Главная » Священное Писание (Библия) » Текст Библии, цитаты и толкования » Библ. комментарии отцов Церкви и других авторов I-VIII вв.
Распечатать Система Orphus

Библ. комментарии отцов Церкви и других авторов I-VIII вв.

( Библ. комментарии отцов Церкви и других авторов I-VIII вв. 8 голосов: 5 из 5 )

Комментарии к Новому Завету:

Скачать Том I В формате DjVu

Скачать Том II В формате DjVu

Скачать Том VI В формате DjVu

Скачать Том V В формате DjVu

Скачать Том VII В формате DjVu

Скачать Том VIII В формате DjVu

Скачать Том IX В формате DjVu

Скачать Том X В формате DjVu

Скачать Том XI В формате DjVu

Скачать Том XII В формате DjVu

 

Комментарии к Ветхому Завету:

Скачать Том I В формате DjVu

Скачать Том II В формате DjVu

Скачать Том III В формате DjVu

Скачать Том IV В формате DjVu

Скачать Том V В формате DjVu

Скачать Том VI В формате DjVu

Скачать Том IX В формате DjVu

Скачать Том X В формате DjVu

Скачать Том XIV В формате DjVu

Виньетка

 

Введение к комментариям на Евангелие от Матфея

Манлио Симонэтти

 

Из четырех Евангелий, входящих в канон Нового Завета, наиболее читаемы в патриcтическую эпоху были сочинения Матфея и Иоанна, и поэтому к ним было составлено наибольшее число комментариев. Кроме того, Евангелие от Матфея начало использоваться в литургической практике ранее текста Иоанна. Поэтому не будет преувеличением сказать, что верующие, жившие в период с конца первого по конец второго века получали представление о словах и жизни Христа прежде всего на основании этого текста.

Уже Дидахи, в конце первого столетия, демонстрирует непосредственное знакомство с этим Евангелием, и всего несколько лет позднее автор Послания Варнавы цитирует его как боговдохновенное Писание: «чтобы не случилось, как было написано, что многие из нас званы, но немногие избраны» (Послание Варнавы 4:14; см. Мф.22:14). Первое прямое упоминание данного Евангелия относится к третьему десятилетию второго века. Оно сделано Папием, епископом г. Иераполис (Фригия): «Матфей собрал речения [Иисуса] на еврейском языке, и каждый переводил их, как мог» (Евсевий Кесарийский, Церковная история 3.39.16). С течением времени использование этого Евангелия становится все более частым, в чем проявляется рост интереса к словам и делам Иисуса, в особенности к Нагорной проповеди. К середине второго столетия наряду с простыми отголосками текста появляются и прямые цитаты, в особенности у Иустина Мученика († 165) [2]. Иустину мы обязаны самым ранним описанием обряда евхаристии, которое было составлено им в период пребывания в Риме (Первая апология 67), и мы можем быть уверены в том, что среди «воспоминаний апостолов», о чтении которых за богослужением он упоминает, было и Евангелие от Матфея. Спустя несколько десятилетий, около 190-го года, формируется кафолический канон Нового Завета, в котором Евангелию от Матфея (к тому времени широко распространенному не только среди православных, но и у еретиков-гностиков) отводится первостепенное значение, и оно поставлено первым среди четырех Евангелий.

Первым церковным автором, свидетельствующим о существовании новозаветного канона, является Ириней Лионский († ок. 202). Соответственно, он регулярно цитирует Евангелие от Матфея, наряду с другими книгами, в качестве боговдохновенного Писания, стоящего на одном уровне с Писанием Ветхого Завета. Так же поступают и последующие авторы: Ипполит Римский († 235), Тертуллиан († 240), Киприан Карфагенский († 258), Новациан († ок. 258) и другие. Все эти авторы регулярно прибегают к цитированию как Ветхого, так и Нового Завета, как в полемике с еретиками, так и в учительных и увещевательных сочинениях аскетического, этического или дисциплинарного характера, обращенных к сообществу верующих. Подобное использование текста Писания, естественным образом, подразумевает определенное истолкование того или иного фрагмента с тем, чтобы его смысл соответствовал смыслу авторской речи. Однако у большей части перечисленных авторов такое истолкование является имплицитным: оно не предлагается читателю как самоценность или результат исключительно экзегетического и самостоятельного исследования: оно скорее возникает в связи с осмыслением важного для конкретного момента предмета, так что невозможно рассматривать произведения такого рода как экзегетическую литературу в строгом смысле слова. Однако уже к 160 г. гностик-валентинианец Гераклион составляет систематический комментарий на Евангелие от Иоанна, а к концу того же столетия Ипполит Римский вводит в употребление вселенской Церкви новшество, состоящее в цитировании определенных текстов, которые служат истолкованию комментируемого текста Писания, хотя предпочтение отдается все же ветхозаветным текстам.

Первый известный нам систематический комментарий на Евангелие от Матфея выходит из-под пера уже зрелого к тому моменту писателя Оригена († 254) в 230-х гг. Принимая во внимание, что становление экзегетической литературы происходит на Западе сравнительно позднее, чем на Востоке, понятно, что первый комментарий на Евангелие от Матфея на латыни появляется более чем столетием позже. Его автор – Иларий Пиктавийский († 367). После появления этих первопроходческих трудов Евангелие от Матфея становится одним из наиболее комментируемых текстов. К сожалению, огромная часть литературной продукции такого рода до нас не дошла или уцелела лишь во фрагментах. Во второй части введения мы будем более подробно говорить о конкретных текстах, использованных в данной антологии. А сейчас мы остановимся на обзоре основных отличительных черт этой экзегетической литературы по Евангелию от Матфея, рассматривая как внешнюю форму различных сочинений, так и методы истолкования, принятые у различных авторов.

Тексты, содержащие истолкования и комментарии на Евангелия от Матфея, дошли до нас в форме комментариев и гомилий. Под «экзегетическим комментарием» принято понимать систематическое и последовательное истолкование какой-либо книги Священного Писания целиком или частично. Общим термином «комментарий» объединены произведения, возникновение которых было обусловлено различными причинами. Некоторые из них были задуманы с единственной целью – быть написанными и опубликованными для чтения. Другие же представляли собой однородные серии переработанных гомилий, предназначенных для публикации в виде связного целого для обеспечения плавного перехода от одной гомилии к другой. Сочинения третьего рода представляли собой лекции, прочитанные в школах, а затем переработанные для публикации примерно в том же ключе. Что касается конкретно комментариев на Евангелие от Матфея, то комментарий Оригена принадлежит именно к последней группе, в то время как комментарии Илария Пиктавийского и Иеронима Стридонского (†420) – к первой, а примеры сочинений второго типа, который предпочитал, например, Амвросий Медиоланский († 397), до нас, к сожалению, не дошли. В плане литературной формы христианский библейский комментарий был наследником языческих схоластических комментариев, которые можно условно поделить на грамматические и философские – смотря по тому, относился ли комментируемый текст к литературному жанру или философскому. У авторов, следовавших образцу грамматического комментария, риторические и античные иллюстрации достоточно кратки, в то время как у следовавших традиции комментария философского присутствуют большая широта и свобода.

Структура этих экзегетических комментариев весьма проста. Текст, являющийся предметом комментария, разделяется на фрагменты – от совсем коротких до пассажей в несколько строк. Каждому фрагменту последует его объяснение, направленное на то, чтобы продемонстрировать общий смысл отрывка и всех его наиболее важных деталей. Такая простота структуры делает возможной максимальную свободу автора относительно размера сочинения. Соответственно, мы имеем комментарий Оригена в 25 книгах и Илария Пиктавийского – в одной. Еще одним жанром комментария были так называемые катены, получившие широкое распространение в грекоговорящей среде начиная с шестого века. Эти комментарии на Писание составлялись из отрывков ранее написанных экзегетических сочинений, так что для каждого фрагмента были представлены несколько интерпретаций, каждая – под именем своего автора. Поскольку основной объем греческой экзегетической литературы является утраченным, о многих комментариях, включая работы наиболее важных экзегетов, мы узнаем исключительно из сборников катен. В случае с Евангелием от Матфея речь идет о сочинениях Аполлинария Лаодикийского († ок. 392), Феодора Мопсуестийского († 428) [3] и Кирилла Александрийского († 444).

Обращаясь к гомилиям, необходимо прежде всего отличать гомилии серийные от самостоятельных. Первые представляют собой органическую последовательность гомилий, произнесенных в течение определенного краткого периода времени и составленных таким образом, чтобы систематически истолковать целую книгу Писания или значительную ее часть. Сборники гомилий такого рода по содержанию не отличаются от комментариев, составленных на основании переработки серийных гомилий. Отличие состоит в меньшей переработке материала в сборнике гомилий по сравнению с комментарием такого типа, благодаря чему гомилии сохраняют свое качество самостоятельных речей, отдельных друг от друга, – даже если они остаются взаимосвязанными благодаря последовательности комментируемого текста. В случае с Евангелием от Матфея наиболее характерным примером являются 90 гомилий Иоанна Златоуста († 407), которые покрывают весь объем Евангелия. Из латинских сочинений необходимо упомянуть сборник гомилий (tractatus) Хроматия Аквилейского († 407). Наряду с такими сборниками серийных гомилий встречаются отдельные гомилии, в основном произнесенные как воскресные проповеди и принадлежащие самым различным авторам: от Августана Иппонского († 430) до Севера Антиохийского († 538), от Евсевия Эмесского († ок. 359) до Григория Великого († 604). В то время как цель комментариев обычно прежде всего дидактическая, в гомилиях добавляется задача увещания, нравственного наставления, которая может даже стать основной (как это часто случается у Иоанна Златоуста). Однако, несмотря на такой более сложный характер, патристическая гомилия на темы Писания обычно не теряет своего специфически экзегетического измерения, то есть направленности на интерпретацию текста.

В этом плане Ориген был новатором. Начав проповедовать уже в достаточно зрелом возрасте, он привнес в гомилии специфически экзегетическую цель комментария, прежде всего самим разделением библейских текстов на фрагменты, которые должны быть пояснены слушателям, так чтобы окончательное объяснение было связным и полным. Его метод публичного освещения библейского текста получил широкое распространение. Даже когда позднее к дидактической задаче, которая являлась основной для Оригена, прибавилась задача нравственного наставления, уже вошедшее в привычку разделение читаемого библейского текста на фрагменты и добавление соответствующего объяснения в конце каждого из них позволяли гомилиям сохранять экзегетическую насыщенность. Это предохраняло тексты Писания, зачитываемые во время литургии, от превращения в простой предлог для общих рассуждений, рассчитанных лишь на эмоциональное восприятие.

Последовательное, фрагмент за фрагментом, объяснение библейского текста составлялось таким образом, чтобы раскрыть смысл текста перед читателями и слушателями. Эти объяснения были самыми разнообразными, в зависимости от мастерства истолкователя и интеллектуальной среды, оказавшей влияние на его формирование. Признавая всю сложность истории библейской экзегезы патристического периода, мы можем провести самое общее различие между буквальным и аллегорическим истолкованием. Буквальное истолкование было направлено на непосредственное объяснение текста, с тем чтобы прояснить то значение, которое мы сегодня называем «историческим». Однако такой тип истолкования – независимо от необходимого прояснения географических и исторических реалий, содержащихся в тексте, – мог исполняться на разных уровнях усложнения и соответственно – различными путями и с разными результатами (которые заинтересованный читатель мог оценить только путем обращения к оригинальному тексту). Здесь я ограничусь кратким обзором некоторых общих проблем, встававших перед истолкователями, и тенденций в истолковании применительно к Евангелию от Матфея.

Традиционный метод истолкования Писания при помощи Писания, являвшийся транспозицией грамматической техники, истолковывавшей Гомера при помощи Гомера, в случае с Евангелиями состоял прежде всего в установлении связей между определенным фрагментом Евангелия, подлежащим истолкованию, с параллельными местами в других Евангелиях. У этого процесса было две цели. Во-первых, автор пытался объяснить расхождения между евангелистами при описании одних и тех же эпизодов, которые становятся очевидны, если понимать их буквально (например, в случае с послепасхальными историями). Во-вторых, та или иная деталь, присутствовавшая в одном Евангелии, использовалась для прояснения значения того, что имелось в виду в другом, где эта деталь отсутствовала. Например, Кирилл Александрийский (фрагмент 290) отмечает, что во время Тайной Вечери Иисус освятил хлеб и вино после того, как ушел Иуда. Эта деталь отсутствует у Матфея, но Кирилл нашел ее у Иоанна и привнес в свое объяснение текста Матфея.

Евангелие от Матфея тщательно старается в систематической манере описать исполнение пророчеств Ветхого Завета в деяниях Иисуса. Эта тенденция была усилена экзегетами, которые расширили спектр текстов Ветхого Завета, привлекаемых для подтверждения того, что во Христе получило свое исполнение Божественное домостроительство, действенное уже в Ветхом Завете и направленное на искупление всего человечества. Задачей каждого из экзегетов было показать, что все дела и слова Христа являлись частью Божественного плана, что исключает наличие непредусмотренных событий и импровизаций как в отношении между Иисусом и народом, так и в Его конфликте с иудейскими властями; указать на определенную последовательность, постепенно разворачивающуюся в направлении завершения, которое было целью Иисуса с самого начала Его публичной деятельности. Вновь необходимо подчеркнуть, что продолжавшаяся в четвертом и последующих столетиях тринитарная и христологическая полемика стала причиной того, что в центре внимания всех экзегетов при их интерпретации Евангелий оказалось усиление значения определенных терминов, имевших отношение к их исповеданию веры относительно Бога, Христа и Троицы. В этом смысле Иоанн Златоуст, но также и Иларий Пиктавийский, Иероним Стридонский и Хроматий Аквилейский тщательно стараются отстоять совершенное Божество Христа и Его равенство с Отцом, а у Кирилла Александрийского особенно заметно стремление утвердить совместное присутствие Божественной и человеческой природ в Христе воплощенном.

Частое использование аллегорического истолкования у рассматриваемых экзегетов Матфея сразу же бросается в глаза. По причине доминирования исторического подхода в наше время современному читателю практически незнаком этот метод экзегезы и его озадачивает то, с какой частотой пользовались им древние писатели. Поэтому рассмотрение этого предмета стоит предварить некоторыми общими наблюдениями. Прежде всего, я напомнил бы о необходимости, которую ощущало уже первое поколение христиан, доказать, вопреки иудеям, мессианскую природу Христа на основании ветхозаветных пророчеств. В этой атмосфере спора Павел формулирует следующую идею: Христос представляет собой тот ключ, благодаря которому становится возможным духовное истолкование Ветхого Завета, в то время как иудеи понимают только его буквальный смысл. Объяснение такого рода уже подразумевает применение аллегорического истолкования, пример которого мы находим в Гал.4:24. Христа ищут в Ветхом Завете, и там, где буквальное истолкование оказывается недостаточным, привлекается аллегорическое понимание. Таким образом, то или иное историческое событие, хотя его значение на уровне буквального понимания не отрицается, на более высоком (т.е. духовном) уровне означает Христа и Церковь как символически, так и пророчески: Измаил и Исаак, в дополнение к своей исторической реальности, оказываются символически прообразом иудеев и христиан [4]. Такое истолкование современные ученые называют типологическим (от греч. typosr, ср. 1 Кор.10:6): события и персонажи Ветхого Завета понимаются как прообразы лиц и событий Нового.

Такой тип христианского истолкования Ветхого Завета получил стремительное распространение и достиг наибольшего подъема в ходе полемики с гностиками и маркионитами во втором столетии. Радикальный дуализм этих групп привел их к различению между высшим Богом, который был открыт Иисусом, и низшим богом – создателем этого, низшего, мира, следствием чего было отрицание того, что откровение, содержащееся в Ветхом Завете, – подлинно и достойно доверия. Такой подход подпитывался широко распространенным среди христиан, во все больших количествах приходящих из языческой среды, ощущением незаинтересованности и даже отвращения в отношении книг Ветхого Завета, которые делало чуждыми их еврейское происхождение. Наиболее эффективное средство нейтрализации такого неблагоприятного взгляда на ветхозаветное откровение состояло в утверждении и доказательстве того, что первичной целью этого откровения было предвидение – в символах и пророчествах – прихода Христа на землю. Такая необходимость послужила причиной все более широкого использования аллегорического истолкования древних писаний (см. творения Иринея Лионского, Ипполита Римского, Тертуллиана).

Герменевтический способ рассуждения (ratio) был наиболее полно применен и получил исчерпывающее описание в александрийской культурной среде, по происхождению связанной с иудеоэллинистическими корнями, где в этой связи уже ранее осуществлялся поиск путей для совмещения греческой философии и Ветхого Завета – в аллегорической интерпретации, предложенной Филоном (ум. ок. 50 г. н.э.). В период с конца второго до середины третьего столетия Климент Александрийский († 215) впервые перенес экзегетическую традицию Филона на христианскую почву, совместив ее с традиционным типологическим подходом. Затем Ориген объединил все эти различные методы, придав их соотношению стройность на основании единого философского взгляда, основывавшегося на платонизме. Согласно этому плану, различие между двумя уровнями реальности, чувственным и умопостигаемым, подразумевало в экзегетической сфере различие между низшим уровнем истолкования священного текста, который просто прояснял конкретное (т.е. буквальное) значение – для пользы простых верующих, – и более высоким уровнем, задачей которого было выяснение (обычно с применением аллегорических техник истолкования) духовного, т.е. христианского, значения, сокрытого за завесой слов – для пользы более одаренных и стремящихся к пониманию верующих. Унаследованное от Платона представление, согласно которому священный текст

отвергает просто любопытствующего или даже злонамеренного читателя, делая глубинный смысл труднодоступным через использование символов и тайных способов выражения, вскоре привело к применению аллегорических техник и к истолкованию Нового Завета. Этот метод истолкования получил большой успех и широкое распространение на Востоке, а позже и на Западе. Нельзя не отметить, что уже с середины четвертого века наблюдается оппозиция такому методу в антиохийской среде в виде реакции таких писателей, как Диодор Тарсийский († ок. 390) и Феодор Мопсуестийский, предпочитавших буквальное прочтение священных текстов очевидным излишествам определенных аллегорических истолкований. Однако в целом предпочтение оказывалось именно аллегорическому методу, особенно в проповеди и в пастырской практике. Августин Иппонский также отмечал, что читатели и слушатели более склонны воспринять то или иное понятие, если оно выражено в завуалированной форме при помощи аллегории, чем если оно сформулировано прямо, в неаллегоричной манере.

Теперь, после того как мы дали краткий обзор исторического контекста рассматриваемых нами сочинений, мы можем перейти к рассмотрению аллегорического истолкования Евангелия от Матфея. Мы уже отметили ту высокую степень свободы, которую имел истолкователь в отношении объясняемого им текста. В еще большей степени это относится к истолкованиям аллегорического характера, особенно в свете общепринятого убеждения в неисчерпаемом богатстве Божественного слова: sensus spintalis multiplex est. то есть одному и тому же конкретному фрагменту могут быть приписаны многочисленные духовные смыслы, не взаимоисключающие, а, наоборот, основанные друг на друге. В рассмотрении этой свободы и разнообразия ограничимся лишь описанием наиболее общих тенденций.

Поиск скрытого за словами евангельского текста смысла может иметь несколько различных направлений. В вертикальном направлении поступки Иисуса, помимо своей материальной реальности, принимают на себя определенное духовное значение: произведенные Им исцеления обозначают прежде всего освобождение от греха. В горизонтальном направлении обращенная вспять связь с текстами Ветхого Завета позволяет авторам подчеркнуть новизну христианского послания в сравнении с еврейской традицией, в то время как применение слов Иисуса к настоящему времени переносит содержащееся в них учение в повседневную жизнь Церкви. Из всего богатства технических приемов, использовавшихся экзегетами, я ограничусь рассмотрением четырех. Все они широко использовались и поэтому часто будут встречаться в текстах, представленных в настоящем сборнике.

Первый – это этимологический символизм, применение которого основано на убеждении, что какимто образом имя (название) выражает природу обозначаемого объекта. Этот прием состоит в извлечении аллегорического значения из этимологии еврейского слова, будь то личное имя или географическое название. Второй – это числовой символизм, основанный на представлении, общепринятом в древнем мире, о таинственном значении чисел, прежде всего определенных (пять, семь, десять, сорок и т.д.) чисел с символическим значением. Третий прием, defectus litterae, состоит в том, чтобы в случае, когда буквальное значение текста связано с какой-либо непоследовательностью или невероятностью, перейти к поиску истинного значения путем аллегоризации. Четвертый – это истолкование Писания при помощи Писания. Важно отметить, что эта процедура, уже упоминавшаяся выше в связи с буквальным истолкованием, наиболее часто использовалась для нахождения аллегорического смысла путем сопоставления исследуемого фрагмента с одним или несколькими другими, взаимосвязанными с ним на словесном или понятийном уровне.

Основные тексты, содержащие истолкование на Евангелие от Матфея и комментарии на него

После того как нами был сделан самый общий обзор основных характерных черт подхода к истолкованию Евангелия от Матфея в патристическую эпоху, мы сделаем настолько же обобщенный обзор основных сочинений, на основании которых составлен настоящий сборник, продолжая придерживаться сформулированной выше трехчастной схемы.

Комментарии

Я уже упоминал о значении комментария на Евангелие от Матфея, принадлежащего Оригену, в экзегетической истории этого Евангелия. Будучи одним из поздних сочинений Оригена (ок. 245 г.), оно является не только первым (насколько нам известно), но также и самым большим комментарием (не менее 25 томов), далеко превосходящим все другие по объему. Из оригинального текста до нас дошли тома с 10-го по 17-й, содержащие комментарий на Мф.13:36-22:33. Начиная с 9-й главы 12-го тома греческий текст сопровождается древним латинским переводом, который, по-видимому, был сделан в пятом столетии и в целом весьма буквален, хотя содержит некоторые пропуски и отдельные добавления по сравнению с греческим текстом. Что касается оставшейся части Евангелия, начиная с Мф.22:34 и до конца 27-й главы, сохранилось краткое изложение содержания комментария на латыни, обычно называемое Commentanorum seHes [5], также весьма древнего происхождения. Из него мы получаем сжатую информацию о том, что содержалось в утраченных книгах, начиная с 18-го тома. Комментарий Оригена широко использовали составители катен: издание Э. Клостерманна[6] содержит не менее 571-го фрагмента различного размера, которые не имеют для нас особого значения в случае, если они взяты из той части, которая дошла до нас в оригинале или в изложении на латыни, однако они дают нам некоторое представление об истолковании Оригеном разделовМф.1:1-13:35 и Мф.28.

Как и в случае со всеми остальными комментариями, написанными Оригеном, Комментарий на Евангелие от Матфея основан на его лекциях в школе и, следовательно, содержит заметный отпечаток его преподавательского стиля. Первой характерной чертой является пространность – чтобы не сказать многословность – изложения, причина которой состоит не только в заботе о том, чтобы ни одна деталь Евангелия не осталась необъясненной для слушателей, но в еще большей степени – в характерной манере изложения, в основе которой лежит принятый в языческих философских школах метод вопросов (quaestiones) и ответов (responsiones). При таком подходе текст сначала истолковывается буквально, на основании его очевидного и понятного смысла. Затем Ориген формулирует вопрос, в некоторых случаях исходящий из какой-либо конкретной детали анализируемого фрагмента, но чаще возникающий от сопоставления его с другим фрагментом того же Евангелия или другой книги Писания. Такое сопоставление, которое иногда постепенно распространяется и на другие связанные фрагменты Писания, делает возможным глубинное исследование текста путем предложения целого ряда истолкований, приводимых одно за другим, мотивированных прежде всего эвристически: Ориген намного больше заинтересован в обсуждении и предложении вариантов истолкования, чем в формулировании каких-либо аксиоматических определений. Зачастую это исследование истолковываемого текста достигается путем применения аллегорической техники. Однако это верно не во всех случаях. Даже если уже первое из приводимых объяснений является аллегорическим (например, при истолковании притч), то далее приводится одно или более истолкований, хотя также аллегорических, но носящих 60-лее строгий характер. Ключевой элемент экзегетического подхода Оригена состоит в различении двух уровней истолкования: более поверхностного и более глубокого, для объяснения которого может предлагаться более одного истолкования.

Разнообразие тем, затрагиваемых по ходу истолкования Евангелия от Матфея при таком ratio interpretandi, весьма значительно. Сейчас достаточно будет отметить тенденцию к спиритуализации истолкования, то есть к приписыванию поступкам Иисуса такого смысла, который превосходил бы чисто материальное содержание того или иного действия, и к перемещению исторического значения Его слов в специфический контекст истолкования Писаний (фарисеи не понимают учения Иисуса и Писания в целом, поскольку они неспособны пойти в своем понимании глубже буквального смысла). Следует также отметить заинтересованность истолкователя в условиях существования современного ему церковного сообщества. Применяя слова Иисуса к этому новому контексту, Ориген обличает недостатки и отклонения от евангельского духа, прежде всего со стороны церковной иерархии.

Комментарий на Евангелие от Матфея, принадлежащий Иларию Пиктавийскому, был составлен примерно между 350 и 355 гг., до того, как его автор был сослан в 356 г. на несколько лет во Фригию за оппозицию проарианской политике императора Констанция. Таким образом, это сочинение представляет собой один из первых в латинской среде трудов, носящих чисто экзегетический характер. В тексте, дошедшем до нас, не содержится никаких признаков того, что его происхождение связано с устной проповедью, а также ничего такого, что указывало бы на связь со школьным преподаванием. Хотя невозможно исключить радикальной переработки предшествующего устного изложения, исходя из целей публикации, более вероятным кажется то, что работа была изначально составлена исключительно как текст для чтения.

Первопроходческий характер Комментария на Евангелие от Матфея в латинском мире становится очевиден уже при первом прочтении. Структура комментария, в еще более упрощенной форме, повторяет ту, что мы встречаем в подобных греческих сочинениях: евангельский текст разбивается на фрагменты, время от времени они перемежаются объяснениями. Подробность приводимых Иларием объяснений весьма разнится от фрагмента к фрагменту: в некоторых случаях эти объяснения очень длинны и подробны, в других дается лишь намек на объяснение, а иногда оно вообще опускается. Например, когда Иларий доходит до предписаний относительно молитвы (Мф.6:5-15), читатель отсылается к сочинениям Киприана Карфагенского и Тертуллиана по этому вопросу; объяснения к притчам о сеятеле и о плевелах (Мф.13:1-8, 24-30) отсутствуют, поскольку, как отмечает Иларий, Иисус Сам разъяснил их Своим ученикам.

В толкованиях Илария мы не встретим следов использования им комментария Оригена, однако он демонстрирует великолепное знание герменевтического ratio александрийской традиции и приверженность ей: наряду с простым, буквальным значением текста он раскрывает более глубокое и важное значение, которое может быть открыто лишь через вдумчивое исследование, и широко использует при его объяснении аллегоризацию. Применяя этот принцип истолкования, Иларий убежден в том, что он ни в малейшей степени не искажает изначального смысла библейского повествования, поскольку оно само является инструментом, выводящим нас за пределы чисто буквального значения. Именно эта убежденность ведет Илария к применению в значительных масштабах процедуры, описанной нами выше как defectus litterae. Дело не в том, что он отрицает истинность описания событий в библейском повествовании, но зачастую они происходят таким образом, который кажется Иларию противоречащим логической и естественной последовательности повествования. Конкретное историческое содержание этих событий было предвестием определенного символического значения, которое должно было раскрыться в будущем. Например, поведение Иисуса вМф.8:18 (когда Иисус, избегая толпы, повелевает ученикам отправиться на ту сторону Галилейского моря) кажется Иларию противоречащим благости Иисуса. Но если истолковать лодку аллегорически, как символ Церкви, и сопоставить с другими элементами повествования, то поведение Иисуса становится абсолютно понятным (Мф.8:7-10). Еще один герменевтический метод, излюбленный Иларием, состоит в извлечении аллегорического смысла того или иного фрагмента при помощи установления связи между ним и предшествующим, даже в том случае, когда два эпизода библейского повествования связаны исключительно хронологической последовательностью. Например, исцеление двух слепцов в Мф.9:27-31 истолковывается в гармонии с предшествующим эпизодом, где говорится об исцелении дочери начальника. Последний, согласно Иларию, символизирует тех немногих иудеев, которым предстоит уверовать во Христа, и то же толкование, в несколько ином плане, распространяется и на историю о двух слепцах. Используя всю силу этих герменевтических инструментов, Иларий производит аллегорическое истолкование, в целом весьмацельное и органичное, подробно рассматривая одну из центральных евангельских тем: враждебность иудеев в отношении Иисуса и осуждение их Богом. Эту тему Иларий переносит с истории Самого Христа на историю первоначальной Церкви и видит в событиях земной жизни Иисуса Христа прообраз враждебности иудеев в отношении первоначальной христианской общины, их неспособности принять новую реальность, ведущую начало от событий смерти и воскресения Христа, отмены старых заповедей закона и установления нового завета благодати.

Иероним Стридонский составил свой четырехтомный Комментарий на Евангелие от Матфея в 398 г. по просьбе своего друга и ученика Евсевия Кремонского, как утверждается в предисловии к этому сочинению. Здесь же Иероним объясняет, что в связи со скорым отъездом друга он должен был закончить свою работу за две недели до Пасхи. Далее он говорит о том, что был весьма краток в изложении и пользовался следующими источниками: сочинениями Оригена, Ипполита Римского, Феофила Антиохийского († в к. II в.), Феодора Гераклийского [7], Аполлинария Лаодикийского и Дидима Слепца († 398) из греческих авторов; Викторина из Петовии († ок. 304), Фортунатиана Аквилейского (IV в.) и Илария Пиктавийского – из латинских. Дошедшие до нас тексты вполне подтверждают зависимость Иеронима от Оригена, в то время как использование им текстов Илария кажется незначительным. Определенные сохранившиеся фрагменты Феодора и Аполлинария также имеют точки пересечения с комментарием Иеронима.

Наиболее очевидной характерной чертой этого комментария является его краткость, а также большое разнообразие, ограниченное общей структурой, заданной данным жанром. В некоторых случаях объяснение того или иного фрагмента не превышает по размеру самого комментируемого текста, в то время как в других оно значительно длиннее. Очевидно, что Иероним писал в спешке и не систематически, так что он подробно рассматривает некоторые детали, кажущиеся ему интересными сами по себе или по тому, что говорится о них в его источниках, в то время как многие другие затрагиваются только вскользь. Порой складывается впечатление, что мы имеем дело с собранием объяснительных глосс, а не с систематическим комментарием. Даже в тех случаях, когда Иероним дает достаточно объемные объяснения и приводит различные истолкования на один фрагмент библейского текста, его дискурс остается предельно лаконичным. В целом можно заключить, что автор справился с заданием, поставленным перед ним Евсевием: иі Matheum breviter exponens verbis stnngerem sensibus dilatarem (объясняя Матфея, будь краток, краткими словами объясняя пространные смыслы). На самом деле в этом комментарии, при его сравнительно ограниченном объеме, заключено значительное количество материала самого разнообразного происхождения.

В предисловии к своему труду Иероним Стридонский также говорит о том, что по просьбе Евсевия он в основном проводил историческое (т.е. буквальное) истолкование, но также местами добавлял inteligentiae spintalis flares, т.е. аллегорические толкования. Действительно, этот тип истолкования широко представлен в данном сочинении. В контексте такого рода неоднородной композиции характерные черты личного экзегетического стиля Иеронима можно распознать в исторических, филологических и критических аннотациях, которые часто встречаются в тексте. Очевидно, что в аллегорических истолкованиях, применяющих слова и дела Иисуса к событиям будущей жизни Церкви и к каждой конкретной душе в отдельности, Иероним зависит от своих источников – прежде всего от Оригена, но также и от других. Именно благодаря такому разнообразию в перспективе истолкования невозможно точно определить, в чем состоит основной предмет интереса автора, в отличие от случая с сочинением Илария. Наиболее общей отличительной чертой экзегезы Иеронима является способность сбалансировать требования буквальной и духовной интерпретации. Несмотря на то, что в композиции и стиле сочинения часто проявляются поспешность и отсутствие внутренней взаимосвязанности, в целом Иерониму удалось выразить свое экзегетическое понимание, хотя, возможно, и не в самом лучшем виде.

Анонимный комментарий на Евангелие от Матфея (Opus imperfectum in Mattaeum, далее – ОІМ) был известен в средние века как комментарий на Евангелие от Матфея, уже тогда существовавший в неполном виде под именем Иоанна Златоуста. Этот труд, пользовавшийся большой популярностью, как об этом свидетельствуют более 200 сохранившихся рукописей, разделен на 54 гомилии разного размера. Такое деление, однако, не является изначальным, поскольку по своей природе это сочинение не является гомилетическим. Скорее, это комментарий, составленный специально для чтения. Толкование заканчивается на Мф.25:46 и содержит две значительные лакуны: первая между гомилиями 22 и 23 – пропущено толкование на Мф.8:11-10:15; и вторая, еще больше, между гомилиями 31 и 32 – пропущено толкование на Мф.13:14-18:35. Атрибуция ОІМ Иоанну Златоусту, очень древняя, но не имеющая (как признавал уже Эразм Роттердамский) никакого основания, сыграла важную роль в том, что это сочинение дошло до нас. По всей вероятности, если бы оно не было помещено под защиту великого имени, ему не суждено было бы пережить столько столетий. На самом деле автором комментария был арианский епископ или пресвитер, живший’в первые десятилетия пятого века в одной из придунайских епархий, где присутствие этих еретиков было весьма заметным. Исследователи расходятся в суждении о том, на каком языке было изначально составлено данное сочинение: на греческом или на латинском. Дж. ван Баннинг предполагает, что оригинал был латинским, но был написан в пограничном регионе, где наблюдалось сильное влияние греческого языка[8]. Ведя полемику с «еретиками» (под которыми подразумевались православные, доминировавшие в тот момент благодаря поддержке императора Феодосия) [9], неизвестный автор проявляет свои взгляды как арианские только в немногих сложных с вероучительной точки зрения фрагментах текста, что послужило дополнительным фактором для сохранения этого сочинения на протяжении многих веков. Основная часть рассуждений автора носит моральнонравственный и, соответственно, вполне ортодоксальный и общий характер. Именно фрагменты подобного рода в основном были включены в нашу подборку. Уже в конце средних веков фрагменты, компрометировавшие текст с точки зрения вероучения как отражавшие арианские взгляды автора, были переписаны, и эта тенденция была продолжена первыми издателями. Поэтому издание, помещенное в Патрологии Миня [10], является в этом плане неудовлетворительным. Однако такие недостатки достаточно незначительны, и они не делают невозможным использование текста, представляющего собой наиболее значительный комментарий на Евангелие от Матфея, написанный на латыни.

Автор ОІМ, использовавший в своей работе труды Оригена и, возможно, Иеронима, демонстрирует прекрасное знакомство с теорией и наиболее распространенными приемами аллегоризирующей экзегезы александрийской традиции. Он не обделяет вниманием и буквальное истолкование текста, которое прежде всего используется им для морального наставления. Однако он всей душой разделяет убеждение Филона и Оригена в том, что Писания скрывают за завесой слов более глубокое и истинное значение, пролить свет на которое он старается, применяя все ресурсы, которые предоставляет ему традиция аллегоризации, отдавая явное предпочтение этимологическому символизму. Его цель – выявить самый сокровенный смысл Евангелия от Матфея, с тем чтобы показать, как он понимает логику, разумность поступков Иисуса, в основе которых всегда лежит стремление к духовному благополучию человечества. Автор ведет изложение в диалектической манере, давая как буквальное, так и духовное объяснение текста подробно и в точных словах. Понятно, что проводимая с такой четкостью и строгостью аргументации экзегеза приносила большое интеллектуальное удовольствие схоластикам, и неудивительно поэтому услышать от Фомы Аквинского, что он скорее предпочел бы заполучить полный текст ОІМ, нежели стать правителем Парижа [11].

Как мы уже видели, интерес автора в значительной степени – в предметах морального значения: в этой сфере его внимание направлено прежде всего на условия существования Церкви, в особенности ее иерархии, проступки которой он критикует с не меньшей силой, чем Ориген. Моральное поведение означает ответственность, и автор постоянно подчеркивает ее значение, проявляя очевидное знакомство с полемикой между Августином и пелагианами, причем он разделяет позиции первого, однако постоянно подчеркивает значение свободной воли. Как представитель маргинального меньшинства, коему суждено уменьшаться день ото дня, он остро ощущает подвешенное положение, в котором находятся он сам и его сообщество. Поэтому он постоянно возвращается к традиционной теме отвержения иудеев и избрания Церкви из язычников, причем, по его мысли, под это осуждение подпадают и те люди, которых он считает еретиками: они являются в настоящее время наследниками иудеев по причине той позиции власти, которой они обладают. С целью укрепить решимость оставшихся верными он поднимает и акцентирует тему гонений, которые являются окончательным испытанием с целью определить стойкость и способность к самопожертвованию немногих избранных.

Мы уже говорили о значении катен для получения фрагментарного знания о греческих экзегетических текстах, не дошедших до нас в своей первоначальной форме. Благодаря изданию Дж. Ройсса12 в нашем распоряжении теперь имеются четыре ряда фрагментов различного размера и ясности содержания, происходящие из комментариев на Евангелие от Матфея, составленных весьма важными и ранними авторами, присутствие которых весьма увеличивает научную ценность данного сборника. Это Феодор Гераклийский13, Аполлинарий Лаодикийский, Феодор Мопсуестийский и Кирилл Александрийский. На основании этих фрагментов мы можем судить о способности авторов использовать даже мельчайшие детали библейского текста с целью продемонстрировать причины, лежащие в основе действий Иисуса, и тенденцию связывать текст с теми или иными фрагментами других Евангелий, с тем чтобы расширить понимание значения этих действий в контексте домостроительства искупления. В частности, в случае с Феодором Мопсуестийским даже по фрагментам можно составить достаточно ясное представление о характерной для его экзегетического стиля технике объяснительного парафраза, в котором библейская история сплетается воедино со своим объяснением. Что касается Кирилла, то, несмотря на то, что он более сдержан в принятии геременевтических позиций александрийской традиции, чем Ориген и Дидим, присутствие этой традиции столь же отчетливо видно в его фрагментах, которых насчитывается значительно больше, чем в случае с тремя остальными авторами. Я имею в виду не только то, что в сравнении с сочинениями этих трех авторов у Кирилла намного больше места уделяется аллегоризации библейского текста, но также и его акцент на темах истории спасения (с целью подчеркнуть враждебное отношение иудеев) и педагогического значения воплощенного Христа, согласного с Его ролью в домостроительстве Ветхого Завета.

Серийные гомилии.

90 гомилий Иоанна Златоуста на Евангелие от Матфея были произнесены в Антиохии, когда этот проповедник был еще пресвитером, вероятно, в 390 г. В среднем они достаточно длинны и покрывают без пропусков и систематично все Евангелие от Матфея целиком. Хотя каждая речь остается автономной и законченной в отношении к остальным, все они теснейшим образом взаимосвязаны, чем доказывается, что этот исключительный ораторский tour de force был закончен в течение краткого периода времени. Ораторское мастерство Иоанна Златоуста прежде всего славилось своей способностью к пробуждению эмоционального восприятия в слушателях. Этот дар также проявляется в гомилиях на Евангелие от Матфея в щедром применении паренэзы14 и в тенденции к морально-нравственному истолкованию, вопреки эксплицитно заявленной экзегетической природе текста. Однако эта последняя также никогда не упускается из виду: это очевидно не только в том, что достаточный объем текста посвящается экзегезе, но и в том, что объясняемый библейский текст систематически разбивается на фрагменты. Несмотря на постоянное извлечение из библейского повествования моральных уроков и на то, что интонация автора постоянно остается экспрессивной, экзегеза и паренэза обычно вполне различимы в тексте гомилии.

Хотя Златоуст старался избегать полемического тона, к которому были столь привержены его учитель Диодор Тарсийский и друг Феодор Мопсуестийский, и мудро предпочитал не занимать чересчур односторонних и потому опасных позиций, он, тем не менее, принадлежал к антиохийской школе как в вероучительной, так и в экзегетической перспективе. Поэтому неудивительно, что в его гомилиях на Евангелие от Матфея систематически проводится буквальное истолкование библейского текста.

Будучи направляемо таким основным интересом, истолкование Иоанна Златоуста обычно следует определенной схеме. Во многих случаях оно начинается с аллюзии на словечко τότε (тогда, в то время), открывающего многие библейские фрагменты, – Златоуст употребляет вопросительное местоимение πότε (когда?). Ответ на этот вопрос определенным образом задает положение истолкования внутри сюжета библейского повествования. Объяснения Златоуста очень живые, он создает практически зримые образы. Его задачей является как можно яснее и систематичнее продемонстрировать человеколюбие, демонстрируемое в поступках Иисуса, и заключающийся в них поучительный смысл. Даже в тех случаях, когда эти поступки кажутся противоречащими друг другу (например, в одних случаях Иисус совершает знамение, о котором Его просят, в других отказывается сделать это), их смыслом всегда является достижение определенного педагогического эффекта, исходя из того, что наиболее полезно для присутствующих в тот момент людей. По контрасту с неограниченной благостью Иисуса с максимальной четкостью выявляется злобная натура Его врагов. Очевидно, что экзегеза, следующая таким принципам и извлекающая из них моральные уроки, именно в буквальном истолковании находит для себя наиболее приемлемый способ выражения.

Благодаря работе нескольких ученых, прежде всего Р. Этэ и Ж. Лемарье, мы сегодня располагаем весьма полным представлением об экзегетических трудах Хроматия, епископа Аквилейского в конце четвертого – начале пятого столетия15. Они идентифицировали, собрали и издали его гомилии, разбросанные по различным собраниям проповедей и дошедшие до нашего времени анонимно или под именем Иеронима Стридонского и Августина Иппонского. В дополнение ко многим отдельным проповедям, Хроматию был заново атрибутирован целый корпус сочинений: это 59 гомилий на Евангелие от Матфея, которые следует датировать последними годами его епископского служения (после 400 г.). Данный корпус начинается с гомилии, выступающей в качестве пролога, из которой мы узнаем о намерении оратора истолковать в последовательном ряде гомилий все Евангелия подряд. На самом деле гомилии 1-48 выступают в качестве связного текста, в котором дается последовательное истолкование, с очень небольшими пропусками, Евангелия от Матфея от начала до Мф.9:31. Последующие гомилии, наоборот, иллюстрируют лишь избранные фрагменты Евангелия, последний из которых – это Мф.18:19-35. Очевидно, что многие гомилии утрачены. В целом, по сравнению с Иоанном Златоустом, гомилии Хроматия довольно коротки, что было обычно для Запада. Кроме того, хотя паренэсис постоянно вклинивается в изложение, дидактический элемент все же очевидным образом преобладает. Первичной задачей изложения является объяснение слушателям значения предварительно зачитанного фрагмента Священного Писания.

Подобно Иларию Пиктавийскому, на котором он в значительной степени основывается, Хроматий придерживается руководящих принципов и норм александрийской экзегезы, которые стали известны ему непосредственно из иеронимовых переводов гомилий Оригена. Параллельно им было усвоено и лежащее в их основе представление о том, что одному и тому же фрагменту Писания может быть дана более чем одна интерпретация на уровне духовного понимания. Приверженность максиме sensus spmtalis multiplex est автор демонстрирует неоднократно. Таким образом, аллегорическое истолкование достигает в экзегезе Хроматия значительного размаха в связи с тем, что ему необходимо применить текст Евангелия к современной ему ситуации в Церкви. Если учитывать исторический контекст литературного творчества Хроматия, мы поймем, что его особый интерес состоит в раскрытии опасностей, представляемых различными еретиками той эпохи. Зачастую он напоминает о той ответственности, которая лежит на членах церковной иерархии, равно как и о необходимости почтительного к ним отношения. Но наиболее характерной чертой экзегезы Хроматия является постоянно прослеживающаяся тенденция установления связи между интерпретируемыми фрагментами Священного Писания и ветхозаветными текстами. Ему это нужно не столько для того, что-бы из этого сопоставления вывести то или иное аллегорическое истолкование, сколько для того, чтобы подчеркнуть единство всего откровения, демонстрируя, что пророки и другие герои Ветхого Завета предчувствовали и предвозвестили весьма значительную часть того, что содержится в Евангелии. Становится очевидно, что основной интерес Хроматия состоит в ознакомлении слушателей с текстом Ветхого Завета, который, как мы узнаем из различных источников, был достаточно плохо известен большинству верующих на Западе. Гомилетические произведения Хроматия представляют для нас особый интерес, поскольку благодаря им мы знакомимся с определенным проповедническим методом; он не достигает таких высот экзегезы, как те великие авторы, творчество которых обсуждалось выше, хотя его работа вполне качественна. Скорее, параллели можно найти в творчестве других современных ему проповедников среднего уровня (Гауденций из Брешии († ок. 410), Зенон Веронский († ок. 380), Григорий Эльвирский († 385), из чего можно заключить, что в данном случае мы имеем дело с наиболее обычным для западной Церкви той эпохи типом гомилетической активности.

Гомилии и другие источники

Гомилии на воскресные и праздничные дни часто были основаны на фрагментах Евангелия от Матфея, и, соответственно, через призму этого жанра мы можем углубить свое понимание святоотеческой экзегезы этого Евангелия. Для того чтобы собрание текстов было максимально разнообразным и представительным, в него были включены отрывки из экзегетов различного уровня – от самых знаменитых, таких как Августин Иппонский и Григорий Великий, до малоизвестных, как, например, так называемый Епифаний Латинянин, епископ (?-?І вв.), чье творчество имеет важное значение для наших целей, подобно творчеству Хроматия. Здесь мы должны еще раз вспомнить о троице таких великих латинских проповедников первой половины пятого века, как Лев Великий († 461), Максим Туринский (465 ??)?) и Петр Хризолог (450 ??)?), епископ Равенны, – а на Востоке о Евсевии Эмесском и Севере Антиохийском. Наследие двух последних дошло до нас исключительно в переводах на латинский и сирийский соответственно. Воскресные гомилии по самой своей природе меньше, чем серийные, подходили для того, чтобы давать систематическую экзегезу евангельского текста. На самом деле, мне пришлось опустить в данном собрании многие гомилии, в основном восточных авторов, поскольку специфический характер их экзегетического подхода в слишком большой мере определяется паренэсисом или другими общими литургическими целями, чтобы они были полезны в свете задач настоящего собрания текстов. Напротив, в случае упомянутых выше ораторов (за исключением только Евсевия Эмесского и Льва Великого), систематическая практика разбиения истолковываемого текста на фрагменты позволяла уделять достаточно внимания специфически экзегетическим целям гомилии, пусть эти цели не всегда достигались самым эффективным образом.

Тексты, объединенные здесь в одну рубрику, представляют собой широкое разнообразие выразительных форм и эксплицитно экзегетического содержания. С одной стороны, это крайне подчеркнутый риторический тон Петра Хризолога или Евсевия Эмесского (просвечивающий даже сквозь латинский перевод в случае последнего), с другой – скромная проза Епифания Латинянина, тоже, впрочем, весьма высокого литературного качества. Григорий Великий также подчас выражает себя в менее элементарной форме, чем поначалу кажется читателю. Что касается герменевтического ratio, то за исключением Евсевия Эмесского, предшественника антиаллегорической реакции в Сирии и Палестине середины четвертого столетия, наблюдается общая тенденция к духовноориентированной экзегезе. Такая экзегеза широко использовала аллегоризацию, учитывая силу воздействия образной речи на аудиторию, что обеспечивало больший эффект в пастырской работе. Хотя Север проповедовал в Антиохии, которая столетием ранее была оплотом экзегетов-буквалистов, сам он весьма открыт в отношении аллегоризации. Это роднит его с Иоанном Златоустом, его великим предшественником, несмотря на все их расхождения в образе истолкования и на его тенденцию ограничивать истолкование контекстом жизненного служения Иисуса. Напротив, Августин Иппонский и Григорий Эльвирский предпочитают осовременивать и обобщать духовный смысл этого служения с целью применить его к текущим нуждам Церкви и верующих. В целом мы сталкиваемся с качественными экзегетическими произведениями, среди которых выделяются несомненные вершины: сочинения Августина и Севера. Это показывает, что многовековая практика, обогащенная теоретическими размышлениями над истолкованием Библии, привела к распространению, даже в скромных с культурной точки зрения кругах, принципов, которым должно было следовать истолкование священного текста, обеспечивая надежным основанием труды греческих и латинских экзегетов.

В заключение кратко рассмотрим еще некоторые использованные нами тексты, которые либо не являются экзегетическими по своей природе, либо не подпадают ни под одну из разновидностей, на которые мы разделили весь имеющийся экзегетический материал. Я имею в виду три трактата о молитве: Тертуллиана (De oratione), Киприана Карфагенского (De dominica oratione) и Оригена (De oratione). В каждом из них объясняется, слово за словом, Молитва Господня – как единственная молитва, которой научил Сам Иисус и в которой, следовательно, заключено в сжатой форме все Его учение. Из известных нам обращений к отдельному верующему вне литургического контекста объяснение Тертуллиана является древнейшим. В отличие от него, в толковании Киприана предметом интереса является значение этой молитвы для общества. Ориген же, как обычно, демонстрирует прежде всего духовное понимание слов Иисуса. В своей книге De sermone Domini in monte (0 нагорной проповеди Господа), написанной около 395 г., Августин также приводит объяснение Молитвы Господней, но уже в более широком контексте всей Нагорной проповеди. Даже в этой работе преобладающий интерес Августина лежит в объяснении священного текста с точки зрения того, как он соотносится с современным ему положением Церкви и ее индивидуальных членов. В результате его экзегеза носит преимущественно моральный характер, с вкраплениями замечаний, относящихся к вероучительной сфере. В книге De consensu evangelistarum (О согласии евангелистов), созданной около 400 г., рассматриваются противоречия, возникающие из сравнения повествований об одних и тех же событиях в четырех Евангелиях. На такие кажущиеся противоречия часто указывали язычники для доказательства недостоверности этих текстов, и уже на протяжении двух веков данный предмет привлекал внимание экзегетов и полемистов. Августин приобщается к этой уже устоявшейся традиции, демонстрируя типичные для него свободу и оригинальность подхода. Для целей данного сборника интерес представляли те фрагменты, где Августин рассматривает начало и конец Евангелия от Матфея.

Критерии отбора и упорядочивания текстов

Из сказанного выше становится ясно, что патристические сочинения, посвященные истолкованию Евангелия от Матфея, дошли до нас в значительном объеме, в особенности если сравнить его с сохранившимся материалом, имеющим отношение к другим книгам Нового и, тем более, Ветхого Заветов. Очевидным образом, данный материал распределен неравномерно: некоторые работы принципиальной важности сохранились не полностью (Ориген, Хроматий Аквилейский, ОІМ) либо содержат местами объяснения, краткость которых делает их бесполезными для нашей работы (Иларий Пиктавийский, Иероним Стридонский). Для определенного количества евангельских фрагментов мы имеем только два полезных истолкования, в то время как для других в нашем распоряжении – десять и более интерпретаций, так что приходится выбирать, хотя подчас такой выбор требует болезненного отсеивания ценного материала. В этом последнем случае в основе выбора лежало желание представить наиболее широкое разнообразие интерпретаций и герменевтического подхода. В качестве общего принципа, в тех случаях, когда это позволял имевшийся под рукой материал, я старался подбирать по крайней мере по четыре истолкования на каждый евангельский фрагмент, иногда увеличивая их число до шестисеми – в тех случаях, когда либо истолковываемый текст, либо предложенные истолкования и их значительное разнообразие представляли достаточный интерес, чтобы пойти на такое расширение раздела.

В распределении материала я последовал методу составителей древних катен, разбив Евангелие от Матфея на фрагменты, каждый из которых снабжался рядом истолкований. При разбиении текста на фрагменты я руководствовался желанием выделить отрывки текста, каждый из которых представляет некоторую логическую завершенность, но стремясь при этом избежать излишней фрагментации текста. В результате фрагменты имеют весьма различный размер: от одного до восьми стихов каждый – при том что оптимальным размером, как мне казалось, был фрагмент от двух до четырех стихов. Особый случай представляют притчи, некоторые из которых имеют размер более восьми стихов: для них делалось исключение, и я старался представить их как единое целое. То же относится к родословной Иисуса (Мф.1:2-16). Что же касается расположения толкований, сопровождающих и объясняющих каждый фрагмент Евангелия, то они распределялись по возможности в наиболее логичной последовательности, без учета хронологического соотношения их авторов. Поскольку многие толкования затрагивают не весь объем того фрагмента, к которому они относятся, то они были распределены в соответствии с последовательностью фрагмента – от начала до конца. В тех же случаях, когда мы имеем дело с различными толкованиями одного и того же текста, я распределял их в соответствии с возрастанием сложности, начиная с наиболее простых и наиболее буквальных толкований и заканчивая более сложными, обычно аллегорическими.

Значительная часть выбранных отрывков происходит из комментариев и серийных гомилий, поскольку только в этих текстах можно найти последовательное истолкование даже длинных фрагментов евангельского текста. Именно эти отрывки образуют структурную основу данного собрания. Их отбор производился таким образом, что каждая евангельская перикопа обычно сопровождается несколькими полными толкованиями, неизбежно носящими самый общий характер. Использование отдельных, несерийных, гомилий позволило обогатить и разнообразить эту однородную схему за счет добавления некоторых толкований, представляющих, на наш взгляд, особый интерес. Отобранные и представленные здесь экзегетические тексты различаются не только стилем и глубиной толкования, но также и размером, занимая от нескольких строк до целой страницы. При выделении конкретного фрагмента толкований я руководствовался единственным критерием: чтобы он представлял собой связный и завершенный дискурс. Сам характер данного собрания требовал разделения длинных экзегетических текстов на несколько фрагментов, а также зачастую – изоляции важного фрагмента путем вырывания его из контекста. В то время как тексты некоторых экзегетов (например, Иеронима Стридонского и Иоанна Златоуста) вполне безболезненно проходят через данную операцию, другие несколько пострадали от нее. Последнее относится, например, к текстам Оригена, что обусловлено характером дискурса и постановки проблем в его экзегезе, а также к сочинениям Августина Иппонского и Илария Пиктавийского. В случае Оригена мы решили ограничиться почти исключительно его аллегорическими толкованиями. Однако, чтобы у читателя не создалось превратного представления о трудах этого великого экзегета, следует помнить о том, что буквальное истолкование также подразумевается им как само собой разумеющееся. Это верно и в отношении других авторов. С целью не пропустить некоторые толкования, имеющие особо важное значение, мне пришлось включить в подборку некоторые достаточно длинные тексты.

 

 

2. Знак «†» указывает на время кончины. – Прим. ред.

3. Некоторые из произведений Феодора Мопсуестийского распространялись под именем Феодора Гераклийского, что нашло отражение в TLG (см. библиографию). – Прим. ред.

4. См. Быт.16-17.

5. См.: «Series veteris interpretationis Commentariorum Origenis in Mattaeum», PG 13 (1862): 1599? 1800. – Прим. ред.

6. См.: «Fragmenta ex commentariis in evangelium Matthaei», in Origenes Werke, vol. 12, eds. E. Klostermann, E. Benz. GCS 41/1 (1941): 3-235. – Прим. ред.

7. Т.е. Феодора Мопсуестийского. – Прим. ред.

8. См.: «Opus imperfectum in Matthaeum», ed. J. van. Banning, SJ, CCL 87B (Tumholt, 1988), стр. iii.

9. Годы правления 379-395.

10. См.: «Opus Imperfectum in Matthaeum», PG 56 (1862): 611-946. – Прим. ред.

11. См.: Journal of Theological Studies 46:1 (1995): 359-360.

Изложив достаточно подробно критерии, которыми я руководствовался при отборе и распределении материала, я могу добавить, что это лишь самые общие соображения. Все они подчинены основополагающему критерию: создать такое собрание текстов, которое было бы, в рамках отпущенного объема, наиболее богатым и разнообразным. Решение о разбиении комментария к Евангелию от Матфея на два тома, первый из которых посвящен главам 1-13, а второй – главам 14-28, было принято издателем, в связи с чрезвычайно большим объемом имеющегося материала. Это вполне соответствует тому значению, которое ранняя Церковь приписывала этому Евангелию. Данное введение поможет читателю сориентироваться в обоих томах.

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru