядка), на который опирались их авторитет и благоденствие. Поэтому в эпоху Иисуса Христа они уже сильно теряли свой авторитет среди народа. Науськанные именно саддукеями, которыми были судившие Христа первосвященники (см. ниже), иудеи могли кричать: «Нет у нас царя, кроме кесаря» (Ин. 19, 15).

В религиозном мировоззрении саддукеи были исключительно приверженцами письменной Торы. Они отвергали все, что было связано с устным преданием – будь то устная Тора или вера в воскресение и ангелов[30] (ср. Мф. 22, 23; Деян. 23, 8). Отвержение устного предания лишний раз говорит о саддукеях как о людях лишь формальной, внешней веры, если не неверия, в чем они составляли резкое отличие от фарисеев (см. выше). Это тоже не могло не нравиться благочестивому народу. В результате за саддукеями закрепилась негативная репутация аристократов в социальном, коллаборационистов в политическом, циников в нравственном и почти атеистов (точнее, деистов) в религиозном плане[31]. При этом, как ни парадоксально, это была клерикальная, то есть священническая каста, в идейно-организационном плане державшаяся столичной святыни – храма. Парадокс этот, однако, не должен удивлять, так как здесь не что иное, как характерное для жречества во все времена желание обеспечить правильное функционирование верующего народа как общественно-религиозного института, ради стабильности которого можно жертвовать всем, чем угодно (феномен Великого Инквизитора). По большому счету их мало интересовали чисто богословские вопросы[32]. Этим отчасти и объяснялось негативное отношение к устному преданию, ко всевозможным спорам и новым мнениям на эти темы, особенно когда их высказывали миряне – такие, как фарисеи. Такова (клерикалы против движения мирян) была еще одна подоплека противостояния саддукеев и фарисеев.

Правда, «к несчастью, не сохранилось никаких текстов саддукеев, поэтому все, что мы о них знаем, исхо­дит от их оппонентов-фарисеев»[33].

Наиболее известным и весьма характерным примером является личность Каиафы. Как и большинство первосвященников, он был саддукеем.

Каиафа опасался, и вполне резонно, что проповедь Иисуса, а точнее, возбуждение, в которое приходила толпа под влиянием Его проповеди, могло привести к непоправимым последствиям. Римляне обрушили бы всю мощь своей карательной машины, как это уже не раз бывало раньше и как это, будто в подтверждение опасений Каиафы, случилось несколькими десятилетиями позже, когда в ответ на восстание иудеев был разрушен Иерусалим. В результате с подачи Каиафы принимается решение устранить Иисуса, невзирая на суть Его проповеди и не останавливаясь перед лжесвидетельством (Мф. 26, 59). «Цель оправдывает средства» – таким мог быть девиз подобной позиции. Кстати, о жестокости саддукеев как судей свидетельствует и Иосиф Флавий[34]. При этом Каиафа выдвинул аргумент, в котором евангелист Иоанн Богослов увидел двусмыслицу, скрывавшую в себе глубокое пророчество:

Лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб (Ин. 11, 50).

Фарисеи же, возможно, вряд ли пошли бы на такое злодеяние или столь явный грех. Они все же были людьми верующими, дорожившими соблюдением нравственных заповедей и не такими жестокими циниками. Ведь помимо лжесвидетельства, не менее тяжким грехом было и предание иудея в руки иностранной власти. Уже сами споры с фарисеями, как было отмечено, для Иисуса Христа по крайней мере имели смысл. Тогда как споры с саддукеями, изначально настроенными цинично-насмешливо, были заведомо бессмысленны (например, вопрос саддукеев о женщине, имевшей семь мужей, см. Мф. 22, 23-28). В этом случае опять-таки сказывалось вообще презрительное отношение священников (саддукеев) к «богословствующим мирянам» (например, к фарисеям). К ним относили и Иисуса Христа[35].

Саддукеи исчезли после разрушения храма в 70-м году. Их религиозная жизнь бы­ла, видимо, настолько сосредоточена вокруг него, что это разрушение лишило их существование смысла. Тем более, что и открытая война против римлян – покровителей саддукеев – резко поменяла политическое лицо всей Палестины. Начиная с этой даты, иудаизм представлен почти исключительно фарисейским течением.

Возвращаясь назад, ко временам Иисуса Христа, следует отметить, что два эти движения – фарисеи и саддукеи – представляли собой два наиболее видные крыла тогдашнего иудаизма. Помимо них существовало много сект, из которых некоторые представляют большой интерес для понимания среды возникновения христи­анства, хотя не обо всех из них упоминается в Новом Завете.

4. Ессеи

Еще одно движение среди палестинских иудеев – ессеи, или ессены (арамейское слово, по разным этимологиям обозначающее «благочестивые» или «врачеватели»[36]) – резко отличалось от других уже хотя бы своим сектантским характером как по форме или образу жизни, так и по духу и вероучению. Они удалялись от городской цивилизации (а значит, и от официального иудаизма) в пустыню вдоль западного побережья Мертвого моря.

Во второй половине XX века (начиная с 1947 года) археологи открыли развалины Хирбет Кумрана на берегу Мертвого моря, а также находившиеся в тамошних пещерах целые собрания рукописей, как библейской (ветхозаветной), так и апокрифической, а также сектантской литературы. Вопрос о принадлежности всего собрания так называемых «рукописей Мертвого моря» ессеям, уже было решенный в положительном смысле, в настоящее время (с начала 1990-х годов) подвергается весьма оживленной дискуссии. Теперь он разрешается, скорее, уже так, что большая их часть (за исключением сравнительно малой доли, примерно одной трети, которая имеет ярко выраженный сектантский характер), как, кстати, и сами развалины Хирбет Кумрана, не принадлежали ессеям. В любом случае сделанные открытия имели колоссальное значение не только для библейской текстологии, но и дали много нового материала для изучения иудейского мира междузаветной и новозаветной эпох[37]. Главный вывод – иудаизм до разрушения Иерусалима в 70-м году или по крайней мере до подавления антиримского восстания Бар-Кохбы, когда «фарисейское движение вытеснило все остальные прежние направления палестинского иудаизма»[38], представлял собой большое многообразие течений, движений, школ, сект и т.п.

О ессеях же было известно издавна. Еще античные историки (Филон Александрийский, Плиний Старший, Иосиф Флавий) оставили довольно подробные описания их жизни, обрядов и идеологии. Это были пустынники, объединившиеся в общины, чем-то похожие на монастыри, сознательно удалившиеся от городской цивилизации, считая ее погибшей во грехе. С одной стороны, они были иудеями, верными Закону Моисееву, ожидали скорого Пришествия Мессии, именовали себя «сынами света» и осознавали себя как общину избранников Божиих, с которыми Бог заключит «новый союз» («новый завет»). С другой стороны, они не желали иметь ничего общего ни с Иерусалимским храмом – оскверненным, по их мнению, не только язычниками, но и священством (саддукеями), – ни с какими-либо другими официальными проявлениями иудейской религии. Например, с фарисейским движением.

Ессеи ни разу не упоминаются в книгах Нового Завета. Но о них невозможно не упомянуть, так как их идеи и образ жизни очень хорошо характеризуют те чаяния, которыми жило иудейство на рубеже дохристианской и христианской эр. Такие выражения, как «новый союз (завет)», «сыны света», «нищие», «община истины» и подобные им можно встретить в писаниях Нового Завета – конечно, наполненные христианским смыслом. Много общего можно обнаружить между тем строгим аскетизмом и религиозными обрядами, которые ессеи практиковали в пустыне, и тем, как жил и что проповедовал Иоанн Креститель в пустыне у Иордана.

«Возможно, то, что о ессеях ничего не говорится в Новом Завете, объясняется их замкнутостью и потому отсутствием контакта с нарождавшимся христианством, а также тем, что между ессеями и христианами не было столь резкого идейного противостояния»[39].

Ессеи активно участвовали в восстании против римлян в конце 60-х годов. Вскоре после того, когда восстание было разгромлено, они навсегда исчезли с истори­ческой сцены.

5. Зилоты (зелоты)

О секте зилотов есть лишь отрывочные сведения, которые поэтому трудно толковать. Греч. слово «зилот» (zhlwth/j; Лк. 6, 15), арам. каннай (в Синодальном переводе «кананит», Мф. 10, 4; Мк. 3, 18) означает «ревнитель». Кажется, это было экстремистское фарисейское крыло, движимое национально-патриотическим и религиозным фанатизмом против язычников-оккупантов и действовавшее вооруженными, террористическими методами. Возможно, именно они поднимали вооруженные восстания, жестоко подавлявшиеся римлянами – такие, как восстание Иуды Галилеянина (см. Деян. 5, 37) и, наконец, восстание 66-го года.

Выглядеть они могли как бандиты с большой дороги[40], «боролись не только с римлянами, но и с умеренно настроенными представителями своего народа»[41], благодаря чему восстание против римлян стало одновременно и гражданской войной.

Некоторые из учеников Иисуса, например, Симон (Лк. 6, 15; Деян. 1, 13), перед тем, как стать христианами, были связаны с сектой зилотов.

6. Самаряне (самаритяне)

Понятие «самаряне» – прежде всего этническое. Но в Евангелиях самаряне упоминаются именно в связи с той общественно-религиозной репутацией, какую они имели в иудейском религиозном сознании.

Свое происхождение самаряне вели от жителей бывшего Северного (Израильского) царства (его столицей была Самария). В конце VIII века до Р.Х. коренное израильское население увели в плен ассирийцы, а на их место переселили другие, языческие народы. В результате оставшиеся евреи смешались с язычниками, а в религиозном отношении образовалась необычная смесь религии Израиля с разнообразными языческими верованиями. У хранивших чистоту Моисеевой веры иудеев это вызывало еще большую неприязнь, чем чистое язычество. В ответ самаряне, конечно, тоже не стремились к общению (Лк. 9, 52-53; Ин. 4, 9; 8, 48). В III–II веках до Р.Х. они даже построили у себя храм на горе Гаризим (ср. Ин. 4, 20-21), который в конце II века до Р.Х. был разрушен[42]. Словом, к рассматриваемым временам самаряне представляли собой определенную религиозную традицию со своими мессианскими чаяниями (ср. Ин. 4, 25).

Наряду с другими нечистыми для Закона, какими считались блудницы, мытари, прокаженные, самаряне удостаиваются внимания Иисуса Христа. Он беседует с самарянкой, что вызывает недоумение даже у нее самой (Ин. 4, 9). Среди десяти человек, которых Он исцеляет от проказы, один оказался самарянином, и как раз в силу этого обстоятельства только от него Христос слышит слова благодарности за исцеление (Лк. 17, 16). Рассказывая притчу о самарянине, который оказался милосерднее левита и священника, то есть примерных иудеев, Христос бросал очередной вызов официальной религиозности.

§ 6. Отношение к язычникам

Для иудеев мир был разделен на две части: сами иудеи (обрезанные) и язычники (языки, народы [ср. Пс. 2, 1], необрезанные). Хотя отношение к язычникам могло выражаться в таких наименованиях, как «псы» или «свиньи»[43] (ср. Мф. 15, 26), все же они имели возможность присоединиться к иудеям. И тех язычников, которые принимали весь иудейский Закон, в том числе обрезание и прочие ритуально-практические требования, называли прозелитами (греч. sing. proshlu/toj, означающее букв. «пришедший»). Другой термин – «боящиеся (или чтущие) Бога», греч. sing. fobou/menoj to\n qeo\n (Деян. 10, 2. 22; 13, 16. 26. 43. 50; 16, 14; 17, 4. 17; 18, 7) – означал тех, кто принимал иудейскую веру, не соблюдая обрезания и таким образом внешне оставаясь язычниками. Как среди тех (Деян. 2, 10), так и среди других христианская проповедь находила большой отклик.

§ 7. Эсхатологические ожидания

Иудейское восстание 66-го года и другие события, которые привели к разрушению Иерусалима в 70-м году, свидетельствуют о том большом раздражении, которое вызывал у иудеев римский режим. В 39-м году Калигула объявил себя божеством и при­казал поставить свои статуи во всех храмах на территории империи. Иудеи не подчинились, и только внезапная гибель Калигулы спасла, вернее, на время отсрочила репрессии, хотя в то же время она могла интерпретироваться зилотами как знак того, что Бог на их стороне.

Особую неприязнь вызывало правление римских наместников (префектов, затем прокураторов), главной задачей которых были сбор и отправление в метрополию ежегод­ной дани. Взимая грабительские налоги[44] и собирая сверх установленной суммы, прокураторы многое оставляли себе.

Раздражение, в значительной мере подогреваемое зилотами, служило почвой для разных апокалиптических представлений (см. подробнее § 57), распространившихся среди иудеев в Палестине особенно во времена римлян, хотя началось это еще во II веке до Р.X. Постепенно в иудейском сознании укоренилось убеждение, что Бог больше не потерпит вызы­вающего присутствия язычников в Святой Земле, и установит Свои законы, и дарует привилегии Своим избранникам в Своем Царстве на земле.

Эсхатологические надежды не составляли какую-то однородную концепцию, так что очень сложно говорить о них достаточно последовательно и систематично. Но очевидно, что к началу проповеди Иисуса Христа подобные ожидания обострились. Израиль пре­терпел столько несчастий, что надежды были только на Самого Бога и Его прямое вмешательство. В многочисленных иудейских апокрифах того времени говорится о том, как языческие народы, особенно те, которые выступают против Израиля, мешая ему жить по Закону, будут сокрушены Богом. Ведь Израиль для того и избран, чтобы стать народом, где Своими божественными законами через Свое­го Помазанника будет царствовать Бог.

Начиная с Исхода из Египта, вся история Израиля осознавалась как путь к Царству Божию, когда наконец наступят те мир и благоденствие, о которых предвозвещали пророки (например, Ис. 2, 2-4 и др.). Эта будущая эра мира и благоденствия получила название «мессианский мир». Пожелание «мира» (евр. шалом) – мессианское пожелание, с которого, например, начинал буквально все свои послания ап. Павел, вкладывая в него христианский смысл.

В течение долгих веков истории ожидания мессианской эры все более и более обострялись, а она все не наступала. Пришли римляне – не просто завоеватели, а нация, которая, казалось, претендовала на то, чтобы установить окончательный мировой порядок, где римский импера­тор царствовал бы как «Господь» (это был императорский титул).

§ 8. Мессианские ожидания

Ключевую роль в установлении царства Божия должен был сыграть некий харизматический вождь, которого называли Мессией. Большинство ожидало его как потомка царского рода Давида, что вполне понятно: освобождение народа от иноземного языческого режима, по крайней мере, внешне имело и военно-политический аспект. И все же были ожидания и несколько иного плана: Мессию ждали не как царя (из рода Давидова), а как священника из рода Ааронова (то есть левита)[45]. Были, впрочем, и другие варианты понимания образа Мессии, так что невозможно говорить о какой-либо стройной мессианской концепции. В конце концов, эти различные ожидания – главным образом, ожидания Мессии-сына Давидова и Мессии-левита – переплелись воедино или мирно сосуществовали вместе (например, в Кумранских текстах[46]). Предполагалось сначала явление Мессии-Ааронида, как некоего Предтечи, а затем собственно Мессии, царя Израилева. Забегая вперед, можно указать, что именно Иоанн Креститель с его священническим происхождением выступил в роли Предтечи Иисуса Христа, сына Давидова.

Однако что означает сам термин «Мессия»? Это «скорее намек, нежели термин»[47]. Само по себе он означал просто «помазанный» (евр. «Машиах», в огреченной форме – «Мессия», а по-греч. – «Христос», Xristo/j), то есть человек, посвященный на служение какому-либо исключительному делу. Для этого недостаточно было только собственного выбора или решения, а требовалось посвящение свыше, от Бога. Такими особыми служениями в древности были служения священников, царей и пророков. Посвящение было религиозной церемонией, где важное значение имело «помазание» (на священство или на царство): возлияние елея на главу посвящаемого в знак ниспослания ему священнических (Лев. 8, 1-13; Пс. 132, 2), царских (1 Цар. 9, 16; 10, 1 и др.) или пророческих полномочий (3 Цар. 19, 16) от Бога.

К рассматриваемым же временам слово «Помазанник» стало означать вполне определенное служение, связанное с особым положением Израиля, – его грядущее избавление. Избавитель, конечно, должен был быть для этого «помазанником Гос­пода» (Мессией) и, по убеждению большинства, непременно царственным потомком – сыном Давида. Конечно, подобные чаяния имели ярко выраженную политическую окраску и в условиях римского владычества попросту означали мятеж. О том, как легко «заводилась» толпа, свидетельствуют отточенность и четкость религиозно-политических лозунгов, которыми встречали Иисуса на подступах к Иерусалиму, намереваясь сделать Его царем (ср. Ин. 6,15). Это отмечают все как один евангелисты:

Осанна сыну Давидову! (Мф. 21, 9); Благословенно грядущее во имя Господа царство отца нашего Давида! (Мк. 11, 10); Благословен Царь, грядущий во имя Господне! (Лк. 19, 38); Осанна! Благословен грядущий во имя Господне, Царь Израилев! (Ин. 12, 13).

Все это созвучно тем гимнам, которые не вошли в библейскую письменность, например, т.н. Песням Соломона:

«Воззри, Господи, и воздвигни вновь царство сына Давидова, облеки его силою, да сокрушит он зубы нечестивых, да избавит он нас от язычников, да очистит он святой град Иерусалим от язычников, да сокрушит он их, как сосуды скудельные, да сокрушит он сердца их жезлом железным, да обратит Он их в бегство угрозами своими».

Роль, которая отводилась Мессии, была не руководя­щей, но вспомогательной, инструментальной. Конечно, она не сводилась только к военно-политическим функциям: еще в апокалиптической литературе Ветхого Завета говорится о Сыне Человеческом, который как некая надмирная личность грядет «с облаками небесными» и «Ему дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему» (Дан. 7, 13-14).

Немаловажным является вопрос, насколько образ Мессии в тогдашних иудейских ожиданиях был образом Мессии страдающего. Хотя и эта составляющая имеет за собой отчетливый ветхозаветный генезис (например, Песни о Рабе Господнем у Девтероисайи[48]), она была далеко не на первом плане[49].

Нам предстоит увидеть, как подобные ожидания оправдал (или не оправдал) Иисус, коль скоро Его нарекли Христом. А пока довершим этот раздел кратким изложением того, к чему пришел иудейский мир в результате своих напряженных духовных и политических поисков.

Не приняв Иисуса как Христа, иудейство впоследствии несколько раз обманывалось в своих ожиданиях Мессии, так что вынуждено было жить по правилу, провозглашенному еще раби Йохананом бен Закаем (I век): «Если ты держишь в руке саженец и тебе говорят, что пришел Машиах, сначала посади саженец, а потом иди встречать Машиаха»[50].

§ 9. Разрушение Иерусалима и дальнейшие судьбы иудейства

В 66-м году, когда римский прокуратор изъял из храма большое количество серебра[51], вспыхнуло восстание. После первых успехов оно быстро переросло в настоящую войну, охватившую всю страну. В ответ римляне обрушили мощь своей 60-тысячной армии, так что рано или поздно при всей ожесточенности и упорстве, с которыми сопротивлялись иудеи, они должны были быть сломлены. Вдобавок внутри самих иудеев разгорелась гражданская война: зилоты требовали от всех вооруженного участия в восстании до последней капли крови, тогда как другая часть иудеев искала мирных путей и договоренностей с римлянами.

Так, например, против вооруженной борьбы выступал один из иудейских учителей – раби Йоханан бен Закай. В это время Иерусалим был уже в осаде. Из боязни перед расправой со стороны зилотов ученики вынесли бен Закая из города под видом покойника.

Летом 70-го года римляне ворвались в Иерусалим, и город был разрушен. Прекратил свое существование и храм, сгорев в огне пожара. Это событие имело и до сих пор имеет огромное духовное значение для иудаизма: остатки храма, его Западная стена, стали священным местом плача об этой потере. Кстати, как мы увидим, для христиан, или во всяком случае для иудео-христиан разрушение храма тоже было событием, потребовавшим правильного богословского осмысления (см. § 48. 1).

Упомянутый Йоханан бен Закай уже после окончания войны смог собрать оставшиеся силы иудейства, прежде всего в лице ученых книжников, и организовать иудейскую школу в Ямнии (или Явне) – небольшом городке на побережье Средиземного моря к югу от современного Тель-Авива. Сразу после разрушения храма школа в Ямнии фактически стала преемницей иерусалимского Синедриона. Ее значение в том, что была создана модель иудаизма в новых условиях – без храма, без жертвоприношений, без священства и без государства. Многие течения, представлявшие до того иудаизм (саддукеи, ессеи), прекратили свое существование. Остались только фарисеи, благодаря которым иудаизм и возродился. Так что фарисейская традиция «развилась в раввинистический иудаизм и сохраняется до некоторой степени в современном ортодоксальном иудаизме»[52].

Один ученик спросил Йоханана о том, как быть теперь без храма и жертвоприношений? На это он ответил: «Не печалься, сын мой, так как мы можем совершать другие дела покаяния, не менее значимые: дела милости, ибо, согласно Писанию, «Я милости хочу, а не жертвы» (Ос. 6, 6)»[53].

Иудаизм и иудео-христианство в первые десятилетия после разрушения храма

Приведенное место из Священного Писания Ветхого Завета Иисус Христос дважды цитирует в Евангелии от Матфея (9, 13; 12, 7). Данный пример – один из многих, с помощью которых можно убедиться в том, что хотя Ямнийская школа не упоминается в Новом Завете, однако перекличку (как и скрытую полемику христиан, точнее, иудео-христиан), в Палестине тех лет с выжившим после разгрома восстания иудаизмом можно услышать в Писаниях Нового Завета, прежде всего в Евангелии от Матфея – Евангелии, написанном для христиан из иудеев (иудео-христиан). С одной стороны, мы встречаем здесь Иисусово толкование Закона, в чем-то созвучное толкованию некоторых видных иудейских учителей (см. выше о Гилелле). С другой стороны, именно в Евангелии от Матфея приводится обличительная речь Иисуса Христа против книжников и фарисеев (Мф. 23). Христос противопоставляет христианскую молитву иудейской (6, 5-6) и вообще призывает, чтобы праведность христиан превзошла праведность книжников и фарисеев (5, 20). «Иго», которое Он предлагает – легко (11, 30). Он учит «как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи» (Мф. 7, 29).


III. ЛИЧНОСТЬ И ПРОВОЗВЕСТИЕ ИИСУСА ХРИСТА

В книгах Нового Завета мы черпаем апостольские свидетельства об Иисусе Христе, и в них мы находим основание для веры в Него как в воплотившегося Сына Божия, Господа и Спасителя. Их церковная канонизация, то есть отбор из многих христианских и псевдохристианских писаний, была процессом, который занял время. Об истории формирования новозаветного канона будет сказано ниже (см. § 26). Но сам по себе факт такой работы уже свидетельствует о том, какое значение христиане с самого начала придавали аутентичности, то есть соответствию первоначальной апостольской проповеди тому, что написано в этих книгах.

Коль скоро речь шла о воплощенном или, по еще более точному выражению святых отцов эпохи первых Вселенских соборов, вочеловечившемся Сыне Божием, важно было сохранить не только апостольскую весть о том, что «Иисус есть Христос, Сын Божий» (Ин. 20, 31), но и ценные сведения о Его человечестве, о Его историчности и неповторимости, свойственных любой человеческой личности. Ведь этим дорожили прежде всего все те же апостолы – ученики Христовы. Именно поэтому они подчеркнуто настаивали на подлинности, «осязаемости» своего свидетельства (ср. 1 Ин. 1, 1), тем более, что их главная новость о том, что «Слово стало плотью» (Ин. 1, 14) уже тогда, во времена апостолов, ставилась под сомнение всевозможными разновидностями докетических учений, всячески отрицавших «плотской», «материальный» фактор жизни Иисуса Христа[54].

Некоторое время Евангелия называли «воспоминаниями» апостолов[55]. Это еще раз показывает, как важна была историческая достоверность всего, что говорил и делал Иисус. При этом такие «воспоминания» были не ностальгическим (грустным) рассказом о событиях безвозвратно ушедшего прошлого. Но именно Благовестием, то есть Радостной вестью – Евангелием – о том, что Сей Человек Иисус есть Бог, Спаситель и Господь. Причем Благовестие прочитывалось и было слышно буквально во всем, что говорилось об Иисусе.

Все это дает удивительное сочетание веры в Иисуса как в Христа и Сына Божия со стремлением бережно сохранить то, что было свойственно Ему как Человеку, жившему и проповедовавшему в определенном историческом и религиозном контексте. Это сочетание органично спаяно воедино в четырех канонических Евангелиях. Причем в каждом из них такое сочетание представлено по-разному.

Пожалуй, наиболее виртуозно это проделал евангелист Иоанн Богослов. В его Евангелии мы встречаем одновременно и самый богословский, духовный, «гностический» вариант Благой вести, и наиболее точные, иногда даже излишние на первый взгляд детали. В них подчас трудно отличить символизм смысла (сто пятьдесят три рыбы: 21, 11) от исторической и жизненно-бытовой достоверности. Среди таких деталей, например, купальня, у которой было пять крытых ходов (5, 2); намек на возраст Иисуса не более пятидесяти лет, несколько отличающийся от трафаретного представления (8, 57); храм Иерусалимский, который строился сорок шесть лет (2, 20); подробности, кто из двух учеников прибежал ко гробу первый, но не вошел в него, а вошел лишь после того, как вошел Петр (20, 3-10), хотя именно прежде всего Евангелию от Иоанна было принято отказывать в историчности[56]!

В свое время такое неподражаемое сочетание церковной веры с историчностью в повествованиях об Иисусе, что характерно для Четвероевангелия (см. §40. 4), стало для новозаветной критики почти непреодолимой трудностью в ее стремлении во что бы то ни стало разделить «исторического» Иисуса от «керигматического» или, как выражались некоторые критики, «мифологического» Христа[57].

Чем были вызваны подобные стремления и что полезного мы можем извлечь из проделанной критикой огромной работы, начавшейся в XIX веке и совершаемой до сих пор? В своих отрицательных намерениях поиски «исторического Иисуса» направлены на то, чтобы доказать Его неисторичность (то есть что Евангельские рассказы об Иисусе Христе – выдумки самих христиан), или то, что хотя Он действительно представлял Собой историческое лицо[58] и даже проповедовал определенные идеи, но все, что написано в Евангелиях, есть опять-таки плоды богословствования и мифотворчества христиан (например, апостола Павла). С другой стороны, всегда были и есть такие представители новозаветной критики, которые скрупулезно анализируют (проделывая прежде всего большую филологическую работу) новозаветные и другие древние тексты, чтобы, насколько возможно, реконструировать проповедь Самого Иисуса, а затем – Его первых учеников, в среде которых и появились писания, вошедшие в Новый Завет в неразрывном преемстве.[59]

К счастью, такая работа приносит свои плоды. Поэтому мы можем еще ближе воззреть (конечно, не со стопроцентной уверенностью, но с достаточно высокой долей вероятности) на то уникальное, что пленило апостолов в лике, словах и делах Христа, что заставило их сделать бесповоротный выбор: «Господи! к кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни» (Ин. 6, 68).

Книги Нового Завета (не только Книга Деяний или послания апостолов, но и сами Евангелия) предстают перед нами и как ценные сами по себе свидетельства о Христе, и как свидетельства живой веры, развивавшейся в многообразии традиций первохристианской Церкви. На это хочется обратить особое внимание. Ведь желание услышать говорящего в Евангелиях Христа и так не требует обоснования. А вот возможность услышать в них отзвук веры тогдашних христиан как будто остается невостребованной. Между тем это тоже не менее важно и актуально для нас, живущих 2000 лет спустя и имеющих, как оказывается, те же самые проблемы и поиски, что и христиане первых поколений.

§ 10. Личность Иисуса

1. Имя Иисуса

Имя Иисус – греч. I)hsou=j, евр. YEŠUA (Yeshua) или усеченно YEŠU (Yeshu) – как и многие другие ветхозаветные иудейские имена, содержит в усеченной форме Священную Тетраграмму YHWH. Оно означает «YHWH (Господь) спасает» или «YHWH помогает» (ср. Мф. 1, 21). На рубеже эр это имя было распространено среди евреев[60]. И мы встречаем его еще в Ветхом Завете (Иисус Навин в Ис. Нав., священник Иисус в 1 Езд. 3, 2).

2. Происхождение и образование Иисуса

По плоти Его Матерью была Мария, мнимым (юридическим) отцом – Иосиф. Кроме повествований Мф. 1–2 и Лк. 1–2, нагруженных большим богословским значением, в Новом Завете больше нет упоминаний о Рождестве Иисуса Христа (кроме краткого упоминания в Гал. 4, 4, скорее имеющего общий характер, то есть как всякий «человек, рожденный женою», Иов. 14, 1). Однако при всей разнице вторых глав Мф. и Лк., где говорится о Рождестве, оба они сходятся в том, что Иисус родился в Вифлееме[61]. В то же время, в Рим. 1, 3-4 и 2 Тим. 2, 8, – текстах, которые можно рассматривать как ранние христианские кредо (символы веры), – говорится об Иисусе как о родившемся «от семени Давидова (по плоти)». Изначальная вера Церкви в Воскресение Христово поначалу могла выражаться в том, что о нем говорили как о воцарении Сына Давидова. Так было востребовано и получило большое значение происхождение Его из дома Давидова через Иосифа как юридического отца. Линия Марии указывает на левитические корни (см. Лк. 1, 5. 36)[62].

Об образовании Иисуса нам ничего не известно. Его оппоненты, согласно Ин. 7, 15, удивляются, откуда Иисус может знать Писание, если Он не имел формального образования. К Нему уважительно обращались «Равви», но до 70-го года в Иерусалиме это обращение употреблялось более свободно, чем позже, когда так могли обращаться только к учителям, получившим соответствующие образование и статус[63]. Лк. 4, 16-21 предполагает, что Иисус знал библейский иврит, хотя обычно Он изъяснялся на арамейском языке, общеупотребляемом среди галилейских крестьян. Они должны были знать и греческий, особенно в коммерческих целях, так что с греческим должен был быть знаком и Иисус[64], хотя вряд ли он пользовался им в проповеди. Во всяком случае, в течение 30 лет пребывания в ничем не выдающемся городке Назарете[65], помогая Своему «отцу» по плотницкому[66] делу, Он не получил какого-либо выдающегося образования, которое бы предполагало Его дальнейшее признание в крупных центрах. Отсюда то удивление, которое Он вызвал, когда вернулся домой после первого проповеднического опыта (Мк. 6, 1-6а и пар.).

3. Внешность и личностные качества Иисуса

Хотя в Евангелиях прямо не дается никаких личностных характеристик Иисуса (кстати, как и кого-либо другого), тем не менее можно составить себе более-менее ясное представление о Его основных личностных качествах и даже некоторых внешних чертах.

Вот несколько выдержек на эту тему из книги Карла Адама «Иисус Христос».

Внешний вид [67]

«Он был в полном расцвете Своей жизни и Своих сил, ког­да начал свою проповедь. Как выглядел Он тогда с внешней стороны? Разумеется, Он не выделялся Своим одеянием от иудеев и раввинов своего времени. «Он сделался подобным человекам и по виду стал как человек» (Флп. 2, 7). Во вся­ком случае, Он не носил особой, бросающейся в глаза одежды, как Его предтеча Иоанн, который по примеру пророков был подпоясан поясом из верблюжьей шерсти. Подобно Своим землякам Он носил обычную шерстяную рубашку (хитон), пояс, служивший Ему одновременно сумкой для денег (Мф. 10, 9), и сверх того – плащ (Лк. 6, 20), а также обувь – сандалии (Деян. 12, 8). Из исто­рии Его страданий мы узнаем (Ин. 19, 23), что Его хитон был «не сшитый, а весь тканый свер­ху».

В Своих дальних путешествиях Он за­щищал Себя от палящих лучей солнца обычным белым «сударем»– платком[68], окутывавшим голову и шею. Позднее Петр нашел этот плат в Его гробу (Ин. 20, 7). Впрочем, Иисус осуждал всякую тревожную заботу об одежде (Мф. 6, 28).

Вообще, как достаточно ясно свидетельствуют Евангелия, Ему отнюдь не были чужды заботы о теле. Если Он предостерегал от распространенной в Его народе переоценки культовых омовений и осуж­дал фарисеев, когда те очищали «внешность чаш и блюда, между тем как внутри они полны хищения и неправды» (Мф. 23, 25), то это не мешало Ему придавать большое значение чис­тоте и разумному уходу за телом. Даже на время поста и покаяния, и особенно на это время, Он рекомендует мыться и помазывать тело. «Если ты постишься, то помажь главу твою и умой лице твое» (Мф. 6, 17). Он сам моет Своим ученикам ноги перед Пасхальной трапезой (Ин. 13, 5) и слег­ка упрекает фарисея Симона за то, что он „не дал Ему воды на ноги» – при входе в дом – и «головы маслом Ему не помазал» (Лк. 14, 7 слл.).

Красота и уничижение

Он проявлял тонкое чувство того, что приличествует. Его физический облик должен был быть чрезвычайно располагающим к себе и привлекательным, даже обаятельным. Правда, у нас нет никаких определенных сообщений об этом, что отмечает уже Ириней («Аdv. Наеr.» 1, 25) в конце II века. Од­нако свидетельство Луки (2, 52), что Иисус в детстве «преуспевал в премудрости и возрасте и в любви у Бога и человеков», указывает не только на Его душевный рост, но и на Его телес­ную привлекательность. На это, по-видимому, указывает также и странно звучащее замечание Иисуса о выразительности здорового человечес­кого глаза: «Светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то все тело твое будет светло» (Мф. 6, 22). Это, несомненно, было высказано Иисусом на основе Его личного опыта. Таким образом, нечто светлое, сияющее должно было исходить из Его образа, что прив­лекало к Нему и приковывало всех тонко чувст­вующих людей, в особенности женщин и детей. Если у женщины из народа совершенно непос­редственно вырвалась восторженная похвала: «Блаженно чрево, носившее тебя, и сосцы, тебя питавшие» (Лук. 11, 27), то исправляющий от­вет Иисуса: «Блаженны слышащие слово Божие и соблюдающие его» (Лк. 11, 28) дает понять, что эта женщина рядом с Его духовными преи­муществами имела в виду и телесные.

Если впос­ледствии Иустин, а затем, по поводу враждеб­ных замечаний Цельсия, также Климент Алек­сандрийский и Ориген приписывали Иисусу не­красивый, уродливый или по крайней мере невзрачный внешний облик, то они делали это по догматически-экзегетическим соображениям, так как пророк Исаия предрекал о рабе Божием, что у него не будет привлекательного образа и красоты; то, что пророк предрекал о жалком виде страждущего, по улицам Иерусалима влекомого Христа, они не задумываясь отнесли к Его человеческому облику вообще. Более глубоко это их объяснение вытекало из их эллинистических – неоплатонических установок, по которым тело, всякое тело, рассматривалось как нечто недолж­ное, нечто недостойное человека, как темница души, а прекрасного тела надо было опасаться как дьявольского искушения. Потому они и не могли поступить иначе, как приписать Искупителю безобразное тело. Еван­гельские свидетельства дают прямо противопо­ложные указания.

Взгляд

Сильнейшее впечатление, ко­торое Иисус сейчас же, первым же своим выс­туплением производил на простой народ, осо­бенно на больных, грешников и грешниц, было следствием не только духовных и религиозных сил, но отчасти, несомненно, и Его увлекатель­ного внешнего облика, который пленял всякого и удержал в сфере Его обаяния. Особенно по­разительны должны были быть глаза Иисуса, Его зажигающий, будящий, укоряющий взгляд. По­казательно, что Марк, нередко сообщая то или иное значительное слово Господа, прибегает к такому обороту речи: «И Он взглянул на них и сказал» (сравни Мк. 3, 5, 34; 5, 32; 8, 33; 10, 21; 23, 27). В Его взгляде было нечто властное и покоряющее.

Выносливость

С этим внешним благообразием соединялось впечатление здоровья, окрыляющей силы, дисци­плинированности во всем облике Иисуса. Об Иису­се мы не имеем никаких указаний, чтобы он был когда-либо чем-либо болен. Все страдания, кото­рые постигли Его, были следствиями Его приз­вания, лишениями и жертвами, возложенными на Него Его мессианским посланничеством. Его тело было необычайно закалено. Об этом говорит уже Его обыкновение с самого раннего утра присту­пать к выполнению Своих задач. «А утром, встав весьма рано, вышел и удалился в пустынное место, и там молился» (Мк. 11, 35). «Когда же настал день, призвал учеников Своих и избрал из них 12» (Лк. 6, 13). Мы знаем далее, что вся Его общественная жизнь была жизнью странника: хождение и странствование по горным долинам Своей родины; хождение и странствование из Галилеи в Самарию и Иудею или даже до стран Тира и Сидона (Мф. 15, 21). И эти странствования Он проделывал при самом простом снаряжении, так, как требовал от своих учеников: «Ничего не берите на дорогу: ни посоха, ни сумы, ни хлеба, ни серебра, и не имейте по две одежды» (Лук. 9, 3) – в силу этого Его спутниками часто были голод и жажда. Значительнейшая часть общественного служения Иисуса протекает вообще не в домаш­нем уюте, а в открытой природе, подверженной всем превратностям погоды.

Если Он заходил в дом, то это был дом Его знакомых или друзей; сам же Он не имел, где голову преклонить (Мф. 8, 20). Нет сомнений, что Иисус сотни раз ночевал под открытым небом, и отчасти поэтому так близко знал лилии на полях и птиц в небе. Только в корне здоровое тело могло соответствовать всем этим требованиям. К тому же эта жизнь странника была полна трудов и необычных напряжений. Св. Марк неоднократно подчеркивает: они не имели вре­мени даже поесть (Мк. 3, 20; 6, 31). До глубокого вечера к нему «шли в великом множестве» боль­ные (Мк. 3, 8); а с больными шли и коварные враги, фарисеи и саддукеи. Слово сталкивалось со словом, дух с духом. Произносились речи в возбуждающем споре, шла опасная словесная борьба и росло напряжение. К этому прибавля­лись утомительные объяснения с собственными учениками, – та тяжелая обуза, которую они возлагали на него своим непониманием и себя­любием. Любая болезненная или только слабая конституция не могла бы выдержать этого и сломилась бы. Но Иисус никогда и ни перед чем не терялся, даже в самых тяжелых и опасных по­ложениях, как, например, во время бушующей бури на Геннисаретском озере, когда Он спокойно спал на своей подушке, пока ученики не разбудили Его, и Он, очнувшись от глубокого сна, во мгновение понял обстановку и овладел ею. Все это доказы­вает, как чужды Ему были распущенность и сует­ливость, как твердо владел Он своими чувствами, как внутренне здоров Он был.

Целеустремленность

Была ли в этом здоровом теле также и здоровая душа? Этот вопрос должен быть поставлен. При необычности Его выступлений и неслыханности Его высказы­ваний и притязаний, само собой понятно, что именно средние люди, занятые повседневными делами и неспособные воспринимать исключитель­ное и героическое, обычно мерящие все на сред­нюю человеческую и только человеческую мерку, негодовали на Иисуса, и, не задумываясь, легко могли приписать Ему душевную ненормаль­ность. Первые, кто поносил Его, говоря, что Он «вне себя», были Его собственные родственники (Мк. 3, 21). И Его противники из фарисеев вы­ражали по-своему то же самое, когда утверж­дали, что в Нем действует злой дух (Мф. 12, 24). Эти толки о болезненном и злом духе прошли через века и опять были жадно подхвачены в новейшее время, чтобы таким простым и грубым образом покончить с загадкой Иисуса. Уже поэтому необходимо возможно отчетливее выяснить чисто человеческое духовное своеобразие Иисуса.

Как выявлял себя Иисус в качестве просто человека? Как Он пред­ставляется нам по Своей чисто человеческой ду­ховной структуре? Евангелисты дают нам на это однозначный ответ. Что особенно бросалось им в глаза в человеческом существе Иисуса и что они постоянно подчеркивали – это исключи­тельно ясная целеустремленность Его мышления и основанная на этом строгая выдержанность и законченность Его воли. Если попытаться сде­лать невозможное и свести к одному всеохватывающему конечному выражению духовное своеоб­разие Иисуса, то скорее всего следовало бы говорить о твердой целеустремленной мужествен­ности, с которой Он видел и принимал волю Отца как Свою задачу, и ее выполнял до последнего предела, до пролития Своей крови. Уже в Его речи, в постоянно повторяющихся выражениях: «Я пришел, – Я не пришел» проявляется это ясное по цели, полное решительности, твердое «да» и «нет» Его жизни: «Не мир пришел Я принести, но меч» (Мф. 10, 34). «Я пришел призвать не праведных, но грешников к покая­нию» (Мф. 9, 13). «Сын человеческий пришел взыскать и спасти погибшее» (Лк. 19, 10). «Сын человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу свою за искупление многих» (Мф. 20, 28; Мк. 10, 45). «Не думайте, что Я пришел нарушить закон, или пророков; не нарушить пришел Я, но исполнить» (Мф. 5, 17). «Огонь пришел Я низ­вести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся» (Лк. 12, 42).

Иисус знает, чего Он хочет, и знает это с самого начала. Уже в 12 лет в Иерусалимском храме Он дает Своей жизнен­ной программе ясное и отчетливое выражение: «Или вы не знаете, что Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему?» (Лк. 2, 49). Три искушения в пустыне представляют собою с психологической точки зрения победную борьбу с богопротивной, сатанинской возможностью свою мессианскую силу использовать для самовоз­величения, для эгоистических целей, а не для построения владычества Божия. Здесь мы убеж­даемся непосредственно, как ясно Иисус с самого начала Своей общественной деятельности видит новый путь и как решительно Он идет по этому пути самоотдачи и жертвы ради небесного Отца.

Впоследствии не только Его враги пытались отвлечь Его от этого пути. По меньшей мере в трех местах заметны влияния из Его собствен­ного окружения, которые хотели свести Его с раз навсегда принятого пути, ведущего Его к Страстям. Уже в Капернауме они начались тай­ным противодействием Его собственных после­дователей (Мк. 3, 21 и след.). Эти стремления сгустились в определенном протесте Петра у Кесарии Филипповой: «Будь милостив к Себе, Господи! да не будет этого с Тобою!» (Мф. 16, 22). Они привели в конце концов к тому, что отпала масса Его учеников, когда Иисус заговорил о еде Своего тела и питии Своей крови (Ин. 6, 57). «С того времени многие из учеников Его отошли от Него и уже не ходили с Ним» (Ин. 6, 66). Но Иисус продолжал идти своим пу­тем, решившись, если нужно, идти совершенно один, в полном одиночестве. В этом пункте у Него не было ни одного успокоительного слова для учеников, – один только острый сжатый вопрос: «Не хотите ли и вы отойти от Меня?»

Вот Иисус – с ясной волей, с целеустремленным делом. Во всей Его общественной жизни нельзя найти ни одного мгновения, когда бы Он раз­думывал, колеблясь в нерешительности, или тем более взял бы обратно хоть одно Свое слово, отказался бы хоть от одного Своего действия. И от Своих учеников Он желает такой же твердой, целеустремленной воли. «Возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благона­дежен для Царствия Божия» (Лк. 9, 62) «Кто из вас, желая построить башню, не сядет прежде и не вычислит издержек?» (Лк. 14, 28). «Какой царь, идя на войну против другого, не сядет и не посоветуется прежде, силен ли он... противостать идущему на него?» (Лк. 14, 31). Это Его собст­венный личный образ действий, который Он хочет вкоренить в души учеников. Необдуманно-пос­пешная деятельность, неуверенные колебания или тем более соглашательство, поиски компромиссов Ему совершенно чужды. Его существо и жизнь, это «да!» или «нет!», и ничего другого. Иисус всегда целен, всегда готов, так как Он никогда не говорит и не действует иначе, как в цельном, светлом сознании и с полнотой сильной жизненной воли. Потому Он и только Он один имеет право повелевать; «Да будет слово ваше: да, да; нет. нет; а что сверх того, то от лукавого» (Мф. 5, 37). Его существо и жизнь есть полное единство, законченность, светлость, изначальная ясность и правда. Он в такой степени был отмечен под­линностью, правдой, прямотой и силой, что даже Его враги не могли избавиться от этого впе­чатления. «Учитель, мы знаем, что Ты справедлив и не заботишься об угождении кому-либо» (Мк. 12, 14).

Авторитет

Эта сжатая, на своей цели сконцентрированная воля, эта ипостазированная инициативность и энергия делали Иисуса прирожденным вождем. Он призывает Симона и Андрея, и те сейчас же оставляют свои сети (Мк. 1, 16 слл.). Он при­зывает Иакова и Иоанна, и они оставляют отца своего вместе с работниками (Мк. 1, 20). Он гонит торгующих из преддворья храма, и никто не ос­меливается сопротивляться. Он – прирожденный повелитель, царственный образ.

Ученики чувствовали это. Отсюда их боязливая почтительность перед Учителем, сильное чувство расстояния, на котором они держатся от Него и считают должным держаться. Евангелисты пос­тоянно отмечают, как они изумлялись, как ужаса­лись Его речами и поступками (Мк. 9, 6; 6, 51; 4, 41; 10, 24. 26) и не осмеливались говорить с Ним (Мк. 9, 32). Марк описывает начало путешествия Иисуса в Иерусалим на смерть замечательными словами: «Иисус шел впереди их, а они ужасались и, следуя за Ним, были в страхе» (10, 32).

Эта трепетная боязливость сковывала и народ­ные массы. «И они боялись» – это было первое, изначальное чувство, которое возникало у них при виде Иисуса (Мк. 5, 15, 33, 42; 19, 15). Он не был как один из них. Он не был также похож ни на одного из их вождей, как книжники и фарисеи. Он был как власть имущий. Так сильно было это впечатление превосходства, чрезвычайного мужества в облике Иисуса, что люди обращались к высшим им известным образам и именам, чтобы выразить его: «Креститель Он? Илия? Иеремия или один из пророков?» (Мф. 16, 14).

Трезвенность

Иисус не был экстатиком подобно Магомету или подобно также св. Павлу. Магомет значительную часть своей жизни провел в сомнамбулическом состоянии. Павел с радостной гордостью описывает свои экстатичес­кие состояния, когда он был восхищен до третьего неба и слышал неизреченные слова (2 Кор. 12, 2 слл.). Ничего подобного мы не узнаем об Иисусе. Как ни высоко ставила первохристианская община экстатические дары, видения, дар языков, пророчества; как ни решительно Павел запрещал приглушать это духовное цветение (1 Фес. 5, 10), и как в этом ни видели явления духа и силы (1 Кор. 2, 4), – об Иисусе никогда не рассказывалось ничего столь странно-возвышенного, и это – ясное и решительное доказа­тельство того, что в жизни Иисуса видения, мо­литвы и речи экстатического характера действи­тельно никогда не имели места.

Кстати, это так­же ясное и решительное доказательство того, что первохристианской общине было совершенно чуждо стремление свои собственные идеалы ис­кусственно переносить на Иисуса и Его образ ри­совать собственными красками.

Правда, был час жизни Иисуса, когда Его облик выступил из те­невой и мглистой области земного, когда Его одежды засветились блистающей белизной, как „на земле белильщик не может выбелить» (Мк. 9, 3), и когда восхищенным глазам учеников явились Илия и Моисей, говорившие с Иисусом. Но здесь идет речь не о внутреннем восхищении, не об уходе духа Иисуса в иной мир, не об экстазе в собственном смысле, но о сверхземном просвет­лении Его внешнего облика. Это было предвос­хищением чуда воскресения, это было делом бо­жественной силы, которое должно было помочь ученикам преодолеть непосредственно предстояв­шие тяжелые часы страданий Иисуса. Это было откровение не в субъективном, но в объективном смысле. Мы ничего не узнаем при этом о внут­ренних процессах в сознании Иисуса. Если го­ворить об экстазе, то он имел место не у Иисуса, а у Его учеников, и прежде всего у Петра, у кото­рого этот неожиданный прорыв божественного в Иисусе вызвал восторженный возглас: «Равви, хорошо нам здесь; сделаем три кущи» (Мк. 9, 5), «ибо не знал, что сказать, потому что они были в страхе» (Мк. 9, 6).

Любовь, хорошо знаю­щая человеческую природу

Нет более превратного понимания Иисуса, как брать в отдельности его бессмертную весть о любви, самое возвышенное и самое нежное, что было когда-либо сказано человеком, особенно его слова: «Любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас» (Лк. 6, 27; Мф. 5, 44) и, отры­вая это от Его духовности и Его установок в целом, в этой изолированности, принимать все это за героические, но эксцентричные, пересту­пающие всякую меру, невозможные требования Его человеколюбивой души, за учение человека, который, как выразился однажды Ницше, «выше всех взлетел и прекраснее всех заблудился».

Благовествование Иисуса о любви, и именно оно, укладывается в его чувство действитель­ности, близкое к жизни. Оно может быть правиль­но понято и истолковано только отсюда.

Его любовь к людям ни в каком случае не мечта­тельная, идеализирующая лю­бовь. Она ни в каком случае не простой культ человечности. Иисус, наоборот, видит человечество во всей его сомнительности и слабости. Оно для Него «злой и прелюбодейный род» (Мф. 16, 4). Те галилеяне, кровь которых пролил Пилат, и те 18 несчастных, которые были убиты при падении Силоамской башни, «не были виновнее всех, живущих в Иеру­салиме» (Лк. 13, 4). Он видит таким образом весь Иерусалим под грехом. Даже там, где са­мообман был бы наиболее понятен – по отно­шению к собственным ученикам, от Него ничуть не ускользает ущербленность, извращенность их существа, настолько, что временами ему трудно оставаться с ними (Мк. 9, 18; 8, 17, 18; 8, 13 и 18; 7, 18). Даже в самом доверенном из своих учеников, в Петре, он замечает нечто злокачественное, даже дьявольское (Мф. 16, 23). Хотя Он никогда с такою выразительностью, как например святой Павел, не говорит о первородном грехе, Он тем не менее видит, как в человеке действует слиш­ком человеческое и ниже, чем человеческое, и он говорит, как нечто само собою разумеющееся, что все его слушатели «злы» (Мф. 7, 11). У Него ясный глаз (Мф. 11, 16 слл.) и на слабости детей, которых Он очень любит, на их каприз­ность, своеволие и поверхностную игривость. В их детскости отражается, с Его точки зрения, вся духовная незрелость Его времени. Потому его первое слово, сказанное человечеству, было словом о покаянии: «покайтесь» (Мф. 4, 17). Нельзя об этом умалчивать: в любви Иисуса к людям есть легкая сдержанность, даже време­нами сдержанное неудовольствие и отталкивание.

Иисус страдает за человечество. Его любовь несет на себе тайные раны. Это знающая любовь. Но именно потому, что она – знающая любовь, она видит не только темную глубину человечес­кого сердца, но знает также о человеческой обус­ловленности и хрупкости. Потому она запрещает всякое поспешное суждение и осуждение. «Не судите, да не судимы будете» (Мф. 7, 1; Лк. 6, 37). «И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в своем глазе не чувст­вуешь?» (Мф. 7, 3; Лк. 6, 41 и дальше). Иисус упрекнул Своих учеников, когда они хотели низ­вести огонь на неверующие города (Лк. 9, 55). Нельзя преждевременно и своевольно выполоть сорную траву на пшеничном поле (Мф. 13, 29). Бог сам озаботится об этом и для этого пошлет своих ангелов в день жатвы. Когда к Нему при­вели застигнутую на месте преступления прелюбодейцу и требовали от Него ее осуждения, тог­да Он, наклонившись к земле, стал писать паль­цем на песке. А когда они и после этого осаждали Его своими вопросами. Он дал им многозначи­тельный ответ: «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень» (Ин. 8, 7). Это слова, насыщенные знанием человека, полные жизнен­ности и совершенной объективности. И это не только Его слова; это – Его сущность, Он Сам весь в этих словах»[69].

4. Начало служения Иисуса

Общественное служение Иисуса началось с того, что Он пришел на Иордан принять Крещение от Иоанна Крестителя – человека, который и своим аскетическим образом жизни, и своей проповедью напоминал одновременно и пророка (особенно Илию), и апокалиптика. Сам факт принятия Иисусом Крещения от Иоанна – выдающийся и достойный всяческого доверия уже просто потому, что Предание сохранило его и включило в Евангелие несмотря на то, что Церковь с самого начала не могла не недоумевать, почему Сын Божий смиренно принимает Крещение от Своего Предтечи (ср. Мф. 3, 14-15 ), да еще если принять во внимание, что Иоанново Крещение было «для прощения грехов» (Мк. 1, 4 ). Кроме того, некоторые из учеников Иисуса (Петр, Андрей, Филипп и Нафанаил – Ин. 1, 35-51 ) прежде были учениками Иоанна Крестителя.

§ 11. Весть Иисуса с точки зрения формы

Общеизвестно, насколько тесно связаны форма и содержание. Проповедь Иисуса представляла собой цельное, гармоничное сочетание содержания Благой вести с теми формами, в которые Благая весть облекалась.

1. Общение за трапезой

Любовь Божию к грешникам, которую проповедовал Иисус, Он наглядно выражал тем, что ел и пил с «мытарями[70] и грешниками». Это были люди, согласно Закону находившиеся в низком, нечистом состоянии, вне общества Господня, народа Божия, каким считалась основная масса иудеев, «народ земли» (евр. amme ha’ares)[71]. Есть и пить с кем-то, то есть иметь общую трапезу – действие, наполненное большим символическим смыслом (особенно на Востоке по сей день[72]). Оно было самой наглядной демонстрацией того, о чем Иисус возвещал словесно, используя образы возвращения блудного сына и принятия его в прежнем достоинстве, прощения огромного долга, нахождения потерянной овцы и т.п.

С другой стороны, общение с подобными «потерянными» для Закона[73], своего рода «маргиналами», да еще за трапезой, у них дома (Лк. 19, 6-7), держало и Самого Иисуса в нечистом для Закона состоянии. Так сказать, вне Закона. Уже сам по себе этот факт вызывал не просто недоумение, а резкое порицание со стороны благочестивых. Христос возвещал, что эсхатологический пир Царствия Божия уже наступил, к нему приглашены все обратившиеся грешники, тогда как время поста – позади (Мк. 2, 18-20). Столь неаскетический образ жизни, который Он вел, не только отличал Его от Иоанна Крестителя, но и вызывал всеобщее неодобрение, стяжав Ему репутацию «человека, который любит есть и пить вино, друга мытарей и грешников» (Мф. 11, 19).

«Такие собрания, открытые даже для явных грешников, выражали самую суть вести Иисуса»[74].

Почему именно к ним с такой подчеркнутостью обращал Иисус Свою весть? Почему именно эту сторону Его проповеди так подробно и «крупным планом» описывают Евангелия? Конечно, не из-за любви Иисуса к таким несомненным грехам, как взяточничество, вымогательство, проституция и т.п., а из-за того, что сердца только таких людей были готовы плодоносить верой и благодарностью за незаслуженное спасение. Ведь их духовное и психологическое бремя было вдвойне тяжкое. Их открыто презирали люди, но и сами они были убеждены в невозможности получить для себя спасение у Бога[75]. Поэтому, если «мытари и грешники», «малые» (Мф. 10, 42 и др.), «простецы» (Мф. 11, 25)[76] – презрительные характеристики-штампы, употреблявшиеся в благочестивой среде фарисеев и книжников в отношении тех, кто не знал или нарушал Закон, то Сам Иисус называл их «труждающимися и обремененными», а также «нищими». Последний термин подразумевает не только обездоленных в имущественном смысле, но и более широко – тех, кто не в состоянии защитить себя перед сложившимися духовными представлениями-трафаретами. В таком значении термины «нищие», «смиренные», «убогие» и т.п. встречаются и в Ветхом Завете, особенно в пророческой проповеди[77].

Внимание Иисуса к «мытарям и грешникам» можно понимать и в более остром смысле – в противопоставлении тому, что на праведников, благочестивых, напротив, не распространяется провозглашаемое спасение. В утверждении «Блаженны нищие [духом], ибо их есть Царство Небесное» (Мф. 5, 3; Лк. 6, 20) акцент стоит на «их», что можно интерпретировать как Царство Божие принадлежит только нищим[78]. Или:

Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию (Мф. 9, 13 и пар.)

Под праведниками, конечно, понимаются не праведники как таковые (иначе получается абсурд), а те, кто себя таковыми считал: фарисеи и книжники. Мы еще раз убеждаемся, что острие обличительной проповеди Иисуса было направлено не против грехов человека вообще (они давным-давно обличены в Ветхом Завете, почему он, кстати, и не утрачивает своего значения), а прежде всего против ложного понимания пути спасения. И вследствие этого – против традиционной, удобной и привычной для человека религиозности (и на тот момент, и во все времена). Иначе говоря, против Церкви (какой тогда был народ Израиля), но ради ее же очищения.

И все же о трапезе в Евангелиях говорится не только как о способе общения Иисуса с явными грешниками вне Закона. Иисус обращался не только к ним, находящимся на периферии церковного общества, но и к самому обществу. Когда Он бывал услышан, то утоляя свой телесный голод скудной дорожной пищей (несколько хлебов и рыбок), толпа слушателей не раз к своему удивлению обнаруживала себя не просто подкрепляющей в пути свои силы, но неким собранием, очень прозрачно напоминающим пир в преизбытке Царства Божия:

И ели все и насытились; и набрали оставшихся кусков двенадцать коробов полных (Мф. 14, 20 и пар.); И ели все и насытились; и набрали оставшихся кусков семь корзин полных (Мф. 15, 37 и пар.).

Христос как будто готовил своих слушателей к тому, чтобы они – толпа – переродились, переплавились в Церковь, в тот народ Божий, который Он решил собрать (см. § 12. 4). И Он очень умело – с этой катехизаторской находкой Церковь не считает нужным расставаться до сих пор, – пользовался моментом, когда люди вознамеривались подкрепиться тем немногим, даже слишком немногим, что у них было. Так, через скудную трапезу в пути или в домашних условиях прорастало новое понимание общения – то, что получит окончательное раскрытие на Тайной Вечере и станет церковным Таинством Евхаристии.

2. Притчи

Обращаясь к людям со словом, Иисус проявлял себя искусным оратором и рассказчиком, используя самые различные формы устной речи. Прежде всего те, которые были связаны с традицией Мудрости и пророческой традицией Израиля (например, заповеди блаженства, плачи, пророчества и т.п.). Наиболее часто среди такого провозвестнического многообразия Он использовал притчи (евр. mashal, pl. meshalim). В Ветхом Завете притчи являются необыкновенно широкой и эластичной формой речи мудреца. Они могли представлять собой и поговорки, и метафоры, и сатирические стишки, и аллегории. Например, пророк Исайя аллегорически уподобил Израиль винограднику, которые перестал приносить плоды (Ис. 5,1-7). Также широко аллегорические притчи использовали и другие пророки.

Употребляя притчи, Иисус был далек от того, чтобы рассказывать приятные остроумные истории. Чаще всего Его притчи звучали опять-таки неожиданной и жесткой критикой того религиозного мира, к которому принадлежали Его слушатели.

И все-таки при всей их укорененности в библейской традиции притчи Иисуса представляют собой в высшей степени самобытный феномен. Так, в Ветхом Завете и в литературе междузаветного иудаизма мы встречаем притчи, скорее напоминающие басни, в которых в качестве действующих лиц выступают растения или животные (Суд. 9, 8-15; 4 Цар. 14, 9; Иез. 17, 3-8; 31, 3-14; 3 Езд. 4, 13-21). Но Иисус вообще не использует подобные аллегории. В Его притчах всегда главными героями являются только люди.

Более того, притчи Иисуса совершенно не похожи на какой-нибудь специальный вымысел с увлекательным сюжетом. Все очень обычно и знакомо: сеятель сеет семя, рыбак закидывает сети, женщина ищет потерянную монету. А фарисей заходит в храм, чтобы, «как у себя дома», совершить привычную уставную молитву. Разве что в притче о блудном сыне разворачивается настоящая драма. Не случайно это, наверное, самая поразительная и известная евангельская притча. И тут интересно, что притчам Иисуса, материалом для которых послужили эпизоды из реальной жизни людей, мы почти не найдем параллелей в ветхозаветной и междузаветной литературе.

«Его [Иисуса – А.С.] притчи скорее вводят нас в гущу повседневной жизни. По своей жизненности, по простоте и ясности, по мастерству немно­гословных описаний, по серьезности содержащегося в них обращения к совести, по их преисполненному любви пониманию опустившегося в религиозном смысле человека они не имеют аналогий. Если мы хо­тим найти что-то сопоставимое, нам придется обратиться к глубокой древности, ко временам наивысшего подъема пророчества, к притче Нафана 2 Цар. 12, 1-7, притче о винограднике Ис. 5, 1-7 и метафоре любви отца к сыну Ос. 11 (однако это уже не притча, не «короткий рассказ»). Но и в этом случае речь может идти лишь о небольшом числе разрозненных примеров, тогда как первые три Евангелия пере­дают нам не менее 41-й притчи Иисуса. Сегодня считается общепризнанным, что они принадлежат первичному слою предания, хотя этот факт и не освобо­ждает от необходимости критически анализировать каждую отдельно взятую притчу и историю ее передачи»[79].

Некоторые притчи сказаны так, чтобы человек был сейчас же поставлен перед выбором, причем неожиданно и в результате диалога. Яркий пример – притча о милосердном самарянине, когда вопрошая Иисуса «а кто мой ближний?» (Лк. 10, 19), Его собеседник вынужден сам ответить на этот вопрос. Причем, надо полагать, вразрез с общепринятым и собственным религиозным представлением. Ведь ближним «оказался» самарянин, а вовсе не священник и левит, то есть те, кого полагалось считать ближними[80].

Пытаясь понять смысл притчей Иисуса, нужно иметь в виду и другое. При всей понятности и образной выразительности, свойственных притчам, манера Иисуса говорить притчами вызывала у Его учеников вопрос: «Для чего притчами говоришь им?» (Мф. 13, 10). Да и Сам Он не раз заканчивал Свои притчи таким призывом: «Кто имеет уши слышать, да слышит!» (Мф. 13, 9. 43; 25, 30; Мк. 4, 23; Лк. 14, 35 и др.), как будто речь идет о какой-то сокрытой тайне. А обращаясь к ученикам, Он прямо так и говорил: «Вам дано знать тайны Царствия Божия, а тем внешним все бывает в притчах» (Мк. 4, 11).

Дело в том, что проповедь о наступлении Царствия Божия (а это суть Евангелия – вести Иисуса) могла и может быть воспринята только обратившимся и верующим сознанием. Это некая тайна, которая сокрыта для «внешних», то есть для тех, кто не хочет обратиться и уверовать. Притчи, подкупающие своей доступностью и наглядностью, парадоксально оказываются неким барьером, «шифром», «загадкой»[81], преодолеть, разгадать и понять которые можно только при условии веры.

С одной стороны, они обращены ко всем, в том числе и сейчас. Притчи, наверное, являются самым общеизвестным евангельским материалом. Вряд ли кто-то не знает притчу о блудном сыне (или, по крайней мере, полотно Рембрандта). А такое выражение, как «зарыть талант в землю» стало общеупотребимым достоянием языка. И в то же время притчи являются «надежной защитой» той евангельской сути, к которой при условии веры может прийти каждый.

11 И сказал им: вам дано знать тайны Царствия Божия, а тем внешним все бывает в притчах; 12 так что они своими глазами смотрят, и не видят; своими ушами слышат, и не разумеют, да не обратятся, и прощены будут им грехи (Мк. 4, 11-12).

Иными словами, употребление притчевой формы учения служит способом разделить верующих и неверующих: «Тайны учения вверены ученикам, которым одним дается толкование притч»[82].

В большей степени все сказанное относится к материалу Синоптических[83] Евангелий, но и в Четвертом Евангелии мы сталкиваемся со свидетельствами того, что Иисус любил говорить притчами. Другой вопрос, что эта Его манера по-разному отложилась в Предании, запечатленном синоптиками и в Ин.

3. Дела (чудеса-знамения) Иисуса

Христос проповедовал о наступлении Царствия Божия не только словами, но и делами. Их мы привыкли называть чудесами. Последний термин, однако, не вполне точно отражает суть и значение того, что делал Иисус. Более того, если русское слово «чудо» означает прежде всего что-то удивительное, непонятное, необъяснимое, то такой смысл не свойственен евангельскому тексту. Главный вопрос относительно т.н. «чудес» ставится в Евангелии совершенно в другой плоскости, нежели как стремление понять и объяснить, как то или иное «чудо» сотворил Иисус.

Þ Филологический экскурс

Здесь необходим краткий филологический экскурс, опирающийся прежде всего на подлинный, т.е. греческий текст четырех канонических Евангелий и позволяющий оценить удачность решений, предложенных славянским и русским (Синодальным) переводами.

Дела, которые творил Иисус и которые вызывали и до сих пор вызывают удивление в силу своей видимой чудесности (исцеления людей от самых разных, в том числе врожденных и неизлечимых болезней, воскрешения мертвых, усмирение морской бури, умножение хлебов и т.п.) вслед за Синодальным переводом мы чаще всего называем чудесами, подчеркивая этим их внешнюю необычность, удивительность, необъяснимость с точки зрения естественных наук. Для обозначения таких явлений или дел – чудес – в греческом языке существует слово qau=ma («фавма»). Однако в тексте Евангелий для обозначения чудесных дел Иисуса это слово не используется[84]! Вернее, мы часто встречаем глагол с тем же корнем qauma/zw («удивляться»), когда речь идет об удивлении людей, бывших свидетелями дел Иисуса (Мф. 8, 27). А иногда и об удивлении Самого Иисуса, когда Он, например, дивился неверию Своих соотечественников (Мк. 6, 6).

Для обозначения дел Иисуса в греческом тексте Евангелий употребляются два других термина. Причем оба содержат акцент не на удивительности и необычности самих дел, а на некоей их символической значимости и на том, что эти дела – видимые свидетельства определенных полномочий и власти Иисуса.

Первый термин – du/namij («динамис») – употребляемый в Синоптических Евангелиях, означает букв. «силу», «могущество», «способность» или «дело, являющее чью-либо власть, силу». Славянский перевод, как правило, буквально передающий смысл греческого текста (причем не только в этом случае, а как переводческий принцип[85]), дает «силы». Русский же Синодальный перевод – там, где речь идет именно о конкретных делах исцелений Иисуса (а не о «силе Божией», «силах небесных» или других подобных понятиях, не связанных с конкретными случаями, напр., Мф. 22, 29; 24, 29 и др.) – дает чаще всего «чудеса» (Мф. 13; 58; 41, 2 и пар.; Мк. 6, 2). За небольшими исключениями, где он следует славянскому «силы»[86] (напр., Мф. 11, 23 и пар.).

Второй термин – shmei=on («симион») означает «знамение», «знак», «признак». Он употребляется во всех четырех Евангелиях. В Синоптических Евангелиях им обозначаются, например, признаки Второго Пришествия Сына Человеческого (напр., Мк. 13, 4; Лк. 21, 7 и др.) или поцелуй Иуды – как знак, кого нужно взять (Мф. 26, 48). Но вот в Евангелии от Иоанна этот термин имеет в виду именно то, что Синодальный перевод, за редчайшими исключениями, последовательно называет «чудесами» (Ин. 2, 11. 18. 23; 3, 2; 4, 54; 6, 2. 14. 26. 30; 7, 31; 9, 16; 10, 41; 11, 47; 12, 18. 37; 20, 30), тогда как славянский дает «знамения»[87]. Все перечисленные места Ин., за исключением одного, приходятся на первую часть, где говорится о семи чудесах-знамениях Иисуса. Поэтому в библеистике ее условно называют «Книгой знамений» (см. § 45. 4)[88].

Итак, вопрос изначально был и должен оставаться не в том, чтобы сомневаться в подлинности чудес Иисуса (ибо в таком случае это уже вопрос о том, возможны ли вообще чудеса и силен ли Бог их совершить), а в том, Кто есть Иисус и что эти чудеса означают, будучи совершены Им[89].

В древности чудеса Христовы не ставились под сомнение даже врагами. Другое дело, что они объяснялись либо властью диавола (Мф. 12, 24 и пар.), либо в более позднее время – магией[90]. В Иисусе легче всего было увидеть, да и сейчас зачастую в Нем охотно признают попросту целителя или экстрасенса, не более того. Все это свидетельствует о том же, о чем говорится в Евангелии:

«Столько чудес (по-слав. и точнее: знамений) сотворил Он пред ними, и они не веровали в Него (Ин. 12, 37).

Не веровали, то есть не разумели того смысла, который скрывается за этими знамениями. Все до единого «чудеса», которые сотворил Иисус и о которых говорится в Евангелиях – не просто дела милосердия из жалости к больным и несчастным. Они были наглядной проповедью (на языке результативных действий) о наступлении Царствия Божия и о том, Кто есть Сам Иисус по отношению к этому Царствию. Евангелия – не перечень дел милосердия Иисуса как целителя, а Благая весть только о Царстве Божием. Если же перечислять все дела Иисуса, то «и самому миру не вместить бы написанных книг» (Ин. 21, 25).

В Евангелии нет ни одного чуда, о котором бы говорилось ради него самого и не больше. Всякий раз рассказ о том или ином чуде прерывается или отклоняется для выяснения чего-либо такого, что прямо и только лишь к данному моменту не относится. Чтобы понять это, можно условно «уложить» в одну и ту же схему буквально все евангельские чудеса Иисуса Христа – будь то исцеления больных или усмирение бури на море. Схема состоит из пяти «пунктов»: 1) описание обстоятельств болезни или несчастья; 2) чей-то крик или даже безмолвная просьба к Иисусу о помощи; 3) вмешательство Иисуса (словом или действием); 4) незамедлительный («тотчас») результат Его вмешательства (например, исцеление или тишина на море); 5) реакция окружающих: удивление, вера, поклонение, прославление Бога и т.п. Всем этим пунктам, повторяем, удовлетворяют все рассказы о чудесах Иисуса Христа. Но в том-то и дело, что мы не найдем ни одного примера, где рассказ на каком-то этапе не отклонился бы от этой «голой» схемы – для того, чтобы выявить некую важную истину, ради которой, собственно, и приведен рассказ. Можно взять любой из евангельских рассказов о чудесах Христовых: например, Мк. 2, 3-12, где «отклонением» являются стт.5б-11а (см. подробнее § 42. 6), или Мк. 4, 37-41, где «отклонением» является ст. 40.

Самое интересное, что одни и те же чудеса в разных Евангелиях имеют иногда как будто разные «отклонения» (напр., Мф. 17, 14-18 и Мк. 9, 17-27). В этом смысле дальше всех идет Евангелие от Иоанна, где как раз наиболее последовательно и настойчиво используется термин shmei=on («знамение»). Сами чудеса каждый раз являются лишь поводом к пространной речи о какой-либо важной, таинственной истине. Наглядный пример здесь – чудо насыщения пятью хлебами пяти тысяч человек. Это единственное чудо, о котором говорится во всех четырех Евангелиях. И только в Ин. оно упоминается как повод к длинной проповеди о хлебе жизни.

Конечно, мы должны учитывать, что здесь перед нами предстает не только непосредственно то, что делал и говорил Сам Иисус, но и рассказ – текст, составленный евангелистами.

С одной стороны, «при литературно-критическом исследовании и анализе языка рассказов о чудесах этот материал начинает таять и заметно сокращаться в объеме»[91]. С другой стороны, «при строго критическом подходе к рассказам о чудесах остается доступная изучению и описанию историческая основа»[92].

Итак, дела Иисуса были не просто чудесами, призванными изумить своей необычностью. Они были знамениями некоей реальности, которая предстает подчас не без помощи сопутствующих слов.

Эти «отдельные» чудеса были знаками и частичной реализацией того, что должно осуществиться в Царстве Божием:

30 Много сотворил Иисус пред учениками Своими и других чудес (по-слав. и точнее: знамений), о которых не писано в книге сей. 31 Сие же написано, дабы вы уверовали, что Иисус есть Христос, Сын Божий, и, веруя, имели жизнь во имя Его (Ин. 20, 30-31)[93].

Таким образом, Слова (учение) и дела (чудеса-знамения) Иисуса нельзя рассматривать в отдельности, ибо это две стороны одной медали.

4. Иисус и Бог-Отец

Более поздние (времен Вселенских соборов) святоотеческие отточенные формулировки о единосущии, равночестности, нераздельности и неслиянности лиц Святой Троицы, которыми Церковь до сих пор пользуется при исповедании веры и в догматической речи, внешне достаточно явно отличаются от евангельской терминологии. И дело не только в самой терминологии. Ведь она рождается как необходимость выразить то новое, что посещает человеческий разум на путях поисков и познания истины, где навстречу этим поискам идет Божественное откровение. И все же нельзя не заметить, что в Евангелии единство Иисуса как Сына Божия с пославшим Его Отцом, равно как и Его отношения с «другим Утешителем» (Ин. 14, 16), выражены с совершенно неподражаемым и «неподдельным», личностным проникновением. Те места в Новом Завете, где об Иисусе говорится, что Он обращался к Богу как к Своему Отцу с помощью арамейского «Авва», признаются в современной библеистике как одни из наиболее аутентичных свидетельств об Иисусе. То есть как такие высказывания, которые раннехристианская Церковь сохранила в нетронутом виде так, как они звучали в Его устах. С точки зрения иудеев – современников Иисуса можно сказать, что Он осмеливался обращаться к Богу с глубоко личным, интимным, но в то же время почтительным «Авва», передаваемом в ряде случаев даже без перевода (Мк. 14, 36; Гал. 4, 6; Рим. 8, 15). А чаще по-гречески как o( path/r (или в звательном падеже pa/ter), и означавшим буквально «мой дорогой Отец (Отче)». В тогдашней иудейской религиозной практике это было явным новшеством[94].

Удивительный результат здесь опять дает сравнение таких, кажется, различных вариантов Благой вести, как Синоптические Евангелия и Евангелие от Иоанна. У евангелистов-синоптиков:

Все предано Мне Отцем Моим, и никто не знает Сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть (Мф. 11, 27; ср. Лк. 10, 22).

В Ин. о Своем единстве с Отцом Иисус говорит гораздо больше.

«Эту тему – Отец и Сын «зна­ют» друг друга – Иоанн развивает в богословских терминах; и впрямь здесь неявно содержится целое богословие. Но само речение, взятое из Мат­фея (Лука тоже приводит его, немного переиначив) – не богословское, а личное, естественное, как возглас»[95].

Указанное изречение, кстати, долгое время считалось в библеистике поздним по сравнению с Синоптической традицией образованием. Оно возникло в эллинистической среде, связанной с писаниями Иоанна (в которых действительно Иисус часто говорит о Себе как о Сыне без какого-либо уточнения, а Бога называет «Отец Мой») – «метеоритом, упавшим с Иоанновского неба»[96]. Однако и лексика, и стиль – явно семитские. Также и ряд других соображений говорит о том, что перед нами – один из примеров в высшей степени самобытного высказывания Иисуса о Себе и Своих отношениях с Отцом, скрывающего в себе, возможно, притчу об отношениях всякого отца с сыном. Или, точнее, учителя как отца с учеником как сыном[97].

Сюда же следует отнести и очень ценное место из Павлова наследия: в Гал. 4,6 апостол приводит изречение «Авва, Отче!» именно как нечто изначальное, в высшей степени характерное и определяющее в служении Иисуса как Сына Божия.

5. Иисус – толкователь Закона

Иисус настаивал на исполнении Закона Моисеева, так как Закон был и остается выражением воли Бога. Особенно это подчеркивается в иудео-христианском Евангелии от Матфея:

17 Не думайте, что Я пришел нарушить Закон или Пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить. 18 Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна иота или ни одна черта не прейдет из Закона, пока не исполнится все. 19 Итак, кто нарушит одну из заповедей сих малейших и научит так людей, тот малейшим наречется в Царстве Небесном; а кто сотворит и научит, тот великим наречется в Царстве Небесном (Мф. 5, 17-19).

Во многом Иисус вел Себя вполне в соответствии с общепринятыми правилами и обычаями, основанными на Законе. Хотя Он и не имел формального образования и не был книжником (см. § 5. 1), Его называли «Равви» или «Учитель». Он проповедует в синагоге во время богослужения[98] (Лк. 4, 16 слл.). Споры, в которые вступал Иисус по поводу того или иного места Закона, были распространенной формой обнаружения того или иного нового толкования, которое впоследствии становилось общим достоянием (см. § 5. 1).

Но если бы дело обстояло только так, Иисус не был бы распят... Чаще всего подобное соблюдение «правил игры» Иисусом было лишь формальным следованием «законам жанра», тогда как по сути Он выступал с новым словом и зачастую с резкой критикой существующего понимания Закона. Вернее, его исполнения – прежде всего фарисеями. Это была борьба «ясного, простого, прямого, сущностного мышления против извилистости и тупой пред­взятости казуистической диалектики и против не­вероятно узкого и закостеневшего толкования Писания. Его афоризмы, направленные против фарисейства, стремятся свести и сосредоточить религиозно-моральные требования к их сущест­венному смыслу»[99].

Новизна состояла как в углублении и расширении в область сердечных помышлений одних заповедей (таких, как «не убей», что истолковывается Иисусом и как запрет на гнев, Мф. 5, 21-22), так и попросту в отмене некоторых других (о клятве, Мф. 5, 32; о разводе, Лк. 16, 18).

Имея много общих черт с ветхозаветными пророками, Иисус в чем-то и отличался от них. Он возвещал новое совсем не так, как пророки, которые всегда начинали свою речь словами типа: «И было слово Господне ко Мне...» или «Так говорит Господь...» Да и в традиции устного предания иудейские учителя (равви), желая ввести какое-либо новое толкование, говорили примерно так: «Равви Х говорит от имени равви Y...»[100] Иисус говорил прямо, уверенно, безапелляционно и в то же время торжественно: «А Я говорю вам...», в каком-то смысле противопоставляя Свои повеления заповедям Закона[101]. Не менее уверенно звучало и Его «Аминь говорю вам»[102]. Такая форма речи («аминь» не как подтверждающий ответ[103], а как введение к новому высказыванию) не встречалась более нигде и никогда раньше, и согласно выводам исследователей считается исключительной, беспрецедентной характерной чертой речи Самого Иисуса[104]. Это тем более удивительно, что перед нами иноязычное (семитское) слово, оставленное в греческом тексте без перевода[105].

6. Некоторая загадочность речи Иисуса

Проповедь Иисуса с ясностью, выразительностью и требовательностью сочетает еще и определенную загадочность. Живущие много времени спустя после евангельских времен, мы склонны списывать ее на недосказанность, которую допускал Иисус, или на наше незнание каких-то специфических реалий древности и религиозной жизни тогдашних иудеев. Однако подобная загадочность озадачивала уже тех, кто непосредственно слушал Иисуса и даже тех, кто потом записывал такие «загадочные» изречения. И что очень важно (и косвенно свидетельствует опять-таки о благоговении перед Иисусом как перед Богом): ученики передавали эти изречения своего Учителя в неотредактированном виде, хотя смысл оставался не вполне понятным.

Сюда, например, можно отнести слова о Царстве Божием, которое «силою берется» (Мф. 11, 12; возможные толкования см. § 12. 3), об Иоанне Крестителе, который «больший из рожденных женами», «но меньший в Царстве Небесном больше его» (Мф. 11, 12), о трех категориях скопцов (Мф. 19, 12) и т.п.[106]

В ряде случаев прозрение наступало позже, после Воскресения Иисуса, и тогда мы читаем краткое пояснение евангелиста:

19 Иисус сказал им в ответ: разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его. 20 На это сказали Иудеи: сей храм строился сорок шесть лет, и Ты в три дня воздвигнешь его? 21 А Он говорил о храме тела Своего (Ин. 2, 19-21).

§ 12. Весть Иисуса с точки зрения содержания

1. Проповедь «Царствия Божия»

Христос провозглашал Благую весть в терминах наступления Царствия (или Царства) Божия, в связи с чем и призывал народ Израиля обратиться (покаяться). Именно весь Израиль, то есть весь народ Божий, а не отдельных индивидуумов. Понятие «Царствие Божие» (h( basilei/a tou= qeou=), или в иудео-христианском Мф. во избежание употребления имени Бога[107] (см. § 43. 2) – «Царствие Небесное» (h( basilei/a tw=n ou)ranw=n), содержит более динамический, нежели пространственный аспект[108]. Имеется в виду царствование или правление Бога как царя[109], а не царство как территория, хотя в Евангелии используются и пространственные образы.

Выражение «Царствие Божие», много раз встречающееся в речи Иисуса в Евангелиях, пользовалось редким употреблением в литературе древнего иудаизма – как междузаветного, так и современного Иисусу (в том числе ессейской). Более того, выражение «Царствие Божие» звучит из уст Иисуса в подавляющем большинстве случаев в более ранней, Синоптической традиции, чем в остальных писаниях Нового Завета[110]. Замечательно и то, что Иисус употребляет его в самых разных оборотах речи, что является и вовсе исключительным, впервые возникшим речевым явлением. В Его речи «Царство Божие» (иногда даже просто «Царство») встречается в таких сочетаниях: «приблизилось Ц.Б.», «Ц.Б. силою берется», «входить в Ц.Б.», «наименьший в Ц.Б.», «Ц.Б. внутри вас», «ключи от Ц.Неб.», «достигло до вас Ц.Б.», «уготованное Ц.», «затворять Ц.Б.», «быть недалеко от Ц.Б.» и т.п.[111] Также показательно, что «за пределами Синоптического предания, передающего речения Иисуса, выражение «Царство Божие» отходит на задний план; уже у Павла оно становится редким, а в Евангелии от Иоанна встречается лишь дважды (3, 3. 5)»[112], что можно вообще считать за один раз и если не считать близкого по смыслу высказывания Самого Иисуса в Ин. 18, 36.

Бог изначально – царь всей Вселенной. Его царствование, Царствие непрестанно обновляется, Он воцаряется (ср. Псалмы воцарения Бога, напр., Пс. 21, 29; Пс. 92). В Ветхом Завете это происходит прежде всего в той среде, которую Бог специально избрал – в народе Израиля. Но восставшее и отпавшее от Бога творение уклонилось от Его праведных путей и подпало под власть сатаны и греха. И Израиль также мечется между избранием Бога и отпадением от Него. Но Бог, верный Своим обетованиям и пророчествам, обращает Свой зов к отпавшему творению и вновь собирает рассеянный народ Божий. Вот Христос и собирает Израиль (см. § 12. 4).

Здесь следовало бы различать два аспекта: настоящий и эсхатологический. С одной стороны, Израиль – новый, собираемый Иисусом вместо ветхого, – продолжает оставаться народом Божиим. То есть народом, в котором уже, сейчас царствует Бог. В этом смысле Царство Божие здесь (приблизилось) и сейчас. Особенно отчетливо эта тема присутствует в Мф. (о соотношении Церкви и Царства Божия в Мф. см. § 43. 4). Но все-таки полное и окончательное воцарение Бога является ожиданием эсхатологического будущего[113]. Прошение из молитвы Господней «да приидет Царствие Твое» наряду с утверждением о том, что Царство Божие уже наступает, говорит о том, что Иисус тоже учитывал эти два аспекта в Своей проповеди.

И хотя Царствие Божие – главное, что провозглашает Иисус, тем не менее Он говорит о Боге как о далеком, властном и беспощадном в Своем суде царе только разве что в некоторых притчах. Тогда как главное, что Он возвещает о Боге – это то, что Он есть любящий Отец, радующийся возвращению Своих блудных детей (см., например, притчу о блудном сыне, Лк. 15, 11-32)[114].

Имелась и другая сторона. Ожидание скорого наступления Царства Божия тогда витало в воздухе. Вопрос был лишь о часе такого вмешательства Бога. Однако эти ожидания имели сильную политическую окраску (см. §§ 7, 8). И вот в Галилее появляется Иисус, возглашая: «Исполнилось время и приблизилось Царствие Божие» (Мк. 1, 15). Естественно, многие решили, что Он говорит о царстве Сына Давидова, а значит, призывает к восстанию. Его даже хотели сделать царем (Ин. 6, 15), но Он уходил от этого. В конце концов, согласно официальному римскому приговору, Он и был распят как политический бунтарь, вину которого написали на Кресте на трех языках: «Царь иудейский» (Мк. 15, 26).

2. Победа над сатаной

Наступление Царства Божия, которое проповедовал Христос, означало, что тем самым в мире – Божьем творении – наконец устанавливается тот порядок, который был изначально задуман Богом. Но затем временно, хотя и надолго, он был заменен «оккупационным» порядком – чуждым, враждебным Богу. Враг, сатана, узурпировал власть над миром, присвоил себе полномочия «князя мира сего». Иисус ведет Себя так, что ясно: Он пришел дл того, чтобы изгнать вон князя мира сего (см. Ин. 12, 31 ) и воцариться Самому.

«Оккупированная территория – вот что такое этот мир. А христианство – рассказ о том, как на территорию эту сошел пра­ведный царь, сошел, можно сказать, инкогнито и призвал нас к саботажу. Когда вы идете в церковь, вы на самом деле принимае­те секретные сообщения от друзей по радиопередатчику. Вот по­чему враг так настойчиво старается вам помешать. Чтобы мы не ходили в церковь, он играет на нашем самомнении, лени, снобиз­ме. Кто-нибудь, возможно, спросит меня: «Не хотите ли вы в на­ше просвещенное время вновь представить нам старого приятеля, дьявола, с рогами и копытами?» Я не знаю, при чем тут просве­щенное время, и меня не особенно интересуют такие мелочи, как рога и копыта. Но в остальном я бы ответил: «Да, именно это я со­бираюсь сделать». Я не говорю, что мне что-либо известно о его внешности. Тому же, кто действительно хочет узнать его полу­чше, я скажу: «Не беспокойтесь. Если вы в самом деле хотите по­знакомиться с ним поближе, то непременно познакомитесь. Понравится ли вам это, другой вопрос»[115].

Конечно, в мире много зла, которое проявляется самыми разнообразными способами: в болезнях (не только смертельных и страшных), стихийных бедствиях, социальной неправде, тирании, детских слезах, человеческих извращениях, человеческих слабостях и во многом другом. Это очевидный жизненный опыт любого нормального человека. С другой стороны, людям свойственно понимать зло как своего рода ущерб, искажающий некую красоту, которая несмотрся ни на что все-таки «проступает» сквозь толщу зла. В реальности красоты мира тоже не приходится сомневаться. Но воспринимать подобные проявления зла можно по-разному. Можно видеть в них огромное количество разрозненных изъянов, недочетов, пороков, которые «хаотично» наносят ущерб всеобщей красоте и цельности. В древности, в том числе и в иудейской, отраженной в Евангелиях, подобные изъяны и болезни рассматривались как следствия действий бесов, злых духов (в греч. тексте Нового Завета – dai/mwn, dai/monej, демон, демоны):

«Во времена Иисуса царила чрезвычайно сильная бесобоязнь, до сих пор сохранившаяся в мусульманской Палестине. Болезни всех видов относили на счет бесов, в особенности различные формы психических расстройств, уже внешние проявления которых показывали, что больной больше не хозяин себе. Масштабы этого страха перед бесами станут понятней, если принять во внимание, что в отсутствие изолирующих психиатрических лечебниц болезни такого рода действовали на окружающих совсем иначе, нежели в наше время... я сам помню, что во времена моей юности в Иерусалиме видел душевнобольного с пеной на губах, бегущего по улице с ревом»[116].

В таком представлении о болезнях как об одержимости злыми бесами была и остается своя несомненная правда. Она заключается в том, что зло – понятие прежде всего духовное и активное. Зло противостоит божественному плану о красоте и блаженстве жизни. И если Бог – личен и потому активен, то зло, оскверняющее Его творение конкретными болезнями и пороками, тоже лично и активно.

В Своей проповеди Иисус действует всецело в соответствии с таким представлением. И вместе с тем Он настаивал на том, что бесы – олицетворения болезней – не отдельные существа, независимые «агенты» зла, а единая «армия» под командованием одного князя, хозяина, стратега – сатаны.

«Эта связь находит выражение в разных образах. Сатана появляется как управляющий войском (Лк. 10, 19 ) или даже царством (Мф. 12, 26 и пар.); бесы – его солдаты[117]. В Мф. 10, 25 Иисус пользуется игрой слов, называя сатану хозяином дома (be’el zebul), которому подчиняется челядь»[118].

Установление Царства Божия – главное дело Иисуса – заключается в преодолении власти сатаны, победе над ним. Демонстрацией этой одной победы являются многочисленные победы над болезнями – бесами. Это ярко видно, например, в Евангелии от Марка, где о победе над сатаной говорится наиболее часто[119], а первым, то есть «программным» общественным деянием Иисуса является чудо изгнания беса, описанное как битва (см. Мк. 1, 23-28 )[120].

Проповедь Иисуса выглядит как собирание армии Своих учеников, посвященных в «заговор»[121], чтобы вместе с Ним противостоять власти сатаны и одолеть ее:

«Он посылает их провоз­глашать Царство и дает им власть над злыми духами (Мк. 3, 14 слл.). Власть над духами постоянно упоминается в напутственных логиях при посылании учеников и даже является одним из отличительных признаков этого напутствия (Мк. 6, 7 и пар.; Мф. 10, 8 ; Лк. 10, 19 слл. ср. Мк. 6, 13 и пар.; Мф. 7, 22 ; Лк. 10, 17 ). Это – древнее предание, так как напутственное задание первохристианских миссионеров звучало ина­че, имея христологическое содержание. Ликующий возглас, ко­торым Иисус отвечает на сообщение возвратившихся учеников о том, что духи отступают перед их словом: «Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию» (Лк. 10, 18 ), показывает, почему Он придавал столь большое значение изгнанию бесов»[122].

О новизне победной вести Иисуса говорит то, что «в иудаизме того времени аналогий для этих изречений не сущест­вует; об одолении сатаны, которое начинается уже сейчас, не знают ни синагога, ни Кумран. Конечно, все это звучит парадоксально и оче­видно только верующим. Сатана еще властвует. Поэтому e)/rga [дела] не узаконены; они могут восприниматься и как дело рук дьявола (Мк. 3, 22 ). Но там, где верят Иисусу, царит ликование, пронизываю­щее весь Новый Завет: власть сатаны сломлена!»[123]

3. Близость Царствия Божия и конец времен

Особую остроту и требовательность проповеди Иисуса придавала Его уверенность в близости окончательного пришествия и наступления Царствия Божия[124]. Оно вот-вот наступит, еще до созревания плодов смоковницы[125]. Во всяком случае, при жизни «рода сего»[126], то есть современного поколения; даже апостолы едва успеют обойти города Израилевы (см. Мф. 10, 23 ).

Христос говорил о покаянии и о вере в Его весть как о последнем шансе, когда нужно немедленно совершить свой выбор. Особенно это чувствуется в притчах, где «нота предостережения звучит громко и отчетливо. Например, в притче (или притчах) об отсутствующем хозяине дома, к возвращению которого должны быть готовы слуги (Мк. 13, 34-36 ; Лк. 12, 36-38 ; Мф. 24, 42. 45-51 ; Лк. 12, 42-46 ); в притче о воре, который приходит неожиданно (Мф. 24, 43-44 ; Лк. 12, 39-40 ), в притче о десяти девах (Мф. 25, 1-12 )»[127]

Наступление Царства Христос описывал и как завершение истории этого мира с его неправдой, неверием и несправедливостями: грядущее Царство Божие принадлежит «нищим» (см. Мф. 5, 3 ; Лк. 6, 20 ). При этом Он описывал его в терминах иудейской апокалиптики:

24 ...Солнце померкнет, и луна не даст света своего, 25 и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются. 26 Тогда увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках с силою многою и славою. 27 И тогда Он пошлет Ангелов Своих и соберет избранных Своих от четырех ветров, от края земли до края неба (Мк. 13, 24-27 ).

Обостренное ожидание скорого наступления Царствия Божия сохранялось и первым христианским поколением. Правда, довольно скоро Церкви пришлось смириться с необходимостью существовать в истории еще сколь угодно долго (вот уже две тысячи лет: могли ли об этом предположить первые христиане?!) В результате убеждение в буквально скором наступлении Царства Божия неизбежно дополнилось необходимыми новыми истолкованиями. А жизнь поначалу не обремененной никакими земными, историческими заботами Церкви очень быстро стала приобретать формы, которые бы позволяли ей существовать в различных условиях истории, не теряя преемства апостольской, то есть изначальной веры и церковного единства.

Подобная «поправка» к пониманию «скорости» конца мира и наступления Царствия Божия отразилась на многих различных аспектах бытия Церкви. Эта «поправка» является хотя и не единственной, но одной из причин того нового, что появилось в церковной жизни. Например, сам факт записи Благой вести (составления Евангелия как письменного, композиционно продуманного и законченного текста, причем в виде нескольких версий) спустя некоторое время после устной стадии сохранения предания об Иисусе Христе отчасти объясняется и заботой (в виду «продления срока») о сохранении Благой вести в первоначальной апостольской аутентичности.

Но удивительно, что слова Иисуса Христа о скором конце мира и о наступлении Царства Божия в ближайшем будущем Церковь сохранила, не искажая их толкованиями или какими-либо поправками, которые бы объясняли задержку. Хотя это не могло не быть и до сих пор остается богословской проблемой для всякого, кто вдумчиво читает Евангелие[128].

О близости наступления Царствия Божия Иисус возвещал как о настоящем:

Царствие Божие внутрь вас есть (Лк. 17, 21 ).

Если же Я Духом Божиим изгоняю бесов, то конечно достигло до вас Царствие Божие (Мф. 12, 28 и пар.)

Иными словами, Царство Божие уже здесь, внутри, и даже точнее – среди[129] слушателей (и читателей) Евангелия, под которыми подразумеваются ученики Иисуса. Поэтому в ряде Его притчей явственно слышится, что новое, радостное уже здесь[130]. Таковы притчи о брачном пире, когда время поститься уже в прошлом (см. Мк. 2, 19 ), о новой заплате к старой одежде, о новом вине в ветхих мехах (см. Мф. 9, 16-17 и пар.), о сокровище, найденном в поле, о драгоценной жемчужине (см. Мф. 13, 44-46 ), о жатве (см. Мф. 9, 37 ), о побелевших нивах (см. Ин. 4, 35 ). Царство воссияло как свет, прятать который неразумно и бессмысленно (см. Мф. 5, 15 ; Мк. 4, 21 ). Ветхозаветные праведники могли лишь мечтать об этом, как о далеком будущем (см. Мф. 13, 16-17 и пар.)

В ответ на вопрос посланцев Иоанна Крестителя Иисус перечисляет знаменательные факты, еще в Ветхом Завета понимавшиеся как «комплект» свидетельств о наступлении эры спасения:

Слепые прозревают и хромые ходят, прокаженные очищаются и глухие слышат, мертвые воскресают и нищие благовествуют[131] (Мф. 11, 5 и пар.; ср. Ис. 29, 18 слл.; 35, 5 слл.; 61,1 слл.).

Посылая учеников на проповедь, Иисус напутствует их соответствующими повелениями:

7 Ходя же, проповедуйте, что приблизилось Царство Небесное; 8 больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте (Мф. 10, 7-8 ).

Иными словами, Царствие Божие начинается сейчас. А некоторым объяснением «задержки» его полного наступления является то, что оно дано как залог, как возможность, которую можно и нужно реализовать сейчас – в этом мире, в нашей жизни. Областью или сферой реализации этой возможности является Церковь – круг учеников Христовых (особенно много внимания теме церковной реализации Царствия Божия уделено в Евангелии от Матфея, см. § 43. 4).

Хотя в то же время:

Не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, там... (Лк. 17, 20 ).

Более того, реализация Царства здесь, в кругу учеников (в Церкви) – результат их труда, усилий. Речь идет и том сопротивлении, которое оказывает мир, охваченный неверием и неприятием Бога[132]. Возможный смысл фразы «От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Мф. 11, 12 ) заключается в том, что Царство Небесное «подвергается насилию со стороны секулярного, враждебного Богу мира»[133]. Имеются в виду мученики за Царство Божие, начиная с Иоанна Крестителя и затем христианские мученики и исповедники. Впрочем, возможно и другое толкование этого загадочного места: выражение «употребляющие усилие», имеющее отрицательный смысл («насильники», «насильно врывающиеся»), является «характеристикой приверженцев Иисуса, которая исходит от Его противников: эти ходящие за Иисусом грешники вторгаются в священные области, на что имеют право только благочестивые»[134]. Они «силой вторгаются» в Царство[135].

4. Собирание Нового Израиля – Церкви

Христос говорил:

Я послан только к погибшим овцам дома Израилева (Мф. 15, 24).

А учеников Своих Он посылал на проповедь с напутствием:

5 На путь к язычникам не ходите, и в город Самарянский не входите; 6 а идите наипаче к погибшим овцам дома Израилева (Мф. 10, 5-6).

В подобных изречениях и напутствиях прежде всего обращают на себя внимание слова «только», «наипаче». Они имеют в виду народ Израиля и исключают все то, что вне Израиля и до чего Иисусу вроде бы нет никакого дела. Однако такое понимание не совсем верно и даже вовсе не верно.

Да, Иисус действительно осознавал Свою миссию как призыв, обращенный к народу Израиля. Ведь призвание Израиля еще со времен Ветхого Завета состояло в том, чтобы быть народом Божиим. Этого призвания Израиля и даже самого понятия «народ Божий» Иисус не отменяет и не хочет отменить (Бог верен Своему слову). Однако Священная история Ветхого Завета – это история, где верность своему Богу и пребывание в Завете с Ним всегда соседствовали с неверностью и изменами. Причем Израиль зачастую не только поклонялся иным богам, но и свою веру, почитание своего Бога облекал в такие формы, которые шли вразрез с библейской религией. Израиль неоднократно отступал от своего Бога. Нужно было вновь его призвать.

Со своей стороны, рассеянный и обессиленный Израиль тоже ожидал вмешательства Бога в историю с целью освободить и собрать его. Ко временам служения Христа, как уже отмечалось, эти ожидания накалились до предела (см. §§ 7, 8). Собирание Израиля вокруг единой идеи было очень актуальной темой. Идея выражалась в понятии святого остатка, введенного в оборот еще ветхозаветными пророками (Илией, Амосом, Исайей и др.). Так или иначе эту идею старались воплотить различные религиозные движения в иудаизме. Что, как не стремление осмыслить себя как святой остаток, выражали собой фарисеи или ессеи (см. § 5. 2, 4 ), хотя одни в этом качестве и не признавали других [136].

Иисус увидел Свою миссию также в собирании, точнее, вос-собирании, вос-созывании тех, кто был когда-то собран и созван (призван) как народ Божий. Иными словами, на всеобщее ожидание собирания Израиля Христос предложил Свой ответ.

Однако этот Его ответ обнаруживал совершенно иное понимание собирания Израиля, сколь бы ни была подготовлена почва и сколь бы напряженными и распространенными ни были ожидания и чаяния.

Так, принадлежность к Израилю как к народу Божию Христос определял не по признакам крови (чада Авраама по плоти, то есть израильтяне по национальности), а по тому, какие внутренние качества выявлял человек по отношению к Его вести. Главное – вера в эту весть и полное признание своего недостоинства и неспособности «купить билет» в народ Божий, опираясь на свою праведность и благочестие. С верой неразрывно связаны благодарность Богу за Его необычайную незаслуженную милость, а также покаяние как решение изменить свою жизнь. Бог дарует милость даром (благодать и прощение – то, что дается даром), а человек незаслуженно и потому благодарно принимает дар.

Другое резкое отличие собирания Иисусом остатка от других внешне аналогичных движений (фарисеев, ессеев), состоит в том, что Ему абсолютно чужд принцип обособленности, отделенности от «внешних»[137], воспринимаемых как нечистые.

Здесь нужно обратить внимание на то, как перераспределяются акценты. О том, что Бог милостив и способен простить грешников, Израиль, конечно, знал давно. Многократно повторенная в Ветхом Завете, эта истина стала общеизвестной в иудейском богословии. Но таким же общепринятым было (а в общем-то остается и до сих пор) и представление о том, что на прощение можно надеяться лишь после раскаяния, доказав всю его серьезность переменой своей жизни[138]. В проповеди же Иисуса эти два «звена» в динамике прощения меняются местами. Он Сам от лица Бога выступает с инициативой прощения: оно благовествуется там, где его не ждут[139]. Вернее, где на него уже не надеются, и уже в ответ на эту весть происходит покаяние и перемена жизни:

«Согласно представлениям окружавшей Иисуса среды, отношение Бога зависит от нравственности поведения. Отсутствие этого в Евангелии выглядело как посягательство на сами основы религии. Поэтому именно радостная весть – а не призыв Иисуса к покаянию – вызывает скандал»[140].

Покаяние, к которому Иисус призывает так же, как и Иоанн Креститель, мотивировано милостью и добротой Бога. Но в отличие от Иоанна Крестителя не страхом перед судом. Поэтому покаяние, которое совершают люди, слушая Иисуса, переходит в радость и ликование[141]. Об этом говорится в многочисленных Иисусовых притчах. Такова радость по поводу обретенной овцы (см. Мф. 18, 13) или найденной драхмы (см. Лк. 15,8). Один из ярких примером – пир, который устраивает отец по поводу возвращения блудного сына (см. Лк. 15, 22-24).

Также особенно яркими примерами являются случаи, когда Иисус обращается к людям, находящимся вне Израиля как общества Господня – к тем, кому по Закону дорога туда навсегда закрыта. Причем именно таким эпизодам в Евангелии уделено «повышенное» внимание. Таков, к примеру, эпизод с начальником мытарей Закхеем (см. Лк. 19, 1-10). После покаянных слов Закхея:

Господи! половину имения моего я отдам нищим, и, если кого чем обидел, воздам вчетверо (Лк. 19, 8),

Христос называет его ни много-ни мало сыном Авраама (самоименование Израильтян, имеющее в виду принадлежность к народу Божию – ср. Мф. 3, 9; Ин. 8, 39).

Другой мытарь – из знаменитой притчи о мытаре и фарисее, – тот, что, «стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо; но, ударяя себя в грудь, говорил: Боже! будь милостив ко мне грешнику!» (Лк. 18, 13), также удостоился вердикта «быть оправданным» (ст. 14), то есть войти в народ Божий. В отличие от фарисея, считавшего себя безусловным образцом праведности и думавшего, что особенно по сравнению с мытарем он находится в первых рядах Израиля.

Наконец, значение веры, благодарности и сознания незаслуженности дара Божьей милости проявляется в тех случаях, когда Иисус общается к язычникам. Таких эпизодов в Евангелии тоже много. Дело не только в том, что внимание Иисуса к язычникам выглядело в глазах правоверных иудеев скандально. Но и потому, что как данность принималась и самими язычниками эта «невозможность», непреодолимость барьера между Мессией Израиля и ними (они величали Иисуса мессианским титулом «Сын Давида», когда обращались к Нему за помощью). Сердца язычников как раз и были более приготовлены к вере, смирению и благодарности, так как им не на что было рассчитывать.

Наверное, самый яркий и подчас вызывающий недоумение пример – история исцеления дочери хананеянки или, как пишет св. Марк, сиро-финикиянки, то есть язычницы (см. Мф. 15, 21-28; Мк. 7, 24-30). Христос Сам помогает ей обнаружить веру и смирение, но помощь Его довольно необычна. Он провоцирует ее путем произнесения довольно обидных слов. В конечном итоге женщина прежде всего для самой себя и, разумеется, для учеников обнаруживает такую веру и такое смирение[142] с благодарностью, которые и позволили ей быть причастной к делам Христовым, воспользоваться обильными плодами этих дел (исцеление дочери) и быть спасенной («вера твоя спасла тебя»). А значит, войти в народ Божий.

Свою провокацию Христос выражает не только уже достаточно «обидным», но в то же время понятным «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева» (Мф. 15, 24). В ответ на настойчивые просьбы женщины Он усиливает провокацию уничижительным «нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам» (ст. 26). В этой Его фразе есть два момента, достойных замечания. С одной стороны, слово «псы» было устойчивым термином раввинистического иудаизма для обозначения язычников. Таким образом, Христос лишь озвучивал существующий трафарет мышления (с которым, как видно, не смеет спорить и сама женщина-язычница). Но озвучивал, как будто предлагая преодолеть его. И к тому же Он не может не смягчить такое уничижительное определение и говорит не «псы», а «собачки» (kuna/ria), «щенки» (оттенок, к сожалению, не отраженный в СП). В этом смягчении или даже переводе разговора в сферу некоторого юмора рядом с означенной провокацией кроется и незаметная подсказка, ободрение, которое в других случаях выражалось словами «дерзай!».

Другой пример – вера сотника (см. Мф. 8, 5-13; Лк. 7, 1-10), то есть римского офицера. А значит, человека, с одной стороны, «отягощенного» не последним положением в обществе и вроде как не способного на смирение. К тому же он «культурный римлянин», наверняка отрицательно предрасположенный к местным иудейским проповедникам. Для самих же иудеев он опять-таки язычник и так же неприемлем для общения. И здесь преодолеваются оба барьера. Один преодолевает сотник, смиряясь до обращения к Иисусу[143], причем в самой что ни на есть смиренной форме:

Господи! я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой, но скажи только слово, и выздоровеет слуга мой (Мф. 8, 8).

Другой барьер преодолевает Иисус, облагодетельствовав язычника. Вера, которую явил сотник, удивила Иисуса, причем Свое удивление Он выразил весьма показательно в связи с разбираемой темой:

10 Истинно говорю вам, и в Израиле не нашел Я такой веры. 11 Говорю же вам, что многие придут с востока и запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Небесном; 12 а сыны царства извержены будут во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов (Мф. 8,10-12).

Еще пример: благодарный самарянин (почти язычник, а может быть и хуже, см. § 5. 6), вернувшийся воздать хвалу Иисусу в отличие от девяти иудеев (см. Лк. 17, 12-19), оказавшихся не способными на благодарность. А все потому, что самарянину как раз заведомо не на что было рассчитывать. Тогда как его недавние собратья по несчастью, будучи потенциальными членами народа Божия по крови и совершив законные ритуальные действия (ст. 14), не смогли по достоинству оценить данную им через Иисуса милость от Бога.

Главная и самая острая тема в обличениях Иисуса, неразрывно связанная с «отбором» подлинного, нового Израиля – это самоуверенная законническая праведность, не оставляющая места живой и смиренной вере в милостивого Бога. Объектом подобных обличений были уже упомянутые книжники и фарисеи – те, кто считал себя как бы уже имеющими некоторый «капитал» праведности в очах у Бога[144].

Причем Иисус имел в виду совсем не реформу тогдашнего иудаизма. Ведь свою реформу иуда­изм действительно более-менее успешно пережил после 70-го года, когда вновь возродился в Ямнии под руководством Йоханана бен Закая на уже чисто фарисейской основе (см. § 9), чтобы, оставаясь иудаизмом, жить без храма[145]. Христос же пророчествовал о гибели старого Израиля:

34 Иерусалим! Иерусалим! избивающий пророков и камнями побивающий по­сланных к тебе! сколько раз хотел Я собрать чад твоих, как птица птенцов сво­их под крылья, и вы не захотели! 35 Се, оставляется вам дом ваш пуст (Лк. 13, 34-35).

Такую радикальную весть Спаситель провозглашал и различными другими словами и действиями. Например, символическим проклятием бесплодной смоковницы (см. Мф. 21, 19 и пар.) или пророчеством о разрушении храма Иерусалимского:

Разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его (Ин. 2,19).

Показательно, что именно это Его высказывание в искаженной форме было вменено Ему в вину:

И сказали: Он говорил: могу разрушить храм Божий и в три дня создать его (Мф. 26, 61; Мк. 14, 58); Проходящие же злословили Его, кивая головами своими и говоря: Разрушающий храм и в три дня Созидающий! спаси Себя Самого... (Мф. 27, 39-40; Мк. 15, 29-30).

Кстати, сам по себе факт, что эти слова приводятся в связи со столь различными ситуациями (в начале служения, как в Ин, и в конце, уже на суде, как у Синоптиков), с такими различиями (точнее, искажениями) и в таких различных Евангелиях, как Синоптические, с одной стороны, и от Иоанна, с другой, наводит на мысль об их подлинности и особой важности.

Обратим внимание, что Христос говорил и о воссоздании храма в три дня.

«"Храм" здесь – состояние религиозной жизни, воплощенной в общине. Система явно рассыпалась, но это лишь предваряло новую религиозную жизнь, воплощен­ную в новой общине. И все-таки отстроить заново надо тот же самый храм. Новая община – все еще Израиль; в разрыве осуществлена непрерывность. Старое не сменилось новым, оно воскресло»[146].

5. Двенадцать и более широкий круг

Собирая новый Израиль, Иисус сформировал четко определенную группу, именуемую «Двенадцать (учеников)» (см. Мк. 3, 14; 4, 10; 6, 7; 9, 35; 10, 32; 11, 11; 14, 17 и пар.) – по образцу ветхозаветного Израиля, состоявшего из двенадцати колен-потомков двенадцати братьев-сыновей Иакова:

Сядете и вы на двенадцати престолах судить двенадцать колен Израилевых (Мф. 19, 28).

В то же время община Двенадцати, основанная Иисусом, замысливалась Им как ядро собираемого нового Израиля – Церкви, которая вся должна жить по тем законам, которые устанавливал Христос. Вероятно, более всего среди этих законов Его беспокоили те, что касались общения, внутреннего согласия и в то же время нового понимания иерархического авторитета. Он Сам здесь подает пример, умывая ноги Своим ученикам (см. Ин. 13, 5), а также поучая:

25 Вы знаете, что князья народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими; 26 но между вами да не будет так: а кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою; 27 и кто хочет между вами быть первым, да будет вам рабом; 28 так как Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служи­ли, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих (Мф. 20, 25-28 и пар.).

Такое понимание «власти», авторитета и иерархического устройства нового Израиля – Церкви –столь часто Христос акцентировал не напрасно. Как видно из Евангелий, уже для учеников это представляло трудную духовную проблему (см. Мф. 20, 21-22 и пар.). Кстати, это еще одно доказательство подлинности и новизны подобных заповедей Христовых. В конце концов, искушение властью не случайно представлено в Мф. последним, то есть самым сильным искушением от диавола (об особой акцентированности темы власти в Церкви в Мф. – см. § 43. 4). И как не раз показывали история и современная церковная жизнь, Христово понимание авторитета и власти в Церкви слишком часто подменялось и подменяется мирским, чуждым Христу, дьявольским их пониманием.

Круг Двенадцати был и остается, с одной стороны, исключительным по своему значению – как круг ближайших прямых свидетелей всего, что связано с земным служением Иисуса. Вот как будут сформулированы условия, предъявленные к кандидатам на замещение места отпавшего Иуды (одного из Двенадцати):

21 Итак надобно, чтобы один из тех, которые находились с нами во все время, когда пребывал и обращался с нами Господь Иисус, 22 начиная от крещения Иоаннова до того дня, в который Он вознесся от нас, был вместе с нами свидетелем воскресения Его (Деян. 1, 21-22).

Двенадцать апостолов – начало Церкви в человеческом измерении. Поэтому эти Двенадцать – как двенадцать сыновей Иакова, ставшие родоначальниками ветхозаветной Церкви (ср. Мф. 19, 28) – имеют неповторимое значение. Церкви нет без Христа. Но Церкви нет и без апостолов, очевидцев земного служения Христа, посланных Им для распространения Его Благовестия (Церковь – апостольская, по выражению из символа веры).

И в то же время Двенадцать – это первая христианская община, призванная стать образцом любой другой христианской общины. Это модель Церкви в зачатке, в «миниатюре», парадигма любой церковной общины. Поэтому поучения и заповеди, которые Христос произносил, как кажется, исключительно для Двенадцати, обращены и ко всей Церкви, и к каждому ее члену. Иначе зачем бы это вошло в Евангелие? С этой точки зрения особенно интересно прочитать последнюю беседу Иисуса с Двенадцатью на Тайной вечере по Ин. (13–17 глл.).

Кроме того, в самих Евангелиях неоднократно и недвусмысленно говорится о том, что у Христа был и гораздо более широкий круг учеников, чем Двенадцать, причем многие из этого круга известны по именам. Это не только Его слушатели и собеседники вообще, но и друзья, и близкие люди, питавшие симпатию ко Христу именно как к Учителю: Лазарь с сестрами Марфой и Марией (см. Лк. 10, 38-42; Ин. 11), Мария Магдалина и другие женщины (см. Лк. 8, 2), Никодим (см. Ин. 3) и др.

§ 13. Установление Нового Завета

Сделав все возможное на пути собирания заново народа Божия, в кульминационный момент, когда вот-вот должен был свершиться главный час Иисуса – сначала Его Голгофа, ставшая для одних соблазном и поводом окончательно разувериться в Нем, а для других печальным, тягостным, но, кажется, неминуемым и таким жестоким часом прощания, Голгофа, из которой затем неожиданно для всех (и верующих, и неверующих) выросла слава Воскресения, – буквально накануне этого часа по иудейскому обычаю предпасхального[147]вечера Иисус собрал Двенадцать для праздничной трапезы.

Эту последнюю трапезу Господа с учениками мы обычно именуем «Тайной Вечерей». Ведь праздник был или семейным, или в кругу учеников одного своего учителя. Впрочем, слово «тайная» в данном случае в Евангелиях не применяется. Порядок Вечери был издавна выработан, достаточно сложен, но хорошо известен всем правоверным иудеям, которые ежегодно тысячами стекались в Иерусалим на Пасху[148]. Иисус и Его ученики ничего здесь не изобретали и не могли изобретать нового[149]. Вопрос, обращенный к Иисусу: «где велишь нам приготовить Тебе пасху?» (Мф. 26, 17), то есть Пасхальную трапезу, подразумевает, что за исключением лишь этого самого «где?» все остальное ясно, ибо давно известно.

Вечеря состояла из целого ряда молитв, простейших (ибо действие происходило не в храме, а дома), но в то же время символичных священнодействий, и яств, само вкушение которых тоже имело ритуальный характер[150]. Здесь чередовались питье смешанного с водой вина и вкушение горьких трав, опресноков и Пасхального агнца. В течение всей вечери глава семейства или учитель поднимал, благословлял и предлагал всем по очереди до пяти чаш.

Через все молитвы, благословения и псалмы лейтмотивом проходило благодарственное и хвалебное (в честь Бога) воспоминание об Исходе из Египта как о событии, ознаменовавшем избрание Израиля в Завет с Богом. Таков был главный смысл праздника Пасхи. Ведь именно по Исходе из Египта Господь заключил с народом Израиля Завет, который Моисей скрепил кровью жертвенных тельцов, сказав:

Вот кровь завета, который Господь заключил с вами о всех словах сих (Исх. 24, 8).

Христос полностью совершил такую законную Вечерю со Своими учениками. Евангелисты ничего не говорят о ходе традиционной трапезы, который был сам собой разумеющимся. Но вот о чем они сообщают, так это о том, как не нарушая общего хода трапезы, Христос позволил Себе целый ряд неких новшеств. Они и наполнили всю трапезу неожиданным иным содержанием.

Эти новшества касались не внешней стороны происходящего: все те же хлебы (опресноки, часть которых съедалась в начале, а часть оставлялась до конца трапезы), все те же чаши с вином. В конце ужина, «после вечери» (1 Кор. 11, 25; Лк. 22, 20) съедались остатки хлебов и поднималась последняя чаша[151]. Новшеством стал тот словесно-молитвенный комментарий, которым Христос сопроводил традиционные действия. Благословив хлеб и вино, Он произнес слова, ставшие установительными словами Евхаристии о том, что хлеб сей, преломленный и напоминающий «ломимое», то есть страдающее тело, есть Тело Его, а чаша есть Его Кровь Нового Завета.

Эти слова сохранились в Новом Завете в нескольких немного отличающихся друг от друга версиях: Мф. 26, 26-28; Мк. 14, 22-24; Лк. 22, 19-20; 1 Кор. 11, 23-26. Небольшая разница в редакциях слов Иисуса свидетельствует лишь том, что они по-разному сохранились через устное предание и уже стали приобретать литургические черты. Сюда же нужно отнести и слова Иисуса, сказанные в Евангелии от Иоанна в ином контексте о хлебе, который есть Его «плоть» (Ин. 6, 51). Считается, что это более близко к семитскому оригиналу[152].

Произнося слова о Новом Завете, Господь, с одной стороны, целиком оставался в контексте темы Пасхального празднества, ибо ветхозаветная Пасха входила в число праздников-воспоминаний о заключении Богом Завета с Израилем. С другой стороны, речь шла о заключении Завета заново: с тем самым новым Израилем, который и собирал Иисус. Но и здесь, устанавливая Новый Завет, Он исполнял пророчества и отвечал всеобщим чаяниям и ожиданиям. Так, еще в VI веке до Р.Х., когда Израиль находился в Вавилонском плену, пророк Иеремия возвестил о том, что Бог заключит со Своим народом «новый завет» (см. Иер. 31, 31-34). Во времена Иисуса Христа, когда эсхатологические и апокалиптические ожидания до предела обострились (см. § 7), понятие «Новый Завет» было особенно в ходу. Об этом говорят, например, дошедшие до нас писания наиболее остро эсхатологически настроенных ессеев (см. § 5. 4).

§ 14. Смерть и Воскресение Иисуса

Сказываю же вам, что отныне не буду пить от плода сего виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в Царстве Отца Моего (Мф. 26, 29 и пар.).

Столь уверенное пророчество Христос произнес сразу вслед за словами о Хлебе и Чаше – Его Теле и Крови Нового Завета. Установление Нового Завета здесь напрямую увязывается с Его предстоящей смертью.

Свою смерть Он не раз так или иначе предрекал и раньше. И имел в виду не смерть вообще – ибо смертен каждый человек – а такую смерть, которая станет неким знамением и путем, вратами к Новому Завету, к торжеству Царствия Божия. А значит, к явлению божественной славы Сына Человеческого. Предсказания Иисуса Христа о Его грядущей мученической смерти вызывали у учеников то недоумение, то стремление избежать такого грустного конца (Мк. 8, 32 и др.). Но чем дальше, тем больше у них было оснований убедиться, что дело кончится именно таким, самым ужасным образом (ср. Мк. 10, 32; Ин. 11, 16).

Однако подлинный смысл слов о смерти Христовой (в том числе и тех новых слов, которыми Иисус наполнил традиционный Пасхальный обряд) мог дойти до учеников лишь потом: после того, как они успели о них как будто забыть. В самом деле, их сознание заполнила лишь одна страшная картина: Иисус, их Учитель, схвачен и осужден, и Его обезображенное Тело, не имевшее «ни вида, ни величия» (ср. Ис. 53, 2), истекало кровью в страшных муках на Кресте.

Но как выяснилось впоследствии, эти минуты и часы на Голгофе были необходимым испытанием веры и верности учеников, «Пасхой», прехождением Иисуса из одного качества жизни к другому. А с Ним вместе и прехождением учеников из одного качества веры к другому. Именно этим страшным Голгофским мгновеньям и предпосылал Иисус слова о Теле и Крови Нового Завета на Тайной вечере.

Новый Завет не только провозглашен Иисусом на Тайной Вечере, после чего кровь Христова действительно истекает, а Его тело страдает, «преломляется» на Кресте. Новый Завет наступает, реализуется тогда, когда ученики не находят своего Учителя среди мертвых – там, где они Его погребли:

Тогда вошел и другой ученик, прежде пришедший ко гробу, и увидел, и уверовал (Ин. 20, 8).

Вера в Новый Завет проходит испытание в сердцах ближайших учеников. Петр, трижды отрекшийся от своего Учителя в час унизительного суда над Ним, трижды прощен Им по Воскресении. Новый Завет, заключенный в Крови Христовой, становится Заветом с Церковью – с новым народом Божиим. Церковь так и сохранила это первичное (как некое «родимое пятно») самоощущение, или самосознание, восприятие самой себя как собрания прощенных после отречения и неверности, как помилованных по причине безмерной любви Того, Кого предали и от Кого отреклись.

«Так родилась Церковь, и она не забыла, что первыми ее членами были невер­ные люди, обязанные своим местом одной лишь милости Того, с Кем так дурно обошлись»[153].

К этому можно добавить, что Церковь и ее члены никогда не должны забывать этого своего исходного и главного, определяющего самоощущения.

Воскресение Иисуса Христа и даже явления воскресшего Иисуса (ведь в Евангелиях описано не само Воскресение, а явления Воскресшего) не могут быть подвластны такому же критическому историческому исследованию, какому могут быть подвергнуты проповедь и дела «земного», если угодно, «исторического» Иисуса до Воскресения. Но из этого не следует, что Воскресения не было. Скорее, Воскресение или «иного жития, вечного, начало»[154] – событие, превосходящее сей мир со всеми его неотъемлемыми материальными характеристиками, такими, как пространство и время. Это не оживление мертвеца, который впоследствии все равно должен умереть. Это нечто абсолютно новое.

Здесь интересна чисто терминологическая сторона. Еще апостолы, в частности, евангелисты были озабочены проблемой невыразимости реальности Воскресения Иисуса с помощью имеющихся языковых средств. Ведь они выработаны человеком только на основании земного, исторического опыта. Вот и приходилось, за неимением других, применять термины «ожил», «явился живым», «восстал», «воскрес из мертвых» и т.п. Но наряду с этими терминами, составляющими ряд в плоскости «смерть/жизнь», в Евангелиях используется и другой ряд, в плоскости «низ/верх»: «восхождение на небо», «вознесение». Сюда же можно отнести и термин «прославление» (см. § 45. 4).

В том, что речь идет о чем-то невыразимом, неописуемом, но реальном и увиденном учениками, убеждает целый ряд обстоятельств. Например, предание о пустой гробнице, где не было обретено тело погребенного Иисуса. Но как по-разному оно отражено в Евангелиях от Марка и от Иоанна (Мк. 16, 1-8; Ин. 20, 1-10)! Ап. Павел с чувством «документальной ответственности» говорит о людях, которым явился воскресший Христос (1 Кор. 15, 5-7). Или хотя бы тот факт (вдумаемся в него еще раз), что среди подобных свидетелей первыми оказались именно те, кто был учениками Иисуса до Его смерти, а потом отреклись от Него, рассеявшись как овцы без пастыря. Наконец и то, что ученики, которые не могли «не говорить того, что видели и слышали» (Деян. 4, 20), то есть о Воскресении Иисуса, были не какими-то безграмотными простаками[155] или фанатичными безумцами, а людьми, если не богословски образованными, то укорененными в религиозной традиции[156], трезво взиравшими на мир с его сильными и слабыми сторонами и умевшими использовать эти стороны (см. напр., восхитительные по остроумию и прагматичности «ходы» ап. Павла в Афинах, Деян. 17, 22-23, или перед Синедрионом, Деян. 23, 6-7), и при этом готовые умереть за правдивость своих свидетельств и истинность своей веры.

Отношение же к Воскресению Иисуса Христа всех тех, кто жил после апостолов, в том числе и современных читателей Евангелия, зависит от того, верить или не верить всей совокупности столь различных свидетельств, верить или не верить тому опыту, который был пережит в те годы многими людьми и который им было так трудно выразить адекватно:

Блаженны невидевшие и уверовавшие (Ин. 20, 29).

§ 15. Слова Самого Иисуса

1. Роль учеников и устного предания

Достойно специального замечания то обстоятельство, что Сам Иисус Христос не написал ни одной строчки. На первый взгляд, это обстоятельство является какой-то помехой, недочетом. Ведь мы как будто лишены возможности узнать от Него Самого, что Он хотел возвестить человечеству без чьего-либо писательского посредничества. Но с другой стороны, если бы Он написал что-то, то скорее всего за этими писаниями ушла бы в тень Сама Личность Христа в ее цельности и в той ее многогранности, которая по-разному отражалась в воспоминаниях учеников, послуживших первичным материалом для составления письменных Евангелий. Ведь именно Его Личность – Личность Богочеловека – и оказалась важна и остается главной целью общения и стремления для Церкви во все времена. В конце концов, только так – со словом, обращенным к живому собеседнику, – обращался к человеку Бог в Священной истории Ветхого Завета. И только так мог обратиться и вочеловечившийся Сын Божий.

«Примечательно, что Сам Христос, по-видимому, ничего не писал, обращаясь к людям только с живым, изустным, звучащим словом, по отношению к коему записи Евангелистов в любом случае вторичны... Итак, сначала – Христос, писавший (и продолжающий писать) не на хартии, а в сердцах; во-вторых – само это «письмо» в сердцах, опытное знание о том, что на верность Бога должна ответить вера и верность человека; и в-третьих – то, что писано уже «на хартии», т.е. «Священное Писание»...»[157].

Причем заметим, что главный вопрос касается слов Иисуса, тогда как вопросы о Его внешнем облике (см. выше), даже происхождении и роде занятий до призвания на общественную проповедь занимают уже не так.

Различия, которые существуют между евангельскими свидетельствами об Иисусе Христе (причем различия как бы двух уровней: между Синоптическими Евангелиями и Евангелием от Иоанна, и между тремя Синоптическими Евангелиями), являются великим благом. Во многом при сопоставлении (как с помощью лучей света, направленных с разных точек), они-то как раз и позволяют увидеть или, точнее, услышать то, что и как «на самом деле» говорил Иисус.

Но мало того, что Иисус ничего не написал – Его ученики также не писали при Его земной жизни. (Во всяком случае, из всего, что они могли тогда записать «по ходу дела»[158], ничего не сохранилось). Все, что написано ими, написано после – спустя несколько десятков (не менее тридцати) лет после события Пасхи Воскресения. В евангельских строках без труда угадывается интонация, которую выразил, например, евангелист Иоанн:

Когда же воскрес Он из мертвых, то ученики Его вспомнили, что Он говорил это, и поверили Писанию и слову, которое сказал Иисус (Ин. 2, 22 ).

Они вспомнили потом, и не удивительно, что, вспоминая одно и то же, описывали по-разному.

«Уже одно сравнение, к примеру, редакций «Отче наш» или обетований блаженства у Матфея и у Луки может дать представление об этом процессе»[159].

На учениках как будто остался «отпечаток» (или, употребив однокоренное слово, впечатление) личности Иисуса. Это можно сравнить с фотографией: когда делается снимок, на пленке отпечатывается изображение, но его не видно до тех пор, пока пленку не погрузят в проявитель[160].

До Воскресения Иисуса и Пятидесятницы «отпечаток» оставался «непроявленным». Проявителем стал Дух Святой, заставивший заговорить на разных языках учеников и целые общины по всему тогдашнему миру. «Проявитель» выявлял и высвечивал различные словесные изображения Христа – в зависимости от того, на чье свидетельство они опирались.

Таким образом, Палестину, Малую Азию, Грецию, Италию и другие области Римской империи в годы после Пятидесятницы можно сравнить с огромной фотолабораторией, где общины вслед за апостолами воссоздавали различные образы своего Учителя. Эти общины состояли из иудеев и язычников, принявших христианство, из ремесленников и рабов, из коммерсантов и художников, из людей различных профессий, национальностей и сословий.

2. Семитская первооснова Евангелий и речей Иисуса

Итак, с одной стороны, мы обязательно должны учитывать указанное обстоятельство – что слова и описание дел Иисуса получили письменную фиксацию некоторое время спустя, причем непременно пройдя сквозь призму веры в Иисуса как в воскресшего, прославленного Господа. С другой стороны, важно и другое: будучи свидетельствами веры в Иисуса как Сына Божия и прославленного Господа, Евангелия бережно и неповрежденно сохраняют слова Иисуса именно так, как они Им были произнесены. Убедиться в этом заставляют, например, результаты тех филологических исследований текста Нового Завета, которые во всей серьезности развернулись лишь в последние два столетия, и в особенности в последние десятилетия.

В том, что Евангелия неповрежденно сохранили многое из того, что говорил Иисус, можно быть уверенным по крайней мере по двум причинам. Одна из них чисто технического, а другая –идеологического или богословского характера.

Во-первых, надежность устного способа сохранения и передачи информации в древности была гораздо выше, чем впоследствии и сейчас, когда мы легко тратим горы бумаги для записи даже гораздо менее важной информации, чем мировоззренчески важные и вероучительные истины. И дело здесь не только в большей натренированности человеческой памяти. В той глубокой древности, когда проповедовал Христос, всякий учитель, обращаясь к ученикам с поучениями и объяснениями, выбирал такие языковые средства, которые бы позволяли ученикам, не пользуясь дорогими или вовсе недоступными писчими материалами (папирусом или пергаменом), легко запоминать то многое, что они слышали. Группировка высказываний по содержательным аналогиям или по наиболее символичным, особенным числам (три, пять, семь, девять, десять и т.п.), игра слов, наглядность образов, числовые сочетания, рифмы и т.п. – всем этим изобиловала речь любого учителя, который был озабочен тем, чтобы его поучения не были быстро забыты. В подобных приемах не было никакой особенной, специально богословской символики или идеологии – это были прежде всего мнемонические приемы[161]. Таким учителем не мог не быть и Христос.

Во-вторых, стремление как можно более точно сохранить слова Иисуса было вполне сознательным, продиктованным идейными или богословскими мотивами. Такое стремление передать человеческие индивидуальные особенности и черты речи Иисуса было тем большим, что подчас с этими-то в том числе и речевыми особенностями и были связаны многие новые по содержанию вещи, о которых Он говорил. Можно сказать, благоговение перед Иисусом как перед Господом выражалось в том, что Его слова сохранялись такими, какими были произнесены, даже если они могли вызывать недоумение или идти вразрез с общепринятыми литературными нормами.

Последнее замечание достойно особого пояснения. Парадокс в том, что хотя Иисус говорил на арамейском языке[162], все книги Нового Завета, в том числе и Евангелия, написаны на т.н. койне (koinh\[163]) – общепринятом греческом языке, ставшим международным со времен греческой экспансии по всему Востоку[164]:

«Этот народный язык во многом отличается от классического и несет на себе печать восточных влияний. Открытие «бытовых» папирусов (частные письма, дневники, контракты, счета) позволило Дейссману установить тождество евангельского языка и койне»[165].

В то же время Евангелия сохранили лишь как отдельные «археологические фрагменты» всего несколько фраз на арамейском языке, произнесенных Иисусом Христом и записанных, разумеется, по-гречески: «талифа куми» (Мк. 5, 41 ), «Или, Или! лама савахфани?» (Мф. 27, 46 ; Мк. 15, 34 ), «еффафа»[166] (Мк. 7, 34 ). Но на самом деле это лишь немногочисленные небольшие верхушки айсбергов, создающих обманчивое впечатление эпизодичности, тогда как в евангельском греческом тексте сплошь и рядом встречаются и просто арамейские слова: «Авва» в Мк. 14, 36 ; «Равви», в ряде случаев оставленное в СП без перевода, как, например, в Мф. 26, 25 , а иногда, как в Мф. 23, 7 , переведенное как «Учитель»; «вар» в Мф. 16, 17 , переведенное в СП как «сын»; «геенна» в Мф. 5, 22. 29 ; 10, 28 и др.; «Кифа» в Ин. 1, 42 ; «маммона» в Мф. 6, 24 ; Лк. 16, 9. 11. 13 ; «рака» в Мф. 5, 22 «сата» в Мф. 13, 33 и Лк. 13, 21 , переведенное в СП как «меры», но сохраненное в славянском Евангелии; «сатана» во многих местах; «суббота». Сюда же нужно отнести и т.н. семитизмы и, в частности, арамеизмы и гебраизмы в виде разнообразных выражений и идиом[167], грамматических особенностей, чуждых греческому языку. Как, например, удвоение глагола: «встал и пошел», «пришед, поселился», «удерживал и говорил», «отвечая, сказал», «начал проповедовать и говорить» и т.п.[168].

Для специалистов-знатоков греческого и семитских языков евангельское койне отмечено более-менее заметным семитическим влиянием. Объясняется оно довольно просто. Многие новозаветные авторы в большинстве своем были иудеями. Вынужденные писать по-гречески, они владели этим языком (как языком международного общения) лишь в определенной степени и не могли «избавиться» от семитской манеры мыслить, излагать свои мысли и строить фразы. А кто не был иудеем (как, возможно, св. Лука), все равно брал за основу арамейский материал предания (устный или письменный), переводя его на греческий с разной степенью успеха по литературной части.

Уже сам по себе факт очевидного «семитизма» евангельских текстов давно натолкнул исследователей на мысль угадать, точнее, реконструировать за этим явно семитическим строем греческого языка Евангелий непосредственно их семитский (арамейский или еврейский[169]) оригинал. Он мог существовать в тех формах, которые до нас не дошли, или, так сказать, лишь в мозгах новозаветных писателей, которые сразу писали по-гречески[170]. Подобная работа по «расшифровке» семитической праосновы евангельских текстов принесла большие успехи. В данном случае речь идет прежде всего о Мф. – иудео-христианском Евангелии, но в определенной степени и о других канонических Евангелих.

3. Ipsissima verba[171] Иисуса

Хотя степень литературности греческого языка в разных книгах Нового Завета различна (от безусловно семитского Мф. до по-гречески достаточно изящного Лк.), все же там, где приводятся слова Иисуса, их изначальное негреческое звучание зачастую «проступает» более отчетливо, чем в авторском тексте:

«Предание в целом проявляет большую сдержанность в том, что касается улучшения речений Иисуса с точки зрения греческого языка. Эта проистекающая из благоговения перед Господом сдержанность особенно отчетливо выражена у Луки, где семитизмы логий резко выделяются на общем фоне греческого текста»[172].

В результате в Евангелиях можно найти (конечно, при не просто внимательном, а квалифицированном чтении) довольно много характерных и даже уникальных черт (и притом в высшей степени систематичных), которые были свойственны Тому, Кто произносил слова, записанные кем-то позже.

Passivum divinum

Термином passivum divinum в грамматике обозначается страдательный залог (passivum), при котором имеется в виду, что действие совершает Бог (divinum – лат. «божественный»). Например, в утверждении «кто имеет, тому дано будет, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет» (Мк. 4, 25 ) имеется в виду Бог, который дает («дано будет») и отнимает («отнимется»).

Употребление passivum divinum издавна было вызвано желанием как можно тщательнее исполнить третью заповедь Декалога (Исх. 20, 7 ; Втор. 5, 11 ), запрещающую произносить Имя Божие (Священную Тетраграмму) всуе. Поэтому в речи о Боге употреблялись такие обороты, которые бы позволяли говорить о Нем, не называя Его Имя. Использовались разнообразные иносказания или passivum divinum. Иносказания также в изобилии присутствуют в речи Иисуса в Евангелиях. Вот лишь некоторые примеры: «небо» (Лк. 15, 18. 21 ) или «небеса» (Мк. 10, 21 ; 11,30 ) или «Царство Небесное» (много раз в Мф. вместо «Царство Божие»), «сила» (Мк. 14, 62 ), «великий Царь» (Мф. 5, 35 ), «Всевышний» (Лк. 6, 35 ), «свыше» (Ин. 3, 3. 7 ) и др.

Что касается passivum divinum, то его употребление в иудаимзе времен Иисуса Христа отмечено лишь в апокалиптической литературе – «для завуалированного описания таинственных деяний Бога в конце времен»[173]. В речах же Иисуса ему уделено гораздо большее место (всего около ста раз), нежели только в собственно апокалиптических изречениях. Он «распространяет его на всемилостивые деяния Бога в настоящее время: уже сейчас Бог прощает, уже сейчас открывает он тайну Царства Божьего, уже сейчас исполняет свои обетования, слышит молитвы, наделяет Духом, уже сейчас посылает вестников и охраняет их, и в это же вре­мя оставляет своего посланца на произвол судьбы[174]. Все эти речения с passivum divinum возвещают, что наступило время спасения – прав­да, в завуалированной форме. Ведь и конец этого мира наступает не­заметно. Распространение passivum divinum далеко за пределы чисто апокалиптических высказываний о будущем связано с самой сутью проповеди Иисуса и является одним из наиболее явных отличитель­ных признаков Его речи»[175].

«Очень многие слова Иисуса начинают звучать в полную силу лишь тогда, когда мы понимаем, что страдательный залог завуалированно указывает на действия Бога. Например, Мф. 5, 4 по смыслу сле­довало бы перевести так: «Блаженны скорбящие [плачущие – А.С.], ибо там есть Некто, Кто их утешит»; Мф. 10, 30 ; Лк. 12, 7 – «там есть Некто, Кто сосчи­тал все волосы у вас на голове»; Мк. 2, 5 – «Чадо! там есть Некто, Кто простил тебе грехи твои»[176].

Антитетические параллелизмы

Параллелизм – один из характерных стилистических приемов библейской речи вообще. И прежде всего поэтической, нравоучительной, а также молитвенной. Имеется в виду выражение одной и той же мысли двумя «параллельными» предложениями, в которых используются различные образы:

Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, // и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои (Пс. 50, 3 ).

Однако по характеру отношений между двумя частями высказывания библейские параллелизмы можно распределить на различные группы. Приведенный пример из знаменитого псалма можно охарактеризовать как синонимический параллелизм (обе части выражают одну и ту же мысль с помощью синонимичных выражений[177]) – почти весь текст Пс. 50 составлен из подобных параллелизмов. Существуют также синтетический, лестничный и антитетический параллелизмы[178]. В последнем случае две части высказывания соотносятся в противопоставлении друг другу:

Сын мудрый радует отца, // а сын глупый – огорчение для его матери (Притч. 10, 1 ).

В речах Иисуса именно антитетический параллелизм используется куда более часто (более ста раз), чем какой-либо другой. Так что можно даже говорить о Его «пристрастии»[179] к этой риторической фигуре.

19 Доколе с ними жених, не могут поститься, // 20 но придут дни, когда отнимется у них жених, и тогда будут поститься в те дни (Мк. 2, 19-20 ).

Сберегший душу свою потеряет ее; // а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее (Мф. 10, 39 и пар.).

47 Раб же тот, который знал волю господина своего, и не был готов, и не делал по воле его, бит будет много; // 48 а который не знал, и сделал достойное наказания, бит будет меньше (Лк. 12, 47-48 ).

Это лишь некоторые из огромного количества примеров. Упомянем особенно показательный и выдающийся пример. Заповеди блаженства в Лк. представлены как целых две антитетические строфы, противопоставленные друг другу в их целостности:

20 Блаженны нищие духом, ибо ваше есть Царствие Божие.

24 Напротив, горе вам, богатые! ибо вы уже получили свое утешение.

21 Блаженны алчущие ныне, ибо насытитесь.

25 Горе вам, пресыщенные ныне! ибо взалчете.

Блаженны плачущие ныне, ибо воссмеетесь.

Горе вам, смеющиеся ныне! ибо восплачете и возрыдаете.

22 Блаженны вы, когда возненавидят вас люди и когда отлучат вас, и будут поносить, и пронесут имя ваше, как бесчестное, за Сына Человеческого (Лк. 6, 20-22 ).

26 Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо! ибо так поступали с лжепророками отцы их (Лк. 6, 24-26 ).

Чем объясняется такое подчеркнутое предпочтение Иисусом именно такого вида параллелизма? Очевидно, оно связано с большей силой воздействия:

«Постоянное напоминание, что человек стоит перед лицом наступающего Царства Божьего, перед лицом Бога, который обращает­ся к нему и предъявляет свои требования, неустанное предостережение от духовной самоуспокоенности и самоуверенности, постоянный при­зыв к серьезному отношению к Богу и его обетованию – все это выра­жено в многочисленных антитетических параллелизмах речений Иисуса»[180].

Ритмическая организация

При семитической реконструкции речений Иисуса проступает их явная ритмическая структура, в которой можно распознать даже стихотворные размеры (четырехударный, трехударный и т.п.), частично сохраняющиеся и в греческом тексте. Конечно, при дальнейшем переводе с греческого это ритмическое своеобразие в основном неизбежно утрачивается. Например:

Больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте (Мф. 10, 8 ).

Молитва «Отче наш» в своей первой части (прошения, касающиеся Отца) имеет двухударный размер, в то время как в прошениях, касающихся нас, людей, используется размер четырехударный[181].

Использование того или иного размера вызвано разными целями высказывания. Двухударный, обладающий высокой степенью краткости и выразительности, используется для запечатления основной мысли благовествования. Четырехударный, отличающийся неспешностью – для наставления учеников. Трехударный, как и в ветхозаветной литературе Мудрости – для передачи глубоких размышлений, афоризмов и для запечатления особо выделяемых изречений[182].

Аллитерации[183], ассонансы[184] и парономазия [185]

В качестве примера[186] можно привести Лк. 15, 7 :

Так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся.

Здесь используется аллитерация с использованием гуттурального h: радость = hadwa, один = hada, грешник = hateja.[187]

Гиперболы и парадоксы

В речи Иисуса многократно встречаются гиперболы – привлекающие внимание преувеличения:

Какая польза человеку, если он приобретет весь мир... (Мк. 8,36 )

Кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую (Мф. 5,39 ).

Кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду (Мф. 5,40 ).

Когда творишь милостыню, не труби[188] перед собою (Мф. 6,2 )

И Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них (т.е. лилий) (Мф. 6,29 ).

Не менее излюбленным приемом Иисуса были парадоксы – привлекающие внимание неожиданные нелепости. Здесь и игольное ушко, сквозь которое невозможно пройти верблюду[189] (Мф. 19,24 и пар.), и сыны чертога брачного, которые не могут поститься, пока с ними жених (Мф. 9,15 и пар.), и «вожди слепые, оцеживающие комара, а верблюда поглощающие!» (Мф. 23,24 и пар.).

Или, например, высказывание:

Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями (Мф. 7,6 ),

которое с оглядкой на семитический фон можно перевести более образно, так что нелепость видна еще ярче:

«Не вдевайте кольца (qaddisa) [в носы] псам и не вешайте ваши жемчужные ожерелья на рыла (be’appe) свиньям».

«С точки зрения здравого смысла все Евангелие – это один сплошной парадокс, когда возвещают о Боге, Который призывает грешников, а не праведников (Мк. 2, 17 ), Ко­торый молитву нечестивца слышит, а благочестивого – нет (Лк. 18,14а ), Который об одном готовом покаяться грешнике радуется больше, чем о 99 праведниках (Лк. 15, 7 ). То, что здравому смыслу представляется абсурдом, для учеников Иисуса – реальность, которой они живут»[190].

§ 16. Наименования и титулы Иисуса

Итак, Иисус проповедовал о приближении Царства Божия, о торжестве милости и правды Отца Небесного и о собирании народа Божия в конце времен. Получается, что Иисус как будто все время говорит о чем-то или о Ком-то, что (или Кто) не тождественно Ему, что внеЕго, что не Он Сам, что над Ним или грядет за Ним. Но говорил Он так, как будто самоидентификация не составляла для Него абсолютно никакой проблемы: Он Сам прекрасно знал, Кто Он.

А вот как говорить о Нем, как Его именовать всем остальным – так, чтобы этим именованием исчерпывающе обозначить Его личность, – об этом всегда велись и ведутся споры[191]. Спорили прежде всего в самой Церкви. Как известно, большинство Вселенских соборов обсуждали вопросы, связанные с Личностью Иисуса Христа. Отвечая на запросы людей, пришедших в Церковь из других культурно-религиозных миров, святые отцы трудились над адекватным выражением христологической тайны. Мы уж не говорим о том, каких различных, подчас диаметрально противоположных оценок удостаивался и удостаивается Христос вне Церкви.

Но еще задолго до Вселенских соборов уже для непосредственных слушателей проповеди Иисуса, включая учеников, и Его идентификация была для них проблемой. Они то и дело удивляются Его словам и действиям, спрашивают: «Кто же сей, что...» (Мк. 4,41 и пар.), пока не наступила Пасха и они уверовали в Него как в Господа и Спасителя.

В самом же Евангелии Иисус запечатлен так, что к Нему вполне подходят различные религиозные категории, некоторые из которых Он применял к Себе Сам. При этом ни одна из них не исчерпывает смысла Его служения полностью. Каждая из этих категорий может быть выражена одним словом или кратким словосочетанием. Но все они имеют форму устойчивых титулов, сложившихся до Самого Иисуса.

1. Учитель (Равви)

О том, что Иисус вполне адекватно соответствовал привычному образу иудейского учителя, окруженного группой учеников, мы говорили выше (см. § 11. 5). Он знает Писание, по-своему толкует его, наставляет Своих учеников, участвует в спорах по поводу тех вопросов, которые принято было обсуждать в тогдашней книжнической среде. Его и называют Учителем (voc. dida/skale), или Наставником (voc. e)pista/ta), или, в подлинном звучании, «Равви» (евр.), «Раввуни» (арам.), как это и сохранили Евангелия в некоторых местах (например, Мк. 9, 5 ; Ин.1, 49 ; 20, 16 ). В общей сложности таких мест очень много. Причем обращались к Нему так не только ученики (например, Мф. 26, 18 ; Лк. 5, 5 ; 9, 33 ; Ин. 11, 28 ; особенно 13, 13 ), но и люди более широкого круга, испытывавшие пока лишь довольно нейтральное отношение к Иисусу (Лк. 8, 49 ) или первый интерес (Мк. 10, 17 ). А то и, наоборот, неприязнь (Мф. 9, 11 ; 17, 24 ). Но все они чувствовали, что Он имеет право на такое обращение.

2. Пророк

Не менее убедительно Христос в Своей проповеди выглядел как пророк, и такое Его восприятие оттесняло на задний план даже то, что к Нему часто обращались как к Равви (см. выше). Пророческие пафос и манера служения Иисуса не вызывали удивления, так как в этом не было чего-то совершенно нового и нетрадиционного. Напротив, кажется, это даже соответствовало всеобщим ожиданиям:

Это истинно Тот Пророк, Которому должно придти в мир (Ин. 6, 14 ).

В Нем именно «узнавали» пророка, стараясь определить, к кому из известных пророков Он ближе. На вопрос «За кого люди почитают Меня?», Петр ответил Иисусу:

Одни за Иоанна Крестителя, другие за Илию, а иные за Иеремию, или за одного из пророков (Мф. 16, 14 ).

В конечном итоге Иисус был обвинен и казнен как «лжепророк»[192] (ср. Мф. 26, 68 и пар.), а ученики затем сожалели о Нем как о пророке (см. Лк. 24, 19 ).

Пророк был узнаваем в Иисусе именно в библейском смысле слова. Такими были ветхозаветные пророки – не прорицатели-экстатики или шаманы, чей нерациональный бред выдавался за голос божества, а сознательные и внутренне дисциплинированные (что не исключало пламенной эмоциональности и подчас скандальной неожиданности проповеднических средств) провозвестники воли Бога о настоящем нравственном и духовном состоянии народа. Покаяться и принять возможность войти в Царство Божие – вот главный призыв, кроющийся как за притчами или обличениями Христа, так и за теми предсказаниями о разрушении Иерусалима и о скором конце, которые логичнее всего квалифицировать как пророчества.

Пророческие черты проявлялись не только в содержании проповеди Иисуса. Но и в речевой стилистике, и внешне, в Его поведении и манере проповедовать. Так, если слово «Дух», относящееся к специфическому пророческому лексикону, Иисус употребляет сравнительно нечасто, то это компенсируется всевозможными образами, имеющими в виду безусловно именно Духа (например, «живая вода» в Ин. 7, 38 ; «перст Божий» в Лк. 11, 20 , ср. Мф. 12, 28 ). Поэтические приемы, ритмика речи – во всем этом Иисус следовал примеру ветхозаветных пророков[193].

Если задаться целью проводить какие-то конкретные ветхозаветные параллели, то пророческий образ Христа напоминал прежде всего величайшего пророка Ветхого Завета Моисея, давшего Закон Израилю. Когда Иисус давал новые заповеди или когда Он говорил: «Отойдите от Меня, делающие беззаконие, Я никогда не знал вас!» (Мф. 7, 34 ), Он вел Себя как Моисей, принесший с Синая скрижали Завета и разбивший их в гневном порыве, узнав об отступничестве народа. Неслучайно Церковь с готовностью признала в Иисусе нового Моисея – подчас сознательно, как это сделал евангелист Матфей, облекая евангельскую историю в форму истории нового Исхода и дарования нового Закона (ср. Нагорная, то есть данная с горы, как с Синая, проповедь) под водительством нового Пророка-Законодателя (см. § 43. 2).

Да и Сам Иисус, когда начинал Свою общественную проповедь, представил Себя в качестве пророка. Согласно Лк., Христос начал с того, что применил к Себе слова пророческого призвания из Книги пророка Исайи:

18 Дух Господень на Мне; ибо Он помазал Меня благовествовать нищим, и послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедывать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу, 19 проповедывать лето Господне благоприятное (Лк. 4, 18-19 ; ср. Ис. 61, 1-2 ).

Но, возможно, более всего служение Иисуса как пророка (уже с точки зрения не столько содержания проповеди, сколько внешних обстоятельств и личностных черт) сближается со служением Иеремии, имя которого значится среди тех, за кого люди почитали Иисуса (см. выше; Мф. 16, 14 ).

Великого пророка и великого страдальца Иеремию еще за шесть веков до Пришествия Христова снедала «ревность по доме» Божием (ср. Ин. 2, 17 ), когда он пришел в Иерусалимский храм, чтобы обличить тогдашних иудеев:

Не соделался ли вертепом разбойников в глазах ваших дом сей, над которым наречено имя Мое? (Иер. 7, 11 ; ср. Мф. 21, 13 и пар.).

Иисус полностью повторял действия Иеремии в храме. Им двигали те же мотивы, когда Он приходил туда – судя по всему, не раз[194] – чтобы выгнать «всех продающих и покупающих в храме» (Мф. 21, 12-17 и пар.). Кстати, сам факт такого близкого соответствия через века говорит не только о преемственности духа библейского пророчества в служении Иисуса и не только о соответствии Иеремии духу Христовой новозаветной проповеди задолго до Пришествия Христа. Но и о том, что народ Божий в его храмовом поведении во все времена своей истории постоянно нуждается в гневном пророческом отрезвляющем вмешательстве – идет ли речь о ветхозаветном Израиле или же о новозаветной Церкви (сегодня).

Служение Иеремии было непрерывной цепью непонимания и неприятия со стороны его соплеменников, например, родственников в его родных местах (Иер. 11,21 ; 12,6 ). Так было и с Иисусом, Который скажет о Себе как о чем-то давно и хорошо знакомом и проверенном:

Не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и в доме своем (Мф. 13,57 и пар.).

Неудивительно, что богослужебное воспоминание о последних часах жизни Иисуса Христа, когда Он говорил: «душа Моя скорбит смертельно» (Мф. 26, 38 ), в Православной Церкви включает в себя чтения из Книги пророка Иеремии. Так, служба Великого Четверга содержит паремию Иер. 11, 18–12, 5. 9-11. 14-15 – одну из многочисленных молитв-жалоб Иеремии о невыносимых тяготах его пророческой миссии.

Все это позволяет узнать в Иисусе внутренний и внешний облик библейского пророка, сочетавший и величественную, огненную, несгибаемую силу, и готовность принять отвержение и даже смерть от своего же собственного народа. К последнему Он был внутренне готов, хорошо зная такую сторону пророческого служения среди народа Божия. Сколько грустной иронии сокрыто в Его словах:

Не бывает, чтобы пророк погиб вне Иерусалима (Лк. 13, 33 )!

Ко временам Иисуса Христа в Израиле считалось, что эпоха пророчеств осталась в прошлом: Дух молчит (ср. Деян. 19, 2 ) и будет молчать до тех пор, пока не наступит конец истории. Поэтому излияние Духа на Иисуса в момент Его крещения на Иордане, когда «отверзлись небеса», а также Его поведение как пророка должно было восприниматься (или оспариваться в случае неверия) как указание на то, что эра Духа, эсхатологическая эра спасения уже наступила[195].

Однако наименование пророка, хотя и кажется столь очевидным в отношении личности и служения Иисуса, отнюдь не является исчерпывающей и даже главной Его характеристикой. Более того, титулование Иисуса пророком, так же как и учителем, было затем, по Его Воскресении, навсегда оттеснено на второй план. Ведь и учитель, и пророк – это «всего лишь» человек, тогда как гораздо важнее говорить об Иисусе, имея в виду Его божественное или во всяком случае некое исключительное, например, мессианское, достоинство.

3. Мессия [196] (греч. Христос, русск. Помазанник)

О том, как были обострены мессианские ожидания и в то же время какие различные идеи связывались с личностью Мессии, было сказано в § 8. Сейчас нам интересно, как соотносил Себя с мессианством Сам Иисус и как это отложилось в памяти Церкви.

С одной стороны, в словах и делах Иисуса нельзя не усмотреть некоей уверенности в Своем мессианстве (помазанничестве) – в первую очередь в широком смысле слова: Он помазан на особую, прежде всего, пророческую миссию. Вновь обратимся к программным словам Иисуса, взятым из Ис. 61, 1: «Дух Господень на Мне; ибо Он помазал (e)/xrisen) Меня...» (Лк. 4, 18).

И все же мы то и дело встречаем в Евангелиях, что Иисус не поощрял именования Себя Христом (напр., Мф. 16, 20 и пар.). Значит, были причины. Здесь имелось в виду мессианство в смысле претензий на политическое лидерство на основе Давидова происхождения. Поэтому в тесном соседстве с титулом «Мессия» идут титулы-синонимы «Сын Давидов» (см., например, Мф. 12, 23; Мк. 10, 47; Ин. 7, 42) и «Царь Израилев» (см. Мф. 15, 32; Ин. 12, 13), которые тоже применяли к Иисусу и которые Он также не особенно одобрял (см. Ин. 6, 15).

С другой стороны, именование Иисуса сыном Давида не могло сформироваться только как послепасхальное исповедание о Его Воскресении. Объяснение тут простое. Нигде до этого в иудейской традиции ожидания Мессии, т.е. воцарения потомка Давида, не выражались в терминах смерти и воскресения[197].

Значит, уже проповедь и действия Самого Иисуса даже у Его противников, не говоря об учениках и последователях, вызывала ассоциации с царственными притязаниям. Да и осужден Он был римской властью как «Царь Иудейский»[198].

Но почему же Иисус запрещал называть Себя Христом? Или более корректно: почему запрещал говорить, что Он – Христос? Очевидно, не потому, что вовсе отрицал Свое мессианское достоинство, а потому, что понимал его иначе, чем было принято, «так что исповедание Иисуса Мессией означало непонимание Его миссии»[199]. Он же понимал Свое мессианство в русле таких библейских же (!) пророчеств, как песни Девтероисайи о страдающем «Отроке Господнем» (Ис. 42, 1-4; 49, 1-6; 50, 4-9 и 52, 13–53, 12).

Все дело в том, что идея страдающего Мессии, сохранившаяся в библейских текстах, «не пользовалась популярностью у иудеев Палестины»[200]. Например, среди Кумранских рукописей (тех, что содержат небиблейские произведения, то есть отражают тогдашние религиозные воззрения и чаяния) нет ни одной, где бы встречались «описания страдания Мессии за грехи Своего народа, хотя получили развитие идеи Божественного достоинства Мессии, Его первородного рождения от Бога, Его Богоизбранности, а также установления Им всеобщего и вечного Царства праведности»[201].

В упомянутых текстах Ис. говорится об Отроке Господнем (или Рабе, Слуге YHWH), что Он «презрен и умален пред людьми», «поражаем, наказуем и уничижен Богом» и Своими добровольными страданиями, как овца, ведомая на заклание, «взял на Себя наши немощи и понес наши болезни» (Ис. 53). Одну из этих знаменитых песен (Ис. 42, 1-4) св. Матфей приводит как объяснение запрету Иисуса объявлять о Нем (см. Мф. 12, 16-21), а в Православной Церкви совершение проскомидии, приготовляющее служение Литургии, проходит при произнесении слов из вышеприведенной песни Ис.53.

Лишь когда наступает час унижений и страданий, Иисус признает Свое мессианство (см. Мк. 14, 62) – тогда, когда уже никто не желает видеть в Нем Христа, а Его самопризнание в мессианстве воспринимается как богохульство.

4. Сын Божий или Сын

На первый взгляд кажется, а в либеральной библейской критике даже было общим местом утверждать, что «Сын Божий» не могло быть мессианским титулом среди иудеев во времена Иисуса Христа. Напрашивались параллели скорее с язычеством[202] (где слова «сын божий» часто были царским титулом), чем с иудейством (с его запретом на чьи бы то ни было божественные притязания или притязания на имя Божие). Однако оказалось, что дело обстоит совершенно не так. В тех же Кумранских текстах таинственная царская фигура с мессианскими эсхатологическими чертами именуется как раз Сыном Божиим[203] или Сыном [Все]Вышнего (ср. Лк. 1, 32. 35 !).

Конечно, здесь имеется в виду, так сказать, функционально-историческое значение: Мессия как избранник Божий – Тот, через Которого Бог, как через Свое доверенное лицо, Своего Сына, осуществляет историю спасения. Близким к такому значению является словоупотребление «Сын», например, в Иисусовой притче о злых виноградарях (Мф. 21, 33-39 и пар.).

В конце концов, употребление наименования «Сын Божий» как мессианского титула вошло и в непосредственно иудейский обиход, так что Каиафа не считает неприемлемым сформулировать вопрос о мессианстве Иисуса как «Ты ли Христос, Сын Божий?» по Мф. 26, 63 или как «Ты ли Христос, Сын Благословенного?» по Мк. 14,61 . Если для Каиафы утвердительный ответ на этот вопрос означал богохульство и потому тяжкое преступление, то из уст Петра он прозвучал как исповедание Церкви:

«Ты – Христос, Сын Бога Живаго» (Мф. 16, 16 ).

Итак, содержание титула «Сын Божий» в иудейском мире во времена Иисуса было прежде всего мессианским: «Сын Божий» шло в паре с титулом «Христос». Но не меньшее значение имеет здесь и то, что Свои отношения с Богом Иисус переживал и выражал как отношения Сына с Отцом, Аввой в смысле подлинно сыновней близости и единства (см. § 11. 4). Это даст право святым отцам Вселенских соборов утвержать о единосущности Сына Отцу.

Итак, оба указанных аспекта (согласимся, различные в своих истоках: один взят из иудейского мессианского лексикона, другой был внутренним переживанием Самого Христа) соединились в устойчивый титул, который святоотеческая мысль позднее осмыслила как евангельское основание для выражения онтологического единства Первого и Второго Лиц Святой Троицы.

5. Сын Человеческий

Не менее широко дискутируем в силу опять-таки своей многозначности и титул «Сын Человеческий». Все отмечают тот факт, что в Новом Завете выражение «Сын Человеческий» встречается только в Евангелиях и только в прямой речи Иисуса Христа[204], причем во всех четырех Евангелиях, а значит, в самых разных слоях первоначального предания[205].

Уже сам по себе этот факт даже чисто формально («Сын Человеческий» грамматически как некое третье лицо в прямой речи Иисуса), хотя и принимается как своеобразная манера говорить о Себе, неминуемо провоцирует предполагать о ком-то другом.

Можно выделить по крайней мере два значения выражения «Сын Человеческий».

Первое значение не имеет никакого отношения к каким-либо богословским идеям. Будучи распространеннейшей нормой еврейского языка, не свойственной другим языкам, это выражение означало не более, чем просто человека – любого человека, представителя человечества (наподобие такой поэтической фигуры, как «рожденный женой»). В Ветхом Завете можно найти много примеров, где это выражение употребляется именно в таком, общем значении. Так что оба слова, естественно, пишутся с маленькой буквы (например, Быт. 11, 5; Втор. 32, 8; Иез. 2, 1; Пс. 8, 5). Редкое новозаветное исключение, где «сыны человеческие» употребляется в этом простом, лишенном какого бы то ни было богословского смысла значении – Мк. 3, 28. Слово «сын» в семитических языках употребляется как способ описания того или иного лица:

«Вместо «свадебные гости», «мирские люди», «обреченные геенне», «погибший человек», «просветленный человек» мы находим «сынов чертога брачного», «чад века сего», «сынов геенны», «сына погибели», «сына света» (Мф. 9, 15; 23, 15; Лк. 16, 8; Ин. 17, 12; ср. также Мф. 8, 12; 13, 38; Лк. 10, 6)»[206].

В сходном значении, кстати, употребляется и слово «дочь»: «дочь Вавилона» (Пс. 136, 8), «дочь Сиона» (Зах. 2, 10; ср. Ин. 12, 15) – как обозначение соответственно вавилонян, иерусалимлян и т.п.

Другое же значение относится исключительно к сфере мессианских и эсхатологических ожиданий и имеет в виду конкретную Личность, наделенную особыми, божественными, сверхъестественными полномочиями. Главным ветхозаветным фоном здесь является Дан. 7, где описано видение Сына Человеческого, надмирно шествующего к Ветхому днями, то есть к Богу:

13 Видел я в ночных видениях, вот, с облаками небесными шел как бы Сын человеческий, дошел до Ветхого днями и подведен был к Нему. 14 И Ему дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его – владычество вечное, которое не прейдет, и царство Его не разрушится (Дан. 7, 13-14).

Именно это место почти дословно произносит Иисус на суде перед первосвященником в подтверждение Своего ответа на вопрос о мессианстве (Мф. 26, 64 и пар.).

Кажется, два значения, никак между собой не связанные, невозможно соединить в одном контексте, в одном словоупотреблении. Но в том-то и дело, что в устах Иисуса выражение «Сын Человеческий» парадоксально сочетает и одно, и другое значения. Более того, похоже, что Христос любил употреблять это выражение как наиболее удобное самообозначение именно по причине его двусмысленности, где один смысл, будучи простым и обыденным, становился неким прикрытием другого, относящегося исключительно к религиозной области. Это удобство было по достоинству оценено и Церковью, так что в Новом Завете это выражение нигде не встречается, как только в речах Иисуса. Его двузначность точно выражала церковное, то есть всеобщее, человеческое значение миссии Иисуса как единственного в Своем роде Сына Человеческого и первого, но одного из многих сынов человеческих, составляющих Церковь.

6. Господь

Это еще один ценный своей еще более интересной двусмысленностью титул Иисуса, употребляемый в Евангелиях.

Нет ничего удивительного в том, что к Иисусу могли обращаться с помощью обращения «Господин» или, что то же, «Господи» в течение всей Его земной жизни.

И здесь необходимо осветить проблему, актуальную только для русского перевода Евангелия и вообще для русского языка при разговоре об этом титуле Иисуса Христа.

В русском языке существует четкое различие между словами «Господин» (nom.=voc.), с одной стороны, и «Господь» (nom.) / «Господи» (voc.)[207], с другой. За почти незаметной разницей окончаний мы без труда узнаем в первом не более, чем вежливое обращение к человеку, а во втором – имя Божие. В греческом же языке применяется всегда одно и то же слово – ku/rie, зват. пад. от ku/rioj – без каких-либо видоизменений в зависимости от вкладываемого смысла. Так что в нем могло содержаться любое из всего спектра значений: от вежливого обращения до того эквивалента имени Божия, который возник в эллинистической среде для передачи еврейской священной тетраграммы (YHWH).

Если вслед за греческим славянский текст сохраняет везде одно и то же «Господи»[208], то Синодальный, как и другие русские переводы, вынужден выбирать, применить ли «Господи» или «Господин»[209]. В случаях, когда речь идет не об Иисусе, а, например, о Пилате, сомнений быть не может:

Господин (ku/rie)! Мы вспомнили, что обманщик тот, еще будучи в живых, сказал: после трех дней воскресну (Мф. 27, 63; ср. также Ин. 12, 21).

Но вот когда речь идет об Иисусе во время Его служения до Воскресения из мертвых, для русского переводчика дело осложняется до предела. То ли применять «Господи», вкладывая его в уста людей, возможно, еще и не узнавших или не вполне узнавших в Иисусе Его божественного величия (напр., Мф. 8, 6; 9, 28 и др.), то ли применять «Господин», справедливо имея в виду чисто обыденный смысл? Например, в притчах, где все-таки главным героем является не Сам Бог, а Его аллегорическое выражение в лице некоего царя или господина. Или даже тогда, когда кто-то обращается к Иисусу, не ведая, Кто перед ним (Ин. 4, 11. 15; 20, 15). В последнем случае напрочь отсекается перспектива важного последующего переосмысления термина в божественном смысле.

Самый интересный пример – беседа Христа с самарянкой (Ин. 4). В стт. 11 и 15 составители СП предпочли «господин», а уже в ст. 19 – «Господи», тем самым намекая на некое озарение в сознании самарянки, хотя в греческом тексте везде стоит одно и то же ku/rie. В переводе же еп. Кассиана удерживается «господин».

Вернемся, однако, к исходному и неизменному во всех случаях оригинальному греческому ku/rie («Господи» = «Господин»), арам. mare’.

В том-то все и дело, что обращаясь к Иисусу еще до Его Воскресения с помощью ku/rie, разные люди, видевшие в Нем учителя, целителя, пророка и т.п., вкладывали в это обращение различные степени человеческого уважения, но не более того. Другое дело – Церковь после Пасхи Воскресения Христова, подхватившая ku/rioj и ku/rie в его другом значении: как имя Божие. Благодаря этому титул оказался уникальным. Он стал, так сказать, исторически наглядной связкой между Иисусом-Учителем и Господином в кругу учеников и Иисусом-Господом и Богом (см. Ин. 20, 28) в послепасхальном провозвестии Церкви.

Конечно, теперь, когда мы читаем ku/rie («Господи») в обращениях к Иисусу на протяжении евангельской истории до Воскресения, мы не можем не ассоциировать его с именем Божиим. Хотя несомненно, что изначальный смысл здесь состоит в обычном почтительном обращении. С другой стороны, стараться избегать этой ассоциации не нужно, ибо все Евангелие есть Благая весть об Иисусе-Господе[210]. Дальше всех в этом отношении пошел св. Лука. Он решил использовать титул ku/rioj («Господь») в своей авторской речи на всем протяжении Евангелия, начиная с Рождества Христова (Лк. 2, 11). А остальные евангелисты предпочитали выражаться «Иисус». Кстати, в том же духе поступает и православная литургическая традиция, распространяя этот принцип на все четыре канонические Евангелия: т.н. «киноварные» вставки (см. Приложение. 4) – вводные фразы, которыми вводится евангельское чтение на богослужении и которые не являются непосредственно текстом Евангелия, – содержат именно «Господь», а не «Иисус»: «Рече Господь притчу сию...» или «Рече Господь своим учеником...»[211]


IV. РАННИЕ ФОРМЫ ХРИСТИАНСКОГО ПРЕДАНИЯ

§ 17. Общие особенности первоначального устного христианского Предания

1. Очевидная необходимость устного Предания

Совершенно ясно, что в первые годы после Пятидесятницы память об Иисусе и «о всех сих событиях» (Лк. 24, 14), то есть о Его Воскресении, положившем новое начало Священной истории и бытию Церкви – словом, о событии Иисуса – распространялась, сохранялась и передавалась в устных или во всяком случае не дошедших до нас формах. Мы можем даже перечислить целый ряд факторов-причин самого разного плана (богословских и психологических, очевидных и достаточно неожиданных), объясняющих, почему Предание об Иисусе, хотя и довольно скоро, но все же не сразу стало Писанием, тем более имеющим четкие канонические границы.

Во-первых, у той первоначальной аудитории, которая по определению была предназначена Богом и приготовлена к принятию вести об Иисусе как о Мессии, то есть у иудейского народа, уже была Библия, воспринимавшаяся как Слово Божие во всей его полноте и законченности. Это те самые «Закон и Пророки» (напр., Мф. 7, 12), или «Закон, Пророки и Псалмы» (Лк. 24, 44), или просто «Писания», что впоследствии христиане стали называть Ветхим Заветом. Сам Иисус обращался к Писаниям как к чему-то, что Ему предшествовало ипредвозвещало ту эру спасения, Царство Божие, которые наступили с Его приходом. И в сознании первых учеников Он был исполнением всей полноты иудейского Священного Писания. В этом смысле Он был над Писанием, сверх Писания, не заменяя его, а исполняя. Поэтому изначально не ставилась цель написать нечто, что заменило бы Библию. Лишь впоследствии, когда появился Новый Завет как канон книг, «Закон, Пророки и Писания» назвали «Ветхим Заветом», хотя уже в самую раннюю эпоху христиане не могли не чувствовать всю предварительность и «ветхость» Закона по отношению к новизне слова Иисусова (ср. 2 Кор. 3, 14). Роль Писания – в том, чтобы фиксировать прошлое и пророческие предчувствия и ожидания будущего, пред-возвещать. Возвещает же (без хронологической приставки «пред-») не Писание, а устное слово. Да и вообще, Евангелие – как весть – устно по своей изначальной природе, хотя и привлекает письменный предшествующий ветхозаветный материал. Оно, конечно, может быть записано, как это и было сделано, но нельзя забывать о его необходимой изначальной устной природе.

Во-вторых, первые ученики хорошо усвоили от Своего Учителя обещание близкого наступления Царства Божия как конца этого мира, и наступления нового мира, нового эона (см. § 57. 2). Острота эсхатологических ожиданий снимала проблему записи, необходимой лишь в случае неопределенно долгой исторической перспективы существования мира и христианства в мире. Сам по себе факт записи Евангелий спустя три-четыре десятилетия после события Иисуса (время сознательной жизни одного поколения) указывает на необходимость учитывать этот «эсхатологический фактор»: запись Евангелия предпринимается в том числе и в виду очевидной задержки Конца (Парусии, см. § 31. 4) на неопределенный срок.

Наконец, в-третьих, церковная жизнь в первые десятилетия питалась из первоисточника – от живых свидетельств очевидцев. Ими были прежде всего апостолы и вообще те, в чьей жизни так или иначе напрямую оставил о Себе память Иисус воскресший (ср., напр., Деян. 1, 21; 1 Кор. 15, 6). При всем стремительно растущем количестве христианских общин апостолы, хотя и все с большим и большим трудом, успевали лично возвестить и более-менее подробно рассказать об Иисусе, так что перед глазами слушателей «предначертан был Иисус Христос,как бы у вас распятый» (Гал. 3, 1). Этот третий, психологически естественный фактор, объясняющий отсутствие нужды в записи Евангелий, мог продержаться опять-таки лишь в течение одного поколения, а в виду быстрого роста Церкви тем более не мог не исчезнуть.

За те несколько лет или максимум несколько десятилетий, что отделяют события Пасхи Иисуса от времени написания тех или иных новозаветных текстов, устное христианское Предание успело обрести и даже изобрести некоторые формы, которые позволяли как можно более полно и адекватно передать то главное и множество частного, что было связано с Иисусом. Это были достаточно жизнеспособные и содержательные формы, в которые как бы «сгруппировалось» устное Предание. И все же, став Писанием (книгами Нового Завета), эти формы, пригодные для устной «зоны обитания», уступили место другим, относящимся к сфере письменного текста. Получается необычайно интересная картина. С одной стороны, ни одна книга Нового Завета – будь то Евангелие или апостольское послание – не является простой, «стенографической» записью чьей-либо речи или устного повествования об Иисусе (и тем более, «репортажем о событиях» или «стенограммой выступлений», сделанными по ходу дел при жизни Господа). С другой стороны, тексты Нового Завета – опять-таки самого разного жанра и авторства – представляют собой или содержат целые пласты и блоки устного Предания, отредактированные или цитируемые в соответствии с теми или иными целями, которые ставил перед собой тот или иной писатель.

Перед читателем и исследователем Нового Завета стоит задача распознать в новозаветных текстах два аспекта или два субъекта действия: Самого Иисуса, о Котором возвещалось в устном Предании, ставшем затем Писанием, и также тех, кто оставил о Нем именно такоесвидетельство, в такой форме, с такими акцентами, придав первоначальному Преданию вид текста.

Но если сам факт существования устного Предания со своими законами и формами не вызывает сомнений, то распознавание конкретных контуров, форм, пластов, неразложимых блоков Предания – дело не всегда простое. И все же можно в общих чертах нарисовать реконструированную картину первых христианских десятилетий с точки зрения передачи и сохранения памяти об Иисусе. Это делается вслед за общепринятыми выводами новозаветной библеистики, прежде всего на основании текста Нового Завета, а также на основании других церковно-исторических источников.

2. Многообразие первоначального христианства

Общая характеристика, относящаяся к христианскому миру – его многообразие – была свойственна христианству и на самом первом этапе его исторического пути. На это хочется обратить особое внимание.

Дело в том, что мы с гораздо большей легкостью принимаем и понимаем эту характеристику – многообразие – в отношении христианства в послеапостольскую, святоотеческую и последующие, вплоть до современной, эпохи христианской истории. Очевидность этого «позднего» и современного многообразия имеет совершенно понятное объяснение – христианский мир необычайно широк даже с точки зрения простого географического фактора. Уже ко временам святых отцов он охватывал всю «Вселенную», под которой подразумевался обширнейший мир, лежавший у ног греко-римской цивилизации и охватывавший весь средиземноморский бассейн с его североафриканской, западноазиатской и другими перифериями. Это многообразие тем более понятно, что оно с очень давних пор (со святоотеческой эпохи) представляет собой христианство, разделенное на традиции, не признающие друг в друге полноценных собратьев по вере, членов одной Церкви.

А вот что кажется менее очевидным и даже неожиданным (а кому-то, возможно, и неприятно неожиданным) и удивительным – это то, что многообразие жизни в вере было свойственно уже первоначальному христианству. То есть еще во времена апостолов, когда мы говорим об устной стадии Предания об Иисусе и о написании первых новозаветных книг. Иначе говоря, книги Нового Завета содержат свидетельства об Иисусе и свидетельства веры Церкви в Иисуса в широком многообразии акцентов, пониманий, толкований, чаяний и упований, связанных с той или иной аудиторией, где была посеяна, взошла и дала первые плоды христианская весть. Все это мы увидим на конкретных примерах.

Столь существенный фактор, как многообразие первоначального христианства, смеем сказать, недостаточно оценен и одновременно необычайно актуален. Его актуальность и в то же время причина его сознательной или несознательной недооценки, так сказать, «незаметности» для современного церковного сознания, состоят в том, что многообразие первохристианского мира не приводило к губительным расколам и непоправимым разделениям, когда бы одно церковное видение Иисуса и жизни в христианской вере отрицало другое. Последующее и современное церковное сознание, может быть, делает не совсем оправданный, хотя и психологически понятный вывод: если первоначальное христианство представляло собой единство в смысле отсутствия церковных разделений (или, во всяком случае, они более-менее успешно преодолевались), то это значит, что христианский мир попросту был более-менее однообразен, то есть примитивен, «не разложим» на составляющие. Если мы сейчас просто не умеем видеть за многообразием единство, то можно сделать и обратный вывод: воспринимая Новый Завет как единый и даже однообразный, примитивный мир (как своеобразный законодательный кодекс, в котором ни одна статья не должна противоречить другой), мы также просто обречены не увидеть его многообразие.

А между тем первохристианская Церковь (времен апостолов, когда главным содержанием истории Церкви было распространение вести об Иисусе Христе там, где о Нем еще никто ничего не знал) как раз и представляла собой общество или, точнее, общества с весьма разными духовными и культурными предысториями, background’ами, объединенными верой в одно событие Иисуса и осознающими себя соучастниками одного события спасения в одной Церкви. Так, одно из самых ярких различий, определявшее даже острые споры и сильные напряжения между различными «спектрами» первоначального христианства, было связано с колоссальной исторической, религиозной, психологической разницей между иудейским и языческим сознаниями, в лоне которых звучала Благая весть. Эти споры и напряжения порой весьма болезненно, но преодолевались, о чем свидетельствуют такие писания Нового Завета, как, например, Послание ап. Павла к Галатам.

«Когда мы смотрим на христианство в том виде, как оно представлено в Новом Завете, многообразие оказывается неизбежным... Благая весть Христова не может найти свое адекватное выражение в абстрактном, а только в конкретном»[212].

Конечно, нельзя и переоценивать это многообразие. Уже сам по себе упомянутый факт, что речь идет о единстве в вере в одного Иисуса и об осознании себя участниками одного события спасения, естественно, предполагал некую работу, определявшую границу, за которой допустимое многообразие превращалось в неприемлемое. Эту работу осуществляли те же апостолы и их ближайшие помощники и преемники. В рамках именно такой работы, кстати, и был написан целый ряд новозаветных писаний (прежде всего апостольские послания – произведения, главным образом посвященные разбору неправильных пониманий христианского Благовестия). Одним словом, нужно говорить одновременно и о многообразии в единстве, и о единстве в многообразии.

Таким образом вырисовываются две принципиальные отправные посылки, которые будут для нас постоянными ориентирами. Во-первых, единственность Иисуса Христа как Личности, и связанное с ней (единственностью) единство веры первохристианской Церкви. Во-вторых, многообразие форм, в которые облекалась вера и связанные с нею переживания.

3. «Миссионерскость» – главное определяющее качество христианства

С одной стороны, подобное многообразие, появившееся уже на столь ранней, первоначальной стадии христианской истории, свидетельствует о головокружительной стремительности распространения христианской проповеди за пределами Иерусалима «даже до края земли» (Деян. 1, 8). При такой скорости христианство просто не могло не быть многообразным. Ведь совершенно очевидно, что для полного «переваривания» чего-то нового в каждый раз новой локальной среде, для приведения локальных особенностей в «полное соответствие» с проповедуемыми «стандартами» требовались бы такие периоды времени, которые более прилично именовать культурно-историческими эпохами. В действительности же все происходило так, что при всей колоссальной культурно-исторической разнице между Палестиной, Грецией, Римом и т.п., в каждом из этих регионов находились те, кто был готов узнать и признать Иисуса, и «с первого взгляда» бесповоротно «влюбиться» в Него и в Его Церковь.

С другой же стороны, те же быстрота распространения христианства и связанное с ним стремительно увеличивавшееся многообразие говорят о его (христианства) потенциальной готовности, «предрасположенности» к такому многообразию. Ключевым объясняющим фактором здесь является то, что Церковь должна всегда (в том числе и сейчас) особенно ценить и особенно помнить о существеннейшей стороне ее своей природы – о миссионерской направленности. Речь идет о том, что христианская весть – это именно весть, обращенная к отдельному человеку и к миру в целом. Как у всякой вести, ее главная задача – донести возможно полнее и яснее некое содержание. Содержание одно и то же – Иисус Христос, а аудитория разная[213]. Успех миссионерской задачи напрямую зависит от того, насколько точное соответствие будет найдено между содержанием вести и тем культурным и духовным уже сформировавшимся контекстом, в котором весть звучит впервые. Следует признать, что апостольская миссия являет собой непревзойденный по успеху пример миссии.

Чего стоит, например, колоссальное различие между речью ап. Петра в день Пятидесятницы в Иерусалиме (Деян. 2, 14-39) – первой, согласно дееписателю (то есть писателю Книги Деяний) св. Луке, миссионерской церковной проповедью, сказанной хотя и о новом событии (Воскресении Иисуса), но в иудео-христианской, то есть в «своей», библейской, аудитории. И, скажем, речью ап. Павла в афинском Ареопаге (Деян. 17, 22-31), сказанной в просвещенной, но далекой от Библии, языческой аудитории! Апостол Павел так формулирует главный миссионерский принцип:

19 Ибо, будучи свободен от всех, я всем поработил себя, дабы больше приобрести: 20 для Иудеев я был как Иудей, чтобы приобрести Иудеев; для подзаконных был как подзаконный, чтобы приобрести подзаконных; 21 для чуждых закона – как чуждый закона, – не будучи чужд закона пред Богом, но подзаконен Христу, – чтобы приобрести чуждых закона; 22 для немощных был как немощный, чтобы приобрести немощных. Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых. 23 Сие же делаю для Евангелия, чтобы быть соучастником его (1 Кор. 9, 19-23).

Обратим внимание, что здесь слово «Евангелие» употребляется в уже непривычном для нас смысле процесса, т.е. возвещения (благовествования), по отношению к которому можно быть соучастником или сообщником (sugkoinwno/j).

4. Три формы устного Предания об Иисусе

Однако на миссионерстве дело не заканчивается. Особенностями миссионерской проповеди – когда весть о Христе звучит впервые – определяются по преемству и особенности дальнейшей жизни в вере тех, кто обратился и составил новую христианскую общину. Речь идет о наставлении в вере (оглашении или катехизации) и о богослужении (молитвенном и богослужебном переживании обретенной Истины), т.е. формах, в которых реально выражается церковная, точнее, внутрицерковная жизнь. И первое (миссионерство), и второе (катехизация), и третье (богослужение) – явления изначальные, немедленно возникающие одновременно с появлением той или иной христианской общины, а потому неминуемо облеченные сперва в устные формы. О них и пойдет речь в следующих параграфах, после чего кратко обрисуем перспективы перехода от этих устных форм к тем письменным текстам, которые и доныне составляют основу христианского провозвестия и внутрицерковного опыта.

Итак, можно достаточно уверенно выделить по крайней мере три главные формы, в которые со своими локальными особенностями облекалась память об Иисусе (или устное Предание) в самые первые годы существования христианства и которые можно так или иначе ретроспективно «отследить» в новозаветных письменных свидетельствах:

* Миссионерство – провозглашение веры

* Катехизация – осмысление веры

* Богослужение – празднование веры

§ 18. Миссионерство – провозглашение (керигма) и принятие веры

Церковь возникла из возвещения (краткого и в то же время содержательного, как крик глашатая) – о том, что Христос воскрес. Этот момент – возвещение и повеление возвещать о том, что Господь воскрес, что Его тела нет в месте погребения – многократно повторяется в конце всех Евангелий (см. Мф. 28, 6. 10; Мк. 16, 6. 10. 13; Лк. 24, 6. 9. 34-35; Ин. 20, 2. 17-18). Не менее важно, что эта Весть настолько нова и неожиданна (и это тоже отражено во всех Евангелиях), что тех, кто ее слышит, посещает или страх, или большие сомнения. (См. Мф. 28, 8. 17; Мк. 16, 8. 11. 13; Лк. 24, 11. 37-38; Ин. 20, 8; особенно большое внимание моменту сомнения уделяется в рассказе о Фоме, Ин. 20, 25)

В своей краткости и содержательности, а также в неутомимой повторяемости весть «Христос воскрес (по-слав. – воскресе)!», звучащая в Церкви и по сей день (в Пасхальные дни особенно часто), является той главной связующей нитью, которая соединяет Церковь сегодняшнюю с Церковью Марии Магдалины. (Она первой пришла ко гробу в первый день недели после погребения Иисуса). «Христос воскрес!» – это именно весть, т.е. сообщение о свершившемся факте, а не призыв или приветствие-пожелание.

Краткость при максимальной содержательности была характерной чертой вести о воскресшем Иисусе, которая провозглашалась устами первых учеников. В библеистике закрепился технический термин для ее обозначения, взятый из греческого новозаветного словооборота – керигма (kh/rugma, to/), что в первом значении буквально и означает крик глашатая. Керигма – это самое существенное в Благой вести, то, что можно уместить на небольшом листе бумаги или воспринять на слух в течение небольшого промежутка времени[214].

Хотя керигма не может быть абстрактной единой, одинаковой формулой, «болванкой» на все случаи – она каждый раз выражается по-разному применительно к конкретному контексту и ситуации (см. выше), – все же можно говорить о неких постоянных элементах, непременно присутствующих в каждом случае, но по-разному выраженных. Лишь чисто теоретически можно сформулировать эти постоянные элементы в следующем виде:

«Сего Иисуса, Который был распят [Которого вы распяли], Бог воскресил [вознес, прославил]. [Все произошло во исполнение Писаний.] Мы – свидетели этому. Он послал нам Духа Своего. Уверуйте, обратитесь [покайтесь], креститесь, и вы тоже получите Духа [будете спасены]».

Как видим, главное, что провозглашается в качестве новой, благой вести – это событие, целиком связанное с Иисусом, точнее, с Его Воскресением. Также непременно звучит призыв сделать немедленный выбор в связи с услышанным – изменить свою жизнь (покаяться) и креститься.

Книги Нового Завета, прежде всего те, что прямо касаются жизни первоначальной Церкви, дают тот конкретный исторический материал, который позволяет делать подобные обобщения. В первую очередь это Книга Деяний Апостолов – строго говоря, единственное новозаветное произведение, написанное как труд по истории Церкви.

Читая Деян., без труда можно заметить, что большое место занимают здесь как раз миссионерские речи. Приводится почти три десятка подобных керигматических речей, сказанных в разных ситуациях разными людьми: 8 из них принадлежат Петру, 9 – Павлу и 7 – другим лицам[215]. Прочитав их, и можно выделить то, что является самым существенным и неизменным (см. выше). Лишь некоторые из речей в Деян. адресованы ученикам (например, прощальная речь Павла в ефесской церкви – 20, 17-35). В основном же это проповедь иудеям и язычникам с целью их обращения ко Христу.

Св. Лука – автор Деян. – излагал историю первохристианской Церкви как составную часть, продолжение Благой вести (Евангелия, им же написанного и ставшего третьим в каноне). Несомненно, это накладывает на его труд яркий богословский отпечаток. Но мы вполне можем довериться ему как историку (возможно, самому историчному среди всех новозаветных авторов) и почерпнуть материал, в том числе и о характерных моментах миссионерской проповеди первых учеников. Иными словами, на вопрос: слышим ли мы голос Петра (или Павла) или это говорит писатель Лука?, скорее всего, нужно ответить так: хотя Лука и скомпоновал известные короткие речи, так что всегда получались вступление, основная часть и заключение, тем не менее, он ничего не изобретал. Он действительно брал древний материал[216].

Так, некоторые титулы, применяемые к Иисусу («Отрок» или «Слуга»), не были в ходу уже в эпоху Луки, не говоря уже о последующих церковных эпохах. Сегодня, например, вряд ли можно услышать такие выражения об Иисусе, как в речи ап. Петра в день Пятидесятницы:

Муж, засвидетельствованный вам от Бога силами и чудесами и знамениями... (Деян. 2, 22)

Они принадлежат самой ранней эпохе, когда размышления Церкви над тайной Иисуса стояли еще у самых истоков.

«В учении о спасении в ранней проповеди ап. Петра ударение лежит не на искуплении. Учение об искуплении, о замести­тельной жертве Иисуса Христа не сосредоточивает на себе ударения и в Евангелии. Такие слова, как Мф. 20, 28, Мк. 10, 45, стоят в Еван­гелии особняком. Как будет в свое время показано, учение об искупле­нии было выдвинуто на первый план ап. Павлом. В первые годы иерусалимской церкви мысль верующих всецело сосредоточена на Стра­стях и Воскресении Иисуса Христа (ср. 2, 22-32; 3, 13-15; 4, 33; 5, 30 и др.) Поношение и соблазн Страстей преодолеваются в Воскре­сении»[217].

Вчитаемся в некоторые из этих речей, чтобы увидеть, как ученики провозглашали свою веру.

Речи Петра: в день Пятидесятницы (Деян. 2, 14-41); после исцеления хромого (3, 12-26); перед Синедрионом (4, 9-12 и 5, 29-32); перед сотником Корнилием (10, 34-43). Речи Павла в синагоге Антиохии Писидийской (13, 16-41). Кстати, сюда же можно присоединить диалог Иисуса с двумя путниками на пути в Эммаус, описанный тем же Лукой (Лк. 24, 19-27) и обнаруживающий много общего с керигматическими речами апостолов в Деян.

Во всех этих речах всегда есть постоянные элементы[218]:

• Событие Иисуса. Оно состоит прежде всего в смерти и Воскресении Иисуса. Это Пасхальная тайна Иисуса, Пасхальное событие Иисуса, которое составит впоследствии ядро заключительных, но важнейших по значению страстных и воскресных глав всех четырех канонических Евангелий.

• Истолкование Писания. Все Писания истолковываются в свете Иисуса. Событие Иисуса помещается в широкий библейский контекст, оно доводит Священную историю до ее цели. Так открывается ее смысл.

«Во всех речах ап. Петра главным аргументом является свидетельство Ветхого Завета. Апостол объясняет события современности как исполнение во Христе Ветхозаветных обетований»[219].

• Требуется сделать выбор. Это не беспристрастный рассказ о чем-то неизвестном, но интересном. Рассказанное ставит слушателя перед выбором: или изменить свою жизнь (обратиться, покаяться) и принять дар излившегося Духа Божия, или, в противном случае, остаться за бортом Царства Божия.

Þ Пасхальное событие Иисуса

Даже беглое исследование речей в Деян. показывает, что Пасхальное событие Иисуса – Его Воскресение – есть сердце христианской веры и христианского миссионерского провозвестия (керигмы).

Но как удавалось ученикам описывать это событие, являющееся невыразимой тайной? Мы уже привыкли обозначать его с помощью одного лишь слова Воскресение, практически вытеснившего из нашего словооборота все другие термины, хотя они в равной степени присутствовали во времена первохристианской проповеди. Сам по себе этот факт (множественности терминов) говорит о невозможности адекватно выразить всю реальность, всю тайну события Пасхи Христовой одним словом. Например, говоря о Христе, что Он

8 смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной. 9 Посему и Бог превознес Его и дал Ему имя выше всякого имени... (Флп. 2, 8-9),

ап. Павел, несомненно, имеет в виду Пасхальное событие, но при этом не пользуется термином «Воскресение».

Пасхальную тайну невозможно выразить одним словом. Любые слова здесь будут попыткой назвать совершенно новую жизнь в воскресшем Иисусе с помощью выражений или аналогий, взятых из действительности нашего мира. Но ничего взамен предложить нельзя. Все, что можно сделать, это использовать максимально возможное количество различных словесных средств. Обобщая, здесь можно выделить две группы языковых средств.

Умереть / восстать, воскреснуть, ожить (горизонталь: до / после)

Первая группа словесных средств построена на хронологическом («горизонтальном») противопоставлении жизни «до» и «после». Между ними – смерть как рубеж. Для выражения Пасхальной тайны используются следующие греческие слова:

e)gei/rw – буквально означает пробудить, восставить от (смертного) сна, поднять. В страдательном залоге: быть разбуженным, воздвигнутым, что можно перевести как, букв., «разбудиться», «проснуться», т.е. «восстать», «воскреснуть», как это делается в СП (напр., Мф. 14, 2; 27, 64; 28, 7 и др.). Это слово, в том числе и в Новом Завете, используется не только в связи с воскресением из мертвых, но и, например, в рассказе об исцелении расслабленного, когда Христос говорит больному: «встань (e)/geire), возьми постель твою и иди в дом твой» (Мк. 2, 11 и пар.), или об исцелении тещи Петра, когда Иисус «поднял (h)/geiren) ее» (Мк. 1, 31), что, конечно, должно вызвать у читателя аллюзию на восстание (воскресение) Иисуса.

a)ni/sthmi – как переходный глагол тоже буквально означает «восставить», «поднять»: «Пророка вам воздвигнет (a)nasth/sei) Господь» (Деян. 3, 24); «восстановит (a)nasth/sei) семя...» (Мф. 22, 24). Также означает и «воскресить из мертвых», имея в виду Иисуса (см. Деян. 2, 24. 32 и др.). Употребляется и как непереходный глагол: «встать» (напр., Мф. 26, 62: «встав, первосвященник сказал...» и др.), «воскреснуть» (Лк. 18, 33 и др.). Имеется существительное a)na/stasij – «воскресение» (Деян. 1, 22; 17, 18; Рим. 6, 5 и др.).

И первый (e)gei/rw), и второй (a)ni/sthmi) термины в славянском Евангелии в связи с Иисусом, как правило, переводятся как «востать»[220], а в СП – как «воскреснуть». Нетрудно заметить, что славянское слово, понятное и для современного русского уха, сохраняет больший спектр значений, прямо не связанных со смертью, а значит, и важных аллюзий. Термин же «воскреснуть» – в этом смысле более «одинок», обособлен. Может быть, поэтому он, как связанный только с событием Пасхи Христовой, оттеснил на второй план другие термины (в том числе и те, о которых речь пойдет ниже), «обремененные» другими значениями, на первый взгляд, осложняющими понимание. На самом же деле эти «отвлекающие» значения, напротив, не претендуя на полное выражение всей сути события (что в принципе невозможно), выражают его более наглядно и образно, помогая приблизиться к его пониманию.

К приведенной группе терминов следует отнести и глагол za/w – «жить», «быть живым», а также «ожить», «стать живым» (см. Мк. 16, 11; Рим. 14, 9 и др.).

Следует признать, что вся эта группа терминов, описывающих событие Пасхи как возвращение к жизни, – проще и нагляднее. Однако здесь не говорится о том, чем же отличается эта новая жизнь. Лазарь и другие мертвецы в Евангелии тоже были оживлены, но их воскресение не является той новой жизнью, которая явилась в Иисусе. Это были лишь символические прообразы, удостоверения, уверения (см. тропарь Лазаревой субботы и Вербного воскресенья) грядущей принципиальной новизны.

Поэтому в новозаветном словоупотреблении используются и другие термины и образы, которые можно отнести к другой группе.

Снизойти / вознестись, взойти (на небо), войти в славу, прославиться (вертикаль: низ / верх)

Эти образы апеллируют к «вертикали», противопоставляя низ, земную настоящую жизнь, верху, небу, славе нового вышнего бытия: Иисус вознесен, прославлен, возведен на небо. Образы навеяны видением шествия Сына Человеческого в Дан. 7.

Здесь употребляются такие греческие глаголы:

a)nalamba/nw – брать (в т.ч. снизу вверх). В Новом Завете в связи с Иисусом употребляется в страдательном залоге: a)nelh/mqh – букв. «Он был взят наверх» (Мк. 16, 19; Деян. 1, 2. 11. 22; 1 Тим. 3, 16; ср. о сосуде: Деян. 10, 16).

Реже употребляются другие глаголы с тем же значением: a)nefe/reto – букв. «Он был возносим» (Лк. 24, 51); e)ph/rqh – букв. «Он был поднят» (Деян. 1, 9); poreuome/nou – букв. «отправляющегося Его» = «когда Он отправлялся» (Деян. 1, 10).

Обратим внимание, что значительная часть этого разннобразного словоуппотребления относится к рассказу о вознесении в Деян. 1, 9-11, причем в параллельном рассказе того же Луки в Лк. 24, 51 употребляются другие слова. О том, как искусно «разводит» и соединяет св. Лука термины «воскреснуть» и «вознестись», относящиеся, как мы видим, к разным рядам образов, см. § 44. 3.

В Евангелии от Иоанна для обозначения той же реальности используются другие слова, также описывающие движение вверх:

u(yo/w – слово с двумя значениями, прямым и переносным, на чем и строится игра смыслов: Иисус вознесен на Крест / Иисус вознесен в славу (см. Ин. 3, 16; 8, 28; 12, 32. 34; см. § 45. 3).

Сюда же можно отнести и u(peru/ywsen – букв., «сверхвозвысил», «превознес» в Флп. 2, 9.

a)nabai/nw (Ин. 20, 17: «восшел», «восхожу»).

Специфическим и свойственным Ин., но имеющим также отношение к данной группе образов, является doca/zw – прославить (Ин. 7, 39; 12, 16. 23. 28; 13, 31. 32; 17, 1. 5. 10; также см. Деян. 3, 13; ср. «войти в славу Свою» в Лк. 24, 26).

Обобщая выражения второй группы, можно отметить, что их преимущество в том, что они говорят не просто о возвращении к жизни (как слова «восстать», «воскреснуть», «ожить»), но о переходе к качественно новому бытию. О Лазаре уже не скажешь, что он прославлен. Но есть и недостаток: можно подумать, что речь идет только о духе или душе, в то время как имеется в виду воскресение и вознесение всецелое – «с плотию», как на этом настаивает Церковь[221].

Использование столь большого разнообразия языковых средств учениками лишний раз говорит о том, что они понимали всю невыразимость Пасхальной тайны Иисуса – в отличие от современного церковного словооборота. В нем как своеобразным единственным «ярлыком» мы пользуемся почти исключительно термином «воскрес», думая при этом, что под «вознесением» подразумевается какая-то принципиально иная веха земной жизни Иисуса.

§ 19. Катехизация – изъяснение и осмысление веры

Обратившись и приняв Крещение, люди входили (и входят) в Церковь, становились (и становятся) членами нового Израиля, общины Нового Завета. В Крещении жизнь каждого получала (и получает) новое начало, новое качество. И здесь оказывается, что невозможно и нельзя жить одним кратким мигом обращения, единократного выбора под впечатлением радостной, но сжато сформулированной вести (керигмы) о смерти и Воскресении Иисуса. Вся жизнь – во всех ее измерениях и проявлениях – должна быть сориентирована и построена, точнее, пере-ориентирована и пере-строена в связи с принятой вестью и принятым даром спасения во Христе и в Святом Духе, излившемся в день Пятидесятницы и продолжающем изливаться в Таинствах, начиная с Крещения. И тут неизбежно встают новые и новые вопросы самого разного плана – о нравственности, о молитве, о будущей жизни и т.п., – на которые нужно искать ответ в полном соответствии с совершившимся обращением. Динамика жизни в обретенной вере никогда не должна останавливаться, она направлена к новым и новым глубинам смысла, к новым и новым дарам общения во Христе – и с Богом, и с людьми, и внутри самого себя. Иначе говоря, радостная, емкая, но слишком краткая весть о Воскресении Христовом требует более конкретного и подробного комментария, помогающего понять ее значение для жизни каждого человека в этом мире.

Ответом на подобную потребность стали не только богословские разъяснения апостолов, а прежде всего все то, что непосредственно связано опять-таки с земным служением Иисуса Христа. Ведь событие Иисуса, главным «пунктом» которого была и всегда остается Пасха Его смерти и Воскресения, включает в себя не только Пасху. Но все, что было Им и в Нем явлено как указание нового человеческого пути, нового понимания человеческой жизни и отношений с Богом. Вся до-голгофская проповедь Иисуса была своего рода научением тех, кто за Ним пошел, подготовкой к тому, чтобы они после Пасхи, после Крещения, которым Он прежде всего Сам крестился (ср. Мф. 20, 22-23 и пар.), тоже приняли Крещение и дар Святого Духа и составили Церковь. Иными словами, Иисус Христос занимался не чем иным, как катехизацией Своих учеников[222], чтобы они, некогда обратившись, т.е. уверовав в Его Воскресение, имели бы столь прочное основание своей веры, что могли бы утвердить и других (ср. Лк. 22, 32).

Если керигматичными по своей цели и своему содержанию были в своих истоках страстные и воскресные повествования, образующие заключительные главы любого канонического Евангелия, то катехизическим можно считать весь основной объем евангельских повествований до страстных глав.

Чтобы стать настоящими учениками Христовыми – а именно таким было первое самоназвание христиан (см. Деян. 11, 26), – новокрещенные должны были быть научены всему тому, чему научил Сам Христос Своих первых учеников – апостолов (см. Мф. 28, 19-20). Вот апостолы и рассказывали о Его деяниях и пересказывали Его слова. Все подобные многократно повторявшиеся устно рассказы стали тем материалом, из которого в скором времени были составлены Евангелия как литературные тексты. Так, например, св. Марк составил свою письменную версию Евангелия на основании того, что много раз слышал от ап. Петра во время его проповеди в Риме (см. § 42. 2). Конечно, со стороны Марка это была уже определенная литературная работа. Даже при самых минимальных литературных требованиях письменный текст требует редакторского труда. И если св. Марка такие требования, похоже, пугали меньше, чем кого-либо другого, то св. Лука предъявлял к предпринятому им аналогичному труду более строгие требования:

1 Как уже многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях, 2 как передали нам то бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова, 3 то рассудилось и мне, по тщательном исследовании всего сначала, по порядку описать тебе, достопочтенный Феофил, 4 чтобы ты узнал твердое основание того учения, в котором был наставлен (Лк. 1, 1-4).

Заметим, что начинает он прямо с указания на «катехизаторские» мотивы предпринимаемого им труда («...учения, в котором был наставлен» – peri\ w(=n kathxh/qhj lo/gwn[223]).

Однако сейчас нас интересует другое. В основе Евангелий как писаний лежат многочисленные и подробные рассказы очевидцев, многократно повторенные с целью наставления все новых и новых обращенных.

Евангельское повествование об общественном служении Иисуса Христа можно прочесть под таким углом зрения, который подразумевает постепенное оглашение и воцерковление. Притчи, диалоги (например, с богатым юношей, не названным по имени и потому олицетворяющим типичного хорошего человека, вопрошающего, «что же нужно еще?»), споры, а, с другой стороны, постепенно усиливающееся по ходу Евангелия ощущение конфликтности, кризиса, что в итоге заканчивается позором и поруганием на Голгофе – все это постепенный путь непрекращающихся открытий. В конце пути вопрос: «Готовы ли вы принять Такого Бога и Такого Мессию?»

В большей степени все это относится к Синоптическим Евангелиям, как к таким, которые ориентированы именно на человека, «знакомящегося» со Христом и делающего первые шаги в Церкви.

Следует сказать о некотором изменении церковного понимания оглашения в послеапостольские времена. Во дни апостолов, как мы можем судить по новозаветным книгам (например, Деян.), десятки и сотни людей принимали Крещение в ответ на миссионерский призыв апостолов, как это случилось в день Пятидесятницы (Деян. 2, 41), или в результате краткой убедительной беседы (Деян. 8, 27-39). После этого и происходило то, что можно назвать катехизацией или воцерковлением. Впоследствии катехизация как осмысление христианской веры стала процессом подготовки к Крещению, который занимал определенное продолжительное (до нескольких лет) время.

Конечно, Евангелие адресовано не только новокрещенным или готовящимся к Крещению. Оно остается живой и актуальной основой веры для всех, кто когда-либо – давно или недавно – принял крещение и вошел в Церковь. Надо полагать, для самих апостолов, которые многократно рассказывали о пережитом, увиденном и услышанном, это всякий раз было большим духовным переживанием. Оно остается таким до сих пор для всякого, кто еще и еще раз перечитывает Евангелие. Таково главное обоснование той изначальной церковной практики, согласно которой все канонические Евангелия прочитываются в виде небольших законченных отрывков ежедневно в течение всего года. Мы имеем в виду прежде всего чтения на Литургии, причем во время той ее части, которая, нося название «Литургии оглашенных», тем самым предполагает участие (в виде слушания) оглашенных. Точнее, оглашаемых, т.е. готовящихся к Крещению. Однако это вовсе не исключает, а скорее, предполагает как само собой разумеющееся и участие полных членов Церкви – верных. Последнее объясняет другое название первой части Литургии, «нейтрализующее» ориентацию только на оглашенных – «Литургия Слова».

§ 20. Богослужение – молитвенное празднование веры

Упоминание богослужения не случайно, и должно быть продолжено и конкретизировано. Собрания учеников, смысловым центром которых были рассказы очевидцев-апостолов, не могли не быть в то же время и молитвенными собраниями. Воспоминания апостолов о Христе, о Его смерти и Воскресении, а также обо всех Его словах и делах, не могли быть только рассказами, повествовательным наставлением или утверждением в вере. Они были облечены в богослужебные формы.

И здесь можно отметить два аспекта. Во-первых, воспоминание о служении Иисуса как актуализация его смысла для Церкви здесь и сейчас. Во-вторых, непосредственно молитвы и гимны Богу и прославленному Господу Иисусу. Оба аспекта тесно соседствовали, и это соседство поначалу было достаточно свободным чередованием воспоминаний апостолов (или чтением их воспоминаний, когда они были, наконец, записаны и стали Евангелием как текстом), проповеди (актуализацией смысла для участников собрания) и молитв. Кульминационным моментом была (и остается до сих пор) Евхаристическая трапеза, вечеря, заповеданная Самим Иисусом (см. § 13). Вот, например, ценное в силу своей послеапостольской древности свидетельство св. Иустина Мученика († 166 г.):

«В так называемый день солнца бывает у нас собрание <...> И читаются, сколько позволяет время, сказания апостолов или писания пророков. Потом, когда чтец перестанет, предстоятель посредством слова делает наставление и увещание подражать тем прекрасным вещам. Затем все вообще встаем и воссылаем молитвы. Когда же окончим молитвы, тогда <...> приносятся хлеб и вино и вода, и предстоятель также воссылает молитвы и благодарения сколько он может»[224].

Слушание Евангелия, проповедь, обращенная к собравшимся, церковная, то есть совместная молитва и, наконец, действо (трапеза) как символическое участие через воспоминание, составляют суть церковного богослужения и поныне. Правда с определенного времени, символически обозначаемого именами тех святых отцов, которые озаботились четкой фиксацией, канонизацией и унификацией литургической жизни Церкви – свв. Иоанна Златоуста и Василия Великого, – и до сих пор пропорции и содержание первой и второй составляющих являются строго определенными Уставом. Первоначально, как мы видим, все делалось «сколько позволяет время» и «сколько он может».

И все эти аспекты или, вернее, их следы мы довольно явственно можем увидеть в новозаветном тексте.

1. Литургичность евангельских свидетельств

Здесь нужно отметить взаимообратный эффект. С одной стороны, первые собрания христиан питались повествованиями-свидетельствами апостолов. С другой стороны, эти их повествования, в том числе и в дальнейших пересказах, с течением времени не могли не приобретать все больше и больше черт благоговейно-молитвенного текста. Повествование (катехизация) сплетается с молитвой (богослужением). Происходит некое частичное взаимопроникновение.

«Апостолы повторяли последний ужин с Иисусом, который сообщил смысл Его смерти. В начале, так как это был узкий круг первых учеников, не требовалось вспоминать детали: каждый знал, как это было. Но каждый мог добавить свои детали: можно представить себе Петра, рассказывающего о том, как он предал своего Учителя; Иоанна, как он страдал у подножия Креста. Но очень скоро, когда прибавились новые ученики, которые не видели Иисуса, нужно было объяснить, что означали эти действия с преломлением хлеба и вином из одной чаши. Так, вероятно, вскоре появилось первое повествование о Страстях... В этом литургическом контексте можно назвать еще несколько действий Иисуса, которые помогут понять эту трапезу: умножение хлебов, например, чудесная трапеза, где Иисус насыщает толпу»[225].

Даже в том, как рассказы-свидетельства об Иисусе и Его делах изложены в Евангелии, можно заметить их более или менее ярко выраженную литургическую окраску. «Господи, спаси нас!» – кричат ученики во время бури на море, обращаясь к спящему Иисусу (Мф. 8, 25). В этих словах нельзя не услышать того возгласа, который вошел в наше богослужение. Причем обратим внимание, что так «богослужебно» эти слова звучат именно в более «литургичном» по сравнению с другими Евангелиями Мф. (см. § 43. 2; ср. Мк. 4, 38; Лк. 8, 24). Белые одежды ангела или ангелов, которые встречают жен-мироносиц в пустой гробнице Иисуса по Его Воскресении (Мф. 28, 3 и пар.) – это белые одежды новокрещенных. До сих пор частью православного богослужебного действа Великой Субботы – самого крещального дня в году – является переоблачение священнослужителей и всего храма из черного в белое, вместе с крещаемыми, как раз перед чтением воскресного Евангелия, каким и является Мф. 28.

Возьмем еще одно воскресное повествование: о двух путниках, с которыми по дороге из Иерусалима в Эммаус беседует воскресший, но не узнанный ими Иисус (Лк. 24, 13-35). В этом рассказе св. Лука мастерски наслаивает церковное литургическое переживание на пересказываемое историческое свидетельство.

Евангелист дает ответ на вопрос: как сегодня встретить Господа Иисуса в Церкви? Он указывает на три существенных элемента: 1) знание земной жизни Иисуса; 2) пророчества и в целом Священное Писание; 3) церковное Таинство (вечеря).

1) Знание земной жизни Иисуса – об этом беседуют путники:

14 И разговаривали (w(mi/loun ¬ o(mile/w) между собою о всех сих событиях... 19 что было с Иисусом Назарянином, Который был пророк, сильный в деле и слове пред Богом и всем народом; 20 как предали Его первосвященники и начальники наши для осуждения на смерть и распяли Его. 21 А мы надеялись было, что Он есть Тот, Который должен избавить Израиля; но со всем тем, уже третий день ныне, как это произошло. 22 Но и некоторые женщины из наших изумили нас: они были рано у гроба 23 и не нашли тела Его и, придя, сказывали, что они видели и явление Ангелов, которые говорят, что Он жив. 24 И пошли некоторые из наших ко гробу и нашли так, как и женщины говорили, но Его не видели (Лк. 24, 14. 19-24).

Путники хорошо знают о событиях, и их речь настолько же полна и точна, как речь Петра в день Пятидесятницы (см. § 18). Однако их знание лишено смысла: они не узнают Иисуса (ст. 16), Который рядом с ними.

2) Пророчества и в целом Священное Писание – они в общем-то знают об этом и им лишь остается напомнить:

И, начав от Моисея, из всех пророков изъяснял им сказанное о Нем во всем Писании (ст. 27).

Путники слышат толкование от Самого Иисуса о том, что именно так согласно пророчествам «надлежало пострадать Христу и войти в славу Свою» (ст. 25-26). Но и здесь они все еще не узнают Его.

Эти первые два момента – то, что является естественной, «неподвижной» базой, которая, как некая почва, всегда есть, но на которой может произрасти нечто новое лишь при определенном условии.

3) Церковное Таинство (вечеря). Таинство как церковное собрание, воспроизводящее трапезу учеников с Иисусом, где Он преломляет и раздает хлеб, и является тем условием, при котором происходит узнавание. Очи путников отверзаются, и они узнают Его только тогда, когда Он, «взяв хлеб, благословил, преломил и подал им» (ст. 30). И тут Он тотчас делается невидимым для них. Так же невидим, но узнаваем Он отныне и в церковном Таинстве. Остается только воскликнуть:

Не горело ли в нас сердце наше, когда Он говорил нам на дороге и когда изъяснял нам Писание? (ст. 32).

Воскресшего Иисуса можно узнать только в священнодействии (Таинстве). И если Иисус как будто «исчезает» в тот момент, когда Он узнан, то это означает, что отныне в Евхаристии мы невидимо, но реально встречаемся с живым Христом. Стоит обратить внимание на то, как искусно св. Лука пользуется несколькими разновидностями прошедшего времени греческих глаголов в ст. 30, среди которых e)pedi/dou – imperf. от e)pedi/dwmi – единственный глагол несовершенного вида: «давал». В славянском Евангелии переведено более точно и правильно –даz1ше. СП грамматически унифицирует этот глагол со всеми предыдущими – «подал»[226] (ср. «благословил», «преломил»), – тем самым затемняя тот смысл, на который намекал Лука: что Иисус делает это на протяжение всей истории Церкви[227].

Аналогичным образом св. Лука строит и рассказ о другом Таинстве – Крещении – в случае с эфиопским вельможей (Деян. 8, 27-39).

Обращенный в иудаизм, прозелит эфиоп читает Писание (ст. 28), но не понимает его (ст. 31). Для того, чтобы понять, читаемое нужно соотнести с жизнью Иисуса. А сделать это может Воскресший через Своих свидетелей (ст. 35). Лука представляет Филиппа так же, как Иисуса: оба таинственно появляются и исчезают, оба толкуют Писания (ср. Лк. 24, 27 и Деян. 8, 35). Отныне Иисус действует в Церкви не Сам, а через Своих служителей, вдохновленных Духом (Деян. 8, 26. 29. 39). Обращенный же человек переживает опыт личной встречи с Иисусом в Таинстве – в Крещении. Ст. 37 иногда помещают в скобках, так как он есть не во всех рукописях. Несомненно, эта используемая во время Крещения литургическая формула вставлена позднее[228] (ср. ЕК).

Опять же можно обратить внимание на филологическую сторону. Трудно перевести игру слов, где чередуются три глагола с одним корнем, но которые имеют разные значения с разными приставками: a)naginw/skw – читать (Деян. 8, 28. 30. 32); ginw/skw – понимать (Лк. 24, 18. 35; Деян. 8, 30) и e)piginw/skw – узнавать (Лк. 24, 16. 31).

2. Молитвы и гимны

Собрания учеников не могли не иметь и непосредственно литургических моментов – молитв и гимнов в честь воскресшего Иисуса. Отдельно подобные молитвы и гимны не сохранились. Но все же опираясь на филологический и богословский анализ текста новозаветных писаний, исследователи распознают в некоторых его строках то, что могло возникнуть ранее как отдельные литургические тексты, а затем вполне уместно было включено в ткань того или иного новозаветного произведения. Приведем несколько более-менее очевидных примеров.

Христологическое чтение псалмов: Пс. 67, 19 / Еф. 4, 7-10

Первые христиане поначалу не порывали и не думали порывать с иудаизмом как с религиозной формой, посещая Иерусалимский храм и воспринимая богослужебные уставы и манеру чтения Писания в храме и в синагогах. Литургическое иудейское (и храмовое, и синагогальное) наследие присутствует в нашем богослужении и поныне и прослеживается на самых разных уровнях. Об этом писали многие литургисты – историки христианского богослужения[229]. Так, например, значительное место в нем занимают ветхозаветные псалмы. Причем главным образом они понимаются в христологическом смысле (хотя и не только). То есть в том смысле, которого они не имели при использовании иудеями в Иерусалимском храме. Например, прокимны православных праздников: Мо1ре ви1дэ и3 побэже2, i3wрда1нъ возврати1сz вспz1ть (Пс. 113, 3) в праздник Богоявления; Фавw1ръ и3 е3рмw1нъ w3 и4мени твое1мъ возра1дуетасz (Пс. 88 , 13) в праздник Пребражения Господня. Отметим попутно, что именно этот ветхозаветный пласт – необыкновенно богатый богословским и нравственным смыслом – одновременно составляет и заметную трудность воцерковления и современного восприятия православной службы.

Пример того, как первые христиане христологически истолковывали ветхозаветные псалмы, дает ап. Павел – человек, как никто другой знавший и любивший иудейское богослужение. В одном из своих посланий (Еф. 4, 7-10) он приводит рассуждение на тему одного стиха триумфального Псалма 67. Псалом этот нам знаком, скорее, лишь по первым словам:

Да восстанет (воскреснет) Бог, и расточатся враги Его, и да бегут от лица Его ненавидящие Его (Пс. 67, 2),

которые в нашем сознании прочно связаны с Пасхой Воскресения Христова.

Однако первоначально он был посвящен в Ветхом Завете победному шествию Бога со Своим народом из Египта на гору Синай, а затем на гору Сион в Иерусалиме. Павел приводит один из стихов:

Ты восшел на высоту, пленил плен, принял дары для человеков... (Пс. 67, 19)

И тут апостол дает толкование, методологически сходное с принятым тогда в иудействе. Иудейский Таргум (вольный пересказ-толкование) толкует это место, совершенно справедливо полагая, что имеется в виду Моисей, который взошел на Синай («восшел на высоту») и получил Закон, чтобы дать его народу («дал дары для человеков»):

Ты восшел на небо, Моисей, пророк, ты пленил плен, т.е. принял слова Закона, ты дал их сынам человеческим, и на противящихся, если они обратятся, почивает Святое Присутствие Господа Бога.

Павел же переосмысливает иудейское толкование, имея в виду, что Иисус – второй Моисей. Он взошел на небо после того, как спустился на землю и даже в преисподнюю:

7 Каждому же из нас дана благодать по мере дара Христова. 8 Посему и сказано: восшед на высоту, пленил плен и дал дары человекам. 9 А «восшел» что означает, как не то, что Он и нисходил прежде в преисподние места земли? 10 Нисшедший, Он же есть и восшедший превыше всех небес, дабы наполнить все (Еф. 4, 7-10).

Вновь – Пасхальное событие Иисуса (см. § 18). На этот раз оно представлено в терминах прославления, восшествия. А далее ап. Павел говорит о различных дарах и служениях в Церкви, которые таким образом дарованы свыше, от Бога, через снисшедшего и восшедшего Иисуса (см. Еф. 4, 7. 11 слл.)

Говоря еще более конкретно, имеется в виду Пятидесятница – ниспослание Святого Духа. Это событие произошло в день воспоминания дарования Закона, каким был иудейский праздник Пятидесятницы. Один иудейский учитель времен первых христиан (р. Иоханан, между 90-130-м годами по Р.Х.) учил, что глас Божий, вещавший с горы Синай в день дарования Закона (см. Исх. 20, 18; Втор. 4, 12), разделился на семьдесят языков. На языке иудейского богословия семьдесят – число всех народов мира. Иначе говоря, Бог обращается ко всем народам.

Итак, ап. Павел, обращаясь к подобному весьма продуктивному в плане толкования и уже определенным образом истолкованному в иудействе тексту псалма, предлагает новое, христологическое толкование: Бог задумал Церковь как Тело Христово. Церковь должна выполнять эту миссию. Он поручил христианам различные служения: апостолов, пророков, евангелистов, учителей, руководителей общин и т.п.[230] Это и были дары, воспринятые Церковью во Христе.

Кредо: 1 Кор. 15, 3-4

3 Я первоначально преподал вам, что и сам принял, то есть, что Христос умер за грехи наши, по Писанию, 4 и что Он погребен был, и что воскрес в третий день, по Писанию.

Здесь ап. Павел, начиная рассуждение о значении веры в Воскресение Иисуса, скорее всего, цитирует раннехристианское кредо – символ веры, с помощью которого первые христиане кратко выражали суть своего вероучения. Ведь без хотя бы самого простого кредо не может быть сознательной веры[231]. Лишь в IV веке, после некоторого уже исторического пути, пройденного в спорах и богословских рефлексиях, рождается развернутый Никео-Цареградский символ веры, которым мы пользуемся и поныне. Раннехристианскими кредо были, возможно, Рим. 1, 3-4 или Деян. 8, 37 и др.

В 1 Кор. 15, 3-4 Павел приводит уже готовый, «не свой» текст. Это видно по изменению стиля: звучат короткие фразы (что несвойственно Павлу), да и сам он говорит, что преподает то, что принял. Все это он делает в принятой между раввинами манере: ученик получает от своих учителей, а затем передает своим ученикам.

Около 57-го года Павел писал коринфянам о том, что уже возвещал им, когда основал там общину (ок. 51-го года). Значит, такое кредо существовало уже 20 лет спустя после события Пасхи. Когда и от кого Павел принял его? Может быть, из уст Анании, от которого принял Крещение около 36-го года (см. Деян. 9, 10 слл.)[232].

Христологический гимн: Флп. 2, 6-11

В новозаветных писаниях (посланиях, Евангелиях, Апокалипсисе) можно найти гимны, составленные в первых христианских общинах – иначе говоря, оригинальные христианские произведения в честь Господа Иисуса (в отличие, например, от христологически прочитываемых псалмов). За примером мы вновь обращаемся к ап. Павлу, который цитирует подобные гимны, искусно вплетая их в ткань своих посланий. Наиболее ярким примером может служить христологический гимн в Флп. 2, 6-11 – текст, хорошо знакомый православному человеку, так как мы слышим его в качестве Апостольского чтения на богослужении почти каждого Богородичного праздника[233]. Вероятнее всего, перед нами именно раннехристианский гимн, хотя не исключено, что его составил сам апостол[234].

Обращаясь к филиппийцам, чтобы научить их смирению, ап. Павел приводит в пример Самого Христа, который, будучи Богом, явил беспредельное смирение, уничижив Себя до полного «истощания», до смерти, причем смерти Крестной:

6 Он, будучи образом Божиим,

не почитал хищением быть равным Богу;

7 но уничижил Себя Самого,

приняв образ раба,

сделавшись подобным человекам

и по виду став как человек;

8 смирил Себя,

быв послушным даже до смерти,

и смерти крестной.

9 Посему и Бог превознес Его

и дал Ему имя

выше всякого имени,

10 дабы пред именем Иисуса

преклонилось всякое колено

небесных, земных и преисподних,

11 и всякий язык исповедал,

что Господь Иисус Христос

в славу Бога Отца.


Гимническая форма этого текста угадывается, конечно, при квалифицированном чтении греческого подлинника. В нем есть и своя поэтическая ритмика, отличная от «прозы» авторского текста послания, и параллелизм как распространенный прием библейской поэзии (ср. § 15. 3)[235]. Гимн вплетен в рассуждение апостола, в его увещания по поводу того, какими должны быть чувствования, то есть нравственность и характер братских взаимоотношений между филиппийцами (и другими читателями послания). Тем не менее, в высшей степени богословская тематика, глубина и отточенность выражений гимна отличаются от свободного, очень личностного или, как все отмечают, дружеского, «неформального» тона всего послания (отличительная черта Послания к Филиппийцам в целом, см. § 36). Весь текст христологического гимна – сплошь аллюзии на главные вехи ветхозаветной истории.

Гимн распадается на две части: снисхождение Иисуса к смерти (стт. 6-8) и его восхождение в славу (стт. 9-11).

Уже выражение «образ (morfh/) Божий» (ст. 6) отсылает нас к истории сотворения человека (см. Быт. 1, 27; 5, 1). Тем самым намечается сопоставление Иисуса с Адамом, а значит, жизнь Иисуса осмысливается как воссоздание человека, как новое творение. Это вообще одна из любимых тем ап. Павла (см. Рим. 5, 14; 1 Кор. 15, 45-47).

Далее тема первотворения продолжается. Иисус не пошел по пути Адама, который захотел стать равным Богу путем «хищения», т.е. путем незаконного, неподобающего присвоения того, что запрещено Богом, путем воровства – Иисус «не почитал хищением быть равным Богу» (ст. 6; ср. Быт. 3, 5 ). Напротив, Он, «приняв образ раба» – здесь на первый план выходит Раб, Отрок, Служитель Господа, Слуга YHWH из песен Девтероисайи (напр., Ис. 53) – «уничижил Себя Самого даже до смерти» (ст. 7).

Русскому слову «уничижил»[236] соответствует славянское и3стощи2 (т.е. «истощил»), что в свою очередь является переводом греч. e)ke/nwsen (¬ keno/w). От этого греческого слова происходит термин, употребляемый в русской богословской лексике: «кенозис», обозначающий уничижение Бога, каким является боговоплощение – фундаментальнейшее христианское исповедание.

Считается, что ап. Павел решил усилить эту мысль гимна о божественном кенозисе тем, что нарушая его поэтическую структуру, вставил уточнение «и смерти Крестной» (ст. 8).

«Бог превознес Его» (ст. 9) соотносится с Ис. 52, 13, где говорится о славе все того же Раба Господня («Вот, раб Мой будет благоуспешен, возвысится и вознесется, и возвеличится»).

Кроме того, еще раз обратим внимание на чисто терминологическую сторону: для выражения Пасхальной тайны используется образ «снисхождение/восхождение» (см. § 18). Причем данный случай – u(peru/ywsen, от u(peruyo/w – единственный в Новом Завете, где глагол «вознести» (u(yo/w) стоит с превосходной приставкой u(per (в Ис. 52, 13 – без приставки).

... дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних (ст. 10).

Это почти цитата из Ис. 45, 23. Иисус (Отрок) вознесен превыше всего, так что поклонение, подобающее только Богу, отныне подобает и Ему – Господу Иисусу – через Которого Бог открывается и действует.

О каком имени идет речь? Здесь возможны два ответа, которые не противоречат друг другу. Прежде всего, это то исключительное ветхозаветное Имя Божие – священная тетраграмма YHWH – которое выражает идею присутствия Божия среди избранного народа[237]. Божественность и слава Иисуса как Сына Единородного от Отца первыми христианами выражалась уже с помощью этого священного Имени. Он носит его и в Своем собственном имени («Иисус» включает в себя священную тетраграмму в усеченном виде, см. § 10. 1), а также говорит о Себе, как о «Я есмь» – один из греческих эквивалентов еврейского Имени, – особенно в Евангелии от Иоанна (см. § 45. 4). Да и за именованием «Господь» следует распознавать все ту же священную тетраграмму (см. § 16. 6). В большей степени все это относится к ст. 9:

Бог ... дал Ему имя выше всякого имени.

В ст. 10 – «дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних» – речь идет уже, скорее, об имени «Иисус», которое отныне имеет не меньшее значение для верующих, ибо оно есть откровение о том, как «YHWH спасает». Об Иисусе говорится как о YHWH, что особенно ярко выражено именно в данном ст. 10. Место, откуда взята фраза «преклонилось всякое колено» (Ис. 45, 23), как и в целом вся проповедь Девтероисайи – одно из самых сильных монотеистических высказываний Ветхого Завета[238].

«Почитание Имени Господня уходит своими корнями в Ветхозавет­ное прошлое. Неизреченность священной тетраграммы, имени соб­ственного Бога Израилева, объясняется тою силою, которая была ему присуща, и тем особым почитанием, которым оно, по этой причине, было окружено. Почитание имени Господня сохранилось в православ­ном «умном делании» и до наших дней. Значение молитвы Иисусовой – в силе сладчайшего Имени»[239].

Заключительный ст. 11 – «и всякий язык исповедал, что Господь Иисус Христос в славу Бога Отца» – станет нам понятен, если мы вставим отсутствующий глагол-связку или тире «... что Господь есть (или –) Иисус Христос». Вновь, как и в ст. 9, речь идет о ветхозаветном имени, которое стоит за словом «Господь»:

«Здесь формула «Иисус – Господь» явно включает исповедание не только божественно дарованной власти, но и самой божественности»[240].

Иначе говоря, перед нами необычайно раннее свидетельство о первоначальной церковной вере в Иисуса как Господа и Бога.

В новозаветных писаниях встречаются и другие короткие отрывки, которые, возможно, были или раннехристианскими оригинальными богослужебными текстами (например, возможно, Кол. 1, 15-20 – см. § 38. 5; Ин. 1, 1-18 – см. § 45. 4) или иудейскими гимнами, переосмысленными в христианском духе (например, возможно, Лк. 2, 14; Откр. 4, 11; 5, 9-10).


V. ДАЛЬНЕЙШИЕ ПУТИ ХРИСТИАНСКОГО ПРЕДАНИЯ (ОБЩИЙ ОБЗОР)

Дальнейшие пути предания об Иисусе можно охарактеризовать двояко. С одной стороны, отметим желание как можно более полно и аутентично сохранить и передать все, что составляет содержание Благой вести. С другой стороны, мы видим поиски ответов на все новые вопросы, появляющиеся в умах новых и новых людей, приходящих в Церковь. Поиски ответов были и остаются той движущей силой, благодаря которой развивается богословие Церкви и во все дальнейшие времена ее истории. Вероопределения и догматы, без которых мы не мыслим христианского вероучения, всегда возникали в связи с конкретным историческим вызовом.

Уже среди первого поколения учеников нашлись те, кто взял на себя труд так или иначе изложить или изъяснить Благую весть, ориентируясь на нужды и возможности той или иной конкретной среды. И здесь уже не обошлось без письменных форм. Возможно, письменные труды по фиксации важнейших сведений об Иисусе и Его Благой вести предпринимались и раньше, может быть, с самого начала. А может, и нет (почему нет – см. § 17. 1). В любом случае, ничего подобного не сохранилось – скорее всего, первоначальные труды, если они и были, использовались при составлении тех писаний, что затем вошли в канон Нового Завета.

Какими представляются нам первоначальные этапы письменной истории Благой вести?

§ 21. Написание посланий

Самыми древними христианскими писаниями из тех, которыми мы располагаем, «древнейшей частью Нового Завета»[241] являются апостольские послания. Конечно, не все, а некоторые из них, самые ранние, но все же именно послания. Если вдуматься, в этом факте нет ничего удивительного, несмотря на то, что в каноне Нового Завета послания идут не первыми.

В самом деле, Евангелия – как подробные, композиционно продуманные изложения Благой вести – конечно, по праву открывают собой Новый Завет. Ведь если весь Новый Завет – это свод всего того важного и необходимого, что составляет суть христианской веры, то Евангелия – это обстоятельное изложение события Иисуса, что составляет ее самые истоки и основу.

И все же вполне понятно, почему первое поколение христиан не испытывало по­требности в том, чтобы спокойно и обстоятельно записать Благую весть. Выше были перечислены некоторые причины, по которым подобные труды предприняли лишь какое-то время спустя (см. § 17. 1).

В то же время апостолы проповедовали Благую весть во все новых и новых людских сообществах, и там стремительно образовывались новые общины. Миссия и особенно дальнейшая катехизация, как было отмечено (см. § 18 и 19), состояли в том, чтобы разъяснять наиболее существенные вопросы, связанные с обретенной новой жизнью. Особенно в виду того, что зачастую напрашивались неверные ответы и толкования. Не всегда имея возможность лично вмешаться в жизнь той или иной общины, чтобы направить ее в нужное русло, ответить на недоуменные вопросы и развенчать всевозможные ложные и извращенные понимания Благой вести, апостолы использовали обычный в подобных ситуациях выход – писать письма, или послания.

«Увеличивающееся расстояние было, возможно, важнейшим фактором, изменившим ситуацию, так что увеличилась важность письма»[242].

Так, например, разбирая принципиальную проблему, возникшую в Антиохийской общине по поводу обращения и принятия в Церковь язычников, апостолы, собравшиеся в Иерусалиме около 50-го года на специальный собор (см. Деян. 15, 6 слл.), свое решение изложили в форме послания, обращенного к антиохийцам (стт. 23-29).

«Большая часть посланий – самые древние христианские писания, которыми мы располагаем. Евангелия появились позднее. Они (послания – А.С.) – не «Евангелие», не изложение христианской веры. Они были написаны для тех, кто уже обратился, кто уже принял «Евангелие». В них опущены многие «сложности» (т.е. богословие), поскольку они предназначаются для читателей, которые уже были наставлены в вере. В этом смысле послания более древни и более цент­ральны, чем Евангелия – хотя, разумеется, уступают великим событиям, о кото­рых повествуют Евангелия. На первом месте – дела Божии (Воплощение, Распя­тие и Воскресение); самый ранний богословский их анализ дан в посланиях; за­тем, когда стало вымирать то поколение, которое лично знало Господа, были со­ставлены Евангелия, чтобы оставить верующим изложение великих дел Божиих и некоторые высказывания Господа»[243].

Судя по тому, что вошло в Новый Завет, больше всего к подобной форме общения прибегал апостол Павел, причем на всем протяжении своей благовестнической деятельности. Во всяком случае, именно его посланий сохранилось больше, чем чьих-либо еще, а то, что он в них писал, оказалось настолько важным, что стало наследием не только тех общин, к которым он обращался, но и всей Церкви, став составной частью канона Нового Завета.

Впрочем, исключительность роли апостола Павла в истории первоначального христианства состоит не только в том, что он первым стал писать оказавшиеся столь важными послания, но в самом характере его церковного служения. Более того, уже сейчас, при беглом общем обзоре первоначальных путей христианского Благовестия, нужно сказать о нем несколько слов.

Роль апостола Павла

В лице ап. Павла Церковь уже в первые годы своего существования (всего несколько лет спустя после евангельских событий) встала на твердую, богословски грамотную базу в своем благовествовании. Весь потенциал и объем ветхозаветных и иудейских писаний, преданий, богословия, проповеднической и катехизаторской методологии и многое другое – все это должно было быть востребовано Церковью. Но случиться такое могло лишь с помощью того, кто все это хорошо знал и чувствовал, кто получил специальное, систематическое, традиционное богословское образование. Таким и был апостол Павел – человек столь же глубокой веры, сколь и глубоких знаний в области богословия. А что тут удивительного? Ведь он собирался стать раввином...

«Когда Савл находился на пути в Дамаск, воскресший Господь «поймал» этого иудейского богослова, чтобы сделать из него богослова христианского, который бы размышлял над тайной Иисуса и над Его ролью в замыслах Божиих. В течение 15 лет (между 36 и 50) он проповедовал и основывал христианские общины; в течение последних 15 лет своей жизни он также писал послания этим общинам – послания, которые полны богословия. Это помогло другим ученикам интерпретировать свои воспоминания об Иисусе»[244].

«Исторический Иисус у Павла практически не показан. Из Павловых писем можно почерпнуть лишь минимум сведений о жизни Иисуса... Однако наиболее характерные и отличительные черты Благовестия Павла – это акцент на темах об Иисусе как Господе и о превознесенном Христе как представителе нового человечества...»[245]

Действительно, одно дело – вдохновенно возвещать о том, что Христос воскрес и потому нужно покаяться и креститься, а другое дело – объяснить, какая связь между Воскресением Христовым и твоим покаянием и спасением.

Также во многом именно ап. Павлу мы обязаны тем, что не потеряли Ветхий Завет как Священное Писание, а наоборот – правильно определили его место как «детоводителя ко Христу».

На первый взгляд кажется странным, что Павел не был в числе Двенадцати апостолов и не видел Иисуса во плоти. Но именно это и важно: удостоенный столь необычного обращения-озарения, он подчинился Церкви, вошел в нее и употребил весь свой потенциал на то, чтобы разъяснить, какое спасительное (сотериологическое) значение имеет событие Иисуса для всех людей, хотя Его очевидцами был лишь избранный круг учеников, в который не входил даже сам Павел.

«При всем формальном отличии Евангелия Павла от Благовестия Самого Гос­пода, Тарсянин стал истинным продолжателем Христа. Он пережил и первым смог осмыслить сотериологическую тайну Евангелия, поведал миру о преображающей силе Христовой благодати. Апостол раньше других преодолел традиционализм старозаветного законничества, богословски обосновал миссию среди язычников, стал глашатаем христианского универсализма и любви, свободы и жизни во Хрис­те. Он сохранил для Церкви Ветхий Завет, но не как статичную норму, а как «детоводителя ко Христу» (Гал. 3, 24). <..> Его послания являются самыми ран­ними из известных нам документов христианства и написаны, видимо, еще до Синоптических Евангелий, в рамках живой первоначальной традиции»[246].

Разумеется, мы еще обратимся к более подробному и обстоятельному разбору посланий и богословия ап. Павла.

§ 22. Написание Евангелий

Три-четыре десятилетия спустя после евангельских событий (в 60–80-е гг.), примерно в одно время, но в разных христианских общинах (а христианский мир тогда уже представлял собой довольно широко раскинувшуюся экумену[247], включавшую как иудео-христианские общины Палестины, так и языко-христианские общины Малой Азии, Греции и Италии), предпринимаются труды обстоятельно и «по порядку» (Лк. 1, 3) изложить историю Господа Иисуса Христа как связный литературный текст.

Логично предположить, что ученики, взявшиеся за это дело, излагали не только свои собственные воспоминания. Тем более, что не все из них даже были в числе тех, кто видел Иисуса. Так, например, ни Марк, ни Лука – двое из четырех евангелистов – не относились к числу Двенадцати. Да и Матфей с Иоанном, надо думать, тоже полагались не только на свою память. Все они воспользовались тем, что так или иначе сохранялось в Церкви как Предание об Иисусе – о Его жизни, словах и делах – в каких-то предшествующих формах (см. гл. IV). Не исключено, что работала не только устная память, но использовались и письменные возможности. К таким выводам приводит не только здравый смысл, но и тщательный сравнительный анализ четырех канонических Евангелий, который проделывали еще святые отцы и на своем, уже более критическом, уровне осуществляет современная библеистика. Невооруженным взглядом видно, что между четырьмя Евангелиями есть и прямые соответствия, и даже повторы, но есть и своеобразные отличия и уникальные, имеющиеся только в каком-либо одном из них, материалы. Причем общность и различия здесь как бы двух уровней: между тремя первыми (Мф., Мк. и Лк.), называемыми Синоптическими (от греч. su/noyij, где греч. приставка sun– означает совместность, а o(/yij – «зрение»), с одной стороны, и Ин., с другой, а также внутри Синоптических Евангелий.

1. Евангелие и Евангелия

Евангелие – Благая весть об одном Иисусе Христе, об одной Его истории – единственно и неповторимо в своем роде[248].

Мы должны помнить, что Евангелие благовествовал еще Сам Христос, имея в виду провозглашение приближающегося Царствия Божия (см. Мк. 1, 15). В устах учеников то же Евангелие стало включать в себя и весть об Иисусе Христе, с Кем неразрывно связан дар Царствия Божия. Более того, Евангелием стала по сути дела весть о Нем, об Иисусе как Христе и Сыне Божием. Возвещавший Благую весть Сам стал Благой вестью: «Благовествующий стал Благовествуемым»[249].

В таком уникальном значении, в единственном числе термин «Евангелие» употреблялся с самого начала, и, строго говоря, такое главное значение он сохраняет и поныне. Когда же мы говорим о четырех канонических Евангелиях – во множественном числе – то имеем в виду Евангелие как своего рода литературный жанр. Правда, здесь все же имеет место некоторая неточность: речь идет не о Евангелии, которое сочинил Матфей или Марк и т.д., а об одном и том же и единственном Евангелии, но по или согласно Матфею или Марку и т.д. Именно такой смысл имеет греческий предлог kata\, который у нас обычно переводится как «от» («от Матфея», «от Марка» и т.д.)[250].

Тот, кто первый осуществил труд обстоятельно изложить Благую весть по определенному плану, неизбежно проделал редакторскую работу, которую другой бы проделал по-другому (так оно в действительности и случилось). Тем самым первый, кто это сделал, дал повод понимать под термином «Евангелие» некий конкретный письменный текст, так что с тех пор этим термином обозначаются отдельные книги, вошедшие (или не вошедшие, т.е. признанные неканоническими) в Новый Завет[251].

Кто же был тем первым писателем или редактором, кто предпринял такой труд?

2. Т.н. «Синоптическая проблема»

Три Синоптических Евангелия удивительно похожи и не менее удивительно различны. Встает вопрос: не пользовались ли их составители одними и теми же письменными источниками, но по-разному? Вот, например, как представлен один и тот же эпизод – исцеление Иисусом тещи Петра – в трех Евангелиях:

Мф. 8

Мк. 1

Лк. 4

14 И придя в дом Петров,

Иисус увидел тещу его, лежащую в горячке,

15 и коснулся руки ее, и горячка оставила ее; и она встала и служила им.

29 Выйдя вскоре из синагоги, пришли в дом Симона и Андрея.

30 Теща же Симонова лежала в горячке; и тотчас говорят Ему о ней.

31 Подойдя, Он поднял ее, взяв ее за руку; и горячка тотчас оставила ее, и она стала служить им.

38 Выйдя из синагоги, Он вошел в дом Симона;

теща же Симонова была одержима сильною горячкою; и просили Его о ней.

39 Подойдя к ней, Он запретил горячке; и оставила ее. Она тотчас встала и служила им.

Нетрудно увидеть, как по-разному об одном и том же, причем в деталях, говорят евангелисты: «дом Петров» / «дом Симона и Андрея» / «дом Симона»; «лежащую в горячке» / «лежала в горячке» / «была одержима сильною горячкою»[252] и т.п. Кроме того, если в Мк. об этом говорится в начале Евангелия (гл. 1), то в Мф. гораздо позже (гл. 8 ).

Да и на макроуровне – в расположении целых блоков материала – синоптики зачастую различаются друг от друга. Уже святые отцы (бл. Августин и др.), а особенно исследователи в последние примерно два столетия (со времен появления библейской критики) выдвигали множество теорий, объясняющих эту, как ее стали называть, Синоптическую проблему. Теорий было очень много – иногда очень сложных и всегда гипотетичных. В § 41 мы несколько более подробно остановимся на наиболее заслуживающих внимания гипотезах.

3. Порядок написания Евангелий

Вероятнее всего, как считает большинство современных библеистов, первым записал Евангелие как связный письменный текст св. Марк. Сделал он это, слушая проповедь ап. Петра в Риме где-то в середине 60-х гг. Мк. – самое краткое по объему Евангелие, в то же время насыщенное необыкновенной динамикой дел Иисуса при минимуме Его слов.

Чуть позже, в 70–80-е гг., были написаны Евангелия от Матфея и от Луки.

Мф. написано в общине иудео-христиан Палестины – возможно, в Иерусалиме, где находилась «матерь-церковь», но, скорее всего, в Сирии, так как после 70-го г. христиане, как и иудеи, вряд ли могли оставаться в Иерусалиме[253]. Его отличают черты, характерные для иудейского поучения: пространные проповеди и наставления; повествование с непременным упоминанием соответствующих ветхозаветных пророчеств. Евангелие представлено как новый Закон, который дает новый Моисей – Иисус. Большое место занимает тема Церкви как нового народа Божия, нового Израиля.

Лк. написано примерно тогда же для общин, состоящих в основном из язычников. Апеллируя к Священной истории, когда народом Завета был Израиль, евангелист показывает, что в Иисусе Бог не только посетил Свой избранный народ, но и оказал такую же великую милость язычникам: в Нем Бог явил «свет во откровение языков и славу людей Своих Израиля» (Лк. 2, 32). Лука – спутник ап. Павла в его миссионерских путешествиях среди язычников – прекрасно усвоил суть его проповеди о том, что язычники, подобно дикой маслине (см. Рим. 11, 17), отныне тоже привиты к стволу Священной истории.

Св. Лука написал и второй том – «Деяния святых апостолов», где рассказывает о рас­пространении Евангелия.

Еще позднее, в 90–100-е гг. было написано Евангелие от Иоанна – четвертое и последнее из канонических Евангелий – о котором при первом приближении можно сказать, что оно восполняет то, о чем не сказано в первых трех. Это касается как фактического материала, так и богословского подхода. С определенной условностью Ин. можно назвать «гностическим» или лучше «духовным», так как в нем мы читаем не только и не столько о делах Иисуса, сколько об их таинственном, «знаменательном» смысле и о той тайне познания истинного Бога, что открывается только верующему и только во Христе.

Тот факт, что в каноне Нового Завета первым идет Мф., может быть объяснен двояко. Во-первых, будучи писанием иудео-христианским, это Евангелие имеет ярко выраженную ветхозаветную «окраску» (например, начинается с состоящего из ветхозаветных имен родословия Иисуса Христа; содержит множество ветхозаветных пророческих цитат и т.п.). И потому оно стоит «на стыке» Ветхого и Нового Завета. Как своеобразный «мостик», оно связывает Ветхий Завет, т.е. первую часть христианской Библии, с Новым Заветом, второй и важнейшей ее частью. Во-вторых, не исключено, что изначально все-таки существовал некий еврейский «прототекст» Евангелия, бывший в ходу все у той же иудео-христианской общины Матфея (иерусалимской «матери-церкви»). Он и лег в основу Евангелия от Марка, которое в свою очередь было использовано для составления греческого Евангелия от Матфея с оглядкой на первичный еврейский текст (см. § 43. 3).

§ 23. Появление других писаний

Св. ап. Иоанну принадлежит и книга, написанная в весьма распространенном тогда в иудействе (на рубеже дохристианской и христианской эр) апокалиптическом жанре. Ее так и называют: Откровение или по-греч. Апокалипсис (A)poka/luyij). В ней Иисус показан как исполнение мировой и человеческой истории.

Примерно в эти же периоды кроме ап. Павла послания писали и другие апостолы, обращаясь к разным общинам – тот же Иоанн, Петр, Иаков, Иуда.

В целом процесс написания произведений, вошедших в Новый Завет, занял примерно полвека или чуть больше, а именно вторую половину I-го–начало II века.[254]

§ 24. Новозаветные литературные жанры

Новый Завет как свод литературных текстов представляет собой удивительное, уникальное и даже парадоксальное явление. С одной стороны, мы знаем, что жизни и проповеди Иисуса Христа, жизни и проповеди Его апостолов – средой всего этого служила тогдашняя религиозная современность народа Израиля с его богатой ветхозаветной предысторией. Поэтому по языку, по манере мыслить и излагать свою проповедь новозаветные писания – плоть от плоти ветхозаветного Предания и Писания. Но вот странно: новозаветные книги в большинстве своем не являются абсолютно идентичными повторениями ветхозаветных жанров. Два наиболее распространенных новозаветных жанра – Евангелия и послания – не имеют прямых параллелей или точных соответствий в Ветхом Завете, да и вообще в древнем иудейском мире.

Евангелия

Например, что можно сказать о Евангелиях? Можно, конечно, вспомнить, как излагается в Ветхом Завете история того или иного пророка. Например, в Пятикнижии, без сомнения, центральной фигурой является пророк Моисей. Но Пятикнижие – не житие Моисея, а история народа Божия. Первый, кто взялся написать именно жизнь (житие) Моисея – Филон Александрийский. Причем его труд обнаружил гораздо больше общего с аналогичными произведениями не-иудейской литературы и при этом не стал Священным Писанием. Или, например, Книга пророка Иеремии, в которой есть и история призвания, и речи (в том числе и речь в храме, Иер. 7), и деяния, и вообще ярко присутствует личность пророка. Но и там главной темой остается судьба народа Божия, о которой возвещается, хотя и очень пристрастными устами Иеремии, Слово Божие.

В языческой же греко-римской культуре имелся своеобразный особенный жанр, отсутствовавший в иудаизме – bios. Это жизнь или житие – не совсем то же, что биография. Личность, о которой говорится в таком произведении, занимает здесь гораздо более важное, центральное место (например, «Жизнь знаменитых греков и римлян» Плутарха, «Жизнь двенадцати цезарей» Светония, «Жизнь Аполлония и Тианы» Филострата, «Жизнь древних философов» Диогена Лаэртского и др.).

Таким образом, в жанре Евангелий Новый Завет, выросший, кажется, совершенно очевидно из Ветхого Завета, подходит к неким границам ветхозаветной иудейской традиции и даже переходит их, имея много общего с не-иудейской культурой.

Вопрос о Евангелии как о жанре тем более имеет право на серьезное обсуждение потому, что Евангелий как законченных литературных текстов не одно, а четыре (не считая апокрифических, которые представляют собой попытки, причем гораздо более низкопробные, «творить в том же жанре»). В самом деле, когда появляется несколько произведений одного рода, уместно поставить вопрос: а не имеем ли мы здесь дело с особым жанром[255] (genre – франц. «род»)?

Вопрос этот в библеистике обсуждается уже давно. Вариантов ответа можно назвать три:

1. Евангелия (каждое из них или все четыре) написаны по сложившимся правилам уже имевшихся тогда жанров. Далее мнения исследователей расходятся. То ли вести речь опять же о жизни ветхозаветных пророков или греко-римских выдающихся людей, то ли искать какие-то другие параллели: собрания мудрых изречений, описания чудотворений и др.

Ни одно из четырех Евангелий не сводимо ни к одному из жанров, удовлетворяя каким-то из них лишь отчасти. Интересно, что апокрифические Евангелия гораздо легче квалифицировать с точки зрения эллинистических жанров[256].

2. Каждое из Евангелий представляет собой комбинацию нескольких жанров, прежде всего тех, о которых шла речь в предыдущем пункте – и иудейских, и греко-римских. Но такой подход не снимает вопроса о жанре в целом, так как многое в Евангелиях «не вписывается» ни в один жанр.

3. Скорее всего, Евангелия представляют собой новый и потому особый литературный жанр (жанры)[257]. Евангелиям в самом деле свойственно нечто уникальное: явная миссионерская направленность, обращенность к Церкви, богослужебное употребление[258]. И вообще, «Евангелие, как литературная форма, является фактически в такой же мере уникальным, как и Личность, в связи с Которой оно было создано»[259].

Среди ярких и даже резких отличий, из-за которых невозможно Евангелия близко соотнести, например, с жанром жития, как и с биографией[260], есть одно, достаточно очевидное. В Евангелиях напрочь отсутствуют какие-либо оценочные эпитеты, будь то отрицательного или положительного характера. А между тем для религиозно-назидательной литературы такие «направляющие», своего рода указатели, помогающие читателю сделать правильные нравственные выводы, не просто характерны, а являются неотъемлемой чертой. Такие характеристики в изобилии представлены в христианской гимнографии, развивающей евангельские темы, но составляющей в этом смысле разительный контраст с самими Евангелиями. Один из многочисленнейших примеров – тропарь Страстной Пятницы, который начинается так:

Е#гда2 сла1внiи u3ченицы2 на u3мове1нiи ве1чери просвэща1хусz, тогда2 i3yда злочести1вый сребролю1бiемъ недyговавъ w3мрача1шесz, и3 беззакw1ннымъ судiz1мъ тебе2, пра1веднаго судiю2 предае1тъ:

Перевод: «Когда славные ученики просвещались на вечери при умовении ног, тогда нечестивый Иуда, одержимый сребролюбием, омрачился: Тебя, праведного Судию, он предает судьям беззаконным...»

Подчеркнутые слова – яркие и однозначные характеристики, четко распределяющие действующих лиц по двум лагерям: с одной стороны славные ученики и Христос – праведный Судия, а с другой стороны нечестивый Иуда и беззаконные судьи...

Ничего подобного в Евангелиях и близко нет. Разве что редчайшие исключения в безусловно самом «классическом» греческом Лк., где в самом начале Захария и Елисавета характеризуются как «праведны пред Богом, поступая по всем заповедям и уставам Господним беспорочно» (Лк. 1, 6), или Младенец Иисус, Который «преуспевал в премудрости и возрасте и в любви у Бога и человеков» (Лк. 2, 52; ср. ст. 40).

«Конечно, и это не совсем оценочный эпитет, но наибольшее к нему приближение. Но мы не можем себе вообразить, чтобы подобного (даже подобного!) рода процедура была бы применена к Иисусу не в Его младен­честве и отрочестве, а позднее. Применительно к Иисусу никаких оценочных эпитетов быть не может – вообще эпитетов быть не может, потому что Он Тот, Кто не может быть, по определению учения о Нем веры, подогнан к какой бы то ни было наличной категории. Он не может быть рассматриваем как частный пример некоего общего понятия – что есть нормальная процедура биогра­фии, античной греко-римской биографии, а затем христианской агиографии, применительно к ее героям. И очень важно, что в Евангелиях авторы не властны изречь какой бы то ни было суд, даже высшую похвалу о действиях Господа. Более того, они не властны изречь приговор о ком бы то ни было в евангельском повествовании, потому что этот приговор принадлежит Самому Господу. Христос есть Тот, Кто судит в Евангелиях. Рядом с Ним, перед Ним, повествуя о Нем, авторы не властны взять слово и сказать: «Злой Ирод, кровопийца», или «богоненавистный Иуда» – что-нибудь такое, что нормально для лексики любого старинного жития – «а боголюбивый мученик отвещал нечестивому гонителю»... Евангелия в этом смысле полны загадок: скажем, загадка поступка Иуды так и остается загадкой, и замечание в Иоанновом Евангелии, что он был вор (см. Ин. 12, 6), – в общем, еще одна загадка, а не разгадка. В каком смысле вор?»[261]

Послания

С посланиями дело обстоит аналогично. В Ветхом Завете мы не встречаем, чтобы чьи-то послания представляли собой какой-то особый раздел Писания. Да, есть, например, послание пророка Иеремии, вплетенное в ткань книги пророка (Иер. 29), или отдельная книга греческого канона, так и называющаяся «Послание Иеремии». Вообще-то нет посланий как литературной формы Священной письменности. С другой стороны, мы опять-таки находим примеры в не-иудейской культуре, где, например, популярными были письма Платона или киников. Также публиковались письма римских авторов, таких, как Цицерон[262].

И в том, и в другом случае – и с Евангелиями, и с посланиями – мы имеем дело с тем, как Новый Завет даже на уровне жанров занимает некое пограничное положение на стыке иудейского и не-иудейского, языческого миров. Так на уровне жанров проявляется миссионерская направленность Нового Завета.

Что касается еще двух оставшихся новозаветных жанров, представленных каждый по одной книге – Деян. и Откр., – то здесь довольно очевидно, что каждая из этих книг явно тяготеет к одному из двух упомянутых выше главных новозаветных жанров. Деян. – вторая часть (второй том) большого труда св. Луки, первым томом которого является Евангелие (Лк.). Здесь история первоначальной Церкви является неотъемлемым продолжением Благой вести. В жанровом смысле это больше похоже на исторические книги (прежде всего Ветхого Завета), но связь с Евангелием ни в коем случае нельзя не замечать. Что же касается Апокалипсиса, то это, без сомнения, наиболее иудейское из всех новозаветных писаний, но и оно написано в форме послания, с соответствующим началом и окончанием. Таким образом, будучи произведением распространенного тогда апокалиптического жанра, Откр. недвусмысленно тяготеет к посланиям[263].

§ 25. Смысл названия «Новый Завет»

В выражении «Новый Завет» следует различать два значения, впрочем, тесно связанные между собой и взаимообусловленные. Первое – как обозначение нового этапа Священной истории (истории Завета Бога с человеком). Второе – как свод Писаний.

Само по себе выражение «Новый Завет» обязано своим появлением еще пророку Иеремии, проповедовавшему в Иудее в VI веке до Р.Х. В Иер. 31, 31-34 мы читаем о том, что Господь заключит со Своим народом «новый завет». Этот новый завет или новый союз будет отличаться от прежнего тем, что заповеди Божии будут начертаны не на каменных скрижалях, а на сердцах людей (ср. также Иер. 24, 7; Иез. 11, 19, где, однако, нет выражения «новый завет»). Выражений «старый» или «ветхий» завет здесь нет. И речь идет не о том, что прежний завет упраздняется (ведь Бог от него не отказывается) – он нарушен самим Израилем. Таким образом, термин «завет» выступает здесь в изначальном значении – как союз или особые избраннические отношения Бога с Его избранным народом, которые Бог желает восстановить, но на принципиально новой, более надежной основе.

Пророчеству Иеремии суждено было отозваться серьезным резонансом в израильском народе, особенно в последние века до Р.Х. Ввиду активного противостояния иудаизма разного рода языческим вызовам – например, эллинизации – возникают движения, именующие себя «Новым союзом (заветом)». Такими были, например, ессеи (см. § 5. 4). Впрочем, они предпочитали пользоваться другими, хотя и сходными самоназваниями: «вечный завет», «завет благодати» и т.п. Акцент ставился на том, что речь идет об одном-единственном исконном и вечном, неизменном завете Бога с народом. Здесь следует учитывать и то, что «в древности термин «новый» вызывал по большей части негативные ассоциации. Общепризнанным считалось, что старое всегда лучше, а новое чаще всего ошибочно»[264].

Христиане рассудили принципиально по-иному. Они восприняли завет с Богом во Христе и как нечто абсолютно новое, и в то же время как исполнение старого (ср. § 13). Все, что было прежде, христиане квалифицировали как «Ветхий Завет» (ср. 2 Кор. 3, 14). Под ним подразумевается и вся предыдущая часть Священной истории, и собрание Священных книг, в которых излагается эта история. По аналогии же с Ветхим Заветом по мере написания и церковного признания апостольских писаний войдет в обиход и выражение «Новый Завет» – в значении оформленного, т.е. канонизованного свода писаний.

§ 26. Канонизация новозаветных писаний. Краткая история канона Нового Завета

Двадцать семь книг, из которых состоит канон Нового Завета, представляют собой четко очерченный круг писаний, которые при всех их различиях адекватно передают первоапостольскую проповедь о Христе. Между тем процесс отбора и признания книг Нового Завета в качестве Священного Писания (канонизация) занял сравнительно продолжительное время, примерно три века. Под канонизацией[265] священных книг понимается признание, во-первых, их четкого списка или перечня, а во-вторых, их образцовости в смысле содержания.

Так, ап. Павел, когда писал свои послания, вряд ли претендовал на то, чтобы они стали Священным Писанием. Уж кто-кто, а он, имевший серьезное богословское образование, знал, что значит Священное Писание, каким для него было то, что мы именуем Ветхим Заветом. Кроме того, не все послания ап. Павла сохранились (ср. 1 Кор. 5, 9, где упоминается послание, не дошедшее до нас; Кол. 4, 16). Правда, он повелевал читать свои послания в собраниях, а также делиться ими с соседними общинами (см. 1 Фес. 5, 27; Кол. 4, 16). В раннехристианских памятниках – т.н. писаниях мужей апостольских, которые могли еще застать в живых даже апостолов Климента Римского, Игнатия Антиохийского, Поликарпа Смирнского и др. – встречаются упоминания и отдельные не всегда точные цитаты из посланий ап. Павла и Евангелий. При этом ни послания, ни Евангелия еще не имеют статус Священного Писания, какой прочно удерживают за собой только писания Ветхого Завета[266]. Слова и деяния Господа Иисуса, конечно, были сердцевиной христианского учения. Но при этом их вспоминали и цитировали, опираясь не только на известные нам ставшие каноническими Евангелия, но и на несохранившиеся писания или даже на устное предание. Более того, жизнь раннехристианских общин была такова, что «приверженность устной традиции препятствовала становлению ясных представлений о каноничности»[267]. В самих таких раннехристианских произведениях мы не встречаем дискуссии по поводу каноничности или неканоничности тех или иных писаний. «Ощущение авторитетности [канонических новозаветных – А.С.] писаний появилось раньше соответствующей теории»[268].

Свидетельство св. Климента Римского

Так, например, св. Климент Римский в своем Первом Послании к Коринфянам (ок. 95-го г.) «причудливо сочетает фразы, обнаруживаемые в Евангелиях от Матфея и от Луки и вообще не имеющие точных параллелей в Четвероевангелии. Так, он пишет:

«В особенности же вспомните слова Господа Иисуса, которые Он произносил, уча мягкосердечию и долготерпению. Ибо Он говорил так: «Будьте милосердны, чтобы и к вам были милосердны; прощайте, и вы будете прощены; как вы поступаете с другими, так и с вами будут поступать; как вы даете, так и вам давать будут; как вы судите, так и вас будут судить; как вы бываете добрыми, так и вам будет явлена доброта; какой мерой вы меряете, такой мерой и вас мерить будут.»

Какие-то из этих фраз можно найти в Мф. 5, 7; 6, 14-15; 7, 1-2. 12; Лк. 6, 31. 36-38, но не все есть в наших Евангелиях. Климент мог цитировать по памяти или пользоваться записанным, а может быть, даже незаписанным сборником (катехизисом) поучений Иисуса, употреблявшимся в римской церкви»[269].

Что касается посланий Павла, то, очевидно, и Климент, и другие мужи апостольские имели в своем распоряжении целые сборники Павловых посланий[270].

Свидетельство св. Поликарпа Смирнского

Примерно такую же картину можно встретить и в Послании св. Поликарпа, еп. Смирнского, к Филиппийцам:

«Вспомните, чему учил Господь, когда говорил: «Не судите, да не судимы будете; прощайте, и вы будете прощены; будьте милосердны, и вы будете помилованы; какой мерой вы меряете, такой и вас мерить будут». И еще: «Блаженны бедные и гонимые за праведность, ибо их есть Царство Небесное» (2: 3).

Здесь объединены цитаты из Мф. 7, 1-2 и Лк. 6, 36-38, но есть выражения, которые не встречаются ни в одном из канонических Евангелий. Во второй части фрагмента мы видим две заповеди Блаженства (Мф. 5, 3 и 10), которые соединены в одну фразу. Для нас важно то, что в обоих случаях текст цитируется как слова Иисуса, а не как Писание. Поликарп не видит необходимости подтверждать эти фразы авторитетом евангелистов... При этом у него просматривается и уважение к апостольским документам [посланиям ап. Павла и других апостолов – А.С.], которые, в отличие от других писаний, имеют особое значение»[271].

В раннехристианской среде возникало много произведений с претензией быть выражением Благой вести или ее толкованием, приемлемым для Церкви. Они были озаглавлены не менее авторитетными именами, чем имена тех апостолов, чьи книги вошли в Новый Завет. Это так называемые апокрифы, которые на самом деле излагали Евангелие сквозь призму каких-либо учений и представлений, искажавших апостольскую весть.

Некоторые из писаний, не вошедших в конце концов в канон, все же некоторое время пользовались авторитетом не меньшим, чем те, что были признаны каноническими: Апокалипсис Петра, «Пастырь» Ерма, «Дидахе» («Учение Двенадцати апостолов»), упомянутое выше 1?е Послание Климента Римского к Коринфянам, Послание Варнавы. Различные писания были в разной степени популярны в тех или иных общинах. Во всяком случае, до 140-го года нет свидетельств, что существовал сборник Евангелий, хотя сборник посланий Павла, как было замечено, уже должен был существовать.

Мы уже приводили свидетельство св. Иустина Мученика (см. гл. III), датируемое примерно 150-м годом, о том, что в День Господень христиане читают «воспоминания» апостолов, «которые на­зываются Евангелиями». Оно ценно не только в том плане, что впервые использует слово «Евангелие» как термин, обозначающий литературный жанр[272]. Но и тем, что явно свидетельствует о почитании апостольских писаний как имеющих авторитет Слова Божия (Библии). Авторитет основывался не на том, что писания были действительно от апостолов, а потому что они передавали «историю Господа». Апостоличность же стала под­черкиваться ввиду распространения подложных писаний, относя­щихся к тому же жанру и на ту же тему. При этом под апостоличностью, т.е. апостольским авторством, понимается авторство не совсем в том узком, «техническом» смысле, в каком иногда мы склонны понимать его теперь. Апостоличность того или иного писания – зачастую не обязательно авторская принадлежность непосредственно одному из первых учеников, а скорее, полное соответствие тому, что звучало из уст первоапостолов как очевидцев евангельских событий.

Прямо вопросом канонизации четко определенного списка Писаний Церковь озаботилась не сразу, а примерно с середины II века и, как всегда, в ответ на конкретный вызов извне – прежде всего, в целях противостояния всевозможным гностическим учениям. Они пытались «подмять» под себя и «переварить» христианство в своем духе[273]. В частности, таким было учение Маркиона (см. ниже), затем монтанистское движение[274]. Не последнюю роль играло и то, что первые века христианства – это времена гонений, когда сами христиане должны были четко различать истину, за которую можно и нужно было страдать, от того, ради чего страдать не стоило. В отношении писаний это означало, что «делом совести стал ответ на вопрос, можно ли отдавать [имперской полиции – А.С.] Евангелие от Иоанна или Евангелие от Фомы, не заслужив обвинения в кощунстве»[275].

Первые примерно сто лет (вторая половина I века – первая половина II века), распознавая подлинное Благовестие и отличая его от подложного или искаженного, церковные общины руководствовались исключительно верой и Духом.

Ключевым является рубеж 150-го года. Именно около этого времени и начинается богословская рефлексия и целенаправленный отбор – в ответ на ересь Маркиона (†160), одного из самых ярких, хотя и не самого законченного[276] из представителей гностицизма II века. Он отверг Ветхий Завет, полагая, что Бог Ветхого Завета не есть истинный Бог, и решил дать Церкви четкий и определенный канон Писания: Евангелие и Апостол (по аналогии с «Законом и Пророками»), состоящий из Евангелия от Луки и десяти посланий ап. Павла[277]. При этом он «исправил» и Лк., и Павловы послания, исключив из них все то, что так или иначе связано с Ветхим Заветом или какими-либо другими, как он считал, «заблуждениями»[278].

Нетрудно заметить, что Церковь согласилась с двухчастной формой Писания (Евангелие и Апостол), унаследованной из иудаизма, но наполнила ее более многоразличным содержанием, при этом удержав и Ветхий Завет.

«Какое, по правде сказать, чудо, какое благое чудо, что Церковь сумела в свое время отвергнуть соблазн маркионитства и вопреки всему сохранила в своем обиходе Ветхий Завет! Сколько раз впоследствии раздавались голоса, косвенно или прямо требовавшие пересмотра этого решения...»[279]

Между 150-200-м годами вырабатывается единый канон – во многом благодаря тесному общению между хрис­тианскими общинами[280]. Можно отметить лишь некоторые вехи и отдельные моменты той работы.

Были приняты только или, сравнивая с «каноном» Маркиона, аж четыре Еванге­лия, признанные апостольски аутентичными. Канон Евангелий был определен окончательно к III веку.

В Апостол поначалу входят: Деян. (как введение в Апостол); 13 посланий Павла; 1 Петр. и, возможно, 1 Ин. Предметом дискуссии становится апостоличность того или иного писания (см. выше): на Западе вызывает споры Евр.; на Востоке – Откр. Также не везде и не сразу признаются Иак., 2 Петр., 2 и 3 Ин., Иуд.

Окончательно в своем нынешнем виде канон сложился к IV веку. В 367-м году свт. Афанасий Великий в 39-м Пасхальном Послании перечисляет все 27 книг Нового Завета[281].

Нельзя, впрочем, не учитывать и такого «небогословского» фактора, повлиявшего на отбор писаний, как географический. Различные судьбы христианских общин в разных частях Римской империи отражались и на сохранении и канонизации тех писаний, которые в них возникли и хранились. Так, значительная часть новозаветных канонических писаний – это те, что возникли и хранились в церквах Греции и Малой Азии: послания ап. Павла, писания ап. Иоанна Богослова, возможно, писания св. Луки. церковь Рима сохранила Евангелие от Марка, Послания к Римлянам и к Евреям[282].

То, что канонизация новозаветных книг была процессом постепенным и занявшим хотя и продолжительное, но все же вполне определенное, не бесконечное время, объясняется тем, что чем дальше во времени, тем более ощущался авторитет апостольских писаний как писаний очевидцев или, во всяком случае, носителей устной живой традиции. Чем далее в прошлое уходило историческое время события Иисуса – а его историчность была и остается одной из неотъемлемых составляющих важнейшего христианского догмата: догмата о Боговоплощении, о явлении Бога в человечестве, т.е. в истории – тем более ценно и авторитетно воспринималось апостольское свидетельство. Уже мужи апостольские, т.е. примерно второе-третье поколение христиан, чувствовали исключительность апостольского свидетельства как первичного, хотя при этом оно (свидетельство) могло сохраняться устно, а каноничность или неканоничность конкретного писания не уточнялась. Что уж говорить о последующих поколениях, в глазах которых авторитет апостольского свидетельства был священен просто в силу древности или, точнее, современности Христу как историческому Лицу.

«К концу II века появляются контуры того, что уже можно назвать ядром будущего Нового Завета. Рамки зарождающегося канона оставались неопределенными еще много лет, но среди очень разных и рассредоточен­ных по миру общин нарастало единодушие относитель­но большей части Нового Завета. <...> К концу III – началу IV века подавляющее большинство из тех 27 книг, которые чуть позже будут широко признаны как канон Нового Завета, почти повсеместно приобретают автори­тет священных»[283].

Почему новозаветное писание – обязательно древнее?

Вопрос: почему Слово Божие – обязательно только древнее писание? Может ли быть что-либо добавлено к канону Писания? Или: является ли канон незыблемой, «омертвевшей» нормой, к которой применимо правило «ни убавить, ни прибавить»?

С одной стороны, действительно, непрестанная жизнь Святого Духа в Церкви, постоянное живое присутствие в ней воскресшего Господа означают способность воспринимать и воспроизводить, озвучивать Слово Божие «вживую» во все времена истории Церкви (пока она остается Церковью):

«Народ Божий, в полном смысле этого слова, это тот народ, который может это Священное Писание провозгласить и написать... Об этом в свое время писал афонский старец Силуан, который в своей запис­ной книжке когда-то поместил, что Дух Святой так живет в нас, так присутствует в Церкви, что если Церковь лишилась бы и Священного Писания, то Он в серд­цах людей может провозгласить, проговорить те же слова. Я не хочу сказать, что Духом Святым мы можем воспроизвести дословно то, что написано в четырех Евангелиях и в апостольских посланиях, тем более в Ветхом Завете; но то же самое Благовестие о Том же Самом Боге, лично нам известном, близком, родном, сделавшем нас членами Своего Тела, храмами Своего Духа, детьми вечного Отца, мы должны быть способны принести, сказать об этом слово живое, из недр цер­ковного сознания и личного церковного опыта»[284].

Но с другой стороны, нельзя опять-таки отрицать и того факта, что явление Господа нашего Иисуса Христа имело место в совершенно определенный момент истории человечества – в первой половине I века в Палестине, «при Понтийстем Пилате», как говорится в символе веры. Именно поэтому свидетельства Его первых учеников или, во всяком случае, первого христианского поколения как современного апостолам, по крайней мере, в их исторической букве, имеют непревзойденное и ничем не заменимое значение.

§ 27. Новозаветные апокрифы

Каноническими (т.е. общепризнанными с точки зрения соответствия первоначальной апостольской проповеди) христианскими писаниями стал в конце концов не такой уж большой круг Писаний – «всего» 27 книг разного объема, авторства и жанра. «Всего» мы взяли в кавычки, потому что 27 – это и не так мало, учитывая, что внутри этих 27 книг умещается удивительно широкий по своим акцентам и специфическим свойствам спектр богословских подходов и манер благовествования о Христе. Об этом многообразии, собственно, мы и будем говорить в течение всего нашего вводного курса.

Но сейчас отметим лишь, что за пределами новозаветного канона Церковь оставила ту часть многообразия, которая не вписывалась в довольно широкое русло апостольской и первохристианской проповеди. Нет ничего удивительного в том, что в Церкви и «около Церкви» разные люди пытались по-своему вновь и вновь изложить свою версию Евангельской истории, или истории апостолов, или хоть чего-нибудь, что было бы связано с первоначальным христианством. Впрочем, разве не продолжается такое творчество и поныне?!

Однако с самого начала подобная работа была обречена на признание в лучшем случае в качестве интересных и даже необыкновенно талантливых произведений[285], а в худших и наиболее частых случаях – как писания, не особенно выдающиеся с точки зрения эстетики, а главное, искажающие христианскую весть. А потому еретические и вредные для Церкви.

Для обозначения подобных древних писаний используется термин «апокрифы». Греческий термин «апокриф» (a)po/krufoj) происходит от глагола a)po/-kruptw («скрывать») и означает, во-первых, «скрытый», «тайный», а во-вторых, позднее – «подложный». Эти два разных значения, появившихся не одновременно, показывают динамику изменения смысла. Первое значение имеет в виду произведения, якобы содержащие скрытое, подлинное знание, за что их читатели подвергаются преследованиям (поэтому «тайный» означает еще и «подпольный»[286]). Но потом это значение уступает значению «подложный», ибо в такой таинственности имеется корыстный умысел «протащить» под покровом таинственного ажиотажа нечто на самом деле неподлинное, хотя и кажущееся более привлекательным по сравнению с общепризнанной доступной истиной.

Однако для нас важнее другая двусмысленность, которую сохранил термин «апокриф» и которую непременно нужно учитывать. Апокрифами называют не только подложные, т.е. еретические книги, но даже и книги вполне приемлемые с точки зрения христианского вероучения, но все-таки не вошедшие в канон Нового Завета. Так, например, именно на раннехристианских апокрифах – т.н. «Протоевангелии Иакова» и «Евангелии Никодима» (см. § 50. 5) – базируется православное Священное Предание, соответственно, о рождестве и детстве Пресвятой Богородицы и о сошествии Христа во ад.

Были и апокрифы, которые в своем изложении вступали в прямое противоречие с тем, что возвещали апостольские писания, вошедшие затем к канон Нового Завета. Можно сказать по крайней мере о двух причинах, приводивших к появлению апокрифов. Во-первых, любопытство, повинуясь которому люди пытались заполнить «лакуны», оставленные в канонических текстах и касающиеся, например, детских и юношеских лет Иисуса. Так появляются различные варианты Евангелия детства. А во-вторых, уже упомянутое выше желание легитимизировать свое понимание христианской вести, которое на поверку оказывалось искажающим церковное Благовестие.

Характерной чертой апокрифов всегда была их псевдэпиграфичность – они надписывались именами известных апостолов или участников евангельской истории: «Евангелие от Петра», «Деяния Фомы» и т.п. О творческой ограниченности составителей апокрифов говорит тот факт, что ни один из них не был в состоянии сотворить что-либо принципиально новое в жанровом отношении. Если четыре канонических Евангелия, Книга Деяний, даже в определенном смысле апостольские послания и Апокалипсис Иоанна Богослова – произведения, в высшей степени самобытные с точки зрения жанра (пример того, как христианская проповедь, будучи культурообразующей, приводит к рождению новых или к переосмыслению существующих жанровых форм), то все апокрифы – это повтор новозаветных жанровых форм. Показательно и то, что подавляющее большинство апокрифов представляют собой подражания наиболее ярким, самобытным, так сказать, «выигрышным» в этом плане новозаветным жанрам – Евангелиям, Деяниям и Апокалипсисам. А вот апокрифических посланий намного меньше – и это при том, что в каноне Нового Завета их большинство по сравнению с другими книгами: ведь «написать послание, напоминающее настоящее, намного труднее, чем повествование о событиях...»[287]

Как были распознаны и в конце концов отвергнуты апокрифы в раннехристианской Церкви? Легче всего, поддавшись модным и в чем-то симпатичным антиклерикальным взглядам, истолковать канонизацию Нового Завета как действие, произведенное церковной иерархией «сверху». Но в том-то и дело, что в действительности все было совсем не так. Канон формировался постепенно, причем писания отбирались самой жизнью Церкви как многочисленных и разнообразных христианских общин. Этот процесс был сложным, как рост живого организма, разноэтапным и непохожим в различных частях христианского мира.

В отборе достойных писаний действовали два стремления в их диалектическом взаимоотношении. С одной стороны, стремление сохранить как можно больше из того, что связано с Иисусом, и не потерять ничего из того, что принадлежало первосвидетелям (движение, направленное на расширение канона). А с другой стороны, чем дальше в прошлое уходило время апостолов, тем более ценились эти самые первосвидетельства, число которых, конечно, уже не могло увеличиваться. Четко стремились ограничить круг свидетельств только теми, что действительно были аутентичными, поставив преграду всевозможным подменам и домыслам (движение, направленное на строгий отбор, «сужение» канона). Главной была забота о сохранении единства Вселенской Церкви, состоявшей из различных общин. Важно было не только то, чтобы ничто ложное не исказило истины, но и чтобы никто не отпал. Иначе говоря, в истории канона нужно видеть не только то, что кажется очевидным: стремление ограничить, «не пустить» в канон чего-либо еретического, но и противоположную тенденцию, не являющуюся на первый взгляд очевидной: желание не потерять и не вычеркнуть из канона то, что вполне вписывается в довольно широкий спектр христианского Благовестия.

Легко убедиться (коль скоро апокрифы в новое время пережили и переживают второе, а то и третье, четвертое и т.д. издание), насколько второсортными они выглядят во всех отношениях: и по части стиля, и по части достоверности. Так, они «обнаруживают гораздо худшее знакомство с географией и обычаями Палестины, нежели канонические, что неудивительно, если принять во внимание обстоятельства и время их написания»[288].

Еще раз подчеркнем, что стремление сохранить апостольское свидетельство в его изначальности и неповрежденности, даже если оно фрагментарно и не удовлетворяет любопытству в отношении всех дней жизни Иисуса Христа, было не просто верностью исторической правде (свойством, относящимся, скорее, к миру науки, нежели к жизни в вере), а вероучительным, догматическим мотивом, связанным с верой в историзм события Иисуса (Боговоплощения).

§ 28. Текстология Нового Завета


Необходимость текстологии

Читатель Священного Писания, как правило, редко всерьез задумывается о том, каким образом библейский текст сохранялся на протяжении веков и тысячелетий, отделяющих время его авторского написания от времени его прочтения в тот или иной, в том числе нынешний момент. Даже если такой вопрос и встает, то уж не в первую очередь. А между тем он далеко не праздный и носит не только чисто технический характер.

В самом деле, появление Библейских Писаний – как Нового, так тем более и Ветхого Завета – имело место задолго до изобретения книгопечатания (XV век), не говоря уже о надежных современных способах многотиражного копирования и хранения письменной информации. В течение многих веков тексты Священного Писания переписывались от руки, и таким образом представляли собой рукописи (перевод-калька с лат. manuscriptus, манускрипты). С другой стороны, с самых древних времен, можно сказать, буквально ни на один день не прекращалось широкое использование священных текстов. Это и понятно, ведь они представляют собой не просто интересные литературные произведения, более или менее популярные среди любознательных читателей, а излагают вероучительную основу бесчисленных верующих общин, каждая из которых нуждалась, как в воздухе, хотя бы в одном экземпляре.

В результате библейские тексты находились вне всякой конкуренции по количеству копий[289] (как, впрочем, и в наше время, когда Библия издается многомиллионными тиражами, намного превосходя в этом отношении любые другие современные издания). Неминуемо возникала необходимость переписывания текстов – кропотливейшего труда, требовавшего и образования, и времени, и внимания, и т.д. Всем таким условиям в разной степени удовлетворяли те, кто непосредственно производил новые и новые рукописи. Таким образом, каждый манускрипт был одновременно и копией одного и того же текста, и до определенной степени «новой» работой. Речь идет уже хотя бы о «верстке», выражаясь современным языком и имея в виду лишь внешнее оформление и расположение текста, не говоря уже о тех разночтениях, которые в каждом случае и в том или ином количестве неизбежно появлялись по самым разным причинам, в том числе по элементарной невнимательности переписчика[290].

Сохранилось очень много древних рукописей Священного Писания Нового Завета – и целиком (весь Новый Завет), и в виде отдельных книг, и даже отдельных отрывков. Их количество исчисляется тысячами. Нельзя не учитывать и цитаты Священного Писания в трудах древних христианских писателей (прежде всего, святых отцов), а также рукописи древнейших переводов, которые подчас бывают древнее греческих. Рукописи или их фрагменты находили и до сих пор находят или в старинных библиотеках, или при раскопках, или при каких-то других обстоятельствах. Одни рукописи древнее, другие – младше. Более древние рукописи вызывают, конечно, большее уважение и, как правило, пользуются большим авторитетом в вопросе разночтений. Наверняка дожившие до наших дней рукописи, несмотря на их огромное количество, представляют собой малую часть того, чем располагали древние христианские церкви-общины. Тем не менее, сохранившихся рукописей достаточно много, а главное, разница между ними бывает достаточно заметной, так что неизбежно встает вопрос о первоначальной подлинности того или иного отрывка и о причинах, приведших к появлению разночтений.

Всей этой проблематикой занимается текстология Нового Завета. Вообще, текстология – одна из филологических наук, работающая с несколькими или многими копиями одного и того же текста и выясняющая его изначальную подлинность (авторскую или первоначальную версию), а также объясняющая причины и обстоятельства появления разночтений. Объектом текстологического исследования может стать любое произведение древности, дошедшее до нас более чем в одной версии. Чем большее количество копий попадает в руки исследователей-текстологов, тем более сложной становится их работа, и тем более содержательные выводы они могут представить в результате своих исследований. Нетрудно догадаться, что текстология Нового Завета по сравнению с любыми другими текстологическими исследованиями обладает и самым обширным полем деятельности[291], и самыми внушительными достижениями. Как и многие другие разделы современной библеистики, текстология получила мощное развитие уже в Новое время. На сегодняшний день она представляет собой важный раздел библеистики, зачастую определяющий многие выводы других ее разделов, в том числе экзегетики и герменевтики, а в серьезных христианских учебных заведениях (например, в православных Духовных академиях) она является отдельной школьной дисциплиной. В рамках нашего вводного курса мы ограничимся лишь самыми основными понятиями и выводами, о которых нужно знать, знакомясь со Священным Писанием Нового Завета[292].

Свитки и кодексы

Как известно, в древности писчим материалом для рукописей служили самые разнообразные поверхности. Из них наиболее широкое применение получили папирус, производившийся из тростника и ставший прототипом бумаги, и пергамен (или пергамент[293]) – из кожи животных. Поначалу и долгое время рукописи представляли собой свитки, наматывавшиеся на два стержня (с двух сторон). Объем того или иного произведения (книги, как они именуются и в Библии) во многом зависел от максимальной длины свитка (9,5–9,8 м), на котором текст размещался столбиками (шириной 5–7,5 см) поперек длины. Так, например, Евангелие от Луки и Книга Деяний Апостолов не могли уместиться на одном свитке и располагались на двух. В результате Лк. и Деян. воспринимаются нами как два разных произведения одного и того же автора, хотя, наверное, правильнее говорить о них, как о двух частях (томах) одного литературного замысла[294] (см. § 44).

Кодексами стали называть такие рукописи, которые мало чем отличаются от книги в современном понимании – согнутые пополам и сшитые листы пергамена. Несомненно, кодексы были удобнее в употреблении, т.к. позволяли более оперативно обращаться к тому или иному месту текста. Также небезынтересно предположение, что «именно христиане из язычников довольно рано стали использовать форму кодекса для Священного Писания вместо свитков, чтобы тем самым сознательно провести различие между практикой Церкви и практикой синагоги, где по традиции сохранялась передача текста Ветхого Завета при помощи свитков»[295]. Более того, «есть мнение, что именно в этой форме возник новозаветный текст»[296].

Возраст, состояние и авторитет рукописей

Конечно, возраст рукописей различен и, как правило, больший авторитет имеют более древние из них. Несомненно также, что более ценными находками являются более полные по объему и составу книги или собрания[297]. С другой стороны, древнейшие фрагменты, пусть даже самые небольшие, бывают ценнее позднейших полных копий.

К сожалению, ни одна из дошедших до нас рукописей не представляет собой оригинального текста или хотя бы копии, датируемой временем ее авторского составления (как, впрочем, и в случае со всеми произведениями древней литературы). Но и в этом плане новозаветные рукописи опять-таки имеют большое преимущество перед рукописями других античных произведений. Если для самых древних из сохранившихся античных рукописей промежуток между временем написания оригинала и самой ранней из сохранившихся последующих копий составляет от 400 до 2000 лет[298], то в случае с Новым Заветом этот промежуток гораздо меньше. Для некоторых рукописей, представляющих собой небольшие фрагменты новозаветных книг, он измеряется всего несколькими десятками лет.

«Тысячелетний, а иногда и больший разрыв между созданием оригиналов многих античных произведений и их списков, несопоставим со всего лишь столетним периодом, разделяющим древнейшие папирусные фрагменты Нового Завета и время его написания»[299].

Самый ценный в этом отношении пример – «Папирус Райленда» (обозн. P52). Маленький кусочек папируса (8,9 на 5,8 см), датируемый 120–130-м годами, с двух сторон содержит отрывок из 18-й главы Ин.[300] Он был найден в Оксиринхе в Нижнем Египте, куплен в 1920 году и, попав в библиотеку Райленда (откуда и происходит его научное название), опубликован в 1935 году. Нашли же его среди писем воинов, один из которых, получается, носил с собой Евангелие. Таким образом, всего 20-30 лет отделяли этот бесценный экземпляр от времени написания Ин. (конец I века), в течение которых тексты Евангелия распространялись от места написания (в данном случае из Малой Азии) до противоположных берегов Средиземного моря[301].

«Если бы о существовании этого отрывка в середине прошлого [XIX–А.С.] века знали представители текстологической школы Нового Завета, основанной блестящим профессором из Тюбингена Фердинандом Христианом Бауром, то для аргумента о том, что четвертое Евангелие написано не ранее 160 г., не было бы основания»[302].

За последнее столетие научно исследована подавляющая часть обнаруженных новозаветных рукописей. К настоящему моменту известны возраст и происхождение многих из них. Вот некоторые из наиболее ценных примеров[303]:

Папирусы «Честер Битти»[304] (Chester Beatty I – обозн. P45, датир. III в.; Chester Beatty II – P46, ок. 200 г.; Chester Beatty III – P47, III в.), содержащие многие отрывки из Евангелий и почти все послания ап. Павла. Их фрагменты хранятся в различных библиотеках Европы и Америки.

Папирус «Бодмер II» (Bodmer II – P66, ок. 200 г.), содержащий фрагменты Ин.

Среди полных или почти полных пергаменных сводов Нового Завета, дошедших до нас, стоит упомянуть:

«Синайский кодекс» (Sinaiticus – обозн. еврейской буквой ), «алеф»; IV в.), содержащий полный свод Нового Завета (Евангелия, Деян., апостольские послания и Откр.). Он является «единственной полной греческой унциальной рукописью с текстом Нового Завета»[305], хотя частично включает в себя и Ветхий Завет, и некоторые раннехристианские произведения, не вошедшие в канон. Его научному исследованию предшествовала драматичная история: кодекс обнаружили в монастыре св. Екатерины на горе Синай (откуда и название кодекса) в середине XIX века и купили у монахов монастыря, которые едва не сожгли манускрипт при растопке печи. В результате долгих приключений он был приобретен Российским императором, после чего в 1933 году был продан советским правительством за 100 тыс. фунтов стерлингов Британскому музею, где в настоящее время и хранится.

«Александрийский кодекс» (Alexandrinus – обозн. «А»; V век), содержащий почти весь Новый Завет и хранящийся также в Британском музее.

«Ватиканский кодекс» (Vaticanus – обозн. «В», IV век), содержащий почти полный текст Ветхого и Нового Завета и носящий название по месту современного нахождения (примерно с 1475 года), хотя происходил из Египта.

Нашего довольно поверхностного внимания достоин и т.н. «Пурпурный кодекс» (Purpureus – обозн. «N», VI век) Он содержит Евангелия с некоторыми изъянами и находящится в различных хранилищах мира, в том числе (наибольшая часть) в Российской Национальной Библиотеке в Санкт-Петербурге. Назван так по той причине, что написан золотыми и серебряными буквами на пергамене, окрашенном в пурпурный цвет[306].

Критические издания греческого текста Нового Завета

Упомянутые, а также и многочисленные другие рукописи не только бережно хранятся в музеях и книгохранилищах, но и были подвергнуты подвергаются тщательному сравнительному изучению. Это и есть собственно текстологическая работа, которая приводит к обнаружению общего и различий между содержанием рукописей. Результаты такой работы доступны всякому интересующемуся читателю. Существуют критические издания греческого текста Нового Завета, где в качестве основного варианта текста принят какой-либо один[307], а в подстрочнике приводятся все или наиболее значимые разночтения с имеющимися в распоряжении ученых рукописями. Для этого используется специально разработанная система обозначений. Освоив ее, читатель может ориентироваться в тех различных вариантах, которые дают для одного и того же отрывка разные рукописи. В конце издания дается список и характеристика каждой известной на сегодняшний момент рукописи. Наиболее авторитетными и широко распространенными являются издания Курта Аланда[308] и Нестле-Аланда[309].

Текстология древних переводов

Кроме оригинального греческого текста, нельзя не принимать во внимание и переводы Нового Завета на многочисленные древние и современные языки. Из них собственно текстологическую ценность имеют, конечно, древние переводы (сирийский, латинский, коптский, готский, армянский, грузинский, эфиопский), отдельные копии которых по древности порой превосходят греческие рукописи. Их древность, обозначаемая иногда начальными веками (имеются отрывки коптского перевода III века), оправдывает интерес к ним не только как именно к переводам, но и как к дополнительным свидетельствам относительно переводимого оригинального греческого текста.

Отдельно следует упомянуть и о текстологии рукописей славянского перевода, т.к. приняв христианство в IX–X веке, до изобретения и распространения книгопечатания славяне «успели» произвести довольно много новозаветных рукописей. В силу большого количества они могут рассматриваться как отдельное поле для критического исследования – при этом, конечно, не отрываясь от всей новозаветной текстологии в целом. Хотя точное количество славянских новозаветных рукописей неизвестно, можно смело говорить о нескольких сотнях рукописей Евангелия XI – начала XV веков и о гораздо большем количестве рукописей XVI–XVII веков[310].

Очевидно, что критическое издание исследованных славянских рукописей Нового Завета имеет научную ценность, сравнимую с ценностью критического издания греческого текста. Однако работа эта, можно сказать, только начинается[311].


VI. РАННИЕ ПОСЛАНИЯ АПОСТОЛА ПАВЛА

Разговор об апостоле Павле начался в § 21. Он является личностью, имеющей поистине колоссальное значение и для первоначального христианства, и для христианского богословия вообще. Можно упомянуть одно косвенное, но весьма показательное свидетельство такого его значения: критика считала Павла чуть ли не основателем христианства как такового[312]. В самом деле, основы христианского учения о спасении (сотериология), при всей сложности и разработанности, каким оно складывалось в последующие века, став разделом современного догматического богословия, были заложены и выражены ап. Павлом. Терминология («искупление», «оправдание», «праведность», «благодать» и т.п.), основные акценты – все это раз и навсегда определил или помог определить великий апостол. Правда, не нужно забывать, что богословствовал он исключительно о Христе и только о Нем. Если бы не было проповеди и служения Иисуса Христа, не было бы и христианства, каким бы гениальным ни был Павел или кто-либо другой. Поэтому правильнее сказать, что «построенная ап. Павлом система была первая система христианского богословия»[313].

О Павле интересно и важно говорить во всех смыслах – и о его личности, и о его долгом, но очень динамичном жизненном пути, и о его богословии, и о его посланиях. Все это идет вместе, в неразрывной связи. Послания – одновременно и очень личностны (он много говорит о себе, споря, радуясь, негодуя), и полны богословия. Иногда то, что он написал, даже трудно понять (уже для его современников, ср. 2 Петр. 3, 16).

Обратим внимание лишь на самое основное и яркое, чтобы увидеть «христианскую веру на заре ее юности, а также то, что может сделать милость Божия с человеческим сердцем»[314].

§ 29. Основные вехи жизни ап. Павла

Жизнь ап. Павла можно четко разделить на две хронологически примерно равные части. В течение первых примерно тридцати лет он был фарисеем. Потом, став христианином, в течение также примерно тридцати лет неустанно миссионерствовал, основывая общины в странах средиземноморского бассейна и рассылая послания им же обращенным христианам[315].

1. Павел (Савл) фарисей

Павел родился около 5-го года по Р.Х. в Тарсе, столице Киликии, в Малой Азии (на юге современной Турции). Это был довольно древний университетский город. Он упоминается еще на т.н. «Черном обелиске» ассирийского царя Салманасара III, относящемся к IX веку до Р.Х. В IV веке до Р.Х. Ксенофонт писал о нем как о «большом процветающем городе», а греческие монеты V и IV веков свидетельствуют о высокой степени его эллинизации. При Антиохе IV Епифане (175–164 годы) в полностью эллинизированном городе появилась еврейская колония. В римскую эпоху, после завоеваний Помпея, реорганизовавшего всю Малую Азию в 66-м году до Р.Х., Тарс стал столицей провинции Киликии. Позднее Марк Антоний даровал городу свободу, иммунитет и римское гражданство, а затем Август подтвердил эти права, что может объяснять и Павлово звание римского гражданина (см. Деян. 22, 25-28). Тарс был известным культурным и философским центром, который посещали Цицерон, Юлий Цезарь, Август, Марк Антоний и Клеопатра. Вот почему и Павел называет себя «гражданином небезызвестного Киликийского города» (Деян. 21, 39)[316].

Таким образом, будущий апостол вырос на перекрестке двух цивилизаций – семитской (иудейской) и греко-римской. Два его имени точно отражают эту двоякость. Савл (Sau=loj) – огреченная форма имени «Саул» первого израильского царя. Павел (Pau=loj) – также огреченная форма известной римской фамилии «Paul(l)us». Многие иудеи в тот период носили два имени – одно семитское, другое греческое или римское (ср. Деян. 1, 23; 10, 18; 13, 1)[317]. Благодаря Деян., где «Савл» употребляется в связи с жизнью апостола до обращения, а «Павел» – после обращения, эти два имени стали символами двух различных периодов его жизни. Последующее предпочтение греко-римского имени, однако, следует соотнести, скорее, не с самим фактом обращения, а с тем, что «его служение сосредоточивается в среде языческого мира»[318].

Сам Павел называет себя «израильтянином» (2 Кор. 11, 22), «евреем от евреев» (Флп. 3, 6), «из колена Вениаминова» (Рим. 11, 1), из которого, кстати, происходил и царь Саул (см. 1 Цар. 9, 1-2). «По учению фарисей» (Флп. 3, 6), он «преуспевал в иудействе более многих сверстников..., будучи неумеренным ревнителем отеческих... преданий» (Гал. 1, 14). В Деян. 22, 3 утверждается, что Павел воспитывался в Иерусалиме[319] «при ногах Гамалиила». Имеется в виду Гамалиил I, Старший, учивший в Иерусалиме около 20–50 годов по Р.Х. Не совсем ясно, как могло случиться, что Павел, учась у Гамалиила в то самое время, когда примерно там же и тогда же проповедовал Иисус, ни разу не пересекся с Ним. Скорее всего, Павел вернулся в Тарс до начала общественной проповеди Спасителя. Ни в одном из своих посланий Павел не упоминает о своем иерусалимском образовании. Однако ярко выраженная иудейская манера мыслить, рассуждать, богословствовать, толковать Писание говорят о тесной связи будущего апостола с раввинистическими кругами[320]. Он был «не «эллинистом», усвоившим античную культуру, а «евреем из евреев», т.е. сохранил в диаспоре отеческий язык и устои предков»[321].

При этом Павел неплохо знал и греческую философию, чем был обязан своему воспитанию и образованию, полученным в Тарсе:

«Послания и речи ап. Павла показывают, что он был знаком с греческой поэзией. Одного греческого поэта он цитирует в своей Афинской речи (Деян. 17, 28), другого – в Послании к Титу (1, 12). <...> Эти стихи носились в воздухе, как, например, пословица 1 Кор. 15, 33, которую мы встречаем и у Менандра. <...> В Посланиях к Тимофею и Титу[322] встречается нравственная терминология стоицизма...»[323]

К моменту своего обращения Павел был не просто учеником равви, но признанным учителем с правом принимать ответственные законные решения. Такие полномочия предполагаются, судя по тому, что Павел шел в Дамаск арестовывать христиан (см. Деян. 9, 1-2; 22, 4-5; 26, 10. 12). Как обычный раввин, он был женат, но потом овдовел.

Что касается внешности Павла, то еп. Кассиан, основываясь на апокрифических «Деяниях Павла и Феклы», восходящих, по его мнению, едва ли не к I веку, описывает его как человека ростом «ниже среднего с лысою головою, круглыми ногами, сросшимися бровями и большим носом», к тому же отягощенного физическими недугами, правда, не совсем ясно, какими (ср. 2 Кор. 12, 7; Гал. 4, 13-15, особенно в переводе ЕК; Гал. 6, 17)[324].

«Будучи искренним фарисеем, Павел ревностно служил Богу, тщательно соблюдая Закон. «Моя жизнь – Закон», – мог бы сказать он. Когда он вернулся в Иерусалим около 36-го года, он был ошарашен проповедью Петра и других апостолов. Так как он был богословом, он лучше других понял, какую опасность для иудаизма представляла проповедь христиан. Они почитали Иисуса как Бога, что было богохульством и за что Его Самого и осудили иудейские власти. Бескомпромиссный фарисей, борец за чистоту своей веры, Павел решил бороться с этой новой сектой. Он участвовал в умерщвлении Стефана и отправился в Дамаск, чтобы преследовать учеников, укрывшихся там»[325].

2. Обращение. Павел апостол

В Гал. 1, 15-16 Павел сам пишет о решающем событии своей жизни:

15 Бог, избравший меня от утробы матери моей и призвавший благодатью Своею, благоволил 16 открыть во мне Сына Своего, чтобы я благовествовал Его язычникам.

Кроме этого, в Деян. имеется еще три рассказа о том же: один изложен св. Лукой как его авторский рассказ (9, 3-19) и два содержатся в речах Павла (22, 6-16; 26, 12-18).

Обращение Павла случилось около 36-го года по Р.Х. Что же произошло?

Иисус, преданный на Крест, проклятый по Закону («проклят пред Богом всякий повешенный на дереве» – Втор. 21, 23; ср. Гал. 3, 13), явился Савлу как прославленный Господь.

«Для Павла это звучало как крушение жизни... Понятно, почему он три дня в Дамаске находился в прострации, слепым, подводя итог всему, что есть на земле. Но в этой образовавшейся мучительной пустоте утвердился Иисус. «Моя жизнь – Христос», – так сказал бы теперь Павел»[326].

Савл не отрекся от своего Бога и своей веры:

«Это не было обращением в том смысле, что Савл обрел иного Бога. Он не сомневался в том, что сохранил верность Богу отцов, Богу Библии, что именно по Его воле Иисус Назарянин открылся ему как обетованный Спаситель. Таким образом, это было призвание, подобное призванию древних пророков (ср. Гал. 1, 15 и Иер. 1, 5)»[327].

Бог обратился к нему «на еврейском языке» (Деян. 26, 14), при этом, правда, употребляя греческую поговорку («трудно тебе идти против рожна»)[328].

«Что ты гонишь Меня?» – спросил Иисус Савла, который гнал христиан. Так Павел с первых мгновений своей христианской жизни увидел тесное единство Иисуса и Его учеников: они образуют одно тело – Церковь. Через все его послания эта мысль проходит красной нитью, обретая новые и новые измерения. Она будет основой нравственного и догматического учения Павла.

Мы не можем не говорить того, что видели и слышали (Деян. 4, 20),

– говорили апостолы, имея в виду Иисуса, Который был их Учителем и явился воскресшим. Павел не был учеником Его в числе Двенадцати и даже не видел Иисуса во времена Его общественного служения. Но то, что он пережил, было равносильно личному призванию, когда он обнаружил себя любимым так, что смыслом жизни стало говорить об этом другим. Когда его апостольство ставилось кем-то под сомнение, он писал так, как писал бы очевидец:

Не Апостол ли я?.. Не видел ли я Иисуса Христа, Господа нашего? (1 Кор. 9, 1; ср. 15, 8)

Не говорить для него так же, как и для апостолов, стало невозможным (ср. 1 Кор. 9, 16). Возвещать Иисуса как Господа всем людям – иудеям и неиудеям – стало для него долгом любви.

В Гал. 1, 16-17 он пишет, что не пошел сразу к апостолам, возглавлявшим тогдашнюю Церковь. Свое апостольство он воспринял как самодостаточное: он в полном смысле слова апостол, а не просто обратившийся христианин. Правда, во многих его посланиях мы читаем, как ему приходилось непрестанно настаивать на своих апостольских полномочиях. Именно ради него Церковь учредила праздник первоверховных апостолов, поставив Павла рядом с Петром (празднуется 29 июня по ст.ст.).

Павел обладал всем, что позволяло ему стать главой секты: он пережил столь потрясающее призвание, был образованным, деятельным и преданным Богу... И тем не менее он принял Крещение от Анании (см. Деян. 9, 10-17), который, судя по всему, ничем особенным не отличался от других христиан. Так, столь поразительное обращение, сделавшее из Савла апостола, не помешало ему, а наоборот, привело его к тому, что он смиренно вошел в церковную традицию. И именно в тот момент, когда он принял Крещение в Церкви, он прозрел (см. Деян. 9, 17-18). В своей проповеди он апеллировал к уже имеющейся, хотя и очень молодой церковной традиции (см. 1 Кор. 15, 3, см. § 20. 2).

Было бы неправильно думать, что на пути в Дамаск Павлу открылось богословие, которое ему осталось лишь выразить. Господь «настиг» его (Флп. 3, 12) – этот образ очень многое проясняет из того, как Павел понимал веру. Для него вера всегда была не статичным состоянием, а стремительным движением, бегом. Причем это движение он начал еще до обращения, когда уже искренне служил Богу через Закон. И в этом беге его настиг Иисус, так что движение не остановилось, а наоборот, образ Воскресшего все более и более открывался ему, когда он общался с различными общинами, ставившими перед ним самые разные вопросы.

Жизнь апостола Павла после обращения можно рассматривать как с точки зрения событий (а это прежде всего его миссионерские путешествия), так и с точки зрения развития его богословия, как оно представлено в его посланиях. Мы сделаем краткий экскурс-напоминание о первой, событийной стороне с тем, чтобы затем более подробно сосредоточиться на второй.

3. Обзор миссионерских путешествий апостола Павла

После обращения Савл в течение трех лет находился в Аравии и уже потом почувствовал, что созрел для проповеди. Ее он начал в Дамаске. Но оттуда скоро вынужден был бежать, так как стал подвергаться преследованиям со стороны иудеев и областного правителя царя Ареты (см. Деян. 9, 19-25; 2 Кор. 11, 32). Кстати, именно упоминание Ареты, установившего свой контроль над Дамаском на не очень долгое время, позволяет датировать эти события серединой тридцатых годов[329].

Павел пришел в Иерусалим для знакомства с апостолами – руководством Церкви. Понятно, что как поначалу в Дамаске, так и на этот раз в Иерусалиме, к нему не сразу прониклись доверием. Решающую роль сыграла рекомендация Варнавы, так что в конце концов:

...узнав о благодати, данной мне, Иаков и Кифа и Иоанн, почитаемые столпами, подали мне и Варнаве руку общения (Гал. 2, 9).

Некоторое время Павел жил в родном Тарсе, а «по-настоящему его миссионерские пути начинаются с Антиохии, культурной столицы эллинизма»[330], куда Павла призвал Варнава.

«Выбор Варнавы был не случайным. Он знал от Павла, что тот поставлен Самим Христом для проповеди язычникам, а именно в Антиохии произошли первые массовые обращения в хри­стианство «эллинов» (греков, сирийцев, рим­лян). Возникновение смешанной еврейско-эл­линской общины создало множество сложных проблем, которые, как надеялся Варнава, Павел мог помочь разрешить»[331].

Действительно, мы увидим, что значительную часть своей благовестнической энергии Павел будет тратить на то, чтобы найти решение очень важной проблемы: как примирить в одной Церкви две ее столь разные части, как христиане из иудеев (иудео-христиане) и христиане из язычников (языко-христиане). С одной стороны были люди с богатым опытом Священной истории и знанием Богооткровенного Закона, а с другой стороны – те, кто до этого никогда не слышал о едином истинном Боге и не был знаком с Законом как Его Словом. Или, пользуясь образами знаменитой притчи: как старшему брату трудно было преодолеть свою ревность при виде столь «расточительной» милости Отца, так и блудному сыну трудно было поверить в возможность быть принятым в Отчий дом (см. Лк. 15, 11-32).

Многие послания апостола Павла будут посвящены именно этой теме – спасения и примирения (ср. Еф. 2, 14; § 39. 3) во Христе всех – и иудеев, и язычников.

«Эта проблема оставалась одной из самых трудных и болезненных. Защитники соблюдения правил, обязательных для членов ветхозаветной общины, ссылались на прямые свидетельства слова Божия (например, Быт. 17, 9-10). Апостол не отрицал, что эти правила даны по воле Господней, но указывал на спаса­ющую веру во Христа, которая лишает сотериологического значения как формальную принад­лежность к израильской общине, так и ее обряды. Однако в полном своем объеме вопрос оконча­тельно решен не был. Он просто потерял свою ак­туальность, когда иудейская община окончатель­но отвергла христианство, а христиане-евреи по­степенно растворились в массе христиан-эллинов (или же образовали обособленные иудео-христианские секты)»[332].

Различают три миссионерских путешествия[333] ап. Павла, в рамках которых он постепенно евангелизировал Малую Азию и Грецию. Рассказ св. Луки в Деян. и данные Павловых посланий в целом соответствуют друг другу, хотя о своем первом, «дособорном» (см. ниже) путешествии ап. Павел нигде в своих посланиях не упоминает.

Карту миссионерских путешествий ап. Павла можно найти в конце почти любого издания Библии или Нового Завета, не говоря уже о специальных атласах Библейской истории.

В своих путешествиях Павел действовал примерно по одному и тому же сценарию. Спутники останавливались в более-менее крупных населенных пунктах, причем только в тех, где была синагога, в которой собиралась местная иудейская община. Перво-наперво Павел шел – как правило, в субботу – именно туда. Ведь там он был свой, он знал, как себя вести и имел право участвовать в молитве и рассуждениях о Законе. Но главное, он мог там обратиться к людям, которые по определению должны были узнать об Иисусе как ожидаемом ими Мессии и уверовать в Него. Реакция была различной: кто-то уверовал и принимал Крещение, но большая часть с негодованием отвергала услышанное, иногда покушаясь даже на жизнь Павла (см. Деян. 14, 19). Тогда Павел обращался к язычникам (см., например, Деян. 13, 46), часть которых, кстати, благодаря той же синагоге уже уверовала в Единого Бога (т.н. «боящиеся Бога», см. § 6). В конечном итоге язычники, обратившись ко Христу, и становились основной паствой Павла.

Первое миссионерское путешествие (46-49-е годы)

В свое первое[334] миссионерское путешествие ап. Павел отправился вместе с Варнавой[335] и Иоанном, прозванным Марком (вероятно, будущим евангелистом Марком, см. § 42. 3). Маршрут его охватил остров Кипр и города южного побережья Малой Азии. Это самое небольшое по географии из путешествий апостола. Но уже здесь наряду с успехом своей миссии (уверовал проконсул Кипра) он столкнулся и с непониманием, и с неприятием со стороны синагоги, и с преследованиями:

... И, возбудив народ, побили Павла камнями и вытащили за город, почитая его умершим (Деян. 14, 19; ср. Деян. 13, 50; 14, 5 и др.; 2 Кор. 11, 23-27).

И уже в это время дала о себе знать проблема вхождения язычников в Церковь, выросшую из ветхозаветных традиций. Вернувшись из первого путешествия, Павел принял участие в соборе, на который собрались в Иерусалим апостолы-руководители Церкви, чтобы и обсудить данную проблему.

Апостольский собор

Вопрос о необходимости соблюдения всех норм иудейского Закона язычниками, принимавшими христианство, был первым вопросом, который Церковь решила путем соборного обсуждения. Апостолы собрались в Иерусалиме в 49-м году под председательством первого Иерусалимского епископа – ап. Иакова Праведного. Здесь были и другие столпы Церкви, такие, как Петр. В их числе был и Павел. Решение собора было изложено в форме послания к антиохийской церкви, потому что именно в ней – первой крупной языко-христианской общине – вопрос возник в наиболее острой форме. Собор освободил христиан из язычников от соблюдения иудейских обрядов, предписав лишь «воздерживаться от идоложертвенного и крови, и удавленины, и блуда, и не делать другим того, чего себе не хотите» (Деян. 15, 29). Такое решение стало церковной санкцией, которой Павел руководствовался в своей дальнейшей проповеди (см. Гал. 2, 1-10).

2-е миссионерское путешествие (50–53-й годы)

География 2-го миссионерского путешествия охватила гораздо большие территории, чем 1?го. На этот раз ап. Павла сопровождали Силуан (Сила), Лука (будущий евангелист и дееписатель[336]) и Тимофей.

Апостол пересек пролив и ступил на европейскую землю. В Македонии и Греции – в Филиппах, Фессалонике и Коринфе – были основаны новые общины. В них вошли в основном бывшие язычники, хотя в Коринфе, например, крестился сам начальник синагоги. В Афинах Павел выступал не только в синагоге, но в Ареопаге, существенно скорректировав и свою проповедь. Он говорил об Иисусе не как о Мессии, а как о Муже, которого воскресил Бог-Творец, сотворивший небо и землю и «от одной крови произведший весь род человеческий для обитания по всему лицу земли» (см. Деян. 17, 22-31). Правда, проповедь в Афинах тогда не возымела особого успеха (см. Деян. 17, 32-34).

С новообразованными общинами ап. Павел продолжал общаться и по отбытии от них, посылая письма (послания). Мы будем приводить наиболее вероятную хронологическую последовательность написания Павлом посланий по ходу рассказа о его благовестнической деятельности. Уже во время 2-го миссионерского путешествия Павел из Коринфа написал два послания к христианской общине в Фессалонике (1 и 2 Фес. [337]), которую вынужден был спешно покинуть под угрозой гонений со стороны местных иудеев. Впоследствии отношения Павла с образованными им общинами были различны: от искренней дружбы (как с филиппийцами), до вынужденных довольно неприятных объяснений, когда Павел должен был доказывать свой апостольский авторитет (как в случае с коринфянами).

3-е миссионерское путешествие (53–58-й годы)

3-е миссионерское путешествие по своей географии было во многом повторением 2-го: ап. Павел главным образом посещал уже основанные им общины или, если не имел возможности посетить их лично, писал послания. Именно таково происхождение весьма объемных и эмоциональных Посланий к Коринфянам (1 и 2 Кор.). Павел писал коринфянам, находясь уже в Ефесе – крупном малоазийском центре, который стал вскоре и своеобразной «штаб-квартирой» христианской проповеди в округе.

Вероятно, во время 3-го миссионерского путешествия были написаны также Гал.[338] и Рим. Если под галатами подразумеваются христианские общины, которые основал Павел в малоазийской провинции Галатии во время 1-го или 2-го миссионерских путешествий, то Послание к Римлянам обращено к общине, в которой Павел еще никогда не был, но которую непременно хотел посетить как знаменитую многочисленную столичную церковь. Иначе говоря, ап. Павел в любом случае собирался посетить Рим, но, наверное, не предполагал, что попадет туда, находясь под стражей.

Арест, путешествие в Рим и кончина (59–67-й годы)

Вернувшись в Иерусалим из 3-го путешествия, Павел был арестован римскими властями. Надо отдать должное – это фактически спасло ему жизнь. Звание римского гражданина не позволило допустить самосуд иудейских фанатиков, и он мог требовать законного суда перед кесарем. Два года он просидел в тюрьме в Кесарии, а после этого под конвоем его отправили по морю в Рим. Это было трудное плавание, оно закончилось кораблекрушением у берегов Италии (на острове Мальта). В конце концов Павел достиг Рима.

Последнее, что сообщается в Деян. – это то, что он ожидает суда Кесаря[339]. Об исходе этого суда ничего достоверного не известно. По одним сведениям, имеющимся у Евсевия Кесарийского, Павел был осужден и казнен во время гонений при Нероне, которые длились с лета 64-го года до смерти Нерона в 68-м году. По другим, как утверждает св. Климент Римский, около 95-го года (1-е Послание св. Климента к Коринфянам, 5, 7), ап. Павел принял мученическую смерть (был обезглавлен мечом как римский гражданин), успев осуществить свой давний замысел: посетить Испанию (см. Рим. 15, 24). В Мураториевом фрагменте (около 180-го года) утверждается, что последняя часть Деян., где говорится о том, как «Павел покинул Рим и дошел до Испании», утрачен[340]. Наиболее общепринятой датой смерти апостола считается 67-й год – в одно время с ап. Петром.

Находясь в узах, апостол написал целую группу посланий, называемых «посланиями из уз» («тюремными посланиями»): Флп., Флм., Кол. и Еф.[341]

Наконец, уже на закате свой жизни, когда апостол явственно почувствовал, что необходимо позаботиться о дальнейшем сохранении проповеданного Благовестия в основанных им общинах и о внутреннем их благочинии и единстве, он написал послания своим верным преемникам, которых поставил руководить церквами – Тимофею и Титу (1 и 2 Тим. и Тит.). В поздней церковной традиции эти три послания были названы Пастырскими.

§ 30. Общее введение к посланиям ап. Павла

1. Основные вехи развития Павлова богословия

Последовательность написания посланий ап. Павлом можно рассмотреть и с точки зрения развития его богословской мысли. В целом это совпадет с той внешней, событийной хронологической канвой, о которой речь шла выше и которая будет рассматриваться как одна из наиболее вероятных. Она и взята здесь в качестве плана знакомства с посланиями ап. Павла. В каноне же Нового Завета Павловы послания расположены примерно в порядке убывания их объема[342].

«Траекторию», по которой двигалась богословская мысль ап. Павла от посланию к посланию, можно условно разделить на четыре этапа.

I) Павел, как и вся Церковь в первые годы своего существования, живет напряженным ожиданием скорого Пришествия Христова. Самые ранние послания – 1 и 2 Фес. – отражают «юный» восторг подобных ожиданий и в то же время предостерегают от неправильного их понимания.

II) Вскоре вниманием апостола завладевают всегда фундаментальные и мировоззренчески важные для христиан темы: как совершается спасение человека во Христе и в Его Церкви. Именно в больших посланиях – 1 и 2 Кор., Гал. и Рим. (в предположительном порядке их написания) – рассматриваются главные сотериологические вопросы. Во-первых, почему единство Церкви при многообразии человеческих путей и служений в Церкви является высочайшей сотериологической ценностью, а не просто «партийной необходимостью» (1 и 2 Кор.). Во-вторых, почему же все-таки Крестный подвиг Иисуса Христа имеет исключительное сотериологическое значение; почему невозможно стать праведным своими усилиями (делами Закона) и оправдание возможно только через веру во Христа (Гал. и Рим.).

Провокацией, послужившей поводом для рассуждений на эти темы, были нестроения внутри христианских общин (в первом случае) и противодействие иудействующих христиан проповеди Павла среди язычников (во втором случае). В указанных посланиях богатство богословской мысли сочетается с большими эмоциональными личностными переживаниями. И то, и другое имеет по сути одну главную причину: в жизни христианских общин, постепенно встающих «на ноги», проявляются всевозможные болезни и недоумения, недопонимания подлинной сути Христова Благовестия. Христос и верующие, Христос и Церковь – эти понятия рассматриваются в их взаимной связи.

III) В посланиях «из уз» – Флп., Флм., особенно Кол. и Еф. – Павел рассматривает служение Христа еще шире: как вселенское, космическое, тем самым развивая и тему Церкви. Впрочем, Флп., будучи посланием дружбы (к любимой общине), сравнительно менее всего «отягощено» догматикой, так же как и Флм., посвященное частному случаю из христианской жизни.

IV) «Пастырские послания» – 1 и 2 Тим. и Тит. – написаны Павлом на закате жизни в виду ожидаемой вскоре кончины или после его смерти учеником, принявшим от апостола духовный завет. Предмет заботы: организовать Церковь и блюсти чистоту веры и ее передачи.

Очень возможно, что некоторые послания были написаны (во всяком случае, в их окончательном виде) не непосредственно под диктовку ап. Павла, а спустя некоторое время его учениками и даже, может быть, после кончины апостола. Вопрос ставится так в связи с теми посланиями, стиль и язык которых вместе с другими критериями заметно отличаются от непосредственно Павловых, например, 2 Фес., Еф. и пастырские послания. Более радикальная критика относит к девтеропавлинистским посланиям и Кол.[343] Что касается Евр., то о нем почти уверенно можно говорить как о послании бесспорно Павловом по духу, но не Павловом по букве, что, разумеется, не делает его небогодухновенным или менее авторитетным.

Обширный корпус посланий апостола Павла в Новом Завете (тем более, если он включает писания, составленные не самим Павлом, а под сенью его вдохновенной благовестнической личности) является ярким свидетельством его исключительного значения как для первоначального, так и для современного христианства. В любом случае все 14 посланий, озаглавленныех именем апостола Павла и составляющиех большую половину всех книг Нового Завета, по крайней мере относятся к школе Павла. Это можно сравнить с «хвостом кометы, который целиком от нее зависит и многое о ней проясняет»[344]. Нужно помнить, что подобный феномен характерен не только для писаний Павла – такова вообще природа церковного или библейского Предания, которое затем становится Писанием (ср. история Пятикнижия, Книги пророка Исайи и др.). Церковные писания как запись Слова Божия могли создаваться или дополняться в течение некоторого времени спустя после смерти авторитетного богодухновенного писателя (пророка или апостола), находясь под сенью его имени.

Подложные Павловы послания

Среди раннехристианских апокрифов имеются и подложные Павловы писания. Упоминание в Кол. 4, 16 утраченного Послания к Лаодикийцам еще в древности навело кого-то на мысль сочинить его «заново». Составитель апокрифических Деяний Павла (около 180-го года) написал и послание коринфян к Павлу, а также его ответ им, основываясь на 1 Кор. 7, 1; 5, 9. Латинская переписка Павла с Сенекой (по восемь писем с каждой стороны) – сочинение IV века.[345]

2. Характеристика посланий ап. Павла с точки зрения формы

Будучи необыкновенно самобытным феноменом – и в богословском, и в литературном отношениях, – послания ап. Павла во многом следуют законам распространенного во все времена эпистолярного жанра.

«Являясь Словом Божиим, возвещенным че­рез Его посланника, послания апостола Павла одновременно остаются исповедью души, волну­ющим человеческим документом, наиболее лич­ным из всего Нового Завета. Это не бесстрастное поучение или богословский трактат, а строки, словно написанные кровью, в которых отражены переживания пишущего. В них нет ни искус­ственности, ни нарочитости, какие встречаются в философских и литературных посланиях той эпохи. Апостол заботился не о форме, а о том, что­бы донести до людей Благую весть и свои сокро­венные думы. Хотя в посланиях есть формаль­ные элементы античной эпистолярной традиции, апостол проявлял в отношении к ней большую свободу. Библейский дух и собственный пламен­ный темперамент Павла ломали привычный строй языка. «С удивительным жаром души Па­вел соединял необычайную бедность выражения. Его преследует какое-нибудь слово, и он повторя­ет его при каждом удобном случае по нескольку раз на одной странице. Это не бесплодность, а со­средоточенность ума и полное равнодушие к сти­лю» (Ренан). При всем том, Тарсянин обладал не­сомненным литературным даром. Многие его вы­ражения, такие как «жало в плоть», «нет ни элли­на, ни иудея», «буква убивает, дух животворит», «кто не хочет трудиться, тот и не ешь» и многие другие, стали крылатыми»[346].

В техническом отношении апостол пользовался помощью своих помощников, «секретарей», которым или диктовал, или излагал свои мысли, так что они, кажется, едва успевали записывать. Порой он и сам «брался за перо» (ср. Гал. 6, 11), но чаще всего просто подписывал послание в конце (см. 2 Фес. 3,17; 1 Кор. 16, 21). Доставлял послание какой-либо нарочный, например, Тимофей (см. 1 Фес. 3, 2), так как почта использовалась главным образом государственными чиновниками.

С точки зрения жанровой формы апостол следовал эпистолярным традициям, сложившимся в иудейском, но, в большей степени, в греко-римском мире.

План посланий в греко-римском мире

Обычное греко-римское послание включало следующие элементы:

(1) Открывающая формула (прескрипт). Это не адрес (писался на лицевой стороне папируса), а praescriptio, включающее имя отправителя (в nominativ’е), адресата (в dativ’е) и краткое приветствие (обычно xai/rein – букв. «радоваться», аналогичное нашему «здравствуйте»; ср. Деян. 15, 23). В иудейской традиции привествием являлось пожелание мира (shalom)[347], под которым в религиозном контексте подразумевался Мессианский мир.

(2) Иногда присутствовала часть, предварявшая основную и выражавшая благодарение (проемий) в религиозной или нерелигиозной форме. Она начиналась обычно eu)xaristw/ («я благодарю») или xa/rin e)/xw («я благодарен»). В иудейских письмах благодарение встречалось редко.

(3) Основная часть.

(4) Заключительная часть (эсхатоколл). «Будьте здравы» (Деян. 15,29). Иногда заключительные приветствия писал сам диктовавший.

План посланий ап. Павла

Послания ап. Павла соответствуют указанным особенностям греко-римских и иудейских писем.

(1) Открывающая формула (прескрипт).

Все послания ап. Павла начинаются по одной схеме с различными особенностями, которые тем не менее строго подчинены жанру. Это может быть очень простая открывающая формула, в которой перечисляются только лишь по именам Павел и его спутники (например, 1 Фес. 1, 1). Традиционные штампы «благодать и мир (shalom)» наполнены христианским пониманием («благодать вам и мир от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа»)[348]. Но может быть и распространенное обоснование апостольской миссии Павла (например, в Гал. 1,1-5). Такие различные особенности указывают на разницу характера отношений Павла с той или иной общиной: от безоблачных дружеских отношений с македонскими церквами (филиппийской или фессалоникийской), которым не нужно было доказывать авторитет Павла, до порой весьма непростых, как с галатами или коринфянами. А Рим. имеет торжественное, почти литургическое начало, в котором даже угадывается крещальный символ веры, и уже в приветствии задается главная тема – вселенского спасения всех во Христе (см. 1,5).

(2) Благодарение (проемий).

Обычно это целый период, подготавливающий главную мысль послания. Например, в 1 Фес. 1, 2 он начинается так:

Всегда благодарим Бога за всех вас, вспоминая о вас в молитвах наших...

В Гал., написанном в большом волнении по причине серьезного непонимания галатами самой сути христианского Благовестия, ап. Павел в виде исключения заменяет обычное «благодарю» на «удивляюсь» (Гал. 1, 6) – гневное обличение, соответствующее духу и напряжению этого неподражаемого послания.

Довольно часто бывает трудно определить, где кончается благодарение и начинается главная часть. Такова одна из характерных черт сложного Павлова стиля.

(3) Основная часть.

Основную часть в посланиях Павла можно разделить еще на две: одна чисто доктринальная, другая, ближе к концу, нравственно-практическая. В принципе так до сих пор строится христианская проповедь. Такое разделение весьма условно. Скорее, это своего рода «центры тяготения», и переход от одного к другому происходит очень плавно и порой незаметно.

(4) Заключительная часть (эсхатоколл).

Наряду с прощальным благословением здесь мы можем встретить и приветствия конкретным людям, и персональные советы (1 Кор. 16, 15-16) и т.п. Рекордное их количество – в 16-й главе Рим., где перечисляется много имен, о которых мало что можно сказать. Как правило, заключительная фраза такая: «благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми вами. Аминь» или близкая к тому.

§ 31. 1-е и 2-е Послания к Фессалоникийцам (Солунянам)

Посланные из Коринфа в 50-51-м годах Послания к Фессалоникийцам, во всяком случае, 1 Фес., являются самыми ранними писаниями Нового Завета (выше, см. § 21, приводились слова еп. Кассиана о том, что именно послания и, в первую очередь, к Фессалоникийцам, являются «древнейшей частью Нового Завета»[349]). Уже в этом их большая ценность. Они знакомят нас с совсем еще небольшой, только что родившейся церковью, находящейся в крупном городе в языческом окружении. Можно почувствовать воодушевление и даже некоторую эйфорию от только что обретенной веры, а также еще не вполне оформившиеся надежды.

1. Фессалоника и фессалоникийская церковь (христианская община)

Фессалоника (совр. Салоники, по-слав. Солунь) была портовым городом и столицей римской провинции Македонии, хотя ее история начинается со времен Александра Македонского. Важное значение Фессалоники определялось и тем, что она была расположена на Эгнациевой дороге (via Egnatia), главном пути из Рима на Восток через Балканы. Вот почему население Фессалоники было очень разнообразным, если не сказать космополитическим. Археологи обнаружили даже святилища восточных религий – Исиды, Сераписа, Осириса, Анубиса[350], – не говоря уже о храмах римских императоров. Разумеется, как во всяком более-менее крупном городе, в нем была и иудейская община с синагогой.

О посещении Павлом Фессалоники и о том, как он основал там христианскую общину, рассказывается в Деян. 17, 1-9. Туда он пришел вместе с Тимофеем и Силой во время 2-го миссионерского путешествия около 50-го года сразу же после освобождения из темницы в Филиппах и пройдя без остановки через Амфиполь и Аполлонию, вероятно, потому, что там не было синагоги[351].

По обычаю Павел проповедовал в синагоге в течение трех недель по субботам. Среди уверовавших были как иудеи, так и язычники – греки, «чтущие Бога». Обратились также и несколько знатных женщин.

На языческое прошлое новообращенных Павел намекает в 1 Фес. 1, 9:

... вы обратились к Богу от идолов, чтобы служить Богу живому и истинному.

Выражение «чтущие Бога» – это не характеристика, придуманная св. Лукой, а сложившийся термин, означавший язычников (эллинов), которые уже были предрасположены к принятию библейской веры. О ней они слышали, конечно, из иудейской синагоги, и она привлекала их возвышенным монотеизмом и нравственной правдой. Синагога позволяла им приобщиться к ценностям иудейской религии, но, не будучи обрезанными иудеями, они оставались людьми как будто «второго сорта» (ср. § 6).

Поэтому проповедь Павла об истинном Боге нашла в их сердцах горячий отклик, естественно, вызвав ревность синагоги. Еще больший энтузиазм у них вызвала весть Павла о том, что они – в прошлом язычники – призваны, избраны Богом во Христе в такое же полноценное общение, что и Израиль, народ Завета.

О том, что и как проповедовал ап. Павел фессалоникийцам, можно судить по его посланиям, адресованным к ним, так как они (во всяком случае первое) были написаны «по горячим следам», спустя «короткое время» (1 Фес. 2, 17), вероятно, несколько месяцев[352] спустя после прощания с ними. Павел должен был спешно, по покровом ночи покинуть Фессалонику ввиду опасности, которой подверглись со стороны иудеев даже те люди, у которых он остановился. Достигнув Афин, апостол отослал Тимофея обратно, чтобы узнать, как там обстоят дела, и после его возвращения в Коринф написал Первое Послание к Фессалоникийцам. Можно предположить, что Павел, обеспокоенный скоротечностью своей проповеди, невольно повторяет многое из сказанного. Мы же имеем уникальную возможность почти услышать «живого» Павла.

2. Отношения Павла с македонскими церквами

Фессалоникийская церковь вместе с филиппийской, основанной Павлом несколькими днями раньше, стали теми македонскими церквами, с которыми у него были особые неповторимые отношения. Эти общины сочетали внешнюю незначительность и даже нищету с безграничной преданностью и жертвенностью по отношению к Павлу. В свое время он поставит их в пример более «сложным» коринфянам:

1 Уведомляем вас, братия, о благодати Божией, данной церквам Македонским, 2 ибо они среди великого испытания скорбями преизобилуют радостью; и глубокая нищета их преизбыточествует в богатстве их радушия. 3 Ибо они доброхотны по силам и сверх сил – я свидетель: 4 они весьма убедительно просили нас принять дар и участие их в служении святым; 5 и не только то, чего мы надеялись, но они отдали самих себя, во-первых, Господу, потом и нам по воле Божией (2 Кор. 8, 1-5).

«Напрашивается догадка, не этой ли жертвенностью объясняется то, что в своих отношениях к македонским церквам ап. Павел отступил от того правила, которого он неизменно держался: он принимал от них помощь (ср. 2 Кор. 11, 8-9). Правда, возможно и даже вероятно, что это касалось филиппийцев (ср. Флп. 4, 15-16 и слл.), а не фессалоникийцев. В Посланиях к Фессалоникийцам ап. Павел как раз настаивает на том, что он зарабатывал себе пропитание собственным трудом (ср. 1 Фес. 2, 9), и ставит себя в пример своим читателям (ср. 2 Фес. 3, 7-9). Как бы то ни было, македонские церкви – и фессалоникийская в их числе – были те церкви, с которыми ап. Павел был связан наиболее тесными узами взаимной любви. И послания ап. Павла к македонским церквам – прежде всего послания общения. В полной мере эта характеристика относится к Посланию к Филиппийцам, но она распространяется и на Послания к Фессалоникийцам – особенно на Первое Послание. Достаточно указать, что из пяти глав Первого Послания, три (1–3) сосредоточены на личных отношениях между апостолом и фессалоникийской церковью, и только в последних двух он ставит вопросы принципиального характера»[353].

3. Причины написания Посланий к Фессалоникийцам

И все же не одни только чувства радости и любви двигали апостолом, когда он решил написать им послания.

Надо сказать, что все послания ап. Павлом были написаны, во-первых, для того, чтобы поддержать новообращенных в вере и чтобы их обращение не было единичным контактом с апостолом, но сохранялось бы христианское общение; а во-вторых, чтобы решить определенные проблемы, устранить возможные недопонимания, искажения в восприятии Благовестия. Итак, все свои послания апостол Павел написал по конкретным поводам, чаще всего проблемного свойства (впрочем, так было и бывает в Церкви всегда, в результате чего мы имеем и символ веры, и другие догматические определения).

«Проблемные» причины написания Посланий к Фессалоникийцам явствуют из рассуждений и увещаний апостола.

Первым христианам, в том числе и самому Павлу, было присуще очень непосредственное, буквальное, детское ожидание скорого Пришествия Христа во славе. Они еще не задумывались всерьез над такой проблемой, как «задержка» Пришествия (Парусии), ведь еще прошло слишком мало времени, чтобы думать над дальнейшим существованием в истории.

Павел в эти годы непрестанно проповедовал о скорых сроках Пришествия, что также явствует из 1 и 2 Фес. (см. 1 Фес. 1, 10; 2, 19; 3, 13; 4, 15; 2 Фес. 2, 1. 8 и др.). В заключение 1 Фес. он, например, высказывает такое пожелание, в котором чувствуется, что скорое Пришествие Господа понимается как само собой разумеющееся скорое событие:

Ваш дух и душа и тело во всей целости да сохранится без порока в пришествие Господа нашего Иисуса Христа (1 Фес. 5, 23).

Здесь Павел отдает должное греческой трихотомии в понимании устройства человеческого существа. Нам же интересно отметить, как всецело и безоговорочно принимается уверенность в том, что именно весь человек, включая тело, должен быть удостоен встречи с Господом. Впоследствии Павлу придется спорить с греческим неверием в воскресение тела, что будет мешать и принятию христианского Благовестия (см. 1 Кор. 15). Здесь же Павлу пока не приходится вдаваться в эти детали – его ожидало непонимание другого рода.

Во-первых, новообращенные смущались и огорчались тем обстоятельством, что некоторые из их близких – друзья или родственники, – умирающие или уже умершие, тем самым якобы лишались (или уже лишились) радости встречи с Господом Иисусом, когда Он, наконец, придет. Во-вторых, ввиду скорого Пришествия – а кто-то даже пустил слух, что Господь уже пришел, – новообращенным казалось, что остаток жизни уже не имеет смысла и что даже не нужно трудиться и выполнять свои повседневные дела.

В ответ на тревожные известия о таких настроениях, полученных от Тимофея, ап. Павел пишет послания – сначала одно, потом другое. Возможно, что 2 Фес. является переработанным вариантом 1 Фес., причем эту переработку мог совершить на сам апостол Павел, а кто-то из его учеников два-три десятилетия спустя. На это указывает отличие более поздней эсхатологии 2 Фес. от более первоначальной и простой эсхатологии 1 Фес.

4. Основные важные темы 1 Фес.

Избрание и призвание язычников в Церковь

Павел ни слова не говорит об Иисусе как о Мессии[354], что было бы актуально для иудеев, зато много говорит об избрании всех обратившихся ко Христу. «Избрание» (e)klogh\, 1 Фес. 1, 4) – категория, применявшаяся в Ветхом Завете лишь к Израилю, а теперь, во Христе, она относится ко всем уверовавшим в Него. В том же смысле следует понимать и его слова о Боге, «призвавшем»[355] (gen. kalou=ntoj) фессалоникийцев «в Свое Царство и славу» (1 Фес. 2, 12).

Кстати, понятие «церковь»[356], здесь понимаемое как обозначение конкретной христианской общины (см. 1 Фес. 1, 1 и др.), греч. e)kklhsi/a, образовано от klh=sij – «призвание» (от kale/w, «звать»). В Церковь призваны все в равном достоинстве. Впрочем, мысль о том, что язычники призваны в Церковь, так же как иудеи, здесь, в своих первых посланиях Павел подчеркивает не так уж настойчиво[357]. Скорее, он это подразумевает, не раскрывая в полемической форме, как он будет вынужден делать впоследствии. Но даже и в такой неразвернутой форме мысль о равной чести язычников наряду с иудеями в Церкви звучит ново и необычно.

Сказывается и полемика с иудействующими, «которые препятствуют нам говорить язычникам» (1 Фес. 2, 16).

Апостольство Павла

Павел много пишет о своих чувствах по отношению в фессалоникийцам – о любви и о личном расположении, сравнимых с родительскими чувствами по отношению к детям:

Мы могли явиться с важностью, как апостолы Христовы, но были тихи среди вас, подобно как кормилица нежно обходится с детьми своими (1 Фес. 2, 7).

11 ...каждого из вас, как отец детей своих, 12 мы просили и убеждали и умоляли поступать достойно Бога (1 Фес. 2, 11-12).

Перед нами совсем не «доказательства» апостольства – в них нет нужды, его никто не оспаривает, да и вопрос так вообще не стоит. Отстаивать свое апостольство в полемике Павел будет вынужден опять-таки чуть позже. Здесь он говорит не столько даже о своем апостольстве (он не называет себя апостолом в 1, 1, а в 2, 7 косвенно слышится даже некоторое «дистанцирование» от апостолов), сколько о том, как он поделился самым дорогим и сокровенным и очень рад, благодарит Бога за «дело веры и труд любви и терпение упования» (1, 3), проявленные фессалоникийскими новообращенными.

Пришествие Господне

13 Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об умерших, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды. 14 Ибо, если мы веруем, что Иисус умер и воскрес, то и умерших в Иисусе Бог приведет с Ним. 15 Ибо сие говорим вам словом Господним, что мы живущие, оставшиеся до пришествия Господня, не предупредим умерших, 16 потому что Сам Господь при возвещении, при гласе Архангела и трубе Божией, сойдет с неба, и мертвые во Христе воскреснут прежде; 17 потом мы, оставшиеся в живых, вместе с ними восхищены будем на облаках в сретение Господу на воздухе, и так всегда с Господом будем (1 Фес. 4, 13-17).

Этот небольшой отрывок как раз и есть одно из тех рассуждений, если не главное, ради чего написано все послание. К тому же нам важно остановиться на этом отрывке, потому что он имеет в Православной Церкви еще и литургическое значение, будучи Апостольским чтением в чине отпевания усопших.

Ап. Павел обращается к фессалоникийским христианам со словом утешения, которое основано не просто на сочувствии к людям, разлучающимся со своими умершими родственниками и друзьями. Его слово о радости («дабы вы не скорбели»[358], ст. 13) основано на Благой вести, на учении о том, что в воскресшем Иисусе все воскреснут. В этом – «надежда» (по-слав. «упование», ст. 13), которой не имело общество, окружавшее маленькую, только что родившуюся христианскую общину в Фессалонике. В ту эпоху греки не верили ни в воскресение, ни в жизнь по воскресении[359].

Кстати, ситуация во многом остается похожей и сейчас. Это всегда ощущаешь, когда совершается отпевание. Апостольское чтение в своих первых же словах как будто прямо обращено к людям, собравшимся для прощания с усопшим:

Бра1тiе, не хощy ва1съ не вёдэти w3 u3ме1ршихъ, да не скорбите2, я4коже и3 про1чiи, не имyщiи u3пова1нiz:

Братия, не хочу оставить вас в неведении об умерших, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды.

С одной стороны, христианское православное отпевание, конечно, выражает печальные чувства утраты и разлуки. Но при этом по своей сути служба эта – Пасхальная, воскресная, ибо вся она вытекает из христианского изначального и ничем не заменимого провозвестия о воскресении и о торжестве жизни во Христе. Да, смерть близкого – величайшая разлука и печаль, но это всего лишь разлука. Пожалуй даже, отпевание – одна из самых Пасхальных служб Православной Церкви. Наиболее полно такому своему богословскому содержанию служба отпевания соответствует непосредственно в дни Святой Пасхи – точнее, в дни Светлой (Пасхальной) седмицы, когда Уставом предписывается в качестве отпевания совершать последование Пасхальной утрени.

И здесь зачастую обнажается такой стык христианской подлинно церковной и нехристианской или, во всяком случае, псевдоцерковной жизни, который показывает, насколько трудно человеку вместить и воспринять всю новизну Христова Благовестия как свою личную радость. Общеизвестно, что отпевание – один из тех немногочисленных моментов, когда в Церковь приходят самые разные люди, далеко не всегда являющиеся практикующими христианами. В этот момент ими движут самые разнообразные добрые чувства – любви, дружбы, родственной привязанности, долга перед усопшим, – но редко среди этих чувств обретается по-настоящему христианская надежда. Вместо надежды на Христа и на непременную встречу в Нем – безысходная, всеподавляющая тоска. Траур черного цвета – в противоположность блистающему свету Воскресения. Хорошо еще, что Устав предписывает надевать священнические одежды белого цвета. Но в остальном, к сожалению, мирской, нехристианский, нецерковный траурный черный цвет и трагически-унылый тон песнопений все-таки проникли в погребальное богослужение Православной Церкви, отчасти подавив то Пасхальное, что было и должно оставаться в нем на первом плане. Церковь как будто не смогла устоять перед натиском «мира сего» и ввела, например, в свое пение заунывные, прямо скажем, «антипасхальные» по своей тональности мелодии. Расцвет подобного «псевдохристианского» церковного творчества – причем не только в службе отпевания, а и в других областях церковной жизни – пришелся на XIX век, который был одним из самых тяжелых периодов в истории Церкви. Парадоксально, что сейчас это воспринимается многими как эталон и чуть ли не предмет реставрации.

Но вернемся к посланию ап. Павла.

В ст. 14 говорится о сути христианской надежды, которая вытекает из Пасхального провозвестия о воскресшем Иисусе. «Приведет» – термин истории Исхода. Во всей фразе «умерших в Иисусе Бог приведет с Ним» интересно задаться вопросом, к чему относится «в Иисусе» (к «умерших» или «приведет»). Возможны оба толкования, которые не противоречат друг другу. «Умершие в Иисусе» – принявшие Крещение (ср. Рим. 6, 3. 8 и др.).

Далее ап. Павел описывает славное Пришествие Христово. Это описание нужно воспринимать как уверение в реальности Пришествия как грядущего аккорда человеческой истории и каждой человеческой жизни. Не все детали можно понимать буквально. Во-первых, речь идет о вещах, не описуемых «с натуры» (ср. «не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его», 1 Кор. 2, 9). Во-вторых, сам ап. Павел использует типичные символические образы и термины иудейской апокалиптики («возвещение», «глас Архангела», «труба Божия», т.е. трубный звук).

Наконец, уже в который раз апостол Павел употребляет тот главный термин, который и обозначает Пришествие Христово. В русскую богословскую лексику он так и вошел без перевода по-гречески: parousi/a, Парусия, что буквально означает «присутствие», а также «приход», «вхождение», «пришествие».

Для выразительного описания Парусии Павел использовал не только образы иудейской апокалиптики. Он вызывал в памяти и те картины, свидетелями которых были и сами фессалоникийцы, в основной своей массе как раз не иудеи, а язычники. Впечатляющие образы Парусии должны напоминать торжественное, триумфальное вхождение императора в город (напомним, Фессалоника находилась на пути с Востока в Рим).

Примечательно, как ап. Павел распределяет «порядок» встречи с Господом:

Мы живущие, оставшиеся до пришествия Господня, не предупредим (т.е. не опередим, не предварим) умерших... мертвые во Христе воскреснут прежде; потом мы, оставшиеся в живых...

Заключительные пожелания

Особое своеобразие во многих Павловых посланиях составляют заключительные пожелания – одновременно простые, практичные и конкретные, но и содержащие мудрые, глубокие советы и наблюдения. В 1 Фес. особенно бросается в глаза их краткость, оттененная еще и тем, что в современном Новом Завете каждое из них составляет отдельный стих:

16 Всегда радуйтесь. 17 Непрестанно молитесь. 18 За все благодарите: ибо такова о вас воля Божия во Христе Иисусе. 19 Духа не угашайте. 20 Пророчества не уничижайте. 21 Все испытывайте, хорошего держитесь. 22 Удерживайтесь от всякого рода зла (1 Фес. 5, 16-22).

5. Основные важные темы 2 Фес.

Причиной написания второго послания к той же фессалоникийской общине стало то обстоятельство, что вопрос о неправильном понимании Пришествия, как оказалось, не был снят, хотя Павел и посвятил ему свое предшествующее послание. Мало того, нездоровый ажиотаж усилился, так как кто-то, судя по всему, написал послание от имени Павла, утверждая, что на самом деле Пришествие уже наступило. Поэтому в 2 Фес. Павел пишет:

1 Молим вас, братия, о пришествии Господа нашего Иисуса Христа и нашем собрании к Нему, 2 не спешить колебаться умом и смущаться ни от духа, ни от слова, ни от послания, как бы нами посланного, будто уже наступает день Христов (2 Фес. 2, 1-2).

А в конце послания считает нужным обратить внимание на внешний вид его собственноручной подписи:

17 Приветствие моею рукою, Павловою, что служит знаком во всяком послании; пишу я так: 18 благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми вами. Аминь (2 Фес. 3, 17-18).

Трудно сказать, когда точно было написано 2 Фес. Павел мог написать его и сразу после 1 Фес., «по горячим следам», когда тема Парусии живо обсуждалась. Однако имеются серьезные аргументы предполагать более позднее время составления 2 Фес. – скорее всего, к концу I века. В пользу такого предположения говорит то, с каким апокалиптическим напором утверждается здесь о «тайне беззакония», которая «уже в действии» (см. ниже). Все говорит о ситуации гонений и кризиса, которая обострилсь именно в конце I века во время гонений императора Домицина, когда была написана в том числе самая апокалиптическая книга Нового Завета – Откровение Иоанна Богослова (см. § 59).

Отношение к труду

В связи с тем, что Парусия – день Господень – якобы уже в действии, то, как уже отмечалось, даже распространилось мнение, что дальнейшие жизненные усилия бессмысленны. В частности, не нужно трудиться, тем более что физический труд считался низким, презренным занятием.

«Результатом, очевидно, было лихорадочное неистовство и тревога, многие новообращенные бросали работу и занятия (чтобы быть готовыми?)»[360].

В 2 Фес. 3, 10 ап. Павел сформулирует принцип, который мы по сей день употребляем как пословицу:

Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь.

Возможно, имеется в виду своего рода «общий фонд», из которого питались христиане, организуясь в общины[361].

При этом он сам себя ставит в пример:

7 Вы сами знаете, как должны вы подражать нам; ибо мы не бесчинствовали у вас, 8 ни у кого не ели хлеба даром, но занимались трудом и работою ночь и день, чтобы не обременить кого из вас, – 9 не потому, чтобы мы не имели власти, но чтобы себя самих дать вам в образец для подражания нам (2 Фес. 3, 7-9).

День Христов (Господень)

В ответ на ложные слухи о наступившей Парусии (которые многократно приобретали популярность в самые разные, в том числе и недавние времена), ап. Павел примерно рисует картину, предшествующую наступлению дня Господня, т.е. концу истории:

3 День тот не придет, доколе не придет прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели, 4 противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога. 5 Не помните ли, что я, еще находясь у вас, говорил вам это? 6 И ныне вы знаете, что не допускает открыться ему в свое время. 7 Ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь. 8 И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего 9 того, которого пришествие, по действию сатаны, будет со всякою силою и знамениями и чудесами ложными, 10 и со всяким неправедным обольщением погибающих за то, что они не приняли любви истины для своего спасения (2 Фес. 2, 3-10).

Эти строки, как и выше разобранный отрывок из 1 Фес. (4, 13-17), весьма близок к жанру апокалиптики – жанру иудейской литературы междузаветной эпохи, когда апокалиптические ожидания были напряжены до предела (см. § 57). Подобным образом первые христиане выражали учение о Пришествии Христовом как о смысле человеческой истории. Для правильного понимания требуются квалифицированные подход и толкование. С одной стороны, речь идет о тайне, которую до конца, полностью раскрыть и понять в принципе невозможно, – можно лишь выразить какие-то предчувствия с помощью условных, символических образов. С другой же стороны, именно такие таинственные истины зачастую и вызывают у людей неподдельный, но в конечном итоге праздный интерес.

Ап. Павел разъясняет многое в вопросе об ожиданиях Парусии, но в то же время и многое оставляет непонятным, что-то недоговаривая, недоуточняя. Очевидно, он предполагал, что тогдашние его читатели были в курсе, что он имеет в виду (ведь он в свое время наставлял их устно, см. ст. 5). Нам же порой остается строить догадки, давая дополнительную пищу для разного рода спекуляций.

«Отступление» (a)postasi/a), «человек греха», «сын погибели» (ст. 3) употреблены с определенным артиклем – значит, имеется в виду, что все знают, о ком идет речь. Павел лишь напоминает о нем. В то же время вряд ли имеется в виду какое-то одно-единственное историческое лицо. Так, уже само его описание в ст. 4 дается вполне в духе и в терминах книги Даниила, где говорится об Антиохе Епифане (см. § 3):

И будет поступать царь тот по своему произволу, и вознесется и возвеличится выше всякого божества, и о Боге богов станет говорить хульное и будет иметь успех, доколе не совершится гнев (Дан. 11, 36; ср. 9, 27; 11, 31; 12, 11; 1 Макк. 1, 54; Иез. 28, 2).

Во дни же первых христиан «Римская империя действительно была охвачена вакханалией зла. Недавно был свергнут безумный Калигула, свирепствовал подозрительный Клавдий, придворный заговор вел к престолу Нерона»[362].

В более поздних новозаветных писаниях (1 Ин. 2, 18. 22; 4, 3; 2 Ин. 7) этот «сын погибели» будет назван антихристом (a)nti/xristoj).

«В 1 Ин. 2, 18 многие толкователи видят ссылку на 2 Фес.»[363]

««Человек беззакония», «сын погибели» отражает иудейский апокалиптический взгляд на мир, где эсхатологическое противостояние Богу часто представлено одной фигурой – сатаной, драконом или (в человеческом облике) тираном или лжепророком (самая близкая параллель – Сив. Ор. III: 63-70). Во 2 Фес. «человек беззакония» – это христианский эквивалент. Отметим, что он в собственном смысле слова не антихрист, противник и противоположник Христа: в 2 Фес. 2 он противостоит Богу. Здесь христианская мысль приходит на смену иудейской, но еще не развивается в характерное представление об антихристе, которое появляется как таковое лишь в Иоанновых посланиях и в Откровении»[364].

О действии и умножении зла в мире ап. Павел говорит, используя термин «тайна беззакония» (ст. 7), тем самым выражая библейский, точнее, апокалиптический взгляд на мировую историю как на процесс, развивающийся по определенному замыслу, превечному совету Божию, которому противостоит осознанное, целенаправленное, «в свое время», т.е. в определенный срок (e)n t%= kair%=) действие Его врага. Как совет Божий о мире есть тайна (ср. Еф. 1, 9), постепенно раскрывающаяся, так и противодействие этому Божьему совету есть также тайна – «тайна беззакония», которая также «в действии»[365].

Осуществиться в полной мере «тайне беззакония» препятствует некто «удерживающий теперь». Последнее выражение – одно из самых малопонятных в Новом Завете. Причиной его малопонятности для нас, современных читателей, отчасти может быть то, что сам Павел не считал нужным пояснять его, так как первые читатели послания – непосредственно те, кому оно было адресовано, – должны были знать, кого (или что!) он имеет в виду (см. ст. 6)[366]. Прежде всего, в ст.6 об удерживающем говорится с помощью причастия среднего рода: to\ kate/xon. (СП: «что не допускает»; ЕК: «что удерживает» – более удачно, так как сохраняет тот же корень, хотя также нивелирует различия в роде[367]), а в ст.7 – мужского: o( kate/xwn («удерживающий»).

Что же или кто же подразумевается под «удерживающим теперь», благодаря которому «тайна беззакония» не разворачивается во всем масштабе? Существует несколько, в том числе прямо противоположных толкований[368].

В древности такие выражения, как «что не допускает» и «удерживающий теперь» понимали как намеки на Римскую государственную власть[369] или шире – на государственный порядок вообще. Ведь порядок, каким бы антихристианским он ни был, все же какой-никакой порядок, препятствующий полному беспределу. В том числе и римское право, хотя оно и попиралось безумными императорами, все же сохраняло за собой репутацию одного из высших достижений цивилизации. Такая репутация сохраняется до сих пор, ибо основные принципы государственного управления в европейском понимании, действующие в т.н. развитых странах мира, восприняты как великое наследие Рима. Даже тогда, когда они беззастенчиво попираются каким-либо тоталитарным режимом, их по крайней мере декларируют как ширму (например, показные сталинские процессы против врагов народа, когда судебная процедура была карикатурой классического судопроизводства).

Однако подобное толкование многим кажется малоубедительным[370]. Возможно, совсем напротив, подразумевается невидимое вмешательство Бога или, скорее всего, христианская проповедь, которая, собственно, и является наиболее действенным сопротивлением окончательному торжеству беззакония. Такое понимание созвучно словам Иисуса о том, что прежде, чем наступит конец, Евангелие будет проповедано по всей Вселенной (см. Мф. 24, 14; Мк. 13, 10). Возможно, Павел имеет в виду самого себя, хотя вряд ли он вкладывал в свои слова такое узкое, да еще столь претенциозное значение[371].

Христианскую апокалиптическую надежду ап. Павел выражает в словах о том, что Господь истребит беззаконника, убив его духом уст Своих (ст. 8). Рядом со словом «Господь» в ряде рукописей стоит «Иисус» (отражено в СП и в ЕК), хотя в любом случае подразумевается именно Иисус, ибо речь идет о Его Парусии. Конечное торжество Христа над историей – финальная картина христианского апокалиптического видения.

Отметим, что хотя в ранние годы христианства ожидания скорой Парусии были настолько обострены, что их вполне разделяет ап. Павел, тем не менее, он отказывается говорить о конкретных сроках. Это тоже немаловажная, если не главная мысль обоих Посланий ап. Павла к фессалоникийцам:

1 О временах же и сроках нет нужды писать к вам, братия, 2 ибо сами вы достоверно знаете, что день Господень так придет, как тать ночью. 3 Ибо, когда будут говорить: мир и безопасность, тогда внезапно постигнет их пагуба, подобно как мука родами постигаетимеющую во чреве, и не избегнут (1 Фес. 5, 1-3).

Такая «трезвая тональность присуща всей апокалиптической мысли Нового Завета»[372], начиная с апокалиптических пророчеств Иисуса Христа (см. Мф. 24; Мк. 13; Лк. 21). Иначе говоря, слова ап. Павла о «человеке греха», «сыне погибели», сказанные в обстановке повышенного апокалиптического ажиотажа, нужно воспринимать не как указание к поискам конкретного исторического лица, а как обозначение постоянно присутствующей в мире сем оппозиции Царству Христову и Христианской Церкви. Ведь даже термин «антихрист» – как было отмечено, более уточненный Иоаннов термин по сравнению с ранними Павловыми «человеком греха», «сыном погибели», «беззаконником», – имеет в виду также не конкретное историческое лицо, а «многих антихристов», каковыми являются все, кто «отвергает, что Иисус есть Христос» (1 Ин. 2, 18. 22)[373].

§ 32. 1-е и 2-е Послания к Коринфянам

Послания к Коринфянам относятся, без сомнения, к числу самых ярких и характерных Павловых посланий – и по богатству богословской мысли, и по «личностной» насыщенности.

На самом деле Павел написал в Коринф более двух посланий, вошедших в канон Нового Завета. Он сам упоминает по крайней мере еще об одном, отправленном им ранее (см. 1 Кор. 5, 9). Коринфяне также отвечали ему письменно (см. 1 Кор. 7, 1). Ценность и интерес Посланий к Коринфянам представляют уже хотя бы потому, что приоткрывают покров далекой древности одной из самых ранних христианских общин, показывая ее жизнь в реалистических красках – наверняка весьма типичных и для других таких же молодых церквей. Наряду с горячей верой в посланиях обозначены самые разные болезни и заблуждения, так что раннехристианская жизнь предстает перед нами не только как икона, но во многом и как отражение современной церковной действительности. Собственно, именно эти болезни и заблуждения, как всегда, и стали причиной написания Посланий к Коринфянам – и притом в весьма сильном волнении, подчас «со многими слезами» (2 Кор. 2, 4).

Богословское же значение Посланий к Коринфянам состоит в том, что при всем многообразии разбираемых Павлом проблем, при всем большом объеме обоих посланий, их рассуждения вращаются вокруг одного важного, даже, пожалуй, единственно важного вопроса, касающегося Благой вести: как строится жизнь во Христе каждого верующего в соотнесении с Церковью как общиной и, отсюда, как строится жизнь Церкви в целом. Иначе говоря, что такое жизнь во Христе как жизнь в Церкви и что такое жизнь в Церкви как жизнь во Христе. Это позволяет Павлу подойти, наконец, к самой важной сотериологической проблеме, актуальной и по сей день (сегодня, может быть, как никогда): на чем основано спасение в Иисусе Христе и притом непременно в Церкви.

Послания к Коринфянам были написаны ап. Павлом во время его 3-го миссионерского путешествия между 53-58-м годами: первое предположительно из Ефеса (см. 1 Кор. 16, 8), куда апостол прибыл после очередного посещения Коринфа и где он задержался на два или три года; второе – из Македонии. Большой объем, многообразие разбираемых вопросов и даже настроений, с которыми написаны разные строки посланий, можно объяснить тем, что Павел писал в ответ не на одну какую-то оказию, а на целый ряд известий, дошедших и в письмах (см. 1 Кор. 7, 1), и с прибытием живых посланцев (см. 1 Кор. 1, 11 и др.).

1. Коринф и коринфская церковь

Город Коринф был крупным процветающим греческим городом, морским портом, столицей провинции Ахаия (большую часть которой составлял современный полуостров Пелопоннес), где находилась резиденция римского проконсула. Уже географическое положение Коринфа можно назвать исключительным: находясь на узком перешейке, связывающем полуостров с материком, он стоял на пересечении морских и сухопутных дорог с севера на юг и с запада на восток.

«Хотя в культурном отношении Коринф уступал Афинам, тем не менее он гордился своим политическим статусом и интеллектуальными способностями своих жителей. Он никогда не смог достигнуть уровня Афин в искус­стве и философии, однако он стал знаменит своими пороками и развращенностью»[374].

Даже название города породило слова, означавшие половую распущенность: korinqia/zomai – «распутничать»[375]; korinqiako/rh – «проститутка», korinqiasth/j? – «сутенер» или «блудник». Страбон сообщает, что в храме Афродиты имелось более 1000 священных проституток. Хотя, в принципе, в отношении распущенности Коринф наверняка мало чем отличался от любого другого портового средиземноморского города[376].

Население города было весьма разнообразным, состоявшим как из культурных греков и римлян, так и из людей малокультурных, а также и из представителей других культур, в том числе иудеев. В каком-то смысле Коринф как тип города можно сравнить с современным Санкт-Петербургом – тоже портовым городом, оживленным культурным центром с великими традициями и мировой известностью, но в то же время средоточием и даже местом культивирования самых разных пороков.

О том, как Павел основал общину в Коринфе, говорится в Деян. 18, 1-18. Остановившись у Акилы и Прискиллы – иудеев, высланных из Рима при императоре Клавдии[377], – он по своему обыкновению начал проповедь с синагоги.

«Результат превзошел все ожидания: крестился сам начальник синагоги Крисп с семьей (Павел, вопреки своему обыкновению, сам совершил Таинство[378]) и уважаемый член общины Иуст, в доме которого рядом с синагогой гостил апостол»[379].

Далее, как всегда, к церкви стали присоединяться язычники, быстро составив ее основную часть. В результате Павел в очередной раз вызвал на себя обвинения со стороны синагоги в попирании Закона. Проконсул же Галлион[380] отказался судить в этом деле, предоставив иудеям разбираться самим, и конфликт с синагогой постепенно утих. Проблемы ждали коринфскую церковь и самого Павла не с этой стороны.

Уже одно то обстоятельство, что Коринф был развитым культурным центром и в то же время оживленным торговым портовым городом, многое объясняет в вопросе о сложностях церковной жизни в Коринфе, проявившихся почти сразу после рождения общины. Здесь Евангелие едва ли не впервые столкнулось со всей мощью мира сего, никогда не знавшего Библию. Рано или поздно это должно было произойти и происходит до сих пор: проповеди Евангелия и созиданию церковной жизни противостоят и интеллектуальный снобизм («мудрость» человеческая, «совопросник века сего», см. 1 Кор. 1, 20), и откровенная нравственная распущенность. И одно зачастую прикрывает другое.

Весть о Церкви, т.е. о христианской жизни и притом жизни в христианском общении, в Коринфе проходит первое испытание «на прочность». Мир хочет осмыслить Евангелие, переварить, познать, осилить, поглотить его, но оно в ответ обнаруживает еще более сияющие свои стороны. Крест, насилие над Христом вновь оборачивается славой и красотой мудрости Божией, которая намного мудрее мудрости человеческой, хотя и кажется невероятной глупостью. Эти славу и красоту Христа, Его Креста и Воскресения, возвещает Павел в Посланиях к Коринфянам.

2. Переписка ап. Павла с коринфянами

Процесс написания посланий остается до конца не ясен, но предположительно можно выстроить следующую последовательность:

1. Апостол написал не дошедшее до нас послание, в котором призывал «не сообщаться с блудниками» (1 Кор. 5, 9). Впрочем, этим первоначальным посланием, возможно, является отрывок 2 Кор. 6, 14 – 7, 1, не очень искусно вставленный, а точнее, разрывающий 2 Кор. 6, 13 и 7, 2[381].

2. Коринфяне поняли его не­правильно, вернее, слишком абстрактно, а потому смысл его слов не дошел до них (см. 1 Кор. 5, 9-11). Об этом, как и о других беспорядках в коринфской церкви Павел узнал от (или в том числе от) домашних некоей Хлои, прибывших к Павлу в Ефес (см. 1 Кор. 1, 11), а также от Стефана, Фортуната и Ахаика (см. 1 Кор. 16, 17).

«С тех пор, как в Коринфе побывали ученики Кифы (т.е. ап. Петра) или сам апостол, некоторые отшатнулись от Павла и стали именоваться «Кифиными», другие защищали авторитет Павла, а третьи объявили себя приверженцами красноречивого христианского учителя из Александрии, Аполлоса. Были и такие, кто вообще отвергал авторитет наставников и называл себя «Христовыми». Кроме того, Павлу стало известно, что один из членов общины взял в жены свою мачеху, вопреки всем иудейским и римским законам. Ослабление нравственных устоев сказалось и на братских трапезах»[382].

3. В ответ на эти тревожные известия было написано послание, ставшее нашим 1 Кор.

4. Павел продолжал получать плохие сведения о жизни в церкви Коринфа, так что сам решил ее посетить, но должен был покинуть ее в расстроенных чувствах. «Община в целом осталась глуха к упрекам Павла, а один из братьев даже оскорбил его»[383].

5. Возвратившись в Ефес, апостол написал письмо «от великой скорби и стесненного сердца... со многими слезами» (2 Кор. 2, 4). В библеистике его так и называют: письмо «со многими слезами» или строгое послание. Оно не сохранилось, хотя по некоторым предположениям им являются главы 2 Кор. 10 – 13[384]. С ним, видимо, был отправлен Тит.

6. Ответ застал Павла уже в Македонии, куда он отправился из Ефеса. Апостола посетила радость: письмо «со многими слезами», очевидно, «пробудило совесть коринфян, которые каялись и выражали надежду, что еще раз увидят у себя апостола»[385].

7. Павел написал еще одно послание – наше 2 Кор. – и только спустя какое-то время прибыл в Коринф.

Согласно такой схеме, если она верна, ап. Павел три раза побывал в коринф­ской церкви и написал ей четыре послания[386], из которых сохранились только два (второе по счету – наше 1 Кор.; и четвертое – наше 2 Кор.). Не исключено, что те два послания, которые не дошли до нас (первое и третье, «со многоми слезами), вставлены во 2 Кор.

Как видим, Послания к Коринфянам, особенно второе (оно выглядит как компиляция не одного, а нескольких посланий Павла), представляют некоторую текстологическую проблему, для разрешения которой в библеистике предлагаются различные варианты и в которую мы не будем вдаваться подробно[387]. В любом случае перед нами письма апостола Павла к коринфским христианам середины 50-х годов.

3. Основные важные темы 1 Кор.

В первых же словах привествия можно почувствовать, что в отношениях между ап. Павлом и коринфскими христианами появилось некоторое напряжение. Если, начиная Послания к Фессалоникийцам, он писал просто: «Павел и Силуан и Тимофей – церкви Фессалоникской... « (1 Фес. 1, 1 ; 2 Фес. 1, 1 ), то в Посланиях к Коринфянам Павел вынужден сразу делать упор на свое апостольское призвание непосредственно Господом Иисусом Христом – как будто кто-то ставит его под вопрос:

1 Павел, волею Божиею призванный Апостол Иисуса Христа, и Сосфен брат, 2 церкви Божией, находящейся в Коринфе... (1 Кор. 1, 1-2 ; ср. 2 Кор. 1, 1-2 )

Разделения и единство в Церкви

Немедленно после традиционных приветствия и благодарения (1, 1-9) апостол, как будто не в силах больше терпеть, высказывает горячее пожелание:

Умоляю вас, братия, именем Господа нашего Иисуса Христа, чтобы все вы говорили одно, и не было между вами разделений, но чтобы вы соединены были в одном духе и в одних мыслях (1, 10).

Так, в одном небольшом предложении апостол сразу провозглашает главный принцип жизни Церкви – единство. Причиной и основой этого единства является единственность и исключительность Иисуса Христа. Последующие строки полагают начало той христологии, которую Павел разовьет затем в этом и в последующих посланиях до головокружительных масштабов. С христологией будут тесно связаны екклезиология (учение о Церкви) и сотериология (учение о спасении).

Наконец-то об Иисусе говорится не только как о Мессии, проповедовавшем в Галилее и Иудее, а затем распятом в Иерусалиме, а как о Господе, в Котором дан дар спасения всех верующих и Который есть единственный, в Кого можно креститься ради спасения. С Ним не может сравниться ни один учитель. Спасение, которое дарует Он, – не в учительстве, а в Его Крестной смерти и Воскресении:

12 Я разумею то, что у вас говорят: я Павлов; я Аполлосов; я Кифин; а я Христов. 13 Разве разделился Христос? разве Павел распялся за вас? или во имя Павла вы крестились? (1, 12-13)

Разделения и единство в Церкви – основная тема всего 1 Кор., но апостол подходит к ней с разных сторон. В начале он с пристрастием говорит о единстве в одной вере, так как один Господь – Иисус Христос. Недопустимо появление в Церкви каких-либо партий, фракций, которые бы послушно шли за своим уважаемым и почитаемым лидером, своего рода отцом, который заслонял бы личность Христа. Забегая вперед, скажем, что не менее горячо апостол будет отстаивать и многообразие человеческих путей и служений в Церкви:

... надлежит быть и разномыслиям между вами... (1 Кор. 11, 19).

Но начинает он с жесткого отметания абсолютизации чьего-либо, даже своего собственного авторитета, если он подменяет главенство Христа в Церкви. Павла огорчали не только те, кто не желал его слушать и напрочь отвергал его авторитет, но и те, кто с восторгом его почитал. В этом почитании он также видел угрозу единству христианской общины. Иначе не сделал бы он такого неожиданного горького вывода:

14 Благодарю Бога, что я никого из вас не крестил, кроме Криспа и Гаия, 15 дабы не сказал кто, что я крестил в мое имя (1 Кор. 1, 14-15 ).

Мудрость Божия и мудрость человеческая

Итак, кто-то из коринфян почитал Павла и готов был следовать за ним всегда и во всем. А кто-то, совсем наоборот, как мы увидим, считал его самозванцем-псевдоапостолом. Еще бы: ведь его проповедь была, во-первых, о Христе-Спасителе, позволившем казнить Себя на позорном столбе, и, во-вторых, о взаимном терпении и жертвенности как следовании за Христом. Она выглядела в их глазах как что-то уж слишком несуразное и примитивное. Что это за апостол, который толкует о таких детских вещах, как любовь, сострадание и жертвенность! Нам бы что-нибудь по-серьезнее, по-мудрее! Услышать бы о высоких истинах о Боге! Да, христианство красиво, глубоко и содержит много мудрости, унаследованной из богатой библейской традиции, – так вот и покажи нам эту мудрость и глубину! А что ты нам без конца толкуешь об этом странном недоразумении – распятом Мессии!

Дальше мысль апостола как будто отклоняется от этой темы единства. В действительности же, как мы увидим, мысль о единстве Церкви лишь получает новое измерение.

Христос послал меня не крестить, а благовествовать, не в премудрости слова, чтобы не упразднить креста Христова (1 Кор. 1, 17).

1 Кор. 1, 18 – 2, 5 – отрывок, известный как Слово о Кресте (по первым словам ст. 18). Неудивительно, что этот текст читается в Православной Церкви как Апостольское чтение в праздники Честного Креста (например, Воздвижения: 1 Кор. 1, 18-24) и Великой Пятницы (1 Кор. 1, 18 – 2, 2).

18 ...Слово о кресте для погибающих юродство [ЕК: безумие] есть, а для нас, спасаемых, – сила Божия. 19 Ибо написано: погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну. 20 Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие? 21 Ибо когда мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством [ЕК: безумием] проповеди спасти верующих. 22 Ибо и Иудеи требуют чудес, и Еллины ищут мудрости; 23 а мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов [ЕК: язычников[388]] безумие, 24 для самих же призванных, Иудеев и Еллинов, Христа, Божию силу и Божию премудрость; 25 потому что немудрое [ЕК: безумное] Божие премудрее человеков, и немощное Божие сильнее человеков. 26 Посмотрите, братия, кто вы, призванные: не много из вас мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных; 27 но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; 28 и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее, 29 – для того, чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом. 30 От Него и вы во Христе Иисусе, Который сделался для нас премудростью от Бога, праведностью и освящением и искуплением, 31чтобы было, как написано: хвалящийся хвались Господом. 2, 1 И когда я приходил к вам, братия, приходил возвещать вам свидетельство Божие не в превосходстве слова или мудрости, 2 ибо я рассудил быть у вас незнающим ничего, кроме Иисуса Христа, и притом распятого, 3 и был я у вас в немощи и в страхе и в великом трепете. 4 И слово мое и проповедь моя не в убедительных словах человеческой мудрости, но в явлении духа и силы, 5 чтобы вера ваша утверждалась не на мудрости человеческой, но на силе Божией.

В основе Слова о Кресте – несомненно, апостольское свидетельство о событиях на Голгофе. Но здесь уже дается осмысление голгофского события, его духовное значение. Даже само понятие «Крест» не столько имеет в виду орудие казни (столб с перекладиной, к которому прибивали преступника), сколько используется в символическом значении – как символ-обозначение Божиего поведения по отношению к миру, к человеку, символ Божиего пути на земле. Евангелия только описывают Голгофские события – Христа распяли как преступника на позорном столбе! – и в этом описании читатель или слушатель сами должны увидеть самопожертвование Бога и их неожиданное спасение. А Павел помогает понять, почему Крестная – именно Крестная! – смерть Христова спасительна для людей и почему Крест Христов есть парадигма поведения христиан в Церкви.

Итак, апостол пишет о Кресте как о деле премудрого Бога среди людей. Ведь никто не сомневается в том, что Бог мудр. В чем же Его мудрость? Мудрость и победа всемогущего Бога, которой не могло не быть и не может не быть, Его слава, точнее, откровение Его славы и величия – все это обнаруживается на Кресте, где Человек, Которым стал Бог, с позором убивается как злодей. Позор, проклятие, наконец, смерть – то, что мир обрушивает на Христа, и то, что Он добровольно принимает на Себя, – становятся путем к Его победе и славе. Добровольная жертва – для Бога означающая истощание, опустошение, самоумаление (ср. Флп. 2, 7; см. § 20. 2) – есть тот путь общения, который открывается только во Христе и апофеозом которого является Крест.

Мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие (ст. 23).

Это центральный по смыслу стих, который дает ключ ко всему отрывку.

Мудрость (sofi/a) Божия оказывается неожиданной, не укладывающейся ни в какие человеческие представления о мудрости, о славе, о победе, о достижении победы. С каким бы багажом представлений о мудрости, в т.ч. о житейской мудрости, с каким бы жизненным опытом ни подошел бы человек к Кресту как к способу общения, для него в любом случае он будет неожиданным и странным. А далее возможна реакция двух типов, в зависимости от сознания – религиозного или нерелигиозного, точнее, библейского или небиблейского. Или же мы подумаем, что Слово о Кресте – не более чем абсурд, глупость и безумие. Или же нечто гораздо более серьезное и худшее (религиозные люди всегда все воспринимают гораздо серьезнее): говорить о Мессии на Кресте – скандал, соблазн, кощунство, религиозное смущение (ст. 23).

Безумие, или соблазн – эти два варианта исчерпывают, в сущности, все возможное многообразие естественной человеческой реакции на неожиданность и неприемлемость Креста.

Так категории «иудеи» и «эллины» (т.е. язычники) оказываются не просто историческими реалиями, которыми жила Церковь в те первоначальные христианские десятилетия, а человеческими религиозными типами в их реакции на проповедь о Кресте Христовом. Да, произошла неминуемая встреча двух миров – иудейства и язычества (язычество в ареале апостольской проповеди в ту пору было представлено эллинизмом). Но произошла и другая встреча-столкновение – встреча обоих этих миров, вместе взятых, со Христом. Их реакция оказалась различной по сути, но аналогичной по результату: «Слово о Кресте» оказалось трудно понимаемым.

Две формы религиозного бытия, можно сказать, по сей день отражают двучастность, двухвариантность всечеловеческого сознания в его различных путях к истинному Богу. С одной стороны, благочестивое, традиционное, воспитанное на Священном Писании (Ветхого Завета) религиозное сознание, – его в данном случае олицетворяет иудейство, уверенное в своем знании истинного Бога и Его Закона. С другой стороны, язычество в своих лучших проявлениях – как сознание не то что бы нерелигиозное, а с точки зрения Библии лжерелигиозное, вне общения с истинным Богом, но с поисками истины, с отдаленным предчувствием Бога. Обе эти линии в Ветхом Завете, до Христа, идут параллельно, не пересекаясь. Встретившись же в Новом Завете, столкнувшись с проблемой взаимопризнания (вспомним, как трудно было иудейству признать в язычниках полноправных собратьев по вере в их «необрезанном» виде, см. § 33. 2), и те, и другие обнаружили вдруг еще большую проблему – Крест как откровение мудрости Бога.

Для «приготовленного» (см. Лк. 1, 17) иудейского народа Крест оказывается неожиданностью, описываемой в плоскости религиозной традиции. В ст. 23 применяется религиозная категория – соблазн (ska/ndalon), неприличие (таков букв. перевод[389]), скандал, смущение, препятствие. Подобный ряд синонимов, с помощью которых можно попытаться передать смысл греческого ska/ndalon, букв. означающего крючок с приманкой в западне, выражает духовно-религиозный эффект: когда с некоей святыней поступают (или говорят о ней) недолжным, неподобающим, неприличным образом. Это воспринимается как надругательство, кощунство, непочтительное обращение со святыней, а понятие «Мессия» («Христос») было одной из величайших святынь для иудейского сознания. Утверждать, что Мессия распят на Кресте, «повешен на древе», т.е. проклят (см. Втор. 21, 23), проповедовать «Христа распятого» (1 Кор. 1, 23) – для иудеев, естественно, соблазн.

Что же касается эллинов (язычников), то для них – для тех, кого такие «чисто иудейские» ценности или специфические святыни, как Мессия, по большому счету не трогают, – проповедь «Христа распятого» выглядит не как надругательство над религиозными чувствами (соблазн), а попросту как глупость, безумие. Здесь уже все воспринимается в плоскости интеллекта, логики, здравого смысла и житейского опыта. Мессия – герой, который должен покорить всех если не силой и мощью, данными от Бога, то мудрым словом, таинственным знанием, доступным лишь посвященным. Во всяком случае, не может он явить свою победу и славу на Кресте, позорном орудии казни. Что это за глупость, элементарное неумение не то что лидерствовать, а просто жить в этом мире, что за безумие!

В виду Креста пересмотру подлежит вся мудрость человеческая – будь то иудейская, воспитанная в Завете с Богом, будь то эллинская (языческая), олицетворяющая самостоятельные поиски Истины. Мудрость человеческая оказывается несостоятельной по сравнению с Крестной мудростью Бога, а мудрость Бога – странной, безумной, абсурдной с точки зрения человеческой мудрости:

19 Написано: погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну (ап. Павел цитирует Ис. 29, 14 по переводу LXX). 20 ... Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие? 21 Ибо когда мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством [абсурдом, ЕК: безумием, слав.: бyйствомъ] проповеди спасти верующих... 25 ... потому что немудрое Божие премудрее человеков, и немощное Божие сильнее человеков. 27 ... Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; 28 и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее, 29 – для того, чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом (1, 19-21. 25. 27-29).

Ср. 1 Кор. 3, 18-19:

18 Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым. 19 Ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом.

Церковь, в которую призваны и иудеи, и эллины, есть принятие Креста как предмета проповеди, принятие такой мудрости Бога, а также и, главное, следование такой мудрости и преодоление несостоявшейся мудрости человеческой:

23 Мы проповедуем Христа распятого... – 24 для самих же призванных, Иудеев и Еллинов, Христа, Божию силу и Божию премудрость (стт. 23, 24).

Крест – не только предмет проповеди, а и путь жизни, каким он дан в Христовой Церкви:

7 И то уже весьма унизительно для вас, что вы имеете тяжбы между собою. Для чего бы вам лучше не оставаться обиженными? для чего бы вам лучше не терпеть лишения? 8 Но вы сами обижаете и отнимаете, и притом у братьев (1 Кор. 6, 7-8).

Павел проповедует такого, распятого Христа, чтобы его примеру следовали христиане. Об этом он будет говорить и повторять не раз (ср., например, Гал. 6, 14; Флп. 2, 5слл. и др.). Можно сказать, что вся трудность христианства состоит именно в Кресте и в следовании за Христом Его крестным путем (ср. Мф. 16, 24 слл. и пар.). Что угодно можно найти и чем угодно можно любоваться в христианстве, чтобы только отвлечь себя от Креста, но тогда это христианство будет неполным, лишенным самого главного и неподлинным. Или, по одному меткому выражению, «с тех пор как в мир пришел Христос, мир не изменился, – он перевернулся вверх дном».

Хотя Павел и говорит об иудейском соблазне по поводу Креста Христова (а обойти этот аспект он не может, так как иудейский фон является первым и остается актуальным хотя бы потому, что и в Коринфе были иудеи), тем не менее в словах о мудрости Божией, посрамляющей мудрость человеческую, основное острие полемики направлено не против иудейского неприятия Креста, а против эллинского стремления переварить по-своему христианскую весть, встроить ее в ту разновидность человеческой мудрости, которая претендовала на подлинное религиозно-мистическое «знание» (gnw=sij). Это были первые симптомы гностицизма, который только-только начинает зарождаться, чтобы стать полноценной угрозой для Христианской Церкви во II веке.

Среди коринфских христиан, а значит, читателей посланий ап. Павла, были такие, которые под воздействием развивающихся гностических (или предгностических) учений тоже мнили себя обладателями глубоких знаний о Боге, достигшими просвещения, «духовными» – в отличие от остальных, по их мнению, непросвещенных, грубых, примитивных людей. Так они говорили в том числе и в отношении собратьев в их же церкви. На протяжении всего 1 Кор., включая «Слово о Кресте», Павел то и дело говорит об этих «знающих», «духовных», «мудрых», в глазах которых слова Павла о терпении, о милосердии, о прощении выглядят как нечто примитивное, простецкое, якобы рассчитанное на популярный невысокий уровень массы людей. Вот уж они-то – избранные, посвященные – рассуждают о вещах сложных, серьезных, глубоких, а значит, связанных с божественным знанием, а все эти «терпение, единомыслие, милосердие», символом чего является Крест, – все это слишком просто, примитивно, а значит, имеет лишь отдаленное отношение к подлинному знанию Бога:

1 И когда я приходил к вам, братия, приходил возвещать вам свидетельство Божие не в превосходстве слова или мудрости, 2 ибо я рассудил быть у вас незнающим ничего, кроме Иисуса Христа, и притом распятого, 3 и был я у вас в немощи и в страхе и в великом трепете. 4 И слово мое и проповедь моя не в убедительных словах человеческой мудрости, но в явлении духа и силы, 5 чтобы вера ваша утверждалась не на мудрости человеческой, но на силе Божией (1 Кор. 2, 1-5).

Ап. Павел даже не скрывает, с каким трепетом и по-человечески понятным волнением он шел в Коринф проповедовать такие «примитивные» вещи, как Крест, публике, искушенной в гораздо более сложных и высоких «знаниях» о Боге. Очевидно, сказывался и совсем недавний опыт общения с еще более амбициозными и избалованными столичными снобами и интеллектуалами – афинянами (см. Деян. 17, 18. 32)

Но Павел обращается все к тем же «знающим», «духовным», упорно говоря о таких «простых» вещах, как терпение и единство:

1 Я не мог говорить с вами, братия, как с духовными, но как с плотскими, как с младенцами во Христе. 2 Я питал вас молоком, а не твердою пищею, ибо вы были еще не в силах, да и теперь не в силах, 3 потому что вы еще плотские. Ибо если между вами зависть, споры и разногласия, то не плотские ли вы? и не по человеческому ли обычаю поступаете? 4 Ибо когда один говорит: я Павлов, а другой: я Аполлосов, то не плотские ли вы? (1 Кор. 3, 1-4)

В древнегреческом языке, на котором Павел писал послания, не было кавычек, которые подразумевали бы ироничный смысл. Но термин «духовные» (pneumatikoi/) в контексте послания чаще всего как раз и имеет такой смысл. Это был гностический термин, и не Павел его придумал, хоть он нам и хорошо знаком, и даже несколько заезжен, и мы привыкли понимать его в устоявшемся, церковном смысле. Когда же Павел его употребляет (2, 13.15; 3, 1; 12, 1; 14, 1. 37; 15, 44. 46), он всякий раз имеет в виду тот смысл, который вкладывали в него гностики. Точнее, конечно, не сами гностики, а христиане, входившие в коринфскую церковь и находившиеся под влиянием этого стремительно распространявшегося религиозного мировоззрения. Апостол говорит на языке своих оппонентов – этих, так сказать, гностицизирующих братьев. «Духовными» они себя сами же и называли. По сути дела, это была форма превозношения, гордыни перед теми собратьями, кто, кажется, не обладает мудростью (sofi/a), тем таинственным знанием, которым обладают гностики: мы, мол, духовные, а они еще нет, они плотские. Они и к Павлу относились несколько свысока.

«Как духовные и мудрые, они презирали Павла за простоту формы и содержания его учения (1, 17 – 2, 5). Они оставили молоко его учения ради твердой пищи более глу­бокой мудрости (3, 1-2). Они уже достигли полноты, уже разбогатели, уже воцарились, а потому могут свысока, с напыщенной гордостью и высоко­мерием взирать на собратьев-христиан и на самого Павла, как на настав­ника в низшем по уровню христианстве (4, 6. 8. 10. 18)» [390].

Конечно, при таких воззрениях Крест как символ расточения своего богатства никак не укладывался в сознание тех, кто почитал себя духовными, зрелыми, мудрыми, стяжавшими знание.

Апостол даже позволяет себе иронизировать, и довольно едко, по поводу превозносящихся братьев:

Вы уже пресытились, вы уже обогатились, вы стали царствовать без нас. О, если бы вы и в самом деле царствовали, чтобы и нам с вами царствовать! (1 Кор. 4, 8).

Но Павел не только иронизирует – он предупреждает о духовной опасности, которая подстерегает всякого верующего, если он начнет мыслить свою христианскую жизнь исключительно как путь накопления неких таинственных знаний, за счет которых можно превозноситься над другими. Эта опасность подстерегает буквально каждого члена Церкви, подобно тому, как в свое время перед соблазнами не устояли многие израильтяне, которых Бог вывел из Египта и которые таким образом находились в равных условиях богоизбранности:

1 Не хочу оставить вас, братия, в неведении, что отцы наши все были под облаком, и все прошли сквозь море; 2 и все крестились в Моисея в облаке и в море; 3 и все ели одну и ту же духовную пищу; 4 и все пили одно и то же духовное питие: ибо пили из духовного последующего камня [ЕК: из духовной скалы, следовавшей за ними]; камень же был Христос. 5 Но не о многих из них благоволил Бог, ибо они поражены были в пустыне. 6 А это были образы для нас, чтобы мы не были похотливы на злое, как они были похотливы (1 Кор. 10, 1-6).

Возможно, Павел подразумевает здесь участие всех в церковных Таинствах[391], сравнивая их со странствием Израиля по пустыне, когда он уже был в Завете с Богом[392].

Следует обратить внимание на одно примечательное обстоятельство, подчас не замечаемое нашим просвещенным, но все-таки «ангажированным», т.е. понимающим единство Церкви в слишком зауженном смысле, вниманием. Павел обращался не к еретикам, находящимся вне Церкви и нечестиво учащим о Христе. Он обращался к собратьям, вразумляя и наставляя их, хотя в их воззрениях и распознаются признаки гностического лжеучения. Павел ни в коей мере не сомневался в принадлежности этих гностицизирующих братьев к Церкви[393] – иначе он бы их не обличал и не увещевал. Ведь разбирал он исключительно внутренние церковные нестроения и проблемы.

Да, мы знаем гностицизм как одну из опаснейших ересей, расцвет которой пришелся на II век. Опасность ее была в том, что она искусно мимикрировала под христианство и извращала его изнутри. В конце концов Церкви удалось четко отмежеваться. Здесь же – в 1 Кор., – при всей жесткости Павловой критики читаем братское увещание. Павел как будто «подстраивается» (ср. 1 Кор. 9, 20-22) под терминологию коринфян, говоря о том, какое на самом деле «тайное знание» («если уж вам так угодно!») он проповедует:

6 Мудрость же мы проповедуем между совершенными, но мудрость не века сего и не властей века сего преходящих, 7 но проповедуем премудрость Божию, тайную, сокровенную, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей, 8 которой никто из властей века сего не познал; ибо если бы познали, то не распяли бы Господа славы. 9 Но, как написано: не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его (ср. Ис. 64, 4). 10 А нам Бог открыл это Духом Своим; ибо Дух все проницает, и глубины Божии (1 Кор. 2, 6-10).

Строить на одном основании, которое есть Христос

Ап. Павел развивает свои увещания к единству, привлекая все новые и новые образы (ср. образ тела в гл. 12 ). В 3–4 главах он пишет о том, как различные проповедники могут трудиться в Церкви, обращая и укрепляя христиан в вере. Но при этом их нельзя воспринимать в качестве родоначальников неких партий или фракций в христианстве, а само христианство – как аморфное массовое движение, где найдется место любому истолкованию Христова учения при минимуме ответственности.

Так, в современном понимании христианство часто сводится к абстрактному количеству крещенных в частном порядке людей, каждый из которых волен трактовать христианство в том ключе, какой он сам для себя считает приемлемым. Термин же «христианство» мы не встретим в Новом Завете: и по своей грамматической форме (суффикс «-ство»), и по своей стилистике он предполагает некую аморфность, безликость. В наш «демократический» век он стал для многих удобной заменой термина «Церковь», более четкого и подразумевающего большую оформленность и большую ответственность. Перспектива быть в Церкви зачастую пугает людей не только тем, что с ней связывают представление об организации, состоящей из жесткой иерархии священнослужителей, но и уже тем, что она имеет в виду некую общину и более-менее личные внутренние взаимоотношения.

Человек стал больше осознавать и ценить свою индивидуальность, что выливается в себялюбивое нежелание уделять свое внимание другим – братьям и сестрам, боясь, что «коллектив» пожрет тебя и твое «я». Жизнь в Церкви как в собрании, в общине оказывается невероятно трудной вещью, но именно о ней – главным образом о ней – ап. Павел и пишет на протяжении всего 1 Кор.

Предназначена ли Церковь лишь для тех, кто склонен к жизни в коллективах и под руководством какого-то конкретного лидера, тогда как остальные, индивидуалисты, говорят: мы просто христиане, «мы – Христовы» и нам Церковь не нужна? А внутри Церкви исчерпывается ли понимание ее жизни как жизни единомышленников, так что церковное единство созидается просто как можно большей единообразностью мышления и служений? В этом случае Церковь или, точнее, церкви предстают как чисто теоретическая совокупность движений, фракций, соперничающих друг с другом в различных толкованиях понятия, которое устраивает всех, – христианства? Или это нечто большее и совершенно уникальное, удивительно сочетающее два противоположные свойства: разнообразие служений и теснейшее единство. Если да, то что же является столь мощным основанием теснейшего единства при столь рискованном разнообразии?

Вся эта проблематика, которой посвящено 1 Кор., делает послание как никогда актуальным в наше время, так как именно в XX веке христиане всерьез задумались над тем, что такое Церковь, для чего она нужна и как понимать то ее свойство, которое прописано в символе веры как первое и одно из самых существенных – «единая». Подобные размышления выражаются в самых разных аспектах. Здесь и экуменическое движение, где главным и единственно острым вопросом (по которому удастся ли вообще когда-нибудь договориться?!) является не вопрос о Святой Троице или о Богочеловеке Христе, а вопрос о Церкви: слишком по-разному понимается единство Церкви православными, католиками и протестантами. Другой аспект – трудность принятия Церкви как полноценной и единственно правильной формы христианской жизни для наших соотечественников, прошедших через горький опыт жизни в коммунистическом коллективе (своего рода пародии на Церковь). Наступившая демократия в политической жизни заставляет предпочитать Церкви «христианство» (в вышеописанном смысле), где можно найти себе подходящее место по своему собственному разумению и усмотрению.

Итак, ап. Павел пишет о том, что при всем разнообразии ярких проповедников и богословов, которые имеются на христианском поле, они – не самостоятельные родоначальники школ или традиций, а лишь «соработники у Бога» (1 Кор. 3, 9 ). Апостол применяет различные образы, а именно, нивы и дома:

5 Кто Павел? кто Аполлос? Они только служители, через которых вы уверовали, и притом поскольку каждому дал Господь. 6 Я насадил, Аполлос поливал [ЕК: полил], но возрастил [ЕК: давал рост] Бог; 7 посему и насаждающий и поливающий есть ничто, а все Бог возращающий [т.е. взращивающий – А.С.]. 8 Насаждающий же и поливающий суть одно; но каждый получит свою награду по своему труду. 9 Ибо мы соработники у Бога, а вы Божия нива, Божие строение. 10 Я, по данной мне от Бога благодати, как мудрый строитель, положил основание, а другой строит на нем; но каждый смотри, как строит. 11 Ибо никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Иисус Христос (1 Кор. 3, 5-11 ).

Постепенно Павел переходит к не менее важной теме – обоснованию единства и уникальности (единственности) Церкви. Обоснование же состоит в том, что Бог «заплатил» за Церковь самую высокую цену, на которую только Он способен: Он выкупил (искупил)[394] всех, и ценой стала Кровь, пролитая Его Сыном на Кресте (опять тема Креста). Забегая вперед, можно привести слова Павла:

... вы куплены дорогою ценою... (1 Кор. 6, 20 ; ср. Гал. 3, 13 ; 1 Петр. 1, 18-19 )

Этим нужно дорожить как самым дорогим на свете, ибо это невероятно много и нигде такого больше не найти, – Бог поступил так один раз и навсегда, для всех. Лишь потому Павел и пишет неоднократно весьма проникновенные призывы к единству и искренности в церковных отношениях:

7 Итак очистите старую закваску, чтобы быть вам новым тестом, так как вы бесквасны, ибо Пасха [ЕК прим.: т.е. пасхальный агнец] наша, Христос, заклан за нас. 8 Посему станем праздновать не со старою закваскою, не с закваскою порока и лукавства, но с опресноками чистоты и истины (1 Кор. 5, 7-8 )[395].

Богу дорог каждый, кто пришел в Церковь, ибо за каждого умер Христос на Кресте. Посему нужно быть очень осторожным, чтобы кто-либо по твоей вине не споткнулся и не отвернулся от Христа:

И от знания твоего погибнет немощный брат, за которого умер Христос (1 Кор. 8, 11 ).

По приведенным нескольким цитатам, взятым из разных глав 1 Кор., видно, что это сквозная тема всего послания.

Отношение к миру сему: абсолютный аскетизм или, наоборот, полная вседозволенность

Уверенность в якобы достигнутой духовной зрелости, мудрости заставляла гностицизирующих братьев считать себя уже спасенными, просвещенными, из чего непроизвольно или сознательно делался целый ряд выводов, как нравственно-практического, так и вероучительного характера.

Гностицизм был разновидностью дуализма, утверждая, что дух и плоть суть противоположные начала, где дух – это благо, а плоть (тело) – зло и «темница» духа как божественной искры. Парадоксально подобное убеждение могло порождать два прямо противоположных вывода. В первом случае оно оправдывало полную нравственную вседозволенность и, прямо сказать, распущенность (плоть не имеет значения, тем более, если дух уже просвещен и спасен). Во втором случае оно побуждало к чрезмерному аскетизму, «умерщвлявшему» плоть как однозначное зло. Опять же парадоксальным образом и та, и другая позиции многократно усиливались в соседстве с коринфской атмосферой распутства: в первом случае под боком были широчайшие возможности для удовлетворения естественных позывов плоти, а во втором аскетическая идеология получала дополнительную пищу для ожесточенной непримиримости. Ожидание же близкого конца мира также работало на усиление обеих тенденций[396].

Поэтому в 1 Кор. мы встречаем осуждение и разврата, который не считали зазорным некоторые братья, и неоправданного воздержания. К первому следует отнести:

1 Есть верный слух, что у вас появилось блудодеяние, и притом такое блудодеяние, какого не слышно даже у язычников, что некто вместо жены имеет жену отца своего. 2 И вы возгордились, вместо того, чтобы лучше плакать, дабы изъят был из среды вас сделавший такое дело (1 Кор. 5, 1-2).

А также:

15 Разве не знаете, что тела ваши суть члены Христовы? Итак отниму ли члены у Христа, чтобы сделать их членами блудницы? Да не будет! 16 Или не знаете, что совокупляющийся с блудницею становится одно тело с нею? ибо сказано: два будут одна плоть. 17 А соединяющийся с Господом есть один дух с Господом. 18 Бегайте блуда; всякий грех, какой делает человек, есть вне тела, а блудник грешит против собственного тела. 19 Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святаго Духа, Которого имеете вы от Бога, и вы не свои? 20 Ибо вы куплены дорогою ценою. Посему прославляйте Бога и в телах ваших и в душах ваших, которые суть Божии[397] (1 Кор. 6, 15-20).

Причем не преминем еще раз отметить, что Павел осуждает не блуд вообще, а оправдание блуда внутри Церкви. Иначе говоря, его интересует именно Церковь, а не безнравственность вообще, безотносительно жизни в Церкви. По сути дела, 1 Кор., помимо дополнительных мотивов, и написано-то как уточнение именно в связи с тем, что некое первоначальное его послание было неправильно, т.е. слишком абстрактно понято:

9 Я писал вам в послании – не сообщаться с блудниками; 10 впрочем не вообще с блудниками мира сего, или лихоимцами, или хищниками, или идолослужителями, ибо иначе надлежало бы вам выйти из мира сего. 11 Но я писал вам не сообщаться с тем, кто, называясь братом, остается блудником, или лихоимцем, или идолослужителем, или злоречивым, или пьяницею, или хищником; с таким даже и не есть вместе. 12 Ибо что мне судить и внешних? Не внутренних ли вы судите? 13 Внешних же судит Бог. Итак, извергните развращенного из среды вас (1 Кор. 5, 9-13).

В конце концов, именно в контексте своего несогласия с подобной вседозволенностью Павел формулирует очень важный принцип, который можно взять как девиз духовной жизни:

Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною (1 Кор. 6, 12).

Ко второму, т.е. к осуждению чрезмерного аскетизма, относятся слова:

1 А о чем вы писали ко мне, то хорошо человеку не касаться женщины. 2 Но, во избежание блуда, каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа. 3 Муж оказывай жене должное благорасположение; подобно и жена мужу. 4 Жена не властна над своим телом, но муж; равно и муж не властен над своим телом, но жена. 5 Не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве, а потом опять будьте вместе, чтобы не искушал вас сатана невоздержанием вашим. 6 Впрочем это сказано мною как позволение, а не как повеление. 7 Ибо желаю, чтобы все люди были, как и я; но каждый имеет свое дарование от Бога, один так, другой иначе. 8 Безбрачным же и вдовам говорю: хорошо им оставаться, как я. 9 Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться (1 Кор. 7, 1-9).

Возможно, в 1 Кор. 7, 36-38 – тексте, который следует читать не в СП, а в ЕК[398], – имеется в виду аскетический или духовный брак, не абсолютно одобряемый Павлом именно как чрезмерно аскетичный.

Можно ли есть идоложертвенное?

Все вышесказанное касается и вопроса об идоложертвенном (гл. 8). Вновь в основе – Павлова забота о единстве Церкви как о высшей ценности.

Под «идоложертвенным» подразумеваются продукты (главным образом мясо), временно побывавшие в языческих капищах в качестве приношений богам. Такие «освященные» продукты больше ценились на рынке и пользовались суеверной популярностью. В христианской же среде к ним было разное отношение. Одни, уверовав в истинного Бога, все же не могли отделаться от суеверных страхов и то ли боялись оскверниться идоложертвенной пищей как бесовской, то ли наоборот, «на всякий случай» со страхом принимали ее, чтобы не обидеть «а вдруг» все-таки существующих богов. Другие же бесстрашно и с уверенностью просвещенного знания говорили: никаких языческих богов нет, кроме Одного (и были, разумеется, правы), и идоложертвенная пища есть обычная пища, которую можно смело вкушать, ничего не боясь. В последних легко узнать все тех же «знающих», «духовных», которые свысока смотрели на суеверных немощных братьев.

«Возникшее в христианской общине напряжение между евшими мя­со и вегетарианцами очень напоминает разделение между гностиками и остальными людьми (гл. 8 – 10). Подобно позднейшим гностикам, «люди зна­ния», очевидно, были высокого мнения о собственном знании (gnw=sij) и понимании (8, 1. 7. 10. 11), «Мы имеем знание» – было, очевидно, их горделивое притязание (8, 1. 10), как, возможно, и «мы любим Бога и познаны Им» (8, 3 – ср. Еванг. Истины, 19:33). Следовательно, они никакого значения идолам не придавали и свободно присоединялись к храмовым празднест­вам – опять-таки подобно гностикам II века»[399].

В обличение подобного духовного снобизма Павел пишет весьма проникновенные строки, даже с некоторой долей запальчивости (см. ст. 13):

1 О идоложертвенных яствах мы знаем, потому что мы все имеем знание; но знание надмевает, а любовь назидает. 2 Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего еще не знает так, как должно знать. 3 Но кто любит Бога, тому дано знание от Него. 4 Итак об употреблении в пищу идоложертвенного мы знаем, что идол в мире ничто, и что нет иного Бога, кроме Единого. 5 Ибо хотя и есть так называемые боги [ЕК: Допустим даже, что есть так называемые боги], или на небе, или на земле, так как есть много богов и господ много, –6 но у нас один Бог Отец, из Которого все, и мы для Него, и один Господь Иисус Христос, Которым все, и мы Им. 7 Но не у всех такое знание: некоторые и доныне с совестью, признающею идолов [ЕК: по закоренелой привычке], едят идоложертвенное как жертвы идольские, и совесть их, будучи немощна, оскверняется. 8 Пища не приближает нас к Богу: ибо, едим ли мы, ничего не приобретаем; не едим ли, ничего не теряем. 9 Берегитесь однако же, чтобы эта свобода ваша не послужила соблазном для немощных. 10 Ибо если кто-нибудь увидит, что ты, имея знание, сидишь за столом в капище, то совесть его, как немощного, не расположит ли и его есть идоложертвенное? 11 И от знания твоего погибнет немощный брат, за которого умер Христос. 12 А согрешая таким образом против братьев и уязвляя немощную совесть их, вы согрешаете против Христа. 13 И потому, если пища соблазняет брата моего, не буду есть мяса вовек, чтобы не соблазнить брата моего (1 Кор. 8).

Мысль Павла движется по замысловатой траектории, так что даже трудно предугадать окончательный ответ. Вначале апостол вроде бы соглашается с позицией этих самых знающих: в самом деле, «так называемых богов», конечно, бояться не стоит и «пища не приближает нас к Богу: ибо, едим ли мы, ничего не приобретаем; не едим ли, ничего не теряем...» (стт. 5. 8). Но вывод совсем другой: «не буду есть мяса вовек!» (ст. 13), потому что от вышеупомянутого знания может погибнуть немощный брат, а за него умер Христос.

Опять-таки уместно обратить внимание, как этим текстом распоряжается Церковь в литургическом плане. 1 Кор. 8, 8 – 9, 2 читают на Литургии в один из дней накануне Великого поста (в Неделю мясопустную), тем самым заставляя посмотреть на пост не столько с индивидуально-аскетической, сколько с церковно-общественной точки зрения.

Вечеря Господня

Все той же теме – единства Церкви при появляющихся разделениях – апостол Павел посвящает и строки о самом главном церковном Таинстве, которое изначально было призвано быть реализацией указанного единства: Вечере Господней или Евхаристии.

1 Кор. 11, 18-34 является одним из немногих текстов в Новом Завете подобного рода. Во-первых, это одно из четырех, наряду с Мф. 26, 26-28; Мк. 14, 22-24 и Лк. 22, 19-20 свидетельств о последней (Тайной) Вечере Иисуса с учениками, причем особенно ценно то, что Павел здесь пересказывает церковное Предание («...принял то, что и вам передал...», ст. 23). Во-вторых, это единственное новозаветное свидетельство о самих таких собраниях среди христиан первых поколений. Когда, как не в Великий Четверг – день историко-литургического сугубого воспоминания о Тайной Вечере Иисуса Христа с учениками –этот текст (1 Кор. 11, 23-32) может быть Апостольским чтением?!

18 Ибо, во-первых, слышу, что, когда вы собираетесь в церковь, между вами бывают разделения, чему отчасти и верю.

Что значит собираться в церковь? В нашем сознании сразу возникает церковь как храм с куполом и крестом, тогда как речь идет о схождении в церковь как в собрание вместе (таков изначальный смысл слова «церковь» – греч. e)kklhsi/a). Это лишнее напоминание нам о том, что значит «церковь» прежде всего – не здание, в которое можно прийти в любое время и сделать какое-то свое частное духовное дело, а собрание вместе, где дело общее (позднее появится греч. слово leitourgi/a – литургия, что и значит «общее дело»).

19 Ибо надлежит быть и разномыслиям [ai(re/seij; ЕК: разность мнений] между вами, дабы открылись между вами искусные [ЕК: испытанные]. 20 Далее, вы собираетесь, так, что это не значит вкушать вечерю Господню; 21 ибо всякий поспешает прежде других есть свою пищу, так что иной бывает голоден, а иной упивается [ЕК: Ибо каждый раньше других берет и ест свою собственную вечерю, и кто голоден, а кто пьян].

Легко заметить, что порядок евхаристической трапезы с тех пор сильно изменился. В наше время мы придерживаемся другой последовательности: сначала постимся, соблюдаем т.н. евхаристический пост (не вкушая ничего, начиная с 0 часов до Причастия), после чего возможно своего рода продолжение евхаристического общения после Литургии «за чаем». Но налицо и другое, более серьезное и существенное изменение акцентов. В наше время Причастие зачастую понимается как сугубо личный акт благочестия: после установленной частной подготовки (чтения т.н. Правила ко Причащению, поста, Исповеди) можно принять Причастие в любом, неважно каком православном храме. Человек причащается как бы «изолированно», взятый сам по себе, безотносительно других причащающихся за этой же Евхаристией. Особенно это заметно в больших приходах. Павловы же рассуждения свидетельствуют совершенно о другом: он мечтает о таком Причащении, которое созидает Церковь как реальное общение людей в одной вере и в любви. Такой, в сущности, мыслили Евхаристию и Сам Господь Иисус Христос, и изначальная церковная традиция в лице первых учеников и последующих церковных богословов плоть до последних десятилетий[400]. Это – высшее проявление Церкви, но одновременно величайший труд каждого в отдельности и всей общины в целом, по сравнению с которым гораздо легче заниматься своей личной аскезой, превращая Причастие в частное благочестивое деяние.

22 Разве у вас нет домов на то, чтобы есть и пить? Или пренебрегаете церковь Божию и унижаете неимущих? Что сказать вам? похвалить ли вас за это? Не похвалю. 23 Ибо я от Самого Господа принял то, что и вам передал, что Господь Иисус в ту ночь, в которую предан был, взял хлеб 24 и, возблагодарив, преломил и сказал: приимите, ядите, сие есть Тело Мое, за вас ломимое; сие творите в Мое воспоминание. 25 Также и чашу после вечери, и сказал: сия чаша есть новый завет в Моей Крови; сие творите, когда только будете пить, в Мое воспоминание. 26 Ибо всякий раз, когда вы едите хлеб сей и пьете чашу сию, смерть Господню возвещаете, доколе Он придет. 27 Посему, кто будет есть хлеб сей или пить чашу Господню недостойно, виновен будет против Тела и Крови Господней (1 Кор. 11, 22-27).

Исходя из контекста рассуждений ап. Павла, недостоинство перед чашей Господней состоит не в несоблюдении определенных приготовительных ритуальных правил, а в непонимании и поругании церковного значения Причастия в вышеописанном смысле – как Причастия ко всеобщему, церковному единству во Христе. Причастие – это не только Причастие ко Христу, но и Причастие всех и каждого в Церкви во Христе.

28 Да испытывает же себя человек, и таким образом пусть ест от хлеба сего и пьет из чаши сей. 29 Ибо, кто ест и пьет недостойно, тот ест и пьет осуждение себе, не рассуждая о Теле Господнем. 30 Оттого многие из вас немощны и больны и немало умирает. 31 Ибо если бы мы судили сами себя, то не были бы судимы. 32 Будучи же судимы, наказываемся от Господа, чтобы не быть осужденными с миром. 33 Посему, братия мои, собираясь на вечерю, друг друга ждите. 34 А если кто голоден, пусть ест дома, чтобы собираться вам не на осуждение (1 Кор. 11, 18-34).

Не следует удивляться, что таким ценнейшим евхаристическим новозаветным свидетельством мы обязаны опять-таки проблемной причине:

«Духовное самомнение, пневматика (они бы сказали «знание истин­ного положения дел»), возможно, отражается в некоторых (хотя и не всех) спорах, раздиравших коринфскую церковь. Наибольшего выражения оно достигало в их поведении во время совместной трапезы и Вечери Господ­ней (11, l7-22. 33): для части общины это был повод хорошо поесть, презрев при этом бедных ее членов (у которых еды было меньше) и пришедших позже. Почти наверняка речь идет о тех самых людях, чье превосходящее знание давало им право наслаждаться жизнью – к общей трапезе и Вече­ре Господней они относились так же, как и к идольским празднествам, которые посещали (ср. 10, 19-21)»[401].


Многообразие в единстве

В 1 Кор. 12 говорится о многообразии служений в одной Церкви как духовных даров, каждый из которых нужен и востребован в Церкви. Найден удивительно точный и наглядный образ единства в органическом многообразии: тело, где ни один орган (член) не является лишним, у каждого – свое предназначение; более того, если страдает один член, то страдает, болит все тело:

4 Дары различны, но Дух один и тот же; 5 и служения различны, а Господь один и тот же; 6 и действия различны, а Бог один и тот же, производящий все во всех. 7 Но каждому дается проявление Духа на пользу. 8 Одному дается Духом слово мудрости, другому слово знания, тем же Духом; 9 иному вера, тем же Духом; иному дары исцелений, тем же Духом; 10 иному чудотворения, иному пророчество, иному различение духов, иному разные языки, иному истолкование языков. 11 Все же сие производит один и тот же Дух, разделяя каждому особо, как Ему угодно. 12 Ибо, как тело одно, но имеет многие члены, и все члены одного тела, хотя их и много, составляют одно тело, – так и Христос. 13 Ибо все мы одним Духом крестились в одно тело, Иудеи или Еллины, рабы или свободные, и все напоены одним Духом.14 Тело же не из одного члена, но из многих. 15 Если нога скажет: я не принадлежу к телу, потому что я не рука, то неужели она потому не принадлежит к телу? 16 И если ухо скажет: я не принадлежу к телу, потому что я не глаз, то неужели оно потому не принадлежит к телу?17 Если все тело глаз, то где слух? Если все слух, то где обоняние? 18 Но Бог расположил члены, каждый в составе тела, как Ему было угодно. 19 А если бы все были один член, то где было бы тело? 20 Но теперь членов много, а тело одно. 21 Не может глаз сказать руке: ты мне не надобна; или также голова ногам: вы мне не нужны. 22 Напротив, члены тела, которые кажутся слабейшими, гораздо нужнее, 23 и которые нам кажутся менее благородными в теле, о тех более прилагаем попечения; 24 и неблагообразные наши более благовидно покрываются, а благообразные наши не имеют в том нужды. Но Бог соразмерил тело, внушив о менее совершенном большее попечение, 25 дабы не было разделения в теле, а все члены одинаково заботились друг о друге. 26 Посему, страдает ли один член, страдают с ним все члены; славится ли один член, с ним радуются все члены. 27 И вы – тело Христово, а порознь – члены. 28 И иных Бог поставил в Церкви, во-первых, Апостолами, во– вторых, пророками, в-третьих, учителями; далее, иным дал силы чудодейственные, также дары исцелений, вспоможения, управления, разные языки. 29 Все ли Апостолы? Все ли пророки? Все ли учители? Все ли чудотворцы? 30 Все ли имеют дары исцелений? Все ли говорят языками? Все ли истолкователи? (1 Кор. 12, 4-30).

Впрочем, здесь – вновь полемика с гностицизмом на тему, что такое Дух, духовность, духовные дары. Павел настаивает, что Дух на всех изливает свои дары – весьма различные, но не расщепляющие единство, ибо имеют один источник.

Любовь – добродетель выше пророчества

Апофеозом рассуждений ап. Павла о многообразии даров Духа Божия в их согласном единстве смело можно считать 1 Кор. 13 – один из самых вдохновенных во всем Новом Завете текстов, справедливо именуемый «Гимном любви»:

1 Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. 2 Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто. 3 И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы. 4 Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, 5 не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, 6 не радуется неправде, а сорадуется истине; 7 все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. 8 Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. 9 Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем; 10 когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится. 11 Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по– младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое. 12 Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан. 13 А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше (1 Кор. 13).

Все дары нужны, в том числе такие бесспорно великие дары, как, например, дар пророчества или дар исцелений. Большого уважения и почтения достойны аскетические подвиги или служение нищим и обездоленным. Но все это ничего не будет значить в Церкви, если не проникнуто любовью или вытесняет любовь. Как просто, но в то же время, как показывает и исторический, и бытовой житейский опыт, как потрясающе трудно!

«То же духовное самомнение заметно и в вопросе о духовных дарах (гл. 12 – 14): они, несомненно, гордились своими духовными дарами (pneumatika/), особенно экстатическим вдохновением, когда они говорили «языками» (14, 12. 23. 33) – они считали это проявлением высшей духовности и к не обладавшим столь же яркими дарами относились с пренебрежением (гл. 12, 21)»[402].

В таком контексте и рождается знаменитый Павлов «Гимн любви» (1 Кор. 13).

Благочиние в собрании (богослужении)

Единство Церкви проявляется во всем – в единомысленной вере в одного Христа и в Его Крест ради всех, во взаимном терпении и любви друг к другу, в единой для всех Вечере Господней, наконец, в благочинии, порядке и внятности того, что происходит на богослужениях. Об этом – в 14-й главе 1 Кор. Поразмыслим над таким, например, увещанием:

9 ... если... вы языком произносите невразумительные слова, то как узнают, что вы говорите? Вы будете говорить на ветер. 10 Сколько, например, различных слов в мире, и ни одного из них нет без значения. 11 Но если я не разумею значения слов, то я для говорящего чужестранец, и говорящий для меня чужестранец... 19 Но в церкви хочу лучше пять слов сказать умом моим, чтобы и других наставить, нежели тьму слов на незнакомом языке (1 Кор. 14, 9-11. 19 ).

Христианская надежда на воскресение мертвых

И вновь приходится говорить о гностических тенденциях в раннем христианстве. Они выражались в уверенности, что спасение и просвещение уже дано. И «воз­можно, наиболее ясным примером подчеркнутого «уже» коринфских пневматиков было их отношение к воскресению»[403].

Ап. Павел довольно подробно разбирает этот вопрос в 1 Кор. 15 – единственном во всем Новом Завете тексте, где специально и обстоятельно говорится о важности веры в воскресение мертвых вообще и в Воскресение Христово прежде всего.

«Очевидно, именно они [гностицизирующие братья – А.С.] в коринфской церкви утверждали, «что нет воскресения мертвых» (1 Кор. 15, 12). Они могли считать, что будущего, грядущего воскресения нет: они уже вос­становлены через участие в животворящем Духе, приобщаясь к Воскресению Того, Кто, воскресши, Сам стал животворящим Духом (1 Кор. 15, 45). Отрицая воскресение мертвых, они имели в виду отрицание воскрешения (мерт­вых) тел: спасение не зависит от того, что случится с телом во время смер­ти или после нее. Воскрешение (материального) тела для гностика невооб­разимо, ибо противоречит его основоположному представлению о дуализме духа и материи; напротив, спасение уже даровано, воскресение уже прои­зошло в Духе воскресения. Таким образом, и здесь мы сталкиваемся со взглядами, типичными для позднейшего гностицизма»[404].

Опять-таки в контексте полемики рождаются знаменитые вечно актуальные тезисы христианской проповеди:

Если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша (1 Кор. 15, 14. ср. ст. 17).

При этом небезынтересно рассуждение на тему, постоянно занимающую человеческие умы: «как будет воскресение мертвых?», «как воскреснут мертвые? и в каком теле придут?» (1 Кор. 15, 35).

Прежде всего Павел говорит о некорректности самой постановки вопроса, обращаясь к воображаемому собеседнику с некоторой повышенной эмоциональностью:

Безрассудный! то, что ты сеешь, не оживет, если не умрет (1 Кор. 15, 36).

И далее дается более-менее развернутое пояснение этой в высшей степени загадочной тайны: воскресения, идет ли речь об уникальном Воскресении Иисуса или о всеобщем воскресении всех мертвых. Павел пишет (между прочим, вполне в духе слов Иисуса, запечатленных в Ин. 12, 24):

37 И когда ты сеешь, то сеешь не тело будущее, а голое зерно, какое случится, пшеничное или другое какое; 38 но Бог дает ему тело, как хочет, и каждому семени свое тело. 39 Не всякая плоть такая же плоть; но иная плоть у человеков, иная плоть у скотов, иная у рыб, иная у птиц. 40 Есть тела небесные и тела земные; но иная слава небесных, иная земных. 41 Иная слава солнца, иная слава луны, иная звезд; и звезда от звезды разнится в славе. 42 Так и при воскресении мертвых: сеется в тлении, восстает в нетлении; 43 сеется в уничижении, восстает в славе; сеется в немощи, восстает в силе; 44 сеется тело душевное, восстает тело духовное (1 Кор. 15, 37-44).

После этих рассуждений апостол неожиданно озвучивает предчувствие, которое сейчас кажется таким очевидным, что без него не мыслится богословие человеческого спасения: о том, что во Христе человек как Адам (сотворенный из персти земной по образу и подобию Божию) обретает возможность начать свою историю заново, становится Адамом, т.е. первым человеком и всечеловеком заново: Христа Павел именует последним Адамом:

Так и написано: первый человек Адам стал душею живущею; а последний Адам есть дух животворящий (1 Кор. 15, 45).

Во-первых, это сравнение будет развито самим ап. Павлом (ср. Рим. 5, 12-19). Во-вторых, эта тема будет по достоинству оценена и с особенной любовью подхвачена и развита в христианской православной гимнографии, касающейся праздника Пасхи Воскресения Христова:

Пло1тiю u3снyвъ, я4кw ме1ртвъ, цр7ю2 и3 гдcи, тридне1венъ воскре1слъ е3си2, а3да1ма воздви1глъ t тли2, и3 u3праздни1въ сме1рть, па1сха нетле1нiz, мjра спасе1нiе (Екзапостиларий Пасхи).

На этом можно завершить краткий разбор некоторых представляющихся наиболее важными идей 1 Кор. Как видим, 1 Кор., даже в большей степени, чем 1 и 2 Фес., ценное во многом в силу своей репутации самых ранних новозаветных писаний, дает повод величать ап. Павла творцом христианского богословия как вероучения, основанного на горячей вере, на большой богословской подкованности, на понимании главной сути Благой вести и на готовности ответить на самые неожиданные и животрепещущие вопросы современников («совопросников века сего»).

4. Основные важные темы 2 Кор.

Апостольское служение в страданиях

2 Кор. содержит много автобиографичных свидетельств об особенностях апостольства Павла. Он вынужден оправдывать свои апостольские полномочия в ответ на подозрения и обвинения со стороны тех, кто считает его интерпретацию Евангелия недопустимой, «слишком вольной» по сравнению с «незыблемыми» ценностями иудейского закона, а потому и его апостольство самозванным и неавторитетным. Поэтому 2 Кор. столь же биографично, как и Гал., написанное, как мы увидим, тоже в том числе и как оправдание правомочности и истинности собственного апостольства:

22 Они Евреи? и я. Израильтяне? и я. Семя Авраамово? и я. 23 Христовы служители? в безумии говорю: я больше... (2 Кор. 11, 22-23)

Коснемся 2 Кор. лишь очень кратко и отметим один примечательный аспект апостольской апологетики во 2 Кор. В качестве признака подлинности своего апостольства Павел указывает на собственные немощи, слабости и страдания:

23... Я гораздо более был в трудах, безмерно в ранах, более в темницах и многократно при смерти. 24 От Иудеев пять раз дано мне было по сорока ударов без одного; 25 три раза меня били палками, однажды камнями побивали, три раза я терпел кораблекрушение, ночь и день пробыл во глубине морской; 26 много раз был в путешествиях, в опасностях на реках, в опасностях от разбойников, в опасностях от единоплеменников, в опасностях от язычников, в опасностях в городе, в опасностях в пустыне, в опасностях на море, в опасностях между лжебратиями, 27 в труде и в изнурении, часто в бдении, в голоде и жажде, часто в посте, на стуже и в наготе (2 Кор. 11, 23-27; ср. 4, 7-9).

Несмотря на его, Павла, немощи, через его страдания Христос и проповедуется с тем большим успехом[405]. В этом контексте и обретает выражение ставшая знаменитой мысль:

Господь сказал мне: довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи. И потому я гораздо охотнее буду хвалиться своими немощами, чтобы обитала во мне сила Христова (2 Кор. 12, 9).

Показательно, что тема страданий заявляется буквально с первых строк послания, уже в традиционном благодарении:

3 Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, Отец милосердия и Бог всякого утешения, 4 утешающий нас во всякой скорби нашей, чтобы и мы могли утешать находящихся во всякой скорби тем утешением, которым Бог утешает нас самих! 5 Ибо по мере, как умножаются в нас страдания Христовы, умножается Христом и утешение наше (2 Кор. 2, 3-5).

§ 33. Послание к Галатам

Послание к Галатам также относится к числу бесспорно аутентичных, наиболее характерных посланий ап. Павла с ярко выраженными, даже незабываемыми особенностями. По объему оно среднее, скорее тяготеет в большим посланиям, так что в каноне Нового Завета закономерно занимает место после больших Рим. и 1 и 2 Кор.

Не будет преувеличением сказать, что Гал. – «одно из самых страстных и полемичных произведений Библии»[406]. Редкие библейские строки написаны с таким волнением и пристрастием. Объясняется это не просто пылкостью натуры ап. Павла, а тем, что в Гал. он полемизирует с богословием, которое грозит извратить Благую весть в ее самом главном аспекте. Если в 1 Кор. Павел писал на не менее волнующую тему созидания единства церковной общины при сохранении разнообразия служений в ней, то здесь дискутируется вопрос скорее вероучительный, но также основополагающий: значение соблюдения Закона как свода определенных правил и заповедей для спасения (оправдания) человека. Так в христианский словооборот вводятся в обновленном понимании термины «Закон», «благодать», «оправдание», «свобода» и др. Особо важное значение приобретает понятие «вера».

В Гал. затрагивается волнующая тема: соотношение свободы – самого драгоценного и труднопонимаемого, трудновместимого дара Божия – и Закона, в рамках которого «привычнее» находиться человеку, рассчитывая «заслужить» праведность.

Гал. довольно трудно комментировать, пытаясь пересказывать рассуждения ап. Павла. Его доктринальная часть довольно обширна и необычайно содержательна, и в то же время она льется, как непрерывный поток, из которого нельзя что-то «конспективно» вычленить и сжато переформулировать.

1. Галатия и галатийские общины

Если с идентификацией фессалоникийцев или коринфян все ясно – ибо речь идет о христианских общинах в хорошо известных греческих городах, – то с галатами несколько сложнее. Во-первых, название «Галатия» в любом случае подразумевает не город, а целую область, находившуюся в Малой Азии. Да и сам Павел обращается не к какой-то одной конкретной общине, а к «церквам Галатийским» (Гал. 1, 2). Во-вторых, в те времена термин «Галатия» мог обозначать одно из двух несколько различных географических понятий.

Так, под Галатией могли подразумеваться те края, где жили, начиная с III века до Р.Х., непосредственно эти самые галаты – народ кельтского происхождения (галлы[407]), прибывшие из Европы и потеснившие здесь, в северной части Малой Азии, фригийцев. Если Павел обращается к общинам, находившимся в этой Галатийской в строгом смысле слова области, то нужно помнить, что Павел побывал здесь во время 2-го и 3-го миссионерского путешествий.

Однако было и другое значение названия «Галатия», более широкое. Когда в 25-м году до Р.Х. римляне подчинили Галатское царство, они превратили его в провинцию со столицей в Анкире (совр. Анкара[408]), включив в нее и области, находившиеся к югу, – те самые, в которых Павел побывал еще во время 1-го миссионерского путешествия и которые затем навестил во время 2-го. Итак, нельзя с полной уверенностью утверждать, к каким галатам обращался апостол – то ли в точном, узком, этническом (северо-галатийская гипотеза, более признанная в древности), то ли в широком (южно-галатийская гипотеза, поддерживаемая, кажется, большинством современных ученых[409]) смысле. Впрочем, предпочтение той или иной гипотезы никак не влияет на понимание содержания и значение Гал.

2. Причины написания Гал.

Кого бы ни подразумевал Павел в своем послании, речь идет о тех, кто в свое время с энтузиазмом воспринял его проповедь. Очевидно, Павел был первым, от кого они услышали Благую весть. Но вскоре после этого галаты стали «иудаизироваться». То ли пришли другие проповедники (скорее всего, палестинские христиане из иудеев, прикрывавшиеся авторитетом Иакова Праведного и других апостолов), то ли влияние иудейства было очень велико (неясно, были ли это собственно иудеи или христиане из евреев), но галаты стали прибавлять к своей христианской вере элементы иудейской практики (в частности, обрезание, а также соблюдение других особенностей иудейских правил и праздников, см. Гал. 4, 10). Им – в прошлом язычникам – пришлось воспринять на себя бремя иудейского Закона! Да, внешне они оставались верны христианскому выбору, но Павел ясно почувствовал опасность: если что-то прибавить к уже обретенной христианской вере (в данном случае иудейскую практику), это будет означать, что одной веры в Иисуса Христа для спасения мало. Павлом движет чувство, несколько сходное с досадой: ведь он был свидетелем, с каким воодушевлением галаты уверовали, а теперь оказывается, что это было каким-то импульсивным решением:

Не напрасно ли я подвизаюсь или подвизался (2, 2); Боюсь за вас, не напрасно ли я трудился у вас (4, 11).

Он страстно полемизирует, используя весь свой богословский потенциал. Его рассуждения временами довольно сложны, так как, с одной стороны, его захлестывают эмоции, а с другой стороны, он желает продемонстрировать перед иудействующими оппонентами виртуозное владение сложной иудейской манерой богословствования. Одну и ту же мысль Павел повторяет разными словами, используя разные сравнения.

В конце концов, он как будто ставит перед галатами (и перед любым христианским читателем) вопросы: «Понимаете ли вы, кем вы стали, присоединившись ко Христу? Верны ли вы тому, что обрели в Крещении? Не сомневаетесь ли вы в том, что смерть Христова за вас – это такая огромная милость от Бога, которая превосходит все человеческие подвиги и усилия? Не хотите ли вы вместо благодарности за эту милость вернуться к рабскому служению Богу как господину, не доверяющему своим чадам?»[410]

Обеспокоенность и волнение, с которыми пишет Павел, отразились на стиле и композиции послания. Так, возможно, он написал все послание целиком или значительную его часть собственноручно, хотя обычно он поручал это своим секретарям[411] (см. § 30. 2):

Видите, как много написал я вам своею рукою (Гал. 6, 11).

Впрочем, согласно другому, более распространенному пониманию, Павел писал послание все же не собственноручно, а лишь выделил большими буквами какую-то заключительную часть. Такое понимание отражено и в славянском переводе, и в переводе ЕК, и в большинстве современных переводах на западные языки:

Слав.: Ви1дите, коли1цэми кни1гами [т.е. буквами] писа1хъ ва1мъ мое1ю рукою.

ЕК: Посмотрите, какими большими буквами я написал вам своей рукой.

О причинах своего крайнего беспокойства, побудившего его написать послание, апостол прямо пишет в начале, опуская даже традиционное благодарение (см. § 30. 2):

6 Удивляюсь, что вы от призвавшего вас благодатью Христовою так скоро переходите к иному благовествованию [ЕК: отпадаете в иное Евангелие], 7 которое впрочем не иное, а только есть люди, смущающие вас и желающие превратить [ЕК: исказить] благовествование [ЕК: Евангелие] Христово. 8 Но если бы даже мы или Ангел с неба стал благовествовать вам не то, что мы благовествовали вам, да будет анафема (Гал. 1, 6-8).

Одним из самых эмоционально окрашенных мест послания является будто непроизвольно вырвавшееся восклицание-упрек:

О, несмысленные Галаты! кто прельстил [ЕК: заворожил] вас не покоряться истине, вас, у которых перед глазами предначертан был Иисус Христос, как бы у вас распятый? (Гал. 3, 1; ср. ст. 3)

Однако это не раздражение учителя, недовольного бестолковостью учеников[412], а напротив, большая любовь, которая заставляла так переживать Павла:

Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос! [ЕК: Дети мои, которых я снова в муках рождаю, пока не будет изображен Христос в вас!] (4, 19).

Сравнивая себя с родителем (отцом или матерью-роженицей) или кормилицей, Павел видел в таких сравнениях наиболее удачные образы своего апостольства (ср. 1 Фес. 2, 7. 11).

Вероятно, Гал. было написано во время 3-го миссионерского путешествия ап. Павла, из Ефеса, в тот период, когда полемика ап. Павла с иудействующими в ранней Церкви была в самом разгаре. Примерно тогда же были написаны и 1 и 2 Кор. и Рим. (причем перед написанием Рим.). Самой приемлемой датой представляется 54-й год, хотя предлагаются и более ранние датировки, вплоть до признания Гал. самым ранним из посланий ап. Павла[413].

Следует также отметить близкое идейно-богословское, а зачастую и вербальное соответствие Гал. и Рим., так что не исключено, что они были написаны одно за другим в пределах короткого периода, когда ап. Павел был весь во власти своих переживаний по поводу спасения верой в Иисуса Христа. Их отличает лишь тон (более взвешенный и спокойный в Рим.) и объем (больший в Рим.), но также и богословская аргументация (более развернутая и глубокая в Рим.). Естественно, при разборе Рим. (см. § 34) мы также вынуждены будем повторяться.

Апостольские полномочия Павла

Сомнения, которые посеяли в душах галат иудействующие агитаторы, заставили ап. Павла начать апологию Евангелия, которое он проповедовал, с обоснования своего апостольства. Тем же самым, напомним, ему приходилось заниматься, общаясь в коринфянами, чего, напротив, не скажешь о македонских церквах (ср. 1 и 2 Кор., 1, 1; 1 и 2 Фес. 1, 1; Флп. 1, 1). В результате уже в самом начале послания (в прескрипте, см. § 30. 2) ощущается не столько торжественность вероучительных формулировок (сравнимая с символом веры), сколько их полемическая заостренность:

Павел Апостол, избранный не человеками и не через человека, но Иисусом Христом и Богом Отцем, воскресившим Его из мертвых... (1, 1)

Вся первая часть Гал. (до 2, 15) носит яркий автобиографический характер (вновь, как и в случае с Посланиями к Коринфянам, благодаря негативным явлениям в жизни раннехристианских общин мы имеем ценнейшую историческую и биографическую информацию). Павел упоминает о своем обращении (ср. § 29. 2), когда он принял Евангелие «не от человека, но через откровение Иисуса Христа» (1, 12), и о том, каким небезболезненным был его путь в Церковь и признание его благовестнических трудов со стороны столпов иерусалимской матери-церкви – Кифы (Петра) и Иакова (1, 18 – 2, 10).

Свой апостольский авторитет Павлу приходилось отстаивать по нескольким пунктам.

Во-первых, потребовалось время, чтобы в бывшем, как он сам себя называет, «гонителе» Церкви, более ревностном, чем кто-либо другой из его сверстников, в этом «неумеренном ревнителе отеческих [т.е. иудейских – А.С.] преданий» (Гал. 1, 13-14) признали не просто христианина, а такого вдохновенного благовестника, которого можно было бы именовать апостолом. Впрочем, Павел пишет, что когда в Иерусалиме услышали, что «гнавший их некогда ныне благовествует веру, которую прежде истреблял», то прославили Бога (1, 23-24).

Во-вторых, напомним о том, что как будто против Павла формально работал тот факт, что он не был свидетелем земного служения Иисуса Христа. Поэтому Павел подчеркивает исключительность своего обращения: «не человеками и не через человека» (1, 1); «не от человека» (1, 12; ср. ст. 11), а об Иисусе говорит не как о земном Учителе, а как о воскресшем (1, 1), т.е. прославленном Господе, Сыне Божием (1, 16).