Здравствуйте, о. Олег. На тему статьи о пределах миссионерской открытости я хочу рассказать историю из своей жизни и попросить совета. Когда я в начале 90-х училась в школе, у нас вела евангельский кружок женщина, не знаю, какой секты, а может, и не секты, я так определила, потому что она раздавала Евангелия издания Гедеоновых братьев. Она рассказала историю из своей жизни: как ее пытались изнасиловать, но она воззвала к Богу и смогла убежать. Через некоторое время я сама попала в такую ситуацию, только я сильно испугалась, и не помолилась, и поэтому для меня все закончилось плохо, убежать я не смогла. И я решила, что Бога нет. Не то, чтобы я Его похулила, нет, просто решила для себя, что эти все разговоры - пустое. Что всё позволено, нравственные нормы не имеют значения, надо быть, как все. Это, конечно, привело к долгим годам греха. Но истину я как-то все-таки искала, наверное, крещение, хоть и формальное, но сказалось. И в Церковь пришла. И мне сразу захотелось всем рассказать об истине православной веры. Но в ответ я получила справедливые упреки в своих грехах, что мне не о вере рассказывать надо, а каяться, да и в Церкви таким не место, скорее в пустыне. В связи с этим вопрос: можно ли грешникам (оставившим грехи) что-то говорить в защиту веры, Церкви, особенно если этот грешник - женщина? Если нет, то как "научить беззаконных путем Твоим, и нечестивых обратить"? Примером благочестивой жизни - или в Церковь все-таки нельзя ходить, а за неимением в современной жизни пустынь, вести нелюдимую жизнь в миру? Если же можно иногда открывать рот, то в какой степени можно иллюстрировать свою речь примерами собственной жизни - поскольку я убедилась, какая это ответственность, боюсь вообще о себе что-то рассказывать, поэтому моя речь стала уклончивой и неискренней. Но пример Гадаринского бесноватого, в котором я узнаю себя, говорит мне о том, что нельзя молчать, если знаешь истину. Может, он не был таким грешником, как я, просто был больным человеком, одержимым - поэтому и мог рассказывать о Христе с чистой совестью? Я не миссионер, но так тяжело молчать, когда веру хулят.
