Да это антитеза, Сергий!
Это воображаемая последовательность в развитие Ваших слов. Антитеза Вашим словам. Читайте внимательней.
Посмертные мытарства - внебиблейская мифология или истина?
- Автор темы Сергей Шишкин
- Дата начала
- Статус
Это воображаемая последовательность в развитие Ваших слов. Антитеза Вашим словам. Читайте внимательней.
Вот слова тех, кто сподобился проходить мытарства, но по милости Божией, был еще возвращен, чтобы принести истинное покаяние!!!
Монахиня Сергия (в миру Татиана Ивановна Клименко) в последние годы жила в Пюхтицком Успенском монастыре в Эстонии († 7 октября 1994 г). В молодости (в 1924 г., еще до монашеского пострига, бывшего в 1925 г.) во время тяжелой болезни (воспаление легких), по молитвам ее духовного отца Стефана (Игнатенко, † 1973 г.), иеромонаха Успенского монастыря на горе Бештау, ей было дано видение - прохождения мытарств. Приводим небольшой отрывок из ее рассказа (Полностью рассказ монахини Сергии помещен в газете «Духовная нива», 1997 г., №2 (9).
...В течение недели болезни я сознание не теряла. В ту памятную ночь я вполне ориентировалась в окружающей обстановке, не спала и видела отчетливо всю комнату, спящую родственницу на соседней постели и зажженную свечу. Я силилась читать про себя Иисусову молитву. Сначала все шло как обычно, но потом я стала ощущать злую силу, сопротивляющуюся молитве Иисусовой и стремящуюся отвлечь меня от нее: то плыли передо мной пейзажи дивной красоты, то звуки симфонического оркестра врывались в мое сознание. Один момент - я залюбуюсь, заслушаюсь, оставив слова молитвы, и... злая сила потрясает меня до основания.
В такой борьбе, томясь от жара, но в полном сознании, я вдруг вижу перед собой отца Стефана с крестом на груди. Отдавая себе отчет в невозможности его появления, я начала читать «Да воскреснет Бог...», памятуя совет отцов. Отец Стефан дожидается окончания молитвы, говорит с улыбкой «Аминь» и... в мгновение ока берет из меня душу.
Мы очутились с ним словно в недрах земли и шли по высоким обширным пещерам, расположенным, как я чувствовала, где-то в глубине недр.
Я была в монашеском, скорее в послушническом одеянии, а отец Стефан - в своей обычной черной рясе. Он шел впереди, а я следом за ним. Путь наш шел по берегу ручья с черной, быстро текущей водой. Его русло пересекало пещеру, и мы направились к истоку его.
Я подумала о том, что может обозначать этот поток, и мгновенно почувствовала, как отец Стефан подумал мне в ответ: «Это мытарство - за осуждение». (Далее также мы не говорили, но общались мысленно). Я поняла, что нахожусь на мытарствах, которые мне пришлось бы пережить, если бы я тогда умерла. Мы подошли к истоку черного ручья и увидели, что он вытекает из-под огромных, мрачных, тяжелых дверей. Я «услышала» мысли отца Стефана, объясняющие мне, что там, за этими ужасными дверями, мытарства за смертные грехи. Чувствовалось, что там царит невообразимый ужас и страдание. Отец Стефан повернул от этих врат назад, и я вдруг увидела на дне ручья, среди прочих многочисленных людей мою знакомую, которая и до сих пор жива. Отец Стефан, повернувшись ко мне, подумал с каким-то ударением: «Осуждение (ближнего) никогда не прощается». И я с необычайной яркостью ощутила свою виновность в отношении этого греха и невозможность оправдать себя. С ужасом взмолилась я о душе, погруженной в черные воды, и... вдруг она вышла оттуда в своем человеческом облике, и притом сухая.
Отец Стефан объяснил мне, что если бы эта раба Божия умерла в том состоянии, в каком она была тогда, то она мучилась бы вечно. По милосердию и смотрению Божию ей будут дарованы при жизни великие страдания, которые помогут ей очиститься от этого греха...
Мы пошли дальше, и вдруг наш путь преградили весы. На одну чашу беспрерывным потоком падали мои добрые дела, а на другую с сухим треском, падая и рассыпаясь, сыпались пустые орешки. Они только ударяли по левой чашке весов, но, несмотря на это, пустая чаша перевешивала полную. В их треске звучала злая насмешка надо мной: эти пустые орешки изображали собой самоуслаждение, сопутствующее моим добрым делам, тщеславие, их обесценивающее.
Пустые орешки перевесили... Первая чаша взвилась высоко. Я стояла безответная, убитая, осужденная...
Вдруг на правую чашу упал кусок пирога и перевесил. Словно кто-то в долг дал мне, но что дал - я не поняла. Возможно, это были чьи-то молитвы. Весы исчезли, путь опять был свободен. С трепетом я следовала за отцом Стефаном, и вдруг пред нами предстала гора пустых бутылок. Что-то нелепое, глупое было в ней. Гора словно надувалась, величаясь. Это, увы, была моя гордость. Непередаваемо остро я почувствовала всю глупость и ложность ее. И опять остановилась, не находя мысли, оправдывающей меня.
Если бы я уже умерла, то должна была бы трудиться на этом месте, чтобы откупорить каждую пустую бутылку, и это было бы мучительно и бесплодно. «Еще не умерла», - подумал отец Стефан взмахнул рукой: Благодать Божия вскрыла сразу все бутылки. Путь открылся, и мы пошли дальше...
Каким-то образом мы с отцом Стефаном поднялись, словно на более высокий ярус... и далее очутились, словно в магазине готового платья. Необычайная духота и уныние составляли как бы воздух этого помещения. Я увидела множество одежды, висящей рядами, и между ними свою душу в виде какой-то одежды, распяленной на вешалке...
Должна оговориться, что мне очень трудно излагать виденные образы, слова не могут передать их тонкости и необычайной убедительности. Все сейчас звучит грубо и вместе с тем бледно (ничего не выражает)...
Меня охватило необычайно рельефное и яркое ощущение виновности, чувство невозможности оправдаться - непщевати вины о гресех: такой осязательной вина никогда не ощущалась при жизни. Множество висевших одежд - это были мои мысленные пожелания материальных приобретений, даже и не осуществившиеся...
Мы поднялись выше и вошли в какое-то небольшое помещение, являющееся частью большого, словно это был отгороженный угол комнаты. В нем стояли какие-то уроды, потерявшие образ человеческий, - трудно мне выразить это, но они были как бы «покрыты срамом», словно облиты помоями. Тут я поняла, что значит безобразие, оно воистину есть потеря образа и подобия Божия, так как это были люди, употреблявшие великий дар Божий - слово, - на похабщину, любившие в своей жизни неприличные анекдоты. Я с облегчением подумала, что уж этим-то я не грешна, и вдруг услышала, как эти чудовища заговорили хриплыми, нечистыми голосами: «Наша, наша!» Я обомлела и с кристальной ясностью вспомнила, как, будучи ученицей младших классов, сидела с подругой в пустом классе и писала в тетради какие-то глупости. Кажется, я никогда об этом и не вспоминала. Опять неоплатный долг! Нечем покрыть, нечем оправдаться! В отчаянии, закрывая глаза, чтобы не видеть этих омерзительных уродов, я бросилась к отцу Стефану и, услышав в своем сердце его мысли-слова «может покаяться», проскользнула за ним к выходу...
С трепетом последовала я за отцом Стефаном... Идя дальше и словно наклонившись, я увидела, как бы сквозь окна, нижнее помещение, вроде отделения кондитерской: там рядами стояли мириады пирожных, конфет, изображавших мою любовь к «сладенькому» - гортанобесие. В строгом порядке, в каком стояли эти кондитерские изделия, таилась бесовская ехидность, - они, бесы, возбуждали во мне эту страсть, они же старательно и запомнили содеянное. Если бы я умерла, то должна была бы снова все это поглощать, но уже без желания, нестерпимо страдая, как бы под пыткой. Знакомые спасительные слова: «еще не умерла», дали возможность идти дальше...
Далее мы очутились в высоких просторных залах. Они были красивы, но как-то чуждо холодны душе. Это были как бы храмы без Бога. Мы долго шли: храмы сменялись один за другим, и я тоскующим взглядом обводила их высокие своды. Еле передвигая ноги от усталости, я услышала мысленный укор отца Стефана: «Зачем много мечтала, ведь это все твои мечты!»...
Вдруг наш путь преградило дивное явление: представьте себе лепестки розы, пронизанные лучами солнца, и вот, сотканный из подобного кроткого сияния, весь розовый и вместе золотой, в полном архиерейском облачении стоял перед нами Святитель Николай Чудотворец. Я пала на колени и, склоняясь ниц, видела душевными очами, как Святитель Николай поцеловал отца Стефана в щеку. Я испытала пламя жгучего стыда. Мучительно заныли все язвы душевные, словно обнаженные и освещенные изнутри этой потрясающей близостью со святостью. Не могу передать никакими словами то ощущение, потускневшее сейчас от времени, - ощущение всеобъемлющее, подавляющее - своего недостоинства, нечистоты, невозможности прикоснуться, поднять глаза. Я поняла это сердцем, почему грешнику нет места в раю, - он не может вынести ощущения близости к святыне...
Мы с отцом Стефаном шли по дороге и вошли в храм. В его притворе царил полумрак, а в главной части храма сиял свет... Мы прошли в главный придел... и я замерла от чудного видения: перед иконостасом, в воздухе, облитая лучами света, падавшего косо из окна храмовой стены, стояла стройная фигура. Это была дева, облаченная в светлое одеяние, ниспадавшее мягкими складками. Она стояла легко и свободно в лучах света, и я, вглядываясь в нее, чувствовала, что знала ее когда-то. Она была воплощением благородства и красоты, печать образа Божия лежала неискаженно на ней... Образ есмь неизреченныя Твоея славы...
«Кто ты, милая, родная, бесконечно близкая?» - шептала я, не в силах оторваться от дивного облика. Тщетно силилась я вспомнить. Минутами мне казалось, что вот-вот я ее узнаю, вспомню ее, но потом опять, словно туманом, заволакивало все внутри. И вдруг я узнала ее-это была моя душа! Душа, данная мне Творцом, душа в том девственном состоянии, в каком она вышла из купели крещения. Образ Божий в ней был еще не искажен...
Я не сводила глаз, глубоко потрясенная, но вдруг из серого сумрака притвора выступила одна из сидевших там фигур. Это было ужасное, несказанное чудовище - на свиных ногах, с огромными черными губами поперек живота, безобразная, низкая баба... Она властно подходила ко мне, как к своей должнице, и - о ужас! - я узнала в ней свою душу, - душу в том состоянии, в каком она находится сейчас, - безобразная, исказившая в себе образ Божий...
Слов нет выразить, что было тогда в моем сердце...
О. Стефан отстранил чудовище, хотевшее как бы прильнуть ко мне со злорадством, словами: «Еще не умерла, может покаяться» - и повел меня к выходу...
Несколько раз во время этого сна я приходила в себя, видела комнату, слышала дыхание спящей родственницы. Сознательно не желая продолжения этого сновидения, я читала молитву, но снова против воли уходила из себя. Когда я окончательно проснулась, сгорая от жара, увидела знакомую обстановку и вспомнила пережитое во сне, то ясно почувствовала приближение смерти. В душе поднялась томительная тоска от сознания бесцельно прожитой жизни. Умирала я, не приобретя ничего, не принеся Богу ни одной добродетели, не исполнив ни одной заповеди. И не приготовив себя к вечности. «Даром, даром прожитая жизнь», - с какой-то стихийной силой твердила во мне обнаженная совесть...
И тут в ответ с такой же силой во мне поднялся пламенный молитвенный призыв к Царице Небесной с просьбой дать мне время на покаяние...
Еще не умолкли на запекшихся губах слова молитвы, как я почувствовала дивное прохладное дуновение, обнявшее меня всю словно благодатной росой. Жара как не бывало. Я почувствовала легкость, возвращение к жизни. Чувствуя полное выздоровление, я увидела в щель между оконными ставнями мерцающую чистую звездочку, зовущую меня к новой, обновленной жизни.
Пришедший поутру врач констатировал полное выздоровление. Пред Господом Богом исповедую, что все виденное излагала без всякого преувеличения или умалчивания. Богу нашему и Пречистой Преблаженной Деве Богородице слава во веки веков. Аминь...». (стр. 366-371).
(“Золотой святыни Свет…”; Воспоминания Матушки Надежды последней монахини Марфо-Мариинской обители; Автор-составитель Неволила Елена Владимировна; Издательство «Сибирская Благозвонница»; Москва 2004).
...В течение недели болезни я сознание не теряла. В ту памятную ночь я вполне ориентировалась в окружающей обстановке, не спала и видела отчетливо всю комнату, спящую родственницу на соседней постели и зажженную свечу. Я силилась читать про себя Иисусову молитву. Сначала все шло как обычно, но потом я стала ощущать злую силу, сопротивляющуюся молитве Иисусовой и стремящуюся отвлечь меня от нее: то плыли передо мной пейзажи дивной красоты, то звуки симфонического оркестра врывались в мое сознание. Один момент - я залюбуюсь, заслушаюсь, оставив слова молитвы, и... злая сила потрясает меня до основания.
В такой борьбе, томясь от жара, но в полном сознании, я вдруг вижу перед собой отца Стефана с крестом на груди. Отдавая себе отчет в невозможности его появления, я начала читать «Да воскреснет Бог...», памятуя совет отцов. Отец Стефан дожидается окончания молитвы, говорит с улыбкой «Аминь» и... в мгновение ока берет из меня душу.
Мы очутились с ним словно в недрах земли и шли по высоким обширным пещерам, расположенным, как я чувствовала, где-то в глубине недр.
Я была в монашеском, скорее в послушническом одеянии, а отец Стефан - в своей обычной черной рясе. Он шел впереди, а я следом за ним. Путь наш шел по берегу ручья с черной, быстро текущей водой. Его русло пересекало пещеру, и мы направились к истоку его.
Я подумала о том, что может обозначать этот поток, и мгновенно почувствовала, как отец Стефан подумал мне в ответ: «Это мытарство - за осуждение». (Далее также мы не говорили, но общались мысленно). Я поняла, что нахожусь на мытарствах, которые мне пришлось бы пережить, если бы я тогда умерла. Мы подошли к истоку черного ручья и увидели, что он вытекает из-под огромных, мрачных, тяжелых дверей. Я «услышала» мысли отца Стефана, объясняющие мне, что там, за этими ужасными дверями, мытарства за смертные грехи. Чувствовалось, что там царит невообразимый ужас и страдание. Отец Стефан повернул от этих врат назад, и я вдруг увидела на дне ручья, среди прочих многочисленных людей мою знакомую, которая и до сих пор жива. Отец Стефан, повернувшись ко мне, подумал с каким-то ударением: «Осуждение (ближнего) никогда не прощается». И я с необычайной яркостью ощутила свою виновность в отношении этого греха и невозможность оправдать себя. С ужасом взмолилась я о душе, погруженной в черные воды, и... вдруг она вышла оттуда в своем человеческом облике, и притом сухая.
Отец Стефан объяснил мне, что если бы эта раба Божия умерла в том состоянии, в каком она была тогда, то она мучилась бы вечно. По милосердию и смотрению Божию ей будут дарованы при жизни великие страдания, которые помогут ей очиститься от этого греха...
Мы пошли дальше, и вдруг наш путь преградили весы. На одну чашу беспрерывным потоком падали мои добрые дела, а на другую с сухим треском, падая и рассыпаясь, сыпались пустые орешки. Они только ударяли по левой чашке весов, но, несмотря на это, пустая чаша перевешивала полную. В их треске звучала злая насмешка надо мной: эти пустые орешки изображали собой самоуслаждение, сопутствующее моим добрым делам, тщеславие, их обесценивающее.
Пустые орешки перевесили... Первая чаша взвилась высоко. Я стояла безответная, убитая, осужденная...
Вдруг на правую чашу упал кусок пирога и перевесил. Словно кто-то в долг дал мне, но что дал - я не поняла. Возможно, это были чьи-то молитвы. Весы исчезли, путь опять был свободен. С трепетом я следовала за отцом Стефаном, и вдруг пред нами предстала гора пустых бутылок. Что-то нелепое, глупое было в ней. Гора словно надувалась, величаясь. Это, увы, была моя гордость. Непередаваемо остро я почувствовала всю глупость и ложность ее. И опять остановилась, не находя мысли, оправдывающей меня.
Если бы я уже умерла, то должна была бы трудиться на этом месте, чтобы откупорить каждую пустую бутылку, и это было бы мучительно и бесплодно. «Еще не умерла», - подумал отец Стефан взмахнул рукой: Благодать Божия вскрыла сразу все бутылки. Путь открылся, и мы пошли дальше...
Каким-то образом мы с отцом Стефаном поднялись, словно на более высокий ярус... и далее очутились, словно в магазине готового платья. Необычайная духота и уныние составляли как бы воздух этого помещения. Я увидела множество одежды, висящей рядами, и между ними свою душу в виде какой-то одежды, распяленной на вешалке...
Должна оговориться, что мне очень трудно излагать виденные образы, слова не могут передать их тонкости и необычайной убедительности. Все сейчас звучит грубо и вместе с тем бледно (ничего не выражает)...
Меня охватило необычайно рельефное и яркое ощущение виновности, чувство невозможности оправдаться - непщевати вины о гресех: такой осязательной вина никогда не ощущалась при жизни. Множество висевших одежд - это были мои мысленные пожелания материальных приобретений, даже и не осуществившиеся...
Мы поднялись выше и вошли в какое-то небольшое помещение, являющееся частью большого, словно это был отгороженный угол комнаты. В нем стояли какие-то уроды, потерявшие образ человеческий, - трудно мне выразить это, но они были как бы «покрыты срамом», словно облиты помоями. Тут я поняла, что значит безобразие, оно воистину есть потеря образа и подобия Божия, так как это были люди, употреблявшие великий дар Божий - слово, - на похабщину, любившие в своей жизни неприличные анекдоты. Я с облегчением подумала, что уж этим-то я не грешна, и вдруг услышала, как эти чудовища заговорили хриплыми, нечистыми голосами: «Наша, наша!» Я обомлела и с кристальной ясностью вспомнила, как, будучи ученицей младших классов, сидела с подругой в пустом классе и писала в тетради какие-то глупости. Кажется, я никогда об этом и не вспоминала. Опять неоплатный долг! Нечем покрыть, нечем оправдаться! В отчаянии, закрывая глаза, чтобы не видеть этих омерзительных уродов, я бросилась к отцу Стефану и, услышав в своем сердце его мысли-слова «может покаяться», проскользнула за ним к выходу...
С трепетом последовала я за отцом Стефаном... Идя дальше и словно наклонившись, я увидела, как бы сквозь окна, нижнее помещение, вроде отделения кондитерской: там рядами стояли мириады пирожных, конфет, изображавших мою любовь к «сладенькому» - гортанобесие. В строгом порядке, в каком стояли эти кондитерские изделия, таилась бесовская ехидность, - они, бесы, возбуждали во мне эту страсть, они же старательно и запомнили содеянное. Если бы я умерла, то должна была бы снова все это поглощать, но уже без желания, нестерпимо страдая, как бы под пыткой. Знакомые спасительные слова: «еще не умерла», дали возможность идти дальше...
Далее мы очутились в высоких просторных залах. Они были красивы, но как-то чуждо холодны душе. Это были как бы храмы без Бога. Мы долго шли: храмы сменялись один за другим, и я тоскующим взглядом обводила их высокие своды. Еле передвигая ноги от усталости, я услышала мысленный укор отца Стефана: «Зачем много мечтала, ведь это все твои мечты!»...
Вдруг наш путь преградило дивное явление: представьте себе лепестки розы, пронизанные лучами солнца, и вот, сотканный из подобного кроткого сияния, весь розовый и вместе золотой, в полном архиерейском облачении стоял перед нами Святитель Николай Чудотворец. Я пала на колени и, склоняясь ниц, видела душевными очами, как Святитель Николай поцеловал отца Стефана в щеку. Я испытала пламя жгучего стыда. Мучительно заныли все язвы душевные, словно обнаженные и освещенные изнутри этой потрясающей близостью со святостью. Не могу передать никакими словами то ощущение, потускневшее сейчас от времени, - ощущение всеобъемлющее, подавляющее - своего недостоинства, нечистоты, невозможности прикоснуться, поднять глаза. Я поняла это сердцем, почему грешнику нет места в раю, - он не может вынести ощущения близости к святыне...
Мы с отцом Стефаном шли по дороге и вошли в храм. В его притворе царил полумрак, а в главной части храма сиял свет... Мы прошли в главный придел... и я замерла от чудного видения: перед иконостасом, в воздухе, облитая лучами света, падавшего косо из окна храмовой стены, стояла стройная фигура. Это была дева, облаченная в светлое одеяние, ниспадавшее мягкими складками. Она стояла легко и свободно в лучах света, и я, вглядываясь в нее, чувствовала, что знала ее когда-то. Она была воплощением благородства и красоты, печать образа Божия лежала неискаженно на ней... Образ есмь неизреченныя Твоея славы...
«Кто ты, милая, родная, бесконечно близкая?» - шептала я, не в силах оторваться от дивного облика. Тщетно силилась я вспомнить. Минутами мне казалось, что вот-вот я ее узнаю, вспомню ее, но потом опять, словно туманом, заволакивало все внутри. И вдруг я узнала ее-это была моя душа! Душа, данная мне Творцом, душа в том девственном состоянии, в каком она вышла из купели крещения. Образ Божий в ней был еще не искажен...
Я не сводила глаз, глубоко потрясенная, но вдруг из серого сумрака притвора выступила одна из сидевших там фигур. Это было ужасное, несказанное чудовище - на свиных ногах, с огромными черными губами поперек живота, безобразная, низкая баба... Она властно подходила ко мне, как к своей должнице, и - о ужас! - я узнала в ней свою душу, - душу в том состоянии, в каком она находится сейчас, - безобразная, исказившая в себе образ Божий...
Слов нет выразить, что было тогда в моем сердце...
О. Стефан отстранил чудовище, хотевшее как бы прильнуть ко мне со злорадством, словами: «Еще не умерла, может покаяться» - и повел меня к выходу...
Несколько раз во время этого сна я приходила в себя, видела комнату, слышала дыхание спящей родственницы. Сознательно не желая продолжения этого сновидения, я читала молитву, но снова против воли уходила из себя. Когда я окончательно проснулась, сгорая от жара, увидела знакомую обстановку и вспомнила пережитое во сне, то ясно почувствовала приближение смерти. В душе поднялась томительная тоска от сознания бесцельно прожитой жизни. Умирала я, не приобретя ничего, не принеся Богу ни одной добродетели, не исполнив ни одной заповеди. И не приготовив себя к вечности. «Даром, даром прожитая жизнь», - с какой-то стихийной силой твердила во мне обнаженная совесть...
И тут в ответ с такой же силой во мне поднялся пламенный молитвенный призыв к Царице Небесной с просьбой дать мне время на покаяние...
Еще не умолкли на запекшихся губах слова молитвы, как я почувствовала дивное прохладное дуновение, обнявшее меня всю словно благодатной росой. Жара как не бывало. Я почувствовала легкость, возвращение к жизни. Чувствуя полное выздоровление, я увидела в щель между оконными ставнями мерцающую чистую звездочку, зовущую меня к новой, обновленной жизни.
Пришедший поутру врач констатировал полное выздоровление. Пред Господом Богом исповедую, что все виденное излагала без всякого преувеличения или умалчивания. Богу нашему и Пречистой Преблаженной Деве Богородице слава во веки веков. Аминь...». (стр. 366-371).
(“Золотой святыни Свет…”; Воспоминания Матушки Надежды последней монахини Марфо-Мариинской обители; Автор-составитель Неволила Елена Владимировна; Издательство «Сибирская Благозвонница»; Москва 2004).
ВЫ милейшие оппоненты, откуда имеете такую уверенность?
Что все христиане умершие?
Странно?
Его слова?
Это тоже антитеза?
А ведь матушка говорит:
«Осуждение (ближнего) никогда не прощается».
В этом Ириней не прав.
Но и с Вашей стороны, Сергий, часто звучат беспочвенные обвинения и наветы в адрес форумчан.
- Крещён в Православии
Ириней, а разве Вы не были согласны со словами Сергея Шишкина - Мы уже спасены?
А в чем он прав?
Приведите их, а так, эти слова такая же ложь.
так это и есть чисто сектантское понимание, что кто верует, тот уже и спасен.
Вы не поняли антитезы Иринея.
- Православный христианин
В чём же он не прав? В том, что клевета, оговор и лжесвидетельство — от сатаны и бесов его? Или в том, что духовно безграмотный человек начал спорить с Писанием, доказывая Писанию, что сказанное в Писании не соответствует действительности, а именно, что верующие во Христа умирают в грехах своих, в противоположность обетованию Христову (От Иоанна 8:24 — «Потому Я и сказал вам, что вы умрёте во грехах ваших; ибо если не уверуете, что это Я, то умрёте во грехах ваших»)?
- Православный христианин
Видимо Ириней мало знает про это, ведь он принял для себя протестантский вариант спасения. Говорю не в обиду.
А ведь у нас достаточно примеров облегчения участи умершего с помощью живых, которые молятся за него.
К примеру, Ксения Петербургская, Ириней должен знать ее подвиг, но почему то молчит.
Может не только объяснить, но и делом доказать, Ксения Блаженная в помощь.
Хочу добавить по теме:
Всем нам известны примеры с одержимыми и многие видели их воочию.
Известны примеры борьбы с духами поднебесной святыми подвижниками, к примеру почитаем "Духовную брань" Наконец, из Святого Писания мы знаем, что Христос изгонял бесов и давал власть своим апостолам так поступать., то есть учил нас как бороться с ними.
Почему же сегодня вдруг возникли сомнения о посмертных мытарствах?
Не потому ли, что некоторые считают себе уже спасенными?
Не потому ли, что наши дела - это воскресное христианство, где мы плачемся о своих грехах, исповедуемся, но уже завтра продолжаем разжигать свои страсти, оправдываясь что это все греховная наша природа виновна, давление ее нестерпимо, но мы все же верим, Христос нас уже спас!
То есть, никакого изменения с оправданиями Адама не произошло: "это все жена, змий и прочее,..."
И что же выходит с такой личностью после смерти? Душа лишается защиты тела и все страсти отягощают душу и " тянут" вслед за собой.
Как в фильме, когда душа умершего страдает от того, что не может закурить . Сигареты рядом, а толку нет.
Так же и с другими страстями. Читал, где то, про страстного грибника, хорошего человека: и добрый и отзывчатый, - но все его душевные устремления в собирании грибов. Вот он и после смерти будет стремиться туда к чему привыкла его душа на земле.
Я для всех такую вот притчу расскажу. Она малоизвестна, и не я ее придумал (я вообще ничего не могу придумать). И по поисковикам почему-то не проходит. О мытарствах.
Притча о том, что преддверие ада может открыться и на частном суде, когда человека судят, а не он сам себя осуждает. Там ситуация доводится до полной прозрачности и понимания для самого подсудимого. Таких историй много: и в Четьи Минеях, и в Патериках.
Случилась одна история с одним не очень хорошим человеком. Умер человек, и попал на суд. С одной стороны стоят обвинители с длинными списками. С другой стороны ангелы стоят, без всяких списков и спрашивают друг друга: что положим на чашу добрых дел? Класть нечего: списков нет. Начинают допытываться ангелы у человека: вспомни, хоть одно доброе дело, человек. Ничего не может тот человек вспомнить из своих добрых дел. "Ты за всю свою жизнь никому ничего не дал, не подарил?" - спрашивают ангелы человека. Вспомни, может, чего-то от себя оторвал, другому, может, досталось чего кому-то от твоих трудов? Вспомнил вдруг человек одну историю из жизни своей. Однажды мимо огорода его проходил нищий, и умолял его дать что-нибудь поесть, говорил: "голоден я, дай поесть". Долго просил. Наконец не выдержал человек воплей нищего, захотелось в нищего что-нибудь бросить, чтоб проваливал, но не было под рукой, ни палки, ни камня чтоб бросить, кинул, что под руку попалось - выдернул из грядок пучок лука, и со злостью в нищего кинул. Нищий обрадовался луку, и ушел.
"Ну вот!" – обрадовано сказали ангелы, держись за эту луковицу, а мы за пучок ботвы будем тянуть тебя наверх. И стали тянуть. Видя такое, что ангелы тянут из суда какого-то человека, остальные страждущие, ожидающие взвешивания злых и добрых дел, стали хватать за ноги подымаемого вверх человека: может и их вынесут. Но человек тот стал стряхивать со своих ног ухватившихся за него людей. Всех "стряхнул", и как только, когда он "стряхнул" со своих ног последнего, луковица оторвалась от ботвы. Этот человек так ничего и не понял и на суде.
Притча о том, что преддверие ада может открыться и на частном суде, когда человека судят, а не он сам себя осуждает. Там ситуация доводится до полной прозрачности и понимания для самого подсудимого. Таких историй много: и в Четьи Минеях, и в Патериках.
Случилась одна история с одним не очень хорошим человеком. Умер человек, и попал на суд. С одной стороны стоят обвинители с длинными списками. С другой стороны ангелы стоят, без всяких списков и спрашивают друг друга: что положим на чашу добрых дел? Класть нечего: списков нет. Начинают допытываться ангелы у человека: вспомни, хоть одно доброе дело, человек. Ничего не может тот человек вспомнить из своих добрых дел. "Ты за всю свою жизнь никому ничего не дал, не подарил?" - спрашивают ангелы человека. Вспомни, может, чего-то от себя оторвал, другому, может, досталось чего кому-то от твоих трудов? Вспомнил вдруг человек одну историю из жизни своей. Однажды мимо огорода его проходил нищий, и умолял его дать что-нибудь поесть, говорил: "голоден я, дай поесть". Долго просил. Наконец не выдержал человек воплей нищего, захотелось в нищего что-нибудь бросить, чтоб проваливал, но не было под рукой, ни палки, ни камня чтоб бросить, кинул, что под руку попалось - выдернул из грядок пучок лука, и со злостью в нищего кинул. Нищий обрадовался луку, и ушел.
"Ну вот!" – обрадовано сказали ангелы, держись за эту луковицу, а мы за пучок ботвы будем тянуть тебя наверх. И стали тянуть. Видя такое, что ангелы тянут из суда какого-то человека, остальные страждущие, ожидающие взвешивания злых и добрых дел, стали хватать за ноги подымаемого вверх человека: может и их вынесут. Но человек тот стал стряхивать со своих ног ухватившихся за него людей. Всех "стряхнул", и как только, когда он "стряхнул" со своих ног последнего, луковица оторвалась от ботвы. Этот человек так ничего и не понял и на суде.
Последнее редактирование:
- Православный христианин
Сатана неуязвим, когда отвечает обтекаемо, не касаясь конкретики, а вот в конкретике уязвим, и через конкретику открывается его лукавое. Поэтому исследующим вопрос посмертных мытарств должно более обращаться к конкретике: как именно по молитвам Церкви души православных грешников выходят из ада, каким образом грешная душа человека меняется на святую и непорочную, чтобы по выходе из ада она могла переместиться в Церковь торжествующую на небесах.
Конкретика не оставит от хитросплетений лукавого камня на камне, поэтому и сатана прячется в многословии.
Конкретика не оставит от хитросплетений лукавого камня на камне, поэтому и сатана прячется в многословии.
Для начала выслушаем!!!
Притча о луковке, рассказанная Ф.М. Достоевским в романе «Братья Карамазовы»
Жила-была одна баба злющая-презлющая и померла. И не осталось после нее ни одной добродетели.
Схватили ее черти и кинули в огненное озеро.
А ангел-хранитель ее стоит да и думает: какую бы мне такую добродетель ее припомнить, чтобы Богу сказать. Вспомнил и говорит Богу: она, говорит, в огороде луковку выдернула и нищенке подала.
И отвечает ему Бог: возьми ж ты, говорит, эту самую луковку, протяни ей в озеро, пусть ухватится и тянется, и коли вытянешь ее вон из озера, то пусть в рай идет, а оборвется луковка, то там и оставаться бабе, где теперь.
Побежал ангел к бабе, протянул ей луковку: на, говорит, баба, схватись и тянись.
И стал он ее осторожно тянуть и уж всю было вытянул, да грешники прочие в озере, как увидали, что ее тянут вон, и стали все за нее хвататься, чтоб и их вместе с нею вытянули.
А баба-то была злющая-презлющая, и почала она их ногами брыкать: „Меня тянут, а не вас, моя луковка, а не ваша“.
Только что она это выговорила, луковка-то и порвалась. И упала баба в озеро и горит по сей день.
А ангел заплакал и отошел.
НЕ ощущаете, разницы?
Как вы все передергиваете.
Нет, Сергий. Никаких "Братьев Карамазовых" я никогда не читал.
Я привел перевод, а вот откуда оригинал - не помню. Очень давно читал этот перевод. Кажется из греческих Патериков. Но точно не помню. Очень давно было.
- Православный христианин
Пример Ксении Блаженной конкретный.
Попробуйте возразить, что молитвами и подвигом блаженная Ксения с Божьей помощью не поменяла участи своего мужа?
Вот и проверим на конкретики, ваши домыслы.
А вообще, давайте задумаемся, как человек, игнорирующих других, оскорбляющих их, приветствующий применение силы к своему соседу может принять учение о посмертных мытарствах?
Для начала приведите!!!
А не ваши измышления об притче о луковичке, нет такого в Патериках.
Не могу привести, я же сказал, что не помню где я читал это. Давно было.
Не могу найти. У меня не работают поисковики.
Может в Четьи Минеях?
Притча о луковке (луковичке) не содержится в Четьях‑Минеях. Она взята из романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» (1878–1880 гг.).
Вот ответ из поисковика!!!
Вот когда приведете источник сказанного вами, а не ахинею от ветра головы своея.
То тогда и ведите речь об этом.
А так все сказанное вами просто ВЫДУМКА, а значится ложь.
Я никогда не читал "Братья Карамазовы".
Да нет милейший, именно, что сатана и прибирает к себе тех, кто считает себя “праведным” на словах.
По кончине моей святые Ангелы возгнушались мною и оставили меня в руках демонов.
«…В некотором женском монастыре жила при игумении ее племянница, прекрасная собою, по наружности, и неукоризненного поведения. Все сестры любовались и назидались ее ангеловидностию и необыкновенною скромностию. Она скончалась. Ее похоронили торжественно, в твердой уверенности, что чистая душа ее воспарила в райские обители. Огорченная разлукою с нею, игумения предавалась непрестанной молитве, усиливая эту молитву постом и бдением, и просила Господа, чтоб Он открыл ей, какой небесной славы удостоилась ее племянница в лике блаженствующих девственниц? Однажды, когда игуменья, в келейной тишине преполовляющейся ночи, стояла на молитве, – внезапно расступилась земля под ее ногами и клокочущая огненная лава потекла пред взорами молившейся. Вне себя от испуга, она взглянула в открывшуюся пред нею пропасть – и видит среди адского пламени свою племянницу. «Боже мой! – отчаянно воскликнула она. – Тебя ли вижу я?» – «Да», – со страшным стоном произнесла погибшая. – «За что ж это? – с горестью и участием спросила старица. – Я надеялась видеть тебя в райской славе, в ликах ангельских, среди непорочных агниц Христовых, а ты… За что это?» – «Горе мне окаянной! – простонала мучившаяся. – Я сама виною вечной моей смерти в этом пламени, непрестанно пожирающем, но не уничтожающем меня. Ты хотела видеть меня – и Бог открыл тебе тайну моего положения» . – «За что ж это?» – снова сквозь слезы спросила игумения. – «За то, – отвечала мучившаяся, – что я в виду вашем казалась девственницею, непорочным ангелом, а на самом деле была не то. Я не осквернила себя плотским грехом, но мои мысли, мои тайные желания и преступные мечты свели меня в геенну. При непорочности моего девического тела, я не умела сохранить в непорочности мою душу, мои мысли и движения сердечные, и за это я предана муке. По неосторожности моей я питала в себе чувство сердечной привязанности к одному юноше, услаждалась в моих мыслях и мечтах представлением его прекрасного вида и соединением с ним, и, понимая, что это грех, совестилась открыться в нем духовнику при исповеди. Следствием порочного услаждения нечистыми мыслями и мечтаниями было то, что по кончине моей святые Ангелы возгнушались мною и оставили меня в руках демонов. И вот теперь я горю в геенском пламени, вечно буду гореть и никогда, никогда не сгорю, нет конца мучению для отверженных небом!» Сказав это, несчастная застонала – застонала, заскрежетала зубами и, подхваченная пылающею лавою, скрылась со всем видением от взоров игумении [Святогорца письмо 16]…».
(ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ ТВОРЕНИЙ святителя ИГНАТИЯ БРЯНЧАНИНОВА; Том III; Слово о смерти; стр.111-164).
(ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ ТВОРЕНИЙ святителя ИГНАТИЯ БРЯНЧАНИНОВА; Том III; Слово о смерти; стр.111-164).
- Статус