IV. Египет. Карл Нибур

Африканский материк не беден большими реками, однако же наблюдение, что растянутые речные долины являются главнейшим географическим условием для наиболее раннего развития высшей культуры, в темной части света в общем так же мало оправдалось, как и в Южной Америке (том I. стр. 304). Особенностью обоих стран является соединение с ближайшим материком посредством узкого моста земли; из того, что на воображаемом продолжении последнего в обоих случаях появилось культурное образование, которое, по отношению к главному телу может быть названо придатком, следует заключить, что естественной дороге при этом выпала решающая роль, а благоприятным условиям стран, к которым она ведет, только вторая, которая, конечно, также необходима. В том смысле, в котором мы можем именовать древне-вавилонскую, китайскую и индийскую культуры азиатскими, египетская культура не может называться африканскою; вероятно и для культурной области Южной Америки существует подобное же различие. Испанцы появляются там в эпоху, которая пожалуй должна быть уподоблена ассирийскому вторжению в Египет: завоеватели натолкнулись здесь именно на род политического обратного движения с юга. Как предполагают, царство Инки утвердилось на южном первобытном месте культуры, а потом уже, по ранее начатому пути, распространилось к северу; так думали в после-ассирийской древности, что египетская культура будто бы чисто африканского происхождения и когда-то перешла из эфиопского Мероэ к Нилу. В обоих случаях пред нами заключения, которые очевидно опираются на положение, послужившее условием для более раннего из известных близко столкновений. Пытливому духу однако ж посчастливилось заставить заговорить опять египетские памятники; народоведение и сравнительная наука о древностях помогли расширить этот успех; не последнюю роль играло в этом и старинное убеждение, что здесь дело идет более или менее о предках нашей собственной культуры. В главнейшем из этих преимуществ должно отказать американскому прошлому, сколь бы живо и его немые остатки в средоточиях культуры в Кордильерах не проводили перед нашими глазами разнообразных таинствениых аналогий с памятниками долины Нила (сравн. том I, стр. 228).

В течение последних десятилетий удвоились в объеме всегда ревностно производимые раскопки на столь благодарной почве Египта, вместе с тем необыкновенно усовершенствовались их методы. Главный успех выпал на долю изучения древнейших времен. Зачатки культуры, которые по нашему воззрению пока отождествляются с началом «древнего царства» гораздо яснее обнаружились благодаря многочисленным, по большей части неожиданным находкам. Но едва ли можно найти хотя одно свидетельство о культурном движении вперед, которое нельзя было бы в конце концов возвести к азиатским влияниям.

В ранние периоды населенный теперь Египет представлял длинный мелкий залив, идущий от Средиземного моря, воронкообразно суживающийся к первому водопаду; его размеры и береговое образование настолько могут быть сравнимы с Чермным морем, насколько эта лежащая рядом бухта представляет его укороченное и направленное в противоположную сторону подобие. Нил занес этот залив сравнительно скоро своими плотными иловыми отложениями, действием, которое продолжается еще теперь и дает Дельте новый прирост. Внутри вышина наносной почвы средним числом достигает 11 метров, в стране устья 14 метров, так что при глубоком стоянии воды реки (апрель до конца мая) крутизна берега достигает у Каира 4 1/2 метров, у Фив приблизительно вдвое. Египет беден дождями, и был бы без регулярного разлития Нила, которое совершенно затопляет в октябре возделанную область, по меньшей мере степью. Продолжительное выступание вод из берегов возможно только благодаря тому обстоятельству, что идущие вдоль ложа реки низменные пространства ниже, чем оно само. Течение Нила в Египте таким образом, благодаря своему илу, образовало посреди долины гребень, по которому он несет свой поток; перед нами река, естественная лобжина которой удаляется от отмеченной линии. О влиянии отложений во время разлития Нила на условие уровня только в течение части исторического времени указывает подъем необходимой высоты наводнения: до римского времени достаточно было 16 локтей на нилометре, теперь 23 локтя 2 дюйма представляет желанную норму.

При Ассуане (древне-египетском Сунну, греческом Сиэнэ), который лежит под 24 градусом северной широты, то есть у самого тропика, оставляет Нил Нубию и начинает свое нижнее течение, причем он пробивает перекрестную преграду из гранита, которая вдвинута между сопровождающими его до этого места песчаниковыми горами. Обломки камней в ложе реки, которые здесь частью образуют острова, препятствуют судоходству этого «первого водопада» (сравн. о дальнейших водопадах стр. 529). Еще раз выступает песчаник на 60 км. ниже Ассуана по течению Нила при Джебель Сельселех и суживает его таким образом, что ему остается только 300 шагов ширины. Преодолев эту теснину, река может, при своем незначительном падении (от Ассуана до Каира не полных 92 м., оттуда до моря 10 м.) расстилаться свободно. Горные цепи справа и слева отступают дальше, переходят при Эдфу в третичную известковую формацию. У Луксора, места древних Фив, достигает удобное для возделывания пространство между ними уже 10 км. ширины; скоро потом начинается система боковых каналов. Горная цепь на востоке удерживает свой крутой характер, пока она у Каира не соединится с загибающеюся к западу цепью Мокаттама; более волнообразный западный склон дает возможность так называемому каналу Иосифа (Бар-Юсуф), который разветвляется от Нила под 27,5⁰ северной широты и конечно есть древнейшая оросительная артерия первого ранга, пройдя более 100 немецких миль, пробить ряд холмов и за ним образовать страну Фаюм. Между тем как в древности этот западный привесок Египта благодаря своему большему стоячему, «Меридову озеру» греков (стр. 609) содержался в высокой культуре, теряется теперь канал далее на западе в стоячем «Роговом озере» (Биркет-ди-Керун, 40 м. ниже уровня моря); однако его воды все-таки еще достаточно для оплодотворения значительной части Фаюма.

Почти 20 км. ниже Каира разделяется имеющий там 1000 м. ширины Нил на свои теперешние два рукава-устья: Нил Розетты (Рашид) и Нил Дамиетты (Дамиат), и таким образом начинается Дельта. Это, в глубокой древности почти совсем наполненное болотами пространство, занимает теперь плоскость в 22200 км. с 270 км. береговой линии и прорезано многочисленными каналами, длиной всего 13440 км. Регулирование высоты воды Нила для этой низменности, в виду ее однообразия, затруднительно, и попытка к нему сделана только в течение XIX-го столетия посредством построения Barrage, огромного шлюза на южной оконечности только что названного треугольника реки. Из семи главных устьев в Средиземное море, которые насчитывала классическая древность, соответствует Болбитинское Розетте; западный рукав, Канопский, заменяется оконченным в 1820 г. Махмудовым каналом, который достигает у Александрии лагуны. К востоку от Розетты следовали устья: Себениттское, Фатнитийское (Дамиетта), Мендесское, Танитское и Пелусийское; три последних – отверстия лагуны озера Менцалэ к морю, но они соответствуют рукавам, носящим эти имена и вливающимся на южном берегу этого озера.

На востоке открытый в 1869 г. Суэцкий канал отделяет Египет от Азии. Он пересекает ряд горьких озер, которые у Измаилии принимают Вади Тумилат, пресноводный канал, проложенный от Нила еще в древности, но постоянно приходивший в упадок.

Сделавшаяся удобною для обработки, благодаря всем этим артериям страна от Ассуана до границ Дельты, круглым числом определяется в 30000 кв. км., немного больше Бельгии, но она на целую треть населена плотнее (по счислению 1897 г. 9739405 жителей). Вместе взятую область, главная масса которой представляет пустырь аравийской пустыни (между Нилом и Чермным морем), а к западу Ливийскую пустыню, примыкающую к Сахаре, генеральный египетский штаб определил в 1027354 кв. км.

Для имени, под которым Египет в течение истории был известен у соседних народов, нет еще удовлетворительного объяснения. Его туземное название было «Кемт», в позднейшей форме «Кеми» и «Хеми», что значило черноземная страна; древние египтяне называли сами себя просто ромету (rometu), «люди». Теперь по-видимому представляется возможным заключить, что «Египет» мог получиться из туземного названия города или округа храмов Мемфиса. Ха-ка-Ита: уже в 1400 г. до Р. X. он был известен за границею под видом «Хикупта». Семитические народы употребляли для страны имя Миср или (еврейское) Мисраим; египетские фараоны, по крайней мере 18-й династии, называли себя в своих письмах, отправляемых к иностранным князьям, общепонятно, властелинами «Мисри». Происхождение и значение этого слова, которое еще и теперь, как арабское Маср, означает как страну, так и ее главный город Каир, все еще остается темным.

То же самое можно сказать о греческом Neilos для названия реки. Древние египтяне называли Нил Хапи; но это слово было употребительно в учении о богах и только в возвышенном языке, почти как наше «Vater Rhein». Потом вошло в употребление iotr («река»), откуда в коптском, последнем потомке древнего египетского языка, удержалась форма jero (или jaro), которая близко передает настоящее произношение, так как израильтяне называли Нил jeôr; ассирийцы jaru; а в Сирии обозначали область Дельты в 1380 г. как землю «Иаримута», слово, вторая часть которого ожидает еще разъяснения.

С тех пор как наука пришла к соглашению относительно происхождения элементов древней египетской культуры с востока, взгляды на происхождение древнейших обитателей страны еще более разошлись. Наряду с неграми были приняты в соображение западные соседи Дельты, ливийские народы. Основной довод, что египетский язык должен быть азиатского происхождения, не убеждает; теперь этот язык вымер и уступил место арабскому. Однако целый ряд важных соображений пока почти не принят во внимание. Во-первых, негр уже не считается за древнейшего обитателя внутренней Африки; скорее кажется, что он в очень древние времена перешел пролив Баб-эль-Мандеб в том же направлении, как «хамиты» (нубийцы, бишари, галла, сомал), после него. Во-вторых, местами, где возможно вообще вторжение больших орд или войск в Египет, кроме берегов Средиземного моря, могут быть только теперь прорезанный Суэцским каналом земляной мост, противоположная ему ливийская граница Дельты и, наконец, врата Ассуана на юге. Замкнута к востоку непроницаемо для больших войск (в древности) долина Нила вверх от Каира. Так же точно и на западе. Хотя нёт там недостатка в оазах, однако их положение едва ли допускает прямое нападение на долину между Ассуаном и Фаюмом.

Еще во времена Птолемеев и римлян восточная пустыня была обитаема кочевыми народами, которых пишущие по-гречески египтяне называли «трогодитами» (не «троглодитами», что означало бы «жители пещер»). Только между Нилом и Чермным морем, где не угрожало никакое продолжительное преследование или стеснение, было бы возможно, что остатки древнейших и самых грубых племен северо-восточной Африки удержались в своем первобытном состоянии, после того как более цивилизованные завоеватели давным-давно отняли у них плодородную речную страну. Об их жизни пишет Артемидор (370 г. до Р. X.) следующее:

«Трогодиты ведут кочевую жизнь; их отдельные племена управляются неограниченными владыками. Жены и дети у них общи; только исключаются жены и дети властителей. Кто оскорбит жену властелина, должен дать в наказание овцу. Женщины тщательно чернят себе брови. Против колдовства привешиваются на шее раковины. Из-за пастбищ возникают битвы: сначала обороняются кулаками, потом камнями, если же при этом произошло нанесение ран, то стрелами и кинжалами. Тогда выступают женщины в их средину и мирят их просьбами. Пища состоит из кусков мяса и костей, которые будучи смешаны раздавливаются, завернутые в кожу, затем зажариваются поварами, которых называют нечистыми, приготовляются и разными другими способами. Так они съедают не только мясо, но также, кожу и кости; также лакомятся они кровью, слитою вместе с молоком. Напиток большинства – наливка из терновника. Властелины же пьют смесь меда, для чего выжимается мед из известных цветов... Они не только изуродованы, но частью так же обрезаны, как египтяне. Некоторые из трогодитов погребают своих умерших, при чем они шею трупа привязывают к ногам розгами из терновника, потом тотчас же весело и смеясь прикрывают камнями, покуда труп потеряется из виду. Тогда они ставят козий рог наверх и идут дальше. Они путешествуют ночью, причем привязывают бубенчики самцу вьючного животного, чтобы прогнать диких животных шумом. Против них они употребляют факелы и лук, и целую ночь напролет бодрствуют из-за своих стад; у огня они поют известную песню.»

Из заметки о чернении бровей следует прежде всего, что трогодиты считались довольно светлокожими, и потому не были неграми. Общность жен и следовательно, конечно, детей, указывает на лишь недавно описанную в науке степень в развитии понятия о семействе; от этого получает корпоративное посредничество женщин при распре племен влиятельное значение. Вероятно, пред нами пример «браков Пуналуа». Следует видеть, как знак упадка, то, что для вождей уже допускаются в виде преимущества особые браки. Вид погребения имеет еще теперь аналогии там и сям во внутренней и в южной Африке; что касается козьего рога, воткнутого в груду камней, то здесь (см. фиг. 3 таблицы при стр. 208 1-го тома) дело идет о «тотеме» умершего, который он, кроме раковин, носил на шее. На основании этого нужно трогодитов в этнологическом отношении поместить между готтентотами и бушменами. Чтобы включить трогодитов в древнейшее светлокожее коренастое население внутренней Африки еше точнее, следует прибегнуть к ближайшему знанию племен пигмеев у истоков Нила и области Конго. Их существование всегда было известно в древности; иногда достигали отдельные их представители до Египта. Всегда изменения на этнографической карте Африки проходили в общем к невыгоде малорослой древней африканской расы. Но что эти пигмеи когда-то, как первобытные обитатели, занимали южный треугольник и с ним, конечно, также его естественное продолжение, долину Нила, подтверждается их, при других условиях, необъяснимым нахождением на Мадагаскаре (с их остатками Вазимбой и их могилами из груд камней, которые избегают остальные туземцы), так как этим доказывается их прежнее этнографическое широкое распространение.

Египет, Дарфур и Абиссиния

Первоначальное появление чужих пришельцев в Египте, так же, как негра в средней Африке, принадлежит непроницаемой первобытной истории. Но подобного рода нападения должны были обыкновенно повторяться в известное время оживленнее с северо-востока; иначе при начале эпохи памятников у нас не было бы перед глазами такого значительного успеха, каким представляется состояние замкнутого египетского государственного строя.

Несколько лет тому назад исследование о начале Египта и его культуры еще было совершенно в зависимости от схемы, которую жрец Манефон (стр. 588) составил в 260 г. до Р. X. Первый царь всей страны Мина следовал по ней сряду после десяти неназванных предшественников – людей и начинал собою «первую династию»: убеждение, которого держались уже давно ученые египетские писцы. Список на «царском папирусе» в туринском музее, вероятно, происходит от времени ок. 1500 г. до Р. X., начинается также Миной и помещает до него Шемес-у-Гор, т. е. наследников бога Гора, полубогов, которые впрочем также выступают и у Манефона, как «Nekues» только отделенными от Мины вышеупомянутыми десятью. Главное свидетельство об этом правителе гласит, будто бы он происходит из Тиниса, в области Абидоса, немного севернее Фив, перешел в Мемфис и установил там свою резиденцию. Страна, рассматриваемая в историческое время, как первобытная резиденция, лежала значит на юге. Новые раскопки Флиндерса Питри при Тухе, Балласе и в 1899 г. при Ху, Амелино и И. де Моргана – при Негаде и самом Абидосе (все это пункты на западной окраине долины Нила, недалеко друг от друга) и после них раскопки, предпринятые И. Э. Квибеллем 1898 г. при Ком-эль-Ахмаре-Иеракониоле (см. приложенную карту «Египет, Дар-Фур и Абиссиния») вполне подтвердили это предположение, которое вообще удобоприемлемо. Что же касается Манефона, то у него хотя и начинается на надлежащем месте длиннейшее перечисление древних царей, соединяющее между собою образы, еще распознаваемые из мрака отдаленных времен, но ценность этого сопоставления подлежит величайшему сомнению.

Все названные раскопки группируются у царской могилы в Негаде и остатков древнейшего сооружения у Иераконполя: сюда же следует отнести и находки обширных кладбищ, которые Питри открыл уже в 1895 г. у Балласа и Туха, рядом с Негадой. Большая гробница Негады оказалась строением из сырого кирпича, первоначально воздвигнутым над землею; остатки ее, погребенные в холме мусора, описывают параллелограмм в 50 метр. длины и 26 глубины. Внутреннее пространство было наполнено комнатками, из которых наибольшая занимала средину. Здесь когда-то было помещено тело царя; прочие помещения вдоль обводной стены, постепенно уменьшавшиеся, заключали жертвенные дары, сосуды которых по большей части разбивались уже во время погребения. Сильный пожар потом разрушил всю постройку, в особенности же главное помещение, так что еще спорно, имеем ли мы дело с пожаром некрополя, как это было обычаем в древнем Вавилоне, или со следами позднейшего уничтожения, может быть уже в христианское время. За сожжение тотчас по погребении говорят, во всяком случае, подобные же находки у пяти других сооружений такого же рода, хотя несколько меньших; одна из них открыта у Ом-эль-Габа («мать горшков» по причине многочисленных черепков), тогда как прочие раскопаны Амелино в 1896 г. при Абидосе.

«Полевые могилы», где еще покоятся человеческие скелеты, обнаружили два различных рода погребения. К первобытному способу причисляют все лежащие свободно или только в кирпичном ложе покоющиеся тела, которые положены туда в оболочку из рогож или шкуры и почти в «эмбриональном положении». Труп был скорчен, колени прижаты к груди, руки так согнуты, что их кисти закрывали лицо. Постоянно эти мертвые лежали на левом боку, никогда они не находились в сидячем положении. Питри нашел, что в большинстве случаев они головами лежали на юг, с лицом, обращенным к западу. Второй, одновременно употреблявшийся способ погребения, который, уже по своему местонахождению, доказывает этнографическое различие внутри тогдашнего населения Египта, не оставлял тела в целом виде. Могилы то овальные, то четырехугольные, выкопанные и часто вымазанные глиной, выжженой или высушенной на воздухе, содержат расчлененные, наброшенный друг на друга части скелетов, часто неполных. По Г. Швейнфурту мы здесь имеем дело со вторичным погребением, какое еще и теперь в обычае у многих племен Африки. Помещают сперва умершего в хижину, которую он занимал при жизни, и выкапывают потом после долгого времени, после чего распавшиеся кости погребаются снова и окончательно.

Главным выводом относительно культурного состояния этого раннего времени оказывается прежде всего то, что не употреблялось бальзамирования: вероятно, оно было еще неизвестно; далее, что эти люди стояли на переходе позднего неолитического времени к бронзовому веку, наконец, что тогдашние орудия уже допускали действительно значительное развитие в искусстве. При многочисленной красиво сработанной из камня утвари (именно очень изящных ножах) находится много бронзовых предметов, а также работ из слоновой кости, льняные ткани и золотые украшения. Но еще более успехов сделала керамика, при чем большие сосуды разнообразных сложных форм не обнаруживают гончарного следа. Впрочем отсюда ясно видно, что плетение корзин – мать гончарного производства и, вместе с тем, одно из человеческих искусств, наиболее рано развившихся. Египтяне эпохи Негады также делали имитацию гранита, подводя под мрамор свои глиняные изделия; они предпочитали как узоры для заполнения улитковую спираль, волны и линии N, далее треугольники рядами, настоящий африканский мотив. Более высокой ступени достигли изображения людей и животных: очень часто появляются страусы, часто в походке рядами, точно также часто в полном бегу; также мы находим их на древних резных изображениях, высеченных на скалах (граффити) при Арб-Ассуане, немного километров ниже первого водопада – самые южные скульптуры эпохи Негады по Альфреду Видеману. Нигде не попадается верблюд или лошадь: но, кажется, отсутствует и кошка, тогда как слон находится на лицо и иногда смело балансирует на вершине горы. Антилопы, козы, бык, осел и гусь, лев, бегемот, крокодил и шакал, далее собака, скорпион, всевозможные породы рыб и, наконец копчик, как священная птица божества Гора – самые частые представители царства животных в этом искусстве. В противоположность манере, известной до тех пор, как «египетской», фигуры, вместо того, чтобы быть изображенными сбоку, проектированы со спины: движение обозначается изгибом ног, у страуса рулевым движением крыла; мерного шага у человека и животных, столь характеристичного для позднейшего искусства, еще нет. Скорпионы и крокодилы расставляют все свои члены в стороны, и от того получают жизненность крабба, которой тщетно ищут потом. Достойно внимания также и то, что между находками нильская барка играет ту роль, которую можно было ожидать.

Особый интерес возбуждают огромные, часто в 1 1/3 метра вышины, суживающиеся к низу жертвенные кувшины и амулеты мертвых в виде шиферных пластинок. Кувшины отличаются только своею растянутою формою, употребляемою еще и теперь в Египте, но замечательны своими крышками. Суживающееся горлышко-отверстие покрывается кружком из выжженной глины, а над ним делают род двойного, точно также глиняного гасильника так, что покрышки кувшинов носят вид сахарной головы. Катая цилиндрическую печать, наводят ряды рисунков на этих свежих покрышках, при чем естественно отпечатки на внутренних крышках сохранились гораздо лучше. Преобладают имена царей, как Горов (как показывает при этом сидящий копчик), изображения животных и орнаментов: древняя эпоха Негады была не чужда письменности, хотя конечно бедна ею; имена уже разобраны. Шиферные пластинки были признаны за письменные приборы, так как изображения на них большею частью – фигуры животных, иногда обнаруживают окраску и, в то же время, остатки румян в могилах согнутых скелетов (где и находились дощечки). Умерший получал шиферную вещь, положенную между головой и ладонью; это достаточно надежный признак амулета. По большей части на пластинке дыра; отсюда также можно догадаться, что она носилась и при жизни. С вероятным обычаем румянить согнутые трупы Негады перед погребением эти талисманы не имели ничего общего. Одна фигура без головы из могил Туха обнаружила странную окраску или татуирование туловища и членов.

И. Э. Квибель в начале 1898 г. исследовал далее лежащий к югу храм Иераконполя. Опять нашел он окруженное кирпичными стенами сооружение с комнатами, но на этот раз можно уже говорить об историческом приобретении. Могильный храм был уже возобновлен два раза, сначала при 6-й, потом основательно при 12-й манефоновой династии. Из этого можно заключить или предположить, что в Египте около 1900 г. до Р. X., т. е. во время литературного развития, знали достоверное об условиях и фактах периода Негады, в противоположность новому царству, царские списки которого обнаруживают полнейшее незнание его. Памятник царя «Баш» (?) прежде всего обращает на себя внимание среди находок Иераконполя. В длинном необыкновенного покроя платье сидит князь, голова которого покрыта оканчивающеюся шарообразно короной верхнего Египта; изображения побитых неприятелей из «северной страны», т. е. из Дельты, видны на основании. По надписям на двух вазах владычествовал Баш над страной до первого водопада и соединил верхний Египет с нижним. Второй царь того же времени, Нар-мер поименован на других предметах. Данные ваз пополнены шиферной дощечкой, которая с двух сторон покрыта изображениями событий на севере. В чаще папирусов в стране устья лежит побежденный неприятель на земле. На месте битвы появляется окруженный вельможами царь в короне обеих стран; перед ним тела убитых с отрубленными головами. Взятие укрепленных мест олицетворяет бык, вторгающийся в городские стены.¹²⁴ Все дальнейшие изображения напоминают подобные же из эпохи Негады.

На общую особенность могил Негады указал Видеман: присутствие черепов быков, коз или газелей. Еще в жертвах умершим позднейшего времени они были традиционною составною частью, и при сирийских данях, назначенных для фараона (а не для какой-либо другой цели), рогатые головы диких коз или быка удивительно часто представляют покрышки роскошных сосудов, как образец сирийской керамики или металлического производства. Происхождение и смысл этих даров совершенно имели связь с первобытным периодом Египта. Видеман вспоминал о «масках Хатор» (рогатые человеческие лица) египетских храмов, далее о голове вола на верхушке шеста при обрядах. «Насаженная схематичная и человекоподобная голова вола служила в эпоху 12-й династии, как символ до этих пор неизвестного значения. Гроб окружали насаженные на палки бычачьи головы, которые достигали до крыши балдахина, в могиле Неб-эм-Хута из 4-й династии.» Ореография священного имени города Ху, в которомъ Питри нашел черепа быков, состоит из знаков, в основу которым положена голова быка, как первоначальный фетиш.

В эпоху Негады жило друг подле друга в Нижнем и Верхнем Египте два племени различного происхождения, из которых одно подчинялось другому. Так как завоеватели культурной страны должны были стоять во всех отношениях выше покоренных, то согнутые мертвые должны быть рассматриваемы по отношению к расчлененным, как принадлежащие более раниим обитателям. Но слияние обеих наций, которые, вероятно, только немного поколений сидели вместе, должно было совершиться вскоре после того времени, к которому восходят могилы; различие в способе погребения могло у знатных родов завоевателей еще сохранить в тогдашнее время главным образом сознание различия происхождения, так как человек вообще консервативен в погребальных обычаях. С другой стороны все как будто говорит в пользу того, что господствующее племя в эпоху Негады ввело в Египте употребление бронзы, но оно не пошло дальше первых начал.

Было бы ошибочно рассматривать господствующий народ Негады, как вообще первый, который вторгнулся из Азии в Верхний Египет; покоренные были со своей стороны уже не африканцы», но они обнаруживают по своим искусствам уже следствие более раннего, конечно тоже азиатского смешения. Несомненно вавилонское непосредственное или посредственное влияние на искусство современников эпохи Негады. Многое из этого кажется еще новым: замечательно, что именно шиферные пластинки-амулеты при согнутых скелетах (стр. 583) более всего стоят под свежими влияниями Азии. Отсюда вероятно можно пожалуй заключить, что религиозные понятия последних пришлецов уже взяли верх, и только еще они не могли выдержать спора о «последних вещах». Позднейшее развитие египетского способа погребения потом взяло верх над двумя параллельными ступенями эпохи Негады. Рука об руку притом должно было также идти сглаживание азиатского характера властелинов. Доказательство довольно далекого происхождения пришлецов явствует прежде всего из того, что также бедуинские соседи Египта в южной Палестине употребляли способ погребения согнутыми, как в Негаде, и не оставляли еще его в позднейшее время. Царь 12-й династии велел призвать изгнанника из страны Тену и разъяснил ему именно то преимущество, которое представляет для вечности могила с мумией. «Не случиться тому, чтобы ты умер на чужбине, чтобы азиат похоронил тебя и что тебя завернут в кожу барана.» Собственные воспоминания египтян не восходили так далеко.¹²⁵

Наш интерес к предполагаемому происхождению неолитических египтян не нуждается в оправдании. Могильные находки же допускают основной признак этого народа видеть в типе, который обнаруживает родство между ними и трогодитами востока, но не тождество. Что говорит Артемидор о привязывании головы трупа троглодитов к ногам (стр. 580), есть описание приема, которым достигалось согбенное положение. Такие частности о племенах пустыни можно было собрать только в Египте. Наивное сообщение Артемидора ясно показывает, что у Нила именно смотрели на погребальные обычаи трогодитов, как на нечто неслыханное; его авторитетам было совершенно незнакомо нахождение подобных могил в их собственном отечестве. Козьи рога Негады все еще играли главную роль тысячелемтия спустя при погребении трогодитов в самом Египте; покров из камней в эпоху Негады перенесен под землю, которую редко возможно было разрыхлять в Трогодитской пустыне.

Весьма важными для этнографического определения возможности, были ли неолитические египтяне и трогодиты первобытного африканского происхождения, являются древние граффити на скалах Арб-Ассуана, далее известные росписи на фундаментах из Абидоса и Негады. Р. А. Шт. Макалистер, который посетил в декабре 1899 г. из верхнего Египта пустыню Трогодитскую, говорит о подобных знаках на скалах у соединительных пунктов Вади Манила с Вади Шаид. Давно уже обратили на себя внимание этнографов талант бушменов к рисованию (см. таблицу при стр. 401); они уже до высадки европейцев на Кап характерно передавали людей и животных. Такие пестрые изображения на стенах скал, частью живописью, частью резьбою, которые наблюдаются непосредственно от Капа до самой Оранжевой реки, настоятельно вызывают на сравнение с детскими произведениями эпохи Негады.

Подтверждение того, вследствие смешения и не необходимаго, но все-таки вероятного предположения, что и малый рост еще господствовал среди неолитических египтян, также не лежит за пределами возможного; так Эдуард Навилль недавно объяснил некоторые архаические фигуры, как фигуры карликов. Что скелеты до этого времени не подвергались систематическому рассмотрению с точки зрения их длины, объясняется тем, что преимущественно занялись исследованием черепов. При том установили прочно, что ни один из типов Негады не имеет ничего общего с египетским эпохи фараонов. Мера черепа из южных мест погребения при самой Негаде многократно побуждает к указанию на тесное соприкосновение с бушменами и готтентотами. По Питри некоторые статуэтки Негады допускают усмотреть свойственное обоим южно-африканским племенам ожирение (см. выше, стр. 400).

Египтяне, по крайней мере 18-й династии, по-видимому смотрели на жителей страны ладана Пунт, которая лежала на юге Чермного моря, как на родственное племя. Что моряки египетской царицы Хатшепсут почитали богиню Хатор, как владычицу Пунта, еще не решает вопроса, так как богиня Хатор была вообще покровительницей мореплавания и доставляла благоприятный ветер, без которого также нельзя было достигнуть Пунта. По изображениям на храме Дер-эль-Бахри можно заключить, что в 1500 г. до Р. X. в Пунте жили смешанные с неграми темные племена. Они жили в хижинах свайной постройки, в которые влезали по приставной лестнице, и старались приобрести в меновой торговле вещи из металла, в особенности оружия. Разговоры жителей Пунта с причалившими египтянами, сообщаемые нам в прямой речи, могут возбудить веру, что не было никакой существенной разницы между обоими языками. Но так как жители Пунта удивительным образом употребляли туземное имя египтян (rometu=просто люди) уже при первом приветствии, то следует отклонить смело это предполагаемое доказательство. Напротив, эти варвары казались довольно странными для египтян и соответствующим образом были ими представлены.

Политические условия Египта в исходе эпохи Негады дают понять, что он, в противоположность более раннему времени, должен был тогда направить свои силы против севера, где ливийские племена взятием Дельты отрезали от сообщения верхнюю страну. Так как мы относительно Мины, «перваго царя» предания, могилу которого думали открыть в большой царской гробнице Негады знаем, что главным делом его было перенесение резиденции с юга в Мемфис и победа над ливийцами, то нам приходится видеть в «царях Негады» его предшественников, которые еще не решались на этот шаг. За «Башем» (стр. 583) следовал его внук Ха-Сехем-уи; царя Нармера можно поместить недалеко от них; в близком по времени отношении одного к другому должны также стоять цари Ден и Азиб, из которых самый последний также кажется состоит в близком родстве с Ха-Сехем-уи. Кроме этих имеется ряд дальнейших имен, которых нельзя еще частью верно прочитать; может быть многие из них принадлежат царям, жившим гораздо позже, которые только влагали сюда благочестивые дары. С другой стороны мы обладаем несколькими статуями чиновников этих царей Негады, каковы статуя Анха в Лейдене и другая, сидящая на корточках, в Булакском музее; они выполнены не в стиле фараоновского времени, еще совершенно «по архаистическо-египетскому», но представляют настоящие портреты. Это были мелкие фигуры; лицо имеет широкий нос и крепкие скулы.

Если действительно переезд в Мемфис был уже подготовлен войнами Баша и Нармера, то возможно сделать заключение назад, на положение дел при возникнoвении царства Негады. Когда предки названных царей со своими азиатскими свитами вторгнулись вверх по Нилу, то нашли в области Абидоса либо главное сопротивление, либо этой полосе угрожала опасность с юга; вероятно, встречалось то и другое вместе. Редко происходят завоевания одним ударом: от времени до времени замедляемый наплыв азиатов чрез Дельту мог часто возобновляться, пока Верхний Египет не был обеспечен за царством Негады. Ливийцы и жители Дельты становились беспокойны в том случае, как только они сами не терпели при этих переходах. Тогда наступило положение, о котором мы узнаем из результатов раскопок: царство Негады борется теперь с севером.

Вероятно, в одном, столь характерном для страны Нила мифе, отразилось покорение Египта азиатским племенем, бывшим закваской царства Негады: сказание о борьбе между богами Гором и Сетом с их многочисленными местами борьбы вдоль всей реки и о решении ее в глуби юга, при Эдфу. Самая видная роль, которую играет именно копчик Гора при находках Негады, должна тем более иметь значение, что религиозные учения этих поколений в других отношениях имели мало соприкосновения с позднейшими системами египетского учения о богах. Впрочем, при таком отношении к мифу Гора, и Шемес-у-Гор туринского папируса (стр. 581) достигли фактически почитания. Может быть, следует поэтому видеть в двух формах погребения эпохи Негады – одно «народа Гора» а другое «народа Сета».

Никакая другая страна не может быть, по богатству древностями, поставлена рядом с Египтом. Хотя долина двух Месопотамских рек по многочисленности находок и уступает ему лишь немногим, но, конечно, стоит позади его относительно распределения материала по различным областям человеческой деятельности. Египет дает нам возможность бросить взгляд на обыденную жизнь великих и ничтожных, на приемы промышленности и сельского хозяйства; образцы всех орудий роскоши и необходимости, начиная с детских кукол и шахмат до ценных золотых украшений царственных особ, заботливо, тщательно сбереженные от тления тела могущественных завоевателей, песни, сказания и сказки, которыми восхищался стар и мал, письменные принадлежности, которые увековечили их, амулеты, сандалии и даже парик, который носил писец: все это оставило нам образцы часто в изобилии. А что от бренных остатков в течении тысячелетий потеряло свежесть, то представляется нашему взору восполненным пестрыми росписями гробниц и верными рисунками.

Однако ж неоцененное понимание действительности сказывалось у египтян гораздо менее в том случае, если оно встречало задачи, выходившие за пределы очевидности. Грандиозные произведения древне-египетского искусства и не менее грандиозный ход их развития вводят слишком легко в заблуждение, заслоняя тот факт, что это развитие всегда указывает на один и тот же корень: на сознательное пристрастие к материалу и консерватизм. Это, в то же время, прочный пункт, который народно-психологически соединяет древнее египетство с самым внутренним существом африканских наций. Из доказательств этому дольше всего останавливает на себе типичный вид, который должно было принять христианство именно в Египте. Не случайность и то, что мы не можем проследить успехов и перемен в области искусства и литературы; напротив того, эти успехи всегда с известной эпохи оказываются налицо готовыми, и именно после долгих промежутков времени «египетского мрака», который каждый раз можно заполнить азиатским оплодотворением на политической почве.

Подобным событием было господство Гиксосов, которое было слишком продолжительно и действовало слишком энергично, чтобы потом опять затмиться. С его концом поднимается «Новое Царство». Ново прежде всего то обстоятельство, что на этот раз промежуточное время вызвало к жизни у египтян исторически смысл, прежде крайне призрачный, что находит объяснения при взгляде на Вавилонию. Между тем жители Нового Царства остались египтянами; их только что приобретенный исторический смысл проявляется лишь как ощущение. Цари начали делать выборки из списков имен их еще достижимых предшественников и пробовать повелевать последовательно описывать свои собственные деяния. Таких «курсорных» списков у нас есть много; три из них сохранились в более полном виде: таблица из храма в Карнаке (Фивы), на которой Тутмос III поклоняется 61 древнему царю; одна, найденная в храме Осириса в Абидосе с 75-ю именами; третья – из гробницы в Саккара, сокращенная копия предыдущей и, подобно ей, проистекающая от времени Рамсеса II. Больше чем простой выбор имел в виду предложить Туринский царский папирус; к сожалению, он состоит только из разрозненных обрывков, которые лишь в незначительной степени удалось соединить снова. Этот список не только доходил от царей-богов до времени Гиксосов, но обозначал также при каждом царстве точную продолжительность в годах, месяцах и днях. Даже в том случае, если список должен быть отнесен к более позднему времени и к началу 19-й династии, все-таки оригинал принадлежит без сомнения ко времени, непосредственно следующему за Гиксосами. Как очевидное подражание вавилонским спискам царей, текст этот стоит до сих пор одиноко: так далеко зашедшая тщательность становится скоро опять скучною.

Только александрийская эпоха вывела историю Египта из туземных литературных приемов: образованный на греческий лад верховный жрец и писец при храме Манефон (сравн. стр. 581) из Себеннита составил свое сочинение Aegyptiaca, сохранившееся в извлечениях и цитатах. У него наверно был в распоряжении богатый материал, но он более, чем следует, считался со взглядами своего времени – так он принял излюбленный, сделавшийся баснословным образ всемирного завоевателя Сесостриса; впрочем это и подобное, может быть, следует отнести на счет дошедших до нас пересказов: уже в древности было столько подделано под Манефона, что мы только в немногих отдельных случаях имеем нечто большее самого общего представления относительно его взглядов. Но его хронологическая схема сохранилась и поныне. Древнее Царство обнимает у него, начинаясь с Мины, династии 1–11, Среднее Царство династии 12–19; Новое Царство начинается с 20 и идет до Александра. Свидетельством памятников этот взгляд не подтвердился; обыкновенно теперь начинают Среднее Царство уже с 11-й династии и оканчивают 17-й. Мы же будем считать Древнее Царство только до конца 6-й династии, где необходимая историческая нить обрывается на долгое время, шаткие сведения из династий 7–10, как переходное время, присоединим к Среднему Царству, и Новое будем рассматривать от изгнания Гиксосов до начала 26-й династии, так что с Псамметиха 1-го Манефон может быть оставлен. Ясно, что Манефон пользовался источниками в роде Туринского папируса и начертанных на памятниках списков царей; таким образом крайним хронологическим пределом его документов является начало Нового Царства. О достоверности этого списка Флиндерс Питри судил следующим образом. «Без сомнения источниками служили историческое списки. Если мы обратим внимание на более древний список Тутмоса III из Карнака, то он имеет вид, как будто не имелось под руками никакой настоящей истории царства при его составлении. У резчиков на камне не было достаточных образцов: всевозможные обломки и с трудом добытые по воспоминанию имена – вот, кажется, и все, что еще собрано для сооружения национального памятника ко времени 18 династии. Подобные же выводы можно сделать относительно списков из Абидоса, Саккара и Туринского папируса, которые все вместе принадлежат тому же времени и указывают то же направление последнего относительно темы». Касательно сведений о трех первых династиях дело у нас обстоит именно так, как с писцами Тутмоса и Сети: не достает жизненных черт. Открытие же гробниц Негады еще более сгустило этот мрак.

Ряд царей первой династии Манефона гласит: Мина с 62 годами, Атотис с 57, далee Кенкенес с 31, Уенефес с 23, Усафаид с 20, Миебид с 26, Семемпсес с 18 и Биенехес с 26 годами царствования; каждый раз следовал за отцом сын. Список второй династии имеет девять властителей: Боэф (38 лет), Кайэх (29), Бинотрис (47), Тлас (17), Сефенес (41), Хайрес, Неферхерес (25), Сесохрис (48), Хенерес (30 лет). Оба дома называются «Тиниты», и таким образом произведены Манефоном из области Абидоса (стр. 581), тогда как следующая династия родом из Мемфиса. Попытки сопоставить «Тинитов» с отдельными именами царей Негады не удались¹²⁶. Список третьей династии, наконец, дает опять девять царей: Нехерофес (28 лет), Тосорфр (29), Тиреис (7), Месохрис (17), Со-уфис (16), Тосертасис (19), Ахес (42), Сефурис (30) и Керферес (26 лет). Мы имеем всего 26 царей, которые в общей сложности управляли 769 лет.

Сказочны или скорее мифологичны скудные заметки о событиях в продолжение этого долгого времени. Конечно, больше всего повествуется об основателе Мине. Кроме его переселения из Тиниса в Мемфис, где он основывает храм местного бога Пта, «первый храм Египта вообще», знали еще о нем, что он изобрел буквы, ввел культ священного быка Аписа, крокодила и даже научил искусству устраивать роскошные пиры. Стала известна со времен Геродота легенда о ранней смерти Мапероса, который будто был единственный сын Мины и будто был оплакиваем народом похоронною песнью «Маперос». Манефон, напротив, повствует о борьбе Мины с ливийскими неприятелями и допускает, что он сам умерщвлен бегемотом: его источник, очевидно, не знал гробницы Мины.

Афотис будто построил в Мемфисе царский дворец и написал сочинение по анатомии. Действительно, медицинский папирус Эберса содержит рецепт для рощения волос, изобретенный Шеш, матерью Афотиса. Наконец, явился при этом царствовании двуглавый журавль, т. е. птица бога Тота, с именем которого сопоставлен «Афотис», что знаменовало преуспеяние. Уже эти ничтожные данные достаточны для того, чтобы во втором властелине Египта, очерченном правильно по мифологической схеме, узнать Соломона. Параллельное израильское предание знало средство для рощения волос только в его действии (на брате Соломона Авессаломе). Ожидание, что при дальнейших наследниках Мины преимущественно будут происходить бедствия, оправдалось: царствование Уенефеса достопамятно голодом, а царствование Семемпеса «многими чудесами» и сильной чумой.

Для заполнения фактами второй династии воспользовались, кажется, другой мифологической темой. Боэф достопамятен потому, что в его время при Бубасте в Дельте разверзлась пропасть, в которой погибало много людей; Кайэх, на этот раз у Манефона, вводит служение Апису в Мемфисе, Мневису в Илиополе и священному барану в Мендесе; при Неферхересе тек Нил одиннадцать дней медом вместо воды, а Сесохрис, наконец, был «очень опасный человек» в пять локтей и три пядени вышины. Перечисление этих первых пяти династий по списку из Абидоса делает ясным различие между греческим способом письма имен царей у Манефона и их иероглифическими формами. Оно поименовывает точно последующий ряд: Бета-у, Ка-ка-у, Ба-нетерен, Уатнес и Сент; остальных четверых там не достает. О Сент-Сефенесе должны были быть уже рано в ходу известия, благодаря которым он казался важным, так как его божеское почитание началось еще в древнем царстве и удержалось до самой эпохи Птолемеев.

О третьей династии, которая со своими последними представителями вступает уже в самый ранний рассвет исторического предания, у Манефона сохранилось для нас особенно мало. Только сказано о двух первых царях, что при Нехерофесе произошло возмущение ливийцев, которые бежали в ужасе, когда вдруг увеличилась луна; Тосорфр, напротив, был великий врач, усовершенствователь письмен и строитель: он воздвиг здание из обтесанных камней. При этом надобно вспомнить, что с четвертой династией начинается время пирамид. Сохранилась пирамида с уступами в Саккара, в которой постройка не доведена еще до сглаживания боковых плоскостей, не имевшихся и на плане. Второй пример, пирамида Медума, допускает уже при крутизне своих этажей возможность «облицовки»; ви всяком случае должно было бы расчитать, во сколько легче было бы здесь выполнение. Что пирамида Саккара действительно принадлежит к третьей династии, следует из того, что облицовочные кирпичи при входе носили имя царя Цосера. Это имя появляется в повествовании одного папируса в числе ближайших предшественниках Снефру, которым начинается четвертая династия; также Усертесен II возводит значительно позже свое происхождение к Цосеру. Вероятно, таким образом, что заметка у Манефона о постройках Тосорфра имеет в виду Цосера и пирамиду Саккара. Точно также в одном папирусе находится заметка, что царь Хуни умер и ему наследовал Снефру. И в списках царей Хуни стоит на конце; может быть, Манефон пред-имя Хуни, которое звучало Нефер-ка-Ра, хотел передать своим Керфер.

Никогда в течение истории человеческие руки не переносили каменных масс подобной громадности на таком сравнительно малом пространстве, как в Египте по повелению строителей пирамид. Мы не знаем, как могла возникнуть мысль о сооружении себе сверхчеловеческого саркофага такого рода; но образцы ее выполнения, которые оставила четвертая династия, сделались вечными отличительными признаками Египта. Они причисляются к древнейшим сооружениям, какие мы знаем до теперешнего времени. Все лежат на западном берегу ложа Нила, между Гизехом при Каире и крайним северо-восточным углом Фаюма; их разделяют (на главные группы) по арабским местностям, вблизи которых они возвышаются (см. карту при стр. 581), и говорят сообразно этому о пирамидах при Гизехе, Абу-Роаше, Абусире, Саккара, Лиште, Дашуре и Медуме. Остатки малых подражаний, из которых два находятся в самом Фаюме, так же как и очень позднее возвращение к этим сооружениям при Мерое в Эфиопии, не принимаются во внимание. В целом можно насчитать свыше семидесяти образцов их в собственном округе пирамид; большая часть их конечно служила впоследствии, как каменоломни и, таким образом, исчезла до самого основания. Уцелевшие еще внутри пересечены косыми ходами, которые вели к комнатам могил; впрочем, общая картина этих сооружений весьма разнообразна; большая пирамида Хеопса, например, имеет внутри себя много погребальных комнат одни над другими, тогда как другие заключают в себе только одну.

Что пирамиды, эти неудобные и дорогие сооружения, воздвигались только для одних царей (Менкаура и Снефру, по Питри, соорудили себе даже каждый по две), видно между прочим из того, что высшие чиновники в Древнем Царстве сооружали себе другого вида погребальные дома – «Мастаба» (=скамьи) под сенью царских могил. Поэтому мы находим свиту многих властелинов, и по смерти сгрупированной по рангу за остроконечным строением своего владыки, как колокольня и кладбище в наших деревнях. Достаточно странно то обстоятельство, что мастаба еще сравнительно более богаты сообщениями о своих покойниках, чем пирамиды в их теперешнем состоянии; то, что последние когда-то были покрыты на облицовке длинными надписями, как утверждают древние известия, оспаривается теперь на достаточных основаниях. Существуют указания на то, что строитель пирамиды повелевал погребать также тела членов своего семейства в комнатах пирамид; но чтобы узнать, было ли это правилом или исключением, нам следовало бы прежде знать представление, в угоду которому воздвигнуты такие огромные постройки. Сохранность мумий и богатые дары им принимались при этом, без сомнения, в соображение.

Выбор формы пирамиды восходит, без сомнения, к религиозным представлениям; учение о продолжении существования по ту сторону повлияло решающим образом. То обстоятельство, что на вопрос «как» не следует никакого пригодного ответа, лежит в недостаточности предания о древне-египетской религии (см. стр. 631 сл.). Вероятно, пирамида, как архитектурное явление, получилась чрез нагромождение друг на друга мастаб постепенно уменьшающихся размеров. Вид мастабы сам по себе напоминает почти четыреугольный ящик, вертикальные плоскости которого отклонены наискось. Весьма различные по величине (площадь основания колеблется между 1100 и почти 25 кв. мтр.) мастабы состоят внутри из храмика, стены которого покрыты изображениями и надписями, пространства в роде дымовой трубы для каменной статуи умершего и, наконец, подземной комнаты без украшений – для гроба, где покоилась спеленатая мумия в каменном саркофаге. Большая часть того, что мы знаем о жизни и быте эпохи Древнего Царства, основывается на изображениях в храмиках, в которые можно было входить снаружи и которые были назначены для жертвоприношений, для каждений, словом для заупокойного культа со стороны потомков. Что было дорого умершему: его имения, слуги, чиновники, любимые животные, удовольствия охоты, нашло себе изображение на стенах. Если нет в весьма малых масштабах храмиков, то они заменены фальшивыми дверями на наружной стене с исписанными именами умерших и текстами из молитв.

Четвертая династия начинается у Манефона царем «Сорис», которого памятники знают под именем Снефру. Он был до самого последнего времени первым египетским властителем, о котором свидетельствует его собственная надпись и именно на Синайском полуострове, в Вади Магара. Действительно, тамошний, теперь уже истощенный медный рудник еще со времени Нового Царства называется «копи Снефру». Вероятно, прежде всего Снефру подчинил эту страну владычеству Египта. Его надпись указывает на него, как на победителя Ментиу, маленького племени бедуинов этого полуострова. Впрочем это военное известие не имеет себе соответствия в продолжение всей династии, если исключить однородное с ним хеопсово¹²⁷. Разумеется, требовались мирные времена год за год, чтобы привлечь силы народа к исполинским сооружениям, не имевшим никакой практической пользы. Пирамида Снефру вероятно та, которая называется Медумской; погребенные в прилежащей к ней колонии мастаб жили при нем, так напр. «вельможа юга» Рахотеп, сидящая портретная статуя которого с соответствующим еще более красивым изображением его супруги Неферт украшает теперь музей в Каире. Царь тотчас по своей кончине и до самой эпохи Птолемеев был почитаем, как бог.

За ним следовал Хуфу, Хеопс Геродота. Строго говоря, об этом знаменитейшем среди пустых имен можно сообщить только то, что его пирамида – самая огромная из всех; она достигает 146,5 метр. высоты при 233 метр. ширины внизу. Также остались следы и от каменной плотины, на которой, по Геродоту, на той стороне Нила обтесывались разбитые камни по их доставке наместо; краткая надпись в Вади Магара касается опять наказания бедуинов. Бесплодны для истории царей остались также мастаба за его пирамидой, хотя между другими погребены в ней и его сыновья. Хорошее состояние их владений, тучность их стад рогатого скота и стай гусей, о чем свидетельствуют стены храмиков, как и о другом подобном, было совершенно достаточно, чтобы наполнить душу этих наивных людей. Это – упрямые землевладельцы, привилегированные члены дворянства, вероятно «чистые» потомки азиатских завоевателей древней эпохи, которые также и по смерти следовали за царем, о которых он заботился при жизни и возвел до высших полезных должностей. Первоначальное чувство отчуждения в стране вызвало, конечно, обычай закладывать привилегированный город мертвых при царской могиле; также, конечно, и при жизни резиденция была единственным местом, заключавшим в себе и жилища аристократии. Во всяком случае при Снефру и его преемниках едва ли могла уже быть речь о действительном существовании этого чувства отчуждения; поэтому дело здесь идет только о поддержании аристократической замкнутости, которая, как в жизни, так и в смерти придерживается строгих форм. Сознание же быть и историческим лицом или старание желать быть им совершенно незнакомы этому роду; и надписи на Синайских горах представляют только памятные доски. И так, в аристократическом государстве Древнего Царства нет именно лучшей приправы для нашего вкуса: вследствие ее недостатка, вещественные росписи на гробницах представляются нам скорее проявлениями недалекого, праздного образа мыслей.

Пирамида Медума лежит на самом юге области пирамид, пирамида Хуфу, напротив, у Гизеха, следовательно вблизи северного ее конца; обе отстоят друг от друга более, чем на 60 километров. Хуфу имел резиденцию по близости Мемфиса; столицу Снефру, имя которой, вероятно, звучало Дед-Снефру, нужно искать у Медума.

Хафра наследовал Хуфу, как сын отцу, тогда как у Геродота «Хефрен» называется братом Хеопса. Пирамида этого ццаря (см. приложенную таблицу «Пирамида Хефрена и большой сфинкс с юго-востока») вблизи большой и только почти на 8 метров ниже ее. Известна далее статуя из диорита, которая прекрасно и очевидно верно передает¹²⁸ наружность Хафры; она была открыта в подземелье храма сфинкса недалеко от пирамиды с шестью меньшими, сильно поврежденными, которые также изображают этого царя. Высокое тронное седалище оканчивается наверху Гором – копчиком, клюв которого выдается над низкой головной повязкой царя, лежащей своими широкими концами складками на плечах Хафры. Большой сфинкс (см. таблицу) принадлежит, напротив, другому времени, хотя уже и в Новом Царстве, кажется, думали о Хафре, как о его соорудителе. В то время между его распростертыми лапами выстроили храмик; из современных надписей разъясняется, что фигура должна быть рассматриваема, как изображение бога-солнца. Согласовалось ли это представление с первобытною целью памятника искусства, который большую часть своего существования провел скрытым в сыпучем песке, сомнительно. Вырубленный из прилежащей скалы вышиною в 20 метров, сфинкс представляет покоящегося льва с человечьей головою, лицо которой, к сожалению, сильно повреждено фанатичными арабами.

Пирамида Хефрена и большой Сфинкс, с юго-востока

О Царе Дедефра той же 4-й династии, находятся то там, то сям случайные упоминания; но ни его место в ряду царей, ни его пирамида неизвестны. Непосредственным наследником Хафры считается Менкаура, у Геродота «Микерин», который нашел себе могилу в третьей пирамиде в Гизехе, вышиною только в 66,5 метров. Последним царем из рода Снефру был Шепсескаф, пирамида которого еще не определена. В Саккара Огюст Эдуард Мариэтт (1821–81) обнаружил могилу одного сановника по имени Пташепсес, который сообщил о своей личности кое-какие, пригодные для историка, сведения. Сначала принял его Менкаура, потом Шепсескаф «в число царскихи детей»; последний сделал его своим зятем, отдав ему в жены свою старшую дочь Хамаат. Пташепсес был также назначен жрецом трех обелисков Ра; таким образом эти острые и узкие каменные колонны в честь бога солнца, из которых самая длинная в Фивах достигает 33 метров, входят в наш кругозор.

Народное предание после усматривало в строителях пирамид несправедливых притеснителей Египта. Рассказы Геродота дают об этом понятие. Хеопс будто даже закрыл храмы и прекратил жертвы, чтобы иметь возможность потребовать силы народа всецело для построения своего могильного памятника; точно также поступал будто Хефрен (строители самых больших пирамид). Только Микерин будто подумал впервые снова о справедливости к богам и людям; но небесные не обнаружили никакого понимания в этом отношении: так продолжает сказание, и этот оборот весьма характеристичен для мрачного миросозерцания феллахов всех времени. Боги сократили жизнь Микерина на том основании, будто была их воля, чтобы страна и впредь была несчастна; царь (строитель гораздо меньшей пирамиды) был таким образом, в противоположность своим жестоким предшественникам, виновен в неповиновении. Далее должно быть рассказано содержательное и интересное сказочное повествование, возникшее, вероятно, в течение Среднего Царства, как боги отклонились от Хуфу и его дома. «Папирус Весткар», который заключает в себе рукопись, к сожалению, прерывается на том самом месте, где начинается настоящее развитие. Все-таки имеющиеся в наличности части повествуют, что царь Хуфу однажды велел позвать ко двору волхва через принца Дедеф-Гора (который в Книге Мертвых является сыном Менкаура). После того как этот человек, «которому было 110 лет, который истреблял в один день 500 хлебов, заднюю часть быка и 100 кувшинов пива», проделал перед царем всякие фокусы, а также и будто предсказал, что три сына, которыми была беременна Реддедет, жена жреца бога Ра в Сахебу, будут со временем владыками над Егпптом, Хуфу был очень смущен и решает сам пуститься в путь в Сахебу. Потом рассказывается рождение трех мальчиков при помощи богов; Исида дает им имена Усеркаф, Сахура и Кака; действительно три первые царя 5-й династии появляются в таком порядке на списке в Абидосе (см. стр, 588). Сказка оканчивается повествованием, как первая попытка служанки открыть царю существование детей и будущее их назначение, встретила препятствие. Писатель, с точностью передавая придворный тон, относится со всем наружным почтением к Хуфу; тенденция же, не смотря на это, против последнего.

Пятая династия, таким образом, была родом не из Элефантины в Верхнем Египте, как сообщает Манефон, но из Сахебу «при канале Двух Рыб» (по Питри в Дельте). Новые цари этого ряда погребены также в сравнительно малых пирамидах, из которых три определены достаточно вероятно: пирамида Сахура при Абусире пирамида Ра-ен-узера и пирамида последнего, Унаса, в Саккара. Что касается исторических данных, то Древнее Царство для их времени стало еще беднее прежнего. Владение Синайскими рудниками династия сохраняла: цари Сахура, Ра-ен-узер, Менкау-Гор и Асса представлены там на надписях. Ассой, пред-имя которого звучало Дедка-Ра, был датирован первый список папируса Prisse, который выдает за своего составителя Пта-хотепа, родственника и сановника Ассы; сохранившийся экземпляр происходит однако уже из Среднего Царства и, кажется, вообще пользуется неудобной речью тогдашней литературы. Отрывки других папирусов, относящихся к царствованию Ассы, открыты в Саккара крестьянами в 1893 г. Папирус Prisse содержит попытку нравственной философии: престарелый Пта-хотеп изливает, без внутренней связи, при помощи изречений и рассуждений, мудрость, собранную в продолжение своей жизни. В общем этот сборник стоит близко к однородным ему, имеющимся в обращении и в настоящее время: нужно почитать старших, быть кротким и скромным, словом, обуздывать свой эгоизм, чтобы другой мог легче действовать. Наследник Ассы Унас (могильная пирамида которого с частями его мумии была открыта весною в 1881 г.) по Туринскому папирусу царствовал 30 лет; могильная надпись чиновника Сенецем-аб в Гизехе доказывает это преемство, но едва ли соуправление Унаса уже во время жизни Ассы. В Абусире немецкие раскопки в марте 1900 г. обнаружили барельеф, имеющий предметом прославление царя Саду и восходящий во всяком случае к V династии¹²⁹.

По характеру сведений о двух последних рядах властителей, их эпоха должна нам показаться мирною. Это изменяется вскоре после начала шестой династии, которая по Манефону происходила из Мемфиса, состояла из пяти царей и закончилась царствованием женщины. Данные списков и памятников допускают однако различить, по крайней мере, восемь правителей. Их пирамиды на окраине Саккара могли, при открытии 1880/81 годов, быть распределены по отдельным царям: Тети, его предполагаемому наследнику Ати, далее Пепи I-у, Мерира, Меренра (с пред-именем Менти-ем-саф) и Пепи II-у Нефер-ка-Ра. Тексты внутри пирамид – строго религиозного содержания, и потому самую интересную находку представляла мумия Меренра, хотя ограбленная и развернутая, но все-таки хорошо сохранившаяся. Она доказывала, что царь умер молодым, так что четыре года правления, которые дает ему Туринский папирус, соответствуют хорошему преданию. Если это так относительно дальнейшего, то у нас для Пепи II-го означено самое долгое царствование, известное в истории: более 90 лет; Манефон допускает, что он взошел на престол шестилетним мальчиком и царствовал до 100 лет (жизни). Весною 1898 г. Виктор Лоре раскопал недалеко от Мемфиса могилу матери царя царицы Апу-ит, реставрированную при царе из Гиксосов, а еще позднее при одном из Рамесидов; думают в ней найти древнейшую из упоминаемых египетскую царицу, которая принадлежала времени или Тети пли Пепи I-го.

Для внутренней истории царства, которое распространилось при 6-й династии еще к югу и востоку, имеет значение то обстоятельство, что начальники округов и также могущественные чиновники мало-помалу устраивали там свои могилы, где находились их владения. И так кладбища-мастаба понемногу выходят из моды; знать становится поземельным сословием и находится на пути к самостоятельному значению рядом с царскою властью.

Одна из двух могильных надписей этой эпохи носит на себе отпечаток удовлетворения той ролью, которая была предназначена ее покойнику. Уна, погребенный в Абидосе, древнем городе-некрополе, рассказывает, что он начал свое чиновничье поприще еще мальчиком при царе Тети и почтен доверием Пепи I-го. Ему и второму судье был передан тайный процесс против царицы Амтесе, по поводу заговора в гареме против Пепи. Уна старательно упоминает и поручения для доставки плит из каменоломней, в том числе и для своей собственной могилы. И далее надпись повествует: «Его Величество объявил войну против азиатов; привели войско из многих мириад со всего юга, из Элефантины, из северной страны и т. д., из страны негров Аартет, Меца, Амам, Вават, Каау и Татаам; во главе этого войска выслал Его Величество меня. Там стояли князья, главные хранители сокровищ (казначеи), ближайшие друзья дворца, начальники округов и правители городов южной и северной стран, друзья и начальники золота (может быть обладатели золотых почетных знаков отличия, пожалование которых только впервые встречается в Среднем Царстве), начальники жрецов и имущества храма (каждый) во главе войска южной и северной стран, городов и округов, (над) которыми они повелевают и негров тех стран. Я же предводительствовал ими, хотя моя должность была только начальника нубийской страны Хент». Это перечисление дает сравнительно ясную картину политического устройства Египта в конце Древнего Царства и его воинской неповоротливости; выделение войск негров при разнопестром национальном ополчении имеет свое основание. Пять или шесть походов понадобилось Уне, чтобы рассеять (вначале конечно нападающего) неприятеля. Наконец поехал египетский полководец на кораблях (к берегу Палестины?); «там разбил и изрубил всех».

Вторая, еще более ценная могильная надпись из Ассуана – Херхуфа извещает о военных походах против Нубийских стран и восточных оазов; Херхуф был при Пепи I-м, наследнике Мененра, начальником южной страны, т. е. занимал уже в то время высокий пост. Восьмимесячный поход вглубь Нубии, кажется, не был удачен; так как следующий должен был направиться из Сиута в страну Тамеху «на западе неба» (ливийский оаз Эль-Харгех), которая была отнята нубийским князем племени Амам, и сопровождался успехом. Вероятно, к началу династии принадлежит живое изображение из могилы Анта в Дешашехе, к югу от Бени-Суэф; на нем представлена осада одного палестинского города египтянами, к ужасу владычествующего там царя, который, сидя на своем троне, рвет на себе волосы.

Царство, принужденное к частому напряжению сил, кажется стало приходить в упадок при Пепи II, о продолжительном будто бы царствовании которого нам мало известно. Как повествуют Геродот и Манефон, Мептесуфис, т. е. второй царь Мепти-эм-саф, сделался, после однолетнего правления, жертвою восстания. Его супруга Нитокриса наследовала его трон и отомстила за него, повелев утопить собранных по ее приглашению в подземный зал для пиршества бунтовщиков отведенною туда водою Нила. Потом она спаслась от мести за это не менее отважным самоубийством: она бросилась в комнату, наполненную раскаленным пеплом. Хотя Туринский папирус имя Нейтакерт дает на том месте, которое желают прибавить к концу шестой династии (стр. 597), все-таки сказание, наверно, не имеет исторической ценности именно для сведений о конце этого дома; гораздо более доказательно заканчивается 12-я династия женщиной – правительницей. Сказание же о Нитокрисе живет после того, как оно дало грекам материал для различных сопоставлений; напр. с гетерой Родонис (и посредством ее тему для золушки); оно еще и теперь существует, как сказки о призраках у исламских окрестных жителей пирамид.

С исчезновением 6-й династии очевидно пришло к концу и государственное единство Египетского царства на долгое время, или оно в данную минуту не допускало на продолжительное время восстановления, так как природа страны требует центрального управления, которое принимает за основу своих общих мер современные условия орошения. Отдельные князья должны уже поэтому находиться между собою в постоянном споре; ничтожный подъем наводнения тотчас вызывает жалобы нижней страны против спусков каналов в верхней. Довольно часто царская династия сама могла быть низвергнута богом Нила, так как он, и притом, конечно, прочие боги возвещали ей о своем гневе многократными отказами в нужном обильном разливе. Папирус Весткар содержит напр. намек, будто дом Хуфу был пресечен таким образом: Ра извещает богов, что новые цари должны приносить большие жертвы; в этом дается указание на недостаточность их в предшествующее время. Что еще в эпоху Птолемеев считалось главным требованием официального стиля упоминать только намеками о подобных нежелательных происшествиях даже более древних времен, доказывает одно место в декрете Канопском, где ясно подчеркнута связь между прочностью трона и высотою Нила. Кроме этого мы ничего не знаем из древнего времени об этом самом важном пункте народного хозяйства; столь по-видимому разнообразные сцены из обыденной жизни на стенах гробниц изображают всегда только желательное.

Причиной гибели дома Пепи были без сомнения, и войны. Уна описывает с удовольствием способ, как его большое войско на пути к восточной границе, следовательно в собственной стране, заботилось само о своем содержании: «один похищал сандалии и хлебное тесто у путника, другой выносил из каждой деревни хлеб, третий отнимал коз у всех». Пусть даже жалобы крестьян раздавались бесплодно, настроение номархов, которые подвергались убыткам в большом размере, легко принимало опасный характер. Таким образом – действительно имеющие значение факты только украдкой мерцают в «истории» Древнего Царства, причем последней на самом деле не существует.

Точно также обстоит дело и с его хронологией; самая высокая дата с некоторой достоверностью (начало 12-й династии около 1995 г. до Р. X.) падает уже на Среднее Царство. С 1995 г. до конца 6-й династии считается полтысячи лет, так что последнюю можно принять от 2700–2500, династию 5-ю от 2820–2700; эти 120 лет сосчитывает именно Туринский папирус. Напротив, строители больших пирамид 4-й династии едва ли в общей сложности дольше 70 лет обременяли страну. Предположение в сказке, что Хуфу жил при основателе следующего дома, опровергается надгробною надписью принца Ра-сехем-ка, который служил при пяти царях: Хафре, Менкауре, Шепсескафе, далее при 5-й династии Узеркафе и при его наследнике Сахура. И так 4-ю династию достаточно ограничить пределами между 2890 и 2820. Первые три династии с их наверно невозможными 769 годами (стр. 589) не допускают никакой численной прибавки. Мы будем близки к вероятию, предположив, что царей Нагады можно отнести к 3100, так что Мина придется за 3000 л. до Р. X.

Даже обильный царями Манефон покидает нас, после того как его Нитокриса получила трагический конец; с прочими списками на первых порах дело обстоит не лучше. Только Туринский папирус присовокупляет на обрывке с именем «Нейтакерт» (стр. 596) еще четырех царей с очень короткими правлениями, откуда следует общая сумма, которая насчитывает от Мины 1755 л. При проверке убедятся, что Манефон со своей стороны высчитал ровно на 250 лет менее для промежутка времени между Миной и концом 6-й династии. Наши вспомогательные средства не достаточны для того, чтобы принять в соображение отрывок, как заключение этого ряда; и притом тождественность Нитокрисы с Нейтакерт не надежна. Сухой перечень владык перечисляемых им династий, вот и все, что мы можем требовать от Манефона для совершенно темного периода, который разделяет 12-ю династию от 6-й. Достаточно знаменательно говорится уже о седьмой династии: «70 царей в 70 дней». Принимая в соображение более самостоятельное поведение начальников округов при Пепи, думали, что в этих 70 однодневных монархах можно видеть имевшую скорый неудачный конец попытку поставить власть знати с переменным главою на место царской. Уже в древности эксцеритатор читал или исправлял: «пять царей в 75 лет», может быть, чтобы не дойти именно до этого нелепого с исторической точки зрения предположения.

Подобно предшествующим, названы мемфитами и 27 царей восьмой династии (146 л.). За ними следуют две династии из Ираклеополя. Отсюда же происходит 9-я с 17-ю царями в 409 л. и десятая тоже с 17-ю царями в 185 л. И мы не знаем, следует ли считать местом их происхождения «великий Ираклеополь» (Хененсу египтян) в Фаюме, или «малый» в Дельте.

За это вознаграждает нас заметка Манефона, что основатель 9-й династии Ахтоэс, был самый жестокий притеснитель из всех властителей, бывший до этого времени. После того, как он совершил много злых дел, его поразило сумасшествие, и, наконец, он был пожран крокодилом, который главным образом, казалось, назначен был для этой цели Провидением в древнем Египте. Из этой назидательной истории вывели много заключений: так напр. будто Ираклеополиты были чужеземные завоеватели, которые велели взломать пирамиды и предали уничтожению мумии. Известное количество каменных изваяний из Дельты, стиль которых действительно производит странное впечатление, происходит должно быть от их эпохи. Даже постановка большого сфинкса в Гизехе приписывалась им: он, будто-бы, был поставлен на этом месте до известной степени на перекор строителям пирамид. Действительно, сфинкс вызывает подобное впечатление; вероятно происходили с длинными промежутками времени также и азиатские нашествия. Но краткое сведение едва ли годится для таких обширных выводов. Геродот слышал случайно в Египте рассказы о Хеопсе и Хефрене (см. стр. 592), которые Манефон приписывает своему Ахтоэсу; это кажется несравненно более похоже на народное предание. Однако, противополагая Ахтоэса строителям пирамид, оно ничего не могло найти в Ираклеополитах достойного порицания. Последовательность в расположении или ненависти – крепкая сторона этого предания. Те не египетские каменные изображения, наконец, с гораздо большим основанием можно отнести к Гиксосам; одна удивительно грубая верхняя часть царской статуи, найденная в Фаюме, должна была бы во всяком случае быть сопоставлена с изваяниями эпохи Негады¹³⁰.

Одиннадцатой династией Манефон называет 16 царей из Фив, правивших 43 года. Эта «южная резиденция» выплывает при этом в первый раз в истории; свое полное значение она приобрела только с началом Нового Царства. Место Фив, уже к римской эпохе снова покрытое деревенскими поселениями, это поле руин, полное исполинских развалин, представляет теперь сильный привлекательный пункт для всех путешественников, которые достигают его через Гизех. Равнина, где лежали Фивы, рассекаемая течением Нила, похожа на дно котла, края которого, одинаково приподнятые, образуют поднимающиеся во все стороны возвышения. Четыре главные группы громадных комплексов строений обозначают еще приблизительный объем древнего города: к востоку от реки: Карнак – на севере, Луксор на юге; на западном берегу: Курнах (S) и Мединет Хабу (N), названные так по имени соседних феллахских деревень. Полукруг западных окраинных гор прорыт множеством гробниц, между которыми самые известные гробницы Асасифа с террасо-образным храмом Дер-эл-Бахри; глубоко извивается знаменитая «Долина царских гробниц» «Бибан-эль-Молюк» в горной цепи. Рамессей, со времен Страбона названный ошибочно классическими авторами Мемнонием, простирается недалеко от храма в Курна. Между ним и большим храмом Мединет Хабу возвышаются обе статуи Мемнона. Напротив поднимается увенчанный пальмами громадный храм Карнака, колоннада которого недавно пострадала от обвала вследствие ежегодного наводнения, но насколько возможно снова восстановлена. Плотно к воде прилегает святилище Луксора с обелисками, тогда как вдали тянется восточная горная стена, пока она не оканчивается на юге тремя высокими верхушками скалы. От Карнака до нее простирался когда-то «город живых», многолюдная столица с египетским названием Уст, тогда как собственно округ храмов Карнака назывался «Апет»; у Луксора находились набережные для сообщения рекой. Западный берег представлял этому мертвую противоположность – огромные некрополи, которые выполняли в течение веков свое назначение, как Харибда. «Жилища, богатые имуществом» и также 100 ворот по ту сторону, о которых говорит с удивлением Илиада, даже царский дворец, который во время Аменофиса III назывался «Ка-эм-хут», т. е. «Высокий на горизонте» – все исчезло бесследно. Как в Древнем Царстве, так и теперь, зеленые поля наполняют снова область, из которой одиноко поднимаются статуи и пилоны Карнака и Луксора, как исполинские знаки воспоминаний. Жители же впоследствии переселились в решетообразные, продыравленные от могил стены скал города мертвых, который поэтому стал хранителем памяти о себе.

И северный главный город Мемфис не избежал судьбы погибнуть со своими прочными рядами пирамид и мастаба. Здесь мы уже вовсе не знаем места храма Пта, главного святилища; точно также пошел для нас ко дну и «Белый дворец». Низкие холмы развалин при Мит-Рахине, к югу от Гизеха, по свидетельству арабских писателей, будто были еще за 600 лет покрыты значительными развалинами; вероятно, они уже тогда служили каменоломнями для разростающегося Каира, что повело быстро к уничтожению последним Мемфиса.

Цифры, которые Манефон приводит для своих 7–11 династий, составили бы уже сами по себе гораздо больше 500 лет, которые на странице 597 могли бы быть отведены для переходной эпохи. Однако ж это число еще по-видимому приходится увеличить. Установлено, что 12-я династия господствовала в Египте от 1995 до 1792 г. Известно было уже прежде, что 18 династия в 1559 г. освободила страну от Гиксосов. Итак остается, на время этих чужеземных властителей, которые надолго изменили характер и жизнь египетского государства, немного более 200 лет, так как до совершенного покорения Египта Гиксосами прошли, кажется, десятки лет. Если однако ж Манефон в этот, и без того сделавшийся коротким период помещает еще свою (фиванскую) 13 династию (60 царей в 143 года) и 14-ю ксоитскую (из лежащей в средине Дельты Сахи, кажется без руин) с 76 царями в 448 лет, то нет места для предположений в видах соглашения. Разумеется, Туринский папирус считался до этих пор главною опорою именно этого манефонского приема, потому что он действительно перечисляет обе династии, о которых вопрос, и притом сравнительно полнее, чем все другие источники. Но теперь, имея в виду возможность, что папирус уже содержит очевидную ошибку, которую мы потом находим у Манефона, следует еще принять в соображение общее состояние документа: в свое время кучи отрывков, из которых он состоял, были приведены в порядок исключительно на основании Манефона. Из списков на надписях сообщает только не имеющий хронологического значения Карнакский перечень (см. стр. 588) ряд подходящих сюда более известных имен. Тринадцатая династия должна быть помещена таким образом перед двенадцатой, равно как и давно уже признанная ограниченной Дельтой четырнадцатая; за последней можно и при таком условии сохранить ее местный характер; существование Ксоитов является невозможным как при 12-й династии, так и позже, при 18-й династии, хотя они несомненно должны были доходить до одной из двух. Памятников от них до сих пор нет никаких.

Поднимается настоятельный вопрос, поместить ли теперь же тринадцатую династию перед одиннадцатою или только за нею, так как обе происходят из Фив, и тамъ находятся гробницы царей тринадцатой. Некоторые памятники их, по-видимому, найдены в Карнакском храме. Наконец, нельзя не принять в соображение присутствия их избранных имен в тамошнем списке. Но разрешение не представляет серьезного затруднения. Цари 9-й династии начали свои имена на Карнакском списке с имени без царского овала. С этим именем, значит, род начинал только делаться значительным, тогда как 13-я династия состоит уже из великих царей, которые превосходили могуществом даже двенадцатую в различные эпохи, и именно потому больше не жили в Фивах. Стела царя Неферхотепа упоминает о после, которого отправил он к югу, в Абидос (см. карту при стр. 581). Флиндерс Питри заметил при этом: «Возможно, что крокодилоголовый бог Себек постоянно был почитаем ими; статуя Неферхотепа говорит об их царе, как «о любимом Себеком внутри Шеда» (=Крокодилополь в Фаюме). Местопребывание царя может быть, таким образом, действительно находилось в Фатоме, где оно, вместе с тем, могло с конца 12 династии остаться постоянным». Теперь, разумеется, следует заключить наоборот, что для двенадцатой династии резиденция в Фаюме приготовлена уже «тринадцатой». Казалось странным для исследователей в минувшие годы, что в продолжение 11-й династии «была особенная пластика, которая также очень приближалась к стилю 13-й династии, как она далеко отстояла от стиля 12-й, а в особенности 4–6 династий» (А. Видеман). До сих пор бывшее необходимым предположение, что в развитии египетского искусства произошел непонятный поперечный скачок, сделалось ненужным, благодаря помещению 13-й династии непосредственно за 11-й.

Отдельные памятники точно также не дают материала для какого-либо законченного изложения переходной эпохи. В особенности время до 11-й династии, не смотря на легенду об Ахтоэсе, покрыто мраком. Вероятно в них немного отрадного для национального чувства египтян. Более или менее насильственное смешение с азиатскими пришельцами (см. стр. 597), вероятно, достаточно для главного содержания тогдашних времен. Хранение предания в более позднее время лежало в руках фиванских царей, которые придавали значение только своим собственным предкам. Потому-то у нас крайне мало остатков; только несколько имен 7–10 династии могли бы быть кое-как сообщены с некоторою достоверностью. К ним принадлежал царь Херти, о военных подвигах которого против неприятелей из Сирии упоминает один папирус. Некоторые гробницы сановников в Саккара относят к эпохе 8-й династии, так гробница Апан-анху, который жил при царе Меркера, и был «действительный родственник, действительный любимец своего господина и начальник поместий». Недавно некрополь Дендера дал весьма много для исследователей. «Четыре начальника округа после Пепи II ведут нас в темную эпоху 7-й династии; скульптурная работа варварски плоха. Имена начинаются «дуду», откуда мы должны заключать, что царь Дудумес теперь должен быть включен в 7-ю династию. Имена Беб и Беба (15 лиц) так часты, что дают повод к смешениям».

Антеф и Ментухотеп – царские имена, преобладающие в одиннадцатой династии. Как областные князья доходных обширных участков долины Фив, их первые члены достигли большого значения, тогда как 10-я династия истреблена в неизвестной для нас борьбе. Фамилия расширялась: одна линия садится в ближнем Ермонте, где князь Антеф ищет потом сближения с прежними государями, при чем он заново восстановляет развалившуюся пирамиду Нехти-акера. Захват Абидоса, города, соединившего религиозную важность с древними политическими притязаниями, кажется, непосредственно повел за собою провозглашение главы фамилии «Господином верхней и нижней страны»; и царская резиденция перенеслась, вероятно, туда. Так может быть объяснено, что областной князь Антеф снова появляется в Фивах и даже с особенными титулами, из которых видно предпочтение города Амона; этот Антеф вместе с тем хранитель врат границы и «столп юга». Но из пяти или шести Антефов и трех Ментухотепов, которые считаются фараонами, первые едва ли властвовали над всею страною; все же остается неверною слишком низкая дата у Манефона: 43 года для всей династии. Ментухотеп III один управлял по крайней мере 46 лет и был повелителем над Египтом от Ассуана до моря. Напротив Эфиопия, очевидно, давно утерянная, не приобретена еще снова этими царями. Антеф IV датирует даже одну стелу своим 50-м годом; на ней находится изображение, которое представляет государя, окруженного своими четырьмя любимыми собаками. Из папирусных актов исследования о фиванских гробницах царей, которое происходило в 1130 г. до Р. X., мы узнаем о пирамиде Антефа IV, «которая лежит к северу от преддверия храма Аменхотепа и перед которой выставлена стела. И на этой стеле видна фигура царя, при чем у него между ног собака, которую зовут Бехека». Богато разрисованные мумиеобразные гробы царей – Антефов, которые уже все обладали в Фивах малыми и теперь снабженными внешними притворами пирамидами, еще сохранились, и для суждения о состоянии тогдашнего искусства имеют значение. От Антефа V известна одна статуэтка, которая изображает его победителем над азиатами и нубийцами; попадаются и намеки на внутренние войны. При работах в храме Карнака в начале 1900 г. найдена еще стела царя Антефа Нубхафер-Ра. Последним государем 11-й династии является Сеанхкара, который поручил своему чиновнику Хену снаряжение экспедиции в Пунт; он шел чрез долину Хаммамат к востоку, и потом отправился далее на корабле. Хену, хотя дошел только до берега Чермного моря, велел вырезать обращающее на себя внимание тщеславное изображение в Хаммамате, которое датировано 8-м годом царствования Сеанхкара; может быть оно нарисовано только после смерти царя.

Вместо теперь легко вводящего в заблуждение обозначения «тринадцатой династии» лучше соединить наследников Антефов и Ментухотепов под именем царей Себекхотепов. Сомнительное состояние предания принуждает нас включить их еще в переходную эпоху, хотя, может быть, эти цари достигли уже высшей точки внешнего могущества, которое рассматривают как заслугу 12-й династии. Узурпация трона, кажется, была для Аменемхата I-го сопряжена с большим трудом и опасностью и сильно ожесточила его против своих предшественников. Иначе, чем систематическим преследованием их памяти, до сих пор нельзя объяснить, что памятники царей – Себекхотепов сравнительно немногочисленны и совершенно исчезли именно в Фаюме. Царь Неферхотеп должно быть имел резиденцию в Крокодилополе (см. стр. 599), с чем вполне согласна роль покровителя Фаюма, бога Себека, сообщать свое имя царскому роду – разве государи 12-й династии не старались в особенности приписать себе всецело славу создания озерной провинции запада? Манефон, который тоже должен был довольствоваться догадками, кажется, выводил заключение из имени, стоящего в конце 12-й династии – Себекнофру, что цари Себекхотепы могли появиться только после нее. Однако то обстоятельство, что древний город при месте гробницы царя Усертесена II-го при входе в Фаюм, в котором в продолжение времени постройки прибавлялось жителей, благодаря рабочим, и который затем, конечно, по царскому повелению и в видах безопасности гробницы, вдруг был оставлен, заключал в своих развалинах между прочим папирусные тексты, которые датированы годами царей Себекхотепов (см. стр. 607), свидетельствует об их отношениях к Фаюму и в пользу того, что они были предшественниками 12-й династии.

Себекхотеп I властвовал уже над нубийской долиной Нила до Семнеха, к югу от Вади Хальфы; там находят обозначенные высоты подъема Нила от первого до четвертого года его царствования. Следовагельно, этому царю предшествовали другие государи династии, которым можно приписывать завоевание этой области. Ра-Семенхка, от которого дошли две громадные статуи в сидячем положении из серого сиенита в Танисе, имел предъимя Мерменфиту («Генерал»).

Многие цари указывают открыто на свое происхождение от отца, который не был ни царем, ни принцем. Так называет себя Себекхотеп II сыном низшего жреца Ментухотепа: вышеупомянутый царь Неферхотеп и Себекхотеп III, по-видимому, братья, происходили от брака одной царевны с неким Хаанхефом. Престолонаследие по женской линии, за которым и в другие эпохи признавался вес, здесь старательно подчеркивается. Оба эти царя представляют вместе с тем высшую точку династии. Египет достигал до третьего водопада при Себекхотепе III, стоячая статуя которого находится на тамошнем острове Нила Арко. Храм в Абидосе снова воздвиг Неферхотеп (сидячая фигура в Болонье) на основании данных священных книг. Из еще довольно длинного ряда прочих царей – Себекхотепов отдельные памятники по большей части ничтожны или ничего не говорят; исключение составляют только два Себек-Эмсафа, из которых старший оставил теперь безголовую нескладную базальтовую статую.

Ничто не указывает в эту эпоху на политический упадок Египта; разве только мы примем за чистую монету вообще низкие цифры Туринского папируса. Они, кажется, однако, относятся к сложной искусственной системе, оказавшейся необходимой и для 14 династии ксоитов (стр. 599), которые не названы ни в каких паиятниках и, самое большее, были ограничены западной частью Дельты.

Когда царь Аменемхат, основатель 12-го царского дома, в преклонных летах призвал к совместному царствованию своего сына Усертесена I-го¹³¹, он, как говорят, направил к нему глубокомысленное «поучение»; может быть, Усертесен по смерти старого государя пришел к мысли выдать непопулярную меру за завещанную ему политическую мудрость своего предшественника. Этот памятник сохранился во многих длинных отрывках, которые прежде всего доказывают, что «Учение царя Аменемхата» преподавалось в Новом Царстве ученикам в школе и что от настоящих древних назидательных писаний требовалась крайняя запутанность и неясность. К сравнительно ясным местам принадлежит следующее: до этих пор Усертесен не принимал никакого участия в правлении; теперь же «безначалие» и измена будут, конечно, иметь конец. Предшествующий отрывок – род жалобной песни о преследованиях, которые угнетали Аменемхата. Если он рассказывает, что его покидали или относились к нему враждебно именно те люди, которые ели его хлеб, носили его полотно и которым он прежде подавал руку помощи, то это подходит к поведению прежних друзей изгнанного вельможи. Аменемхат ложится вечером на покой, его оружия при нем, а просыпается, когда уже приближаются люди, которые хотят напасть на него. Но он «прогоняет презренных прочь». Потому он предостерегает Усертесена: «Не люби совсем брата, не знай вовсе друга... а спишь, то обезопась сам свою жизнь. Человек никогда не находит помощника в день несчастия.» Надписи на гробнице областного графа Хнумхотепа в Бени Хассане подтверждают, что Аменемхат только после тяжелых войн поднялся до степени властителя Египта, и что, при всеобщем новом распределении графских областей, вошел в честь и дед Хнумхотепа; он сделан графом нома Антилопы с резиденцией в Менат-Хуфу и получил позже еще соседнюю область Диких коз. Здесь в среднем Египте, кажется, образовался опорный пункт новой династии, которая, подобно прежним, без сомнения, происходила из Фив, но, вероятно, избрала своей резиденцией тотчас снова Фаюм.

Из надписей (именно на гробницах областных князей в Сиуте, Бершехе и Бени Хассане) видно, что Аменемхат I основательно упорядочил государственное устройство, следовательно на него нужно смотреть, как на значительного преобразователя в этой области; часто случается, что человек решительный и энергичный, которому дорого пришлось заплатить за подобающее себе положение в свете, будет оказывать подобную энергию в том или другом направлении, уже как первое последствие своего возвышения. После того, как он отодвинул в сторону высшее дворянство древних областных княжеств, или совершенно уничтожил его, было легко взяться за новое ограничение власти их наследников. Теперешние областные графы царской милостью были поставлены наравне со своими предшественниками, в том отношении, что они получили их упраздненное потомственное владение, по большей части переведенное на свое имя, и таким образом оставались все-таки еще могущественными собственниками в округе, исключая имений храмов и царских владений. Однако ж они из представителей земского сословия стали чиновниками, из мелких князей – префектами. Это снова допускало упрощение управления при высших ведомствах. Тогда как в Древнем Царстве двоякое разделение страны на «Юг» и «Север» еще соответствует административной основе, и только царь, «как государь двух стран», представляет соединяющую вершину, при 12-й династии личная уния превратилась в действительную, хотя историческое различие обеих частей страны, которые также основывались на различном смешении народа, не могло быть изгнано.

Царю выступает теперь для всего Египта на помощь «главный казначей», пост которого, встречающийся уже в Древнем Царстве, возвышает его над всеми другими. Этот высший чиновник называется между прочим «Великим из великих, князем, который стоит впереди всех людей, который дает совет царю, и которому докладывает донесение вся страна.» Его ответственность метко выражается названием: «Начальник над всем, что есть и чего нет». Ближе всего по чину следует за ним: «Казначей бога» или «Главный начальник Серебряного дома», главной задачей которого, кажется, было делать предварительную смету для общих расходов, тогда как «Верховный судья и руководитель начальников», визирь Древнего Царства получил, хотя блестящий, но с ограничением пост градоначальника. Затем выступают в огромном количестве чиновники среднего и низшего ранга; они главным образом входят в состав казначейства и взирают подобострастно на главного казначея, «который питает людей», так же как и ассигнует на жертвы богам и мертвым (т. е. насколько могут быть приняты в соображение обычные дары царя в честь чиновных умерших), на убранство храмов и прочее.

Если Древнее Царство со своей путаницей множества важных чинов, постов и почетных титулов носило характер дворянской олигархии, смягченной царским деспотизмом и отчасти напоминающей о системе мандаринов, то в государстве Аменемхата и Усетесена преобладает система управления, близко подходящая к фискализму нашего XVIII столетия. Зависимость храма от царского казначейства ясно заметна, хотя коллегии жрецов располагали своими собственными доходами, благодаря достаточным поземельным владениям мертвой руки. Государство не только контролирует жертвы путем остроумного прединсания, что монарх должен получать из них свою известную долю, но и коллегиям дается совет в их собственных интересах ставить во своей главе самого владыку нома. Включить его в законную фамилию посредством изобретенного родословного древа было, конечно, только в редких случаях затруднительно. При таких условиях чиновник также, как начальник и вместе с тем, как верховный жрец, получает добавки, которые, в соединении с доходами его частных владений и его служебными полевыми угодьями дозволяют ему жить на широкую ногу.

Разумеется, издержки и расходы немалы. Царство, самый высший пост в котором именно есть пост казначея, смотрит строго за тем, чтобы страна при окончательном расчете приносила хороший доход. Расходы казначейства не должны перевешивать; тем более должен номарх так распределить подати, чтобы образовать налоговый фонд, на который бы он мог опереться в неурожайные годы. Что одним областям приходилось легко, то другим было тяжелее, может быть, и великий финансовый муж, который так близко сидел к ушам царя, не всегда был поспешен к помощи в нужде. «Когда наступили голодные годы», пишет Амени, префект нома Диких Коз при Усертесене I, «я вспахал поля нома до его границы с юга и севера» (религиозный акт, который прежде выполнялся царем). «Жителям нома я поддерживал жизнь, и назначал им содержание, так что не было ни одного в нем голодающего. Я давал вдове то же, что и той, у который есть муж, и никогда не делал различия в предпочтении великим пред малыми при таких вспомоществованиях. После того поднялась высоко река, пшеница и ячмень уродились, все было теперь на лицо; но я не притеснял земледельца из-за недоимок». Хотя Амени велели написать только на своей гробнице эти добрые дела, чтобы хорошо устроиться у богов мертвых и, притом, поставить себя на хорошем счету у потомства, все-таки, кажется, он тогда справился с бедствием без поддержки из царской казны, охраняя этим наилучшим образом интересы земледельцев, так как главный казначей являлся гораздо более беспощадным заимодавцем, чем сам номарх. Если голодные годы являлись главным испытанием хозяйственных способностей начальника области, то и текущие расходы его достигали вообще видных размеров. Нужно всегда превзойти ожидание двора и казны осторожно взвешенным излишком; дело идет о том, чтобы вести содержание своего маленького двора, поддерживать бюро с его сравнительно многочисленными писцами: от ленивого начальника, который наблюдает за всем, сидя на корточках на подушке, до несчастного счетчика, за которым опять также нужно наблюдать для большей безопасности, чтобы он не улучшал своего скудного дохода при тайном сообщничестве с вносящими налоги земледельцами. Если поднимется фараон, «чтобы задрожали пред Его Величеством чужие страны», то номарх должен созвать часть своего войска (Амени выставляет 400–600 человек), и с ним выступать на поле сражения. Также он должен был давать конвой чиновникам казначейства, отправлявшимся в каменоломни и рудники земли трогодитов или Синайского полуострова, или туда посылается сам номарх с царскими поручениями. Если он потом возвращается с успехом ко двору, то его очень хвалят и не жалеют для него наград.

Наиболее приятным было для графа право отправиться один раз за собственный счет в каменоломни, чтобы там повелеть приготовить изваянное каменное украшение для своей будущей гробницы или статую больше натуральной величины; дороже всего для них считалось царское обеспечение, что область и далее должна будет оставаться за их домом. Только в таком случае представляла его гробница в стене скалы истинное место упокоения; после смерти семейству не угрожал недостаток, жертве предкам – никакой ущерб. «Я говорю громко», так поучает Сехотеп-аб-Ра, высший чиновник казны, который умер при Аменемхате III, своих детей на своей гробничной плите: «даю вам слушать и знать вечное учение, которое ведет к жизни и устроит к миру. Хвалите царя Аменемхата Маат-ен-Ра вашею грудью и прославляйте его своим сердцем; ибо он – бог Тот, очи которого проницают во внутрь, он Ра, блеск которого освещает Египет более, чем солнце. Он делает больше для страны, чем Нил, он наполняет ее силою и жизнью; он дарует тем, которые ему повинуются, пищу и питье, он питает тех, кто направляет свой путь по его стопам».

Время своего царствования Аменемхат I начал считать с 1995 г., в 1975 г. призвал он к совместному царствованию своего сына Усертесена I-го, и умер в 7-й египетский месяц фаофи 1965 г. Вероятно, старый царь преждевременным призванием своего наследника прежде всего хотел обеспечить корону за своим домом; во всем остальном он оставался главой сам. Именно десятилетие соцарствования наполнено внешними войнами. Поэтическая надпись, сохранившаяся от 24-го года Аменемхата (в Лувре) указывает на войну с Нубией, с бедуинами синайской пустыни, с трогодитами и даже с Пунтом. С точностью определен поход в Нубийскую страну Вават в 29 году; и когда царь в своем дворце сомкнул глаза, Усертесен отправился со своим войском против одного из северных оазов.

Эта перемена царствования, для своевременного обеспечения которой прибегли к крайним мерам, получает правдоподобное освещение от одного произведения в форме романа с приключением. Санехат, ближайший родственник и придворный чиновник Аменемхата I-го, как широко пользовавшийся благосклонностью царицы, находился тогда в столице. Лишь только «бог вошел на небо», дворец был заперт, вельможи послали послов к Усертесену I. Санехат принадлежал или к партии другого искателя престола и был изобличен, или он был уже раньше на дурном счету у Усертесена; словом, он пошел ожидаемому обратно послу навстречу, и не мало испугался, когда увидел приближающегося Усертесена самого с ничтожной свитой. Дрожа, пополз Сенехат в кустарник, пропустил царя мимо и бежал с уверенностью, что в главном городе загорится смута, сначала на юг, пересек Нил и достиг, наконец, восточной пустыни у Горьких озер; затем он проскользнул ночью через пограничные укрепления, так называемую «Княжескую стену». Шейх бедуинов, который принял беглеца под свою защиту, спросил с иронией: «Что случилось? Произошло что-нибудь при дворе Аменемхата? Восходит ли он к горизонту при неизвестных обстоятельствах?» Санехат отвечал «ложь». Бедуины поступали с ним предупредительно; впоследствии он был главой одного племени, пожинал воинские почести и видел вокруг себя взрослых сыновей. Когда же ему на старости лет милостивое письмо Усертесена разрешило возвращение на родину в Египет, он воспел ликующие гимны и ни одним словом не упоминает о горести разлуки. Даже он прибавил к описанию благоденствия, которое снова окружило его при дворе, заметку: «грязь я оставил пустыне, грубую одежду – жителям песков. Я был облечен в тонкое полотно и помазан маслом страны: я спал в постели. Я уступил песок тем, кто на нем живет, и масло с дерева тому, у кого нет ничего лучшего». Из отдельных эпизодов романа, в котором, без сомнения, лежат за основание исторические факты, выходит между прочим, что царица, благосклонностью которой пользовался до этого Санехат, еще жива, и он снова достиг у нее полного расположения.

Усертесен I правил 44 года; его кончина пала следовательно на 1931 г. Царь принадлежал, очевидно, к великим государям-строителям. В Танисе, который должно быть уже давно был первым городом в Дельте, найдены три его каменные изображения, в Илиополе (теперь Матарийэ, недалеко от Каира) он воздвиг храм, от котоpого и теперь еще стоит обелиск и представляет примету местности, тогда как другой в 1528 г. по Р. X. был разрушен арабами. Замечательный обелиск из красного гранита, повергнутый и разломанный, лежит у Бегига в Фаюме: «признак, что на эту местность постоянно обращалось внимание». Храм Озириса в Абидосе, святилище Амона – Карнак, храм Копта пользовались строительными заботами Усертесена. Также древнейший храм в Иераконполе (см. стр. 583), который был уже обновлен царями 6-й династии, был вторично снова восстановлен. Квибеллем был найден в части громад здания, происходящей от времени Усертесена, копчик в два фута длины с высокими перьями на голове, снаружи вычеканенный из золота, внутри из бронзы и дерева, с глазами из обсидиана. При Вади Хальфа, у второго водопада обнаружены надписи Усертесена I, из которых одна поименовывает 18 год его царствования и повествует о победах над нубийскими племенами; то же самое рассказывает там уже названный Амени (стр. 604) из 23-го года царствования царя. «Он», говорится в рассказах Санехата, «сильный, который сражается своим мечем, мужественный вне сравнения. Он – мститель, который разбивает черепа, вблизи которого никто не устоит. Он скороход за убегающими; кто ему поворачивает спину, тот не найдет возможности перевести дух. Он (однако также) самый ласковый, самый приятный к тому, кто снискал его расположение. Его город любит его больше, чем себя. Он ликует о нем, как о своем боге. Как счастлива эта страна, которою он владеет».

За два года до смерти принял и Усертесен I своего сына Аменемхата II (1933–1898) в соправители. Памятники времени этого царя, кажется, уступают в строительном значении памятникам его отца; о войнах нет и речи. При Аменемхате II начинается время, когда дом мог наслаждаться в спокойствии тем, что сделали и чего добились оба первые царя. В 1914 г. Хнумхотеп, наследник своего отца, стал графом Козьего нома (см, стр. 602); и что сообщается с этого времени о перемене лиц среди этих чиновников, указывает равным образом на упрочение их родовой преемственности. По Манефону выходит, что Аменемхат II погиб при возмущении во дворце; он уже в 1901 г. поставил при себе своего сына Усертесена II (1898–82). Иллахунская пирамида признана за его гробницу; интересная сидящая статуя его супруги Неферт, взбитый парик которой оканчивается на груди двумя локонами в виде скорлупы улитки, найдена в Танисе. Но самое удивительное изображение из времени этого царя находится опять на гробнице Хнумхотепа (см. приложенную таблицу «Вступление орды семитических номадов в Египет, около 1895 г. до Р. Х.»). Прилагаемое описание нужно было бы пополнить тем, что долгое время думали видеть здесь прибытие патриарха Авраама в Египет, известное из Ветхого Завета. Теперь можно в том факте, что семитский князь из очевидно культурной страны Передней Азии пришел к Хнумхотепу со своим семейством и вооруженною свитою с мирным намерением, так как последнему были подчинены восточные пограничные области, можно только усмотреть единичный политический случай, подобные которому становились все чаще в Новом Царстве. Прибытие людей выдвигает уже существование египетского влияния в Палестине, так как князь «Ибс» приходит очевидно, как проситель, и хочет идти к фараону. Что было в 1400 г. почти в порядке вещей, когда, теснимые злыми соседями, царьки из Сирии-Палестины, жалуясь, обращались к египетскому двору за помощью («Если царь не захочет послать в этом году войска, то пусть пошлет он своих чиновников и приведет меня с моим родом, чтобы нам умереть при нашем царе-владыке»), именно то обращает на себя внимание уже на 500 лет раньше. Мы же можем из этого вывести заключение, как недостаточно сравнительно богатая памятниками эпоха 12-й династии осведомляет нас об отношениях, без знания которых нельзя достаточно судить о значении Аменемхата и Усертесена для истории.

Усертесен III (1882–1847) важен в другом отношении. Первая треть его правления протекла воинственно. Свои главные усилия царь направлял против нубийских народов. Южная граница египетского царства подвинулась опять до второго водопада, то есть так же далеко, как при царях Себекхотепах. В Семнехе и противолежащем Куммехе, почти под 21 градусом широты, воздвиг Усертесен III две большие оборонительные крепости, остатки которых еще и теперь видны настолько, что дают понятие о древне-египетском способе укрепления. Встречается уже прием подгибать верхнюю половину громадного бастиона из кирпичей назад, чтобы препятствовать восхождению посредством приставных лестниц. Одна надпись, воздвигнутая при Семнехе в 8-й год царя, говорит: «Это южная граница. Ни один негр не имеет права пройти чрез ее линию к северу, будь ли это пешком, или водою, а также их скот. Если они появятся для торговли в стране Акент, или если у них там есть дело, то им не должно препятствовать, но через загородку не смеет во веки выезжать ни одна их лодка.» Однако же в 16 и 19 году царствования Усертесена понадобились новые походы против нубийцев. Окончание первого изображает нам опять плита в Семнехе, где о неграх говорится тоном, который свидетельствует, как об ожесточении, так и о презрении. В заключение царь увещевает своих потомков никогда не допускать себя до того, чтобы отодвинулась эта граница; кто потерпит это, тот не должен называться его отраслью. Это понуждение имело свою основательную причину. В городе Осириса Абидосе царский казначей, которого звали Айхерноферт, поставил плиту в память большого поручения, по которому послал его Усертесен III, для прославления и принесения даров богу: «Царское повеление... самому близкому другу, начальнику домов золота и серебра, главному казначею Айхерноферту. Мое Величество повелевает, чтобы тебя повезли в Абидос, чтобы моему отцу (царь говорит, как бог Гор на земле), высшему владыке запада, воздвигнуть памятник и таинственное место (адитон храма) украсить золотом, которое Мое Величество привез из Нубии с победою и честью». Оба укрепления в нубийской долине закрывали таким образом, вероятно, вход в золотые рудники южной страны.

h6C

Вступление орды семитических номадов в Египет около 1895 г до Р. Х. Египетская стенная картина в одной гробнице у Бени-Хассана в Среднем Египте

Картина заимствована из гробницы в скале начальника области (номарха) Xнемхотела, который при так называемой 12 династии отправлял должность «начальника восточных пустынных земель». Она увековечивает происшествие, которое случилось во время отправления должности этого магната в 6-й год царствования царя Усертесена II, т. е. около 1895 г. до Р. X. и, должно быть, имело большое значение: орда семитов, по иероглифической надписи на изображении, состоящая из 37 лиц, представляется князю и подносит ему дорого ценимую мазь для глаз, конечно, чтобы получить в обмен произведения египетской промышленности или земледелия, но, может быть, также, чтобы иметь возможность основаться на окраине египетских плодородных земель, подобно тому, как по библейскому повествованию, это сделало семейство Иакова, и как еще теперь делают бедуины.

Наше изображение (которое должно было быть разделено пополам по недостатку места), показывает нам прежде всего направо двух египтян, которых можно отличить по их более стройному телосложению, красному цвету кожи, искусственным волосам и бороде, гладкому льняному переднику, который им служит единственной одеждой. Первый по иероглифической надписи «царский писец Неферхоте»; он вручает стоящему перед ним областному князю (номарху) Хнемхотепу (не изображенному на нашей таблице) лист папируса, на котором стоят помеченными дата, число пришлецов, их происхождение, что они несут и кто их ввел; в другой руке он держит свернутый в трубочку папирус. Второй египтянин «главный ловчий (егермейстер) Ахтойэ». Шествие семитских пришлецов, которые резко отличаются от египтян, благодаря хорошо схваченным египетским художником особенностям, открывает шейх, «властитель чужой страны» (чужеземный властитель) Ибс (с гласными в роде Иабеш»?), как называет его надпись. Более богатое одеяние и короткий жезл повелителя отличают его от единоплеменников. Почтительно наклоняясь подходит он к египетскому вельможе, от которого желает гостеприимства, и подводит ему, поддерживаемую слугою, пару диких коз, как дар своей родины пустыни. За шейхом следуют старшие представители племени, на нашем изображении в лице четырех мужчин, вооруженных луком, бумерангами (метательными снарядами) и копьями, и четырех женщин (следовательно, может быть пред нами четыре семейства); между ними дети: двое маленьких, уложенных на вьючном осле, и один мальчик побольше с видимою важностью, как взрослый, несет свое копье и, кажется, играет роль погонщика осла; изображение его драгоценно по натуральности. Конец шествия составляют два осла и двое слуг: один играет на лирообразном струнном инструменте, звуки которого сопровождают праздничное шествие племени; другой выставляет также с важной осанкой свой лук.

***

Из прочих сооружения Усертесена III следует отметить храм в Ираклеополе и надгробную пирамиду в Дашуре, исследование которой показало, что с царем были погребены также его супруга Хенут-тауи, две царевны Сент-эс-сенеб и Саат-Хатор. Золотые украшения последней лежали в ларчике, попавшем в руки грабителям, которые уже давно расхитили внутреннее содержание: во второй раз случается, что в древнем египетском культурном округе обнаружились ювелирные изделия у женщины царского рода. Особенно богато и изящно сделано украшение на груди; оно изображает львов и грифов с короной из перьев, прикрывающими царский овал, над которым парит коршун с широкими крыльями.

Важнее для исторического знания приобретение первой пригодной хронологической даты. Упомянутый уже на стр. 601 древний город при входе в Фаюм, теперь названный по ближайшему селению Кахуном, дал довольно богатые находки папирусов эпохи 12 династии. Они оказались счетами, письмами, актами тамошнего храмового управления, правильное ведение которых (это были предметы для употребления при культе, ежедневно выдаваемые и вносимые; жречество разделялось на ежемесячно сменявшиеся череды и т. д.) в таком государстве, каковым было египетское при 12 династии, не удивительно, но мы впервые ближе узнаем о таких вещах в Среднем Царстве. Из книги, в роде записной между «Папирусами Кахуна» заимствали замечание, что в 25 день 7-го месяца, 7 года Усертесена III-го, начальник храма сообщает управителю, что тот должен 16-го числа следующего месяца сделать приготовления к наступающему празднику восхождения созвездия Сириуса; действительно, в день означенного срока, сделана опись «праздничным дарам восхождения созвездия Сириуса». Так как две подобных даты уже были налицо из времен Нового Царства, то были в состоянии на основании данного астрономического предположения вычислить, что 7-й год царствования Усертесена лежал между 1876 и 1873 годом до Р. X. Этим будет положен конец бывшим до этого времени предположениям о хронологии Среднего Царства, которые переставляли его начало то на 2130, то на 2778 или 3315 года. Здесь выбран 1875 г.; впрочем и после Аменемхата II-го могли быть соправительства преемников, о которых случайно ничего не известно, кроме того, которое было при конце династии. Таким образом совокупная продолжительность царского дома в действительности на несколько лет могла быть меньше.

Со сравнительно незначительными поправками имеет еще и теперь значение основная мысль древне-египетского календаря, хотя следует остаться при убеждении, что оказавшейся после всех рпытов гораздо более точной астрономии вавилонян и в этом случае принадлежит первенство. Началом естественного года у египтян было наступление прибывания Нила, которое падает на 20 июля. Начинавшееся первоначально с этого дня Нового года счисление жрецов заключало в себе 12 месяцев (Тот, Фаофи, Атир, Хоиак, Тиби, Мехир, Фаменоф, Фармути, Пахонс, Паини, Эпифи и Месори), по 30 дней, и сверх того отдельно пять добавочных, оставляло без внимания совершенно еще недостающую четверть дня до настоящего солнечнего года. Постоянный день Нового года со своей стороны зависел от наблюдения, что первый новый восход звезды Пса на утреннем небе наступал вместе с началом наводнения. Между тем как официальный счетный год, повторившийся четыре раза, опаздывал на один день; «праздник Сотиса» (Сириуса) должен был каждый раз быть определен астрономически. В 139 г. по Р. X. действительный ранний восход звезды совпал с первым днем переходящего года. Это означило таким образом точное заключение дифференциального круга («периода Сотиса») из 4X365=1460 годов; две предшествующие встречные точки лежали следовательно в годах 1322 и 2782 до Р. X. Исходя из этих надежных дат, календарные сообщения только что названного кахунского папируса можно оценить хронологически. С 1898 г. берлинский музей владеет простыми инструментами, которыми в Египте обозначали ночные часы. «Часовые жрецы» сидели при этом друг против друга, держа каждый в протянутой руке по лоту и наблюдая чрез отверстие пальмовой жилки, придерживаемой перед глазом. В то время, как один из них сам сидел спиною на юг, а другого садил так, что лот, отодвигаясь от полярной звезды, казалось, шел чрез затылок последнего, этот «полярный» наблюдатель присматривался опять к неподвижным звездам, которые близко стояли от затылка сидящего напротив. Определения получались тогда следущим образом: 16-го Фаофи стояла один раз в первомъ часу «Голень великана» над сердцем (южного часового жреца), во втором же звезда Патеф, в третьем стояла звезда Ари, в четвертом «Коготь гуся» над левым глазом, в пятом «Задняя часть гуся» над сердцем и т. д. В царских гробницах 20-й династии изображено много таких таблиц, которые каждые 15 дней определяют положение кульминационной звезды, в продолжение двенадцати ночных часов: жрец, служащий телесной нормой, сидит в разлинеенном квадратиками поле, что делает возможным точную передачу положения места часовой звезды. Найденные только в 1898 г. измерительные приборы относятся уже к Саисской эпохе; костяная рукоятка лота носит, кроме имени владельца, надпись: «Я знаю ход солнца, луны и всех звезд на их местах»; пальмовая жилка (34 сант. длины) дает объяснение: «Бодрствуй, чтобы установить праздник, и приведи всех людей к их часам».

С Аменемхатом III (1847–1802) убывает величие сильного в финансовом отношении царского дома. Надгробная пирамида царя возвышается на восточной окраине Фаюма в Хаваре, и видна оттуда не только чрез всю озерную страну, но также и чрез цепь холмов, которые отделяют ее от Нила. Озерной стране Аменемхат III предпочтительно посвятил свою деятельность. От вражды его предков против династии Себекхотепов (см. стр. 601), которая еще в 1933 продолжала преследовать память побежденных, должно быть, также потерпел господствующий в Фаюме крокодилоголовый бог Себек. Но уже при Усертесене III мы встречаемся с доказательством того, что прежнее нерасположение сгладилось. И Аменемхат III вводит сложные с Себеком имена в свое семейство; его заботы о культе этого бога доказывают многие памятники и большой храм в Хаваре, слава которого долго жила, как чудо света, под именем «лабиринта». Берег озера также был приведен в порядок царем, вероятно для того, чтобы устроить выгодный город с округом для резиденции – Шед-Крокодилополь (теперь Мединет-эль-Фаюм). Так как он за это удостоился в целом округе обычной благодарности путем соответствующих надписей, то могло случиться, что уже в Саисскую эпоху «Восстановитель Меридова озера» ближайшим образом в греческих путевых повествованиях сделался царем «Меридом», который будто вообще впервые создал его. Тогда несомненно впадина заключала в себе гораздо большее озеро, которое было устроено запрудою и шлюзами Бар-Юсуфа; между тем нынешний Биркет эл-Керун наполняет только западную часть низменности (см. стр. 578). Две «пирамиды», которые по Геродоту стояли среди Меридова озера, и из которых каждая имела на себе сидящую статую царя, хотели отыскать снова в развалинах у Биахму к северо-западу от Мединета. Действительно наглядно передано только описание лабиринта, который соприкасался одним углом с пирамидой Аменемхата. Необыкновенно низкий храм Себека, обложенный белым камнем, должен был по плану походить на громадную мастаба, так что много его комнат одна подле другой приводили на память критский лабиринт. Несколько статуй и бюстов Аменемхата III замечательны по своему стремлению к сходству: скулы выдаются, а около рта видна характерная складка.

Не задолго до своей кончины принял царь себе в соправители свего наследника Аменемхата IV; он, должно быть, правил всего девять лет, из которых шесть доказаны фактически. Ему наследовала в правлении его супруга, может быть, вместе с тем сестра, Себекнофру, которая еще велела производить постройки в Хаваре, но которою четыре года спустя – по Манефону – заканчивается дом. Если же продолжительные правления ее предшественников наводили Питри на мысль усомниться в непрерывном следовании сыновей, и думать скорее о зятьях, т. е. передаче престола по женской линии, то является поразительным, что Себекнофру и после смерти Аменемхата IV не обеспечила таким путем царский род наследником. Может быть, она однако сделала это, и вместе с новым супругом пала жертвою мятежа (1792 г. до Р. X. или несколько раньше), который вызвало, вероятно, чрезмерное предпочтение озерной страны. Начиная от Себекнофру нет уже, во всяком случае, никакого следа ограничения царской деятельности плодородным Фаюмом. Только после того, как западное влияние в Египте стало руководящим, снова стало заметным предпочтение правительством Озерной страны.

Если в 1400 г. богатства страны, сокровища царского дома и ее храмов были столь прославлены в Передней Азии, что тамошние государи откровенно ставили свою дружбу в зависимость от щедрот из этого обилия, то чужеземное мнение о 12-й династии должно быть точно таким же. По меньшей мере, после смерти Аменемхата III, военная сила Египта пришла в упадок и страдала, конечно, от внутренних несогласий. Имя царя, которое уже по своему виду может быть отнесено к промежуточной эпохе, это имеющийся в храме Карнака Амени-Антеф-Аменемхат со своими натянутыми связями с различными веками. В средине же XVI столетия страна сделалась добычею азиатов. «Царствовал у нас», так рассказывает Манефон (у Флавия Иосифа), «царь, именем Тимей. В его время случилось, не знаю как, что бог прогневался на нас. И появились из Азии нежданным образом люди ннчтожного происхождения, которые храбро вломились в нашу страну и силою взяли ее во владение, без серьезного сопротивления. После того, как они взяли в плен властителей, сожгли они наши города, разрушили жилища богов и совершали над жителями всевозможные жестокости: одни были убиты, жены и дети других были обращены в рабство».

Описание быстрой победы азиатов говорит за боевую готовность, которая действительно вознаградила их за «ничтожное происхождение»; вероятно, появились с ними впервые на горизонте египтян лошади и военные колесницы: до этих пор здесь великий герой (напр. Усертесен I) восхвалялся, как скороход; после освобождения фараон уже всходил в свою колесницу, чтобы спешить в битву.

В лице чужеземцев, так называемых Гиксосов, наводнила долину Нила волна народов, которая получила начало очень далеко на востоке, так как их появление совершенно соприкасается с завоеванием Вавилонии касситами (Кашшу) (см. стр. 16), которое началось или было завершено в 1746 г. По манефоновскому рассказу дело обстоит так, будто завоевание Египта прежде всего означало зависимость страны от азиатского царства. «Наконец, они сделали одного из своих царем, он назывался Салатис. Он отправился в Мемфис и взимал дань от Нижнего и Верхнего Египта; также поместил он гарнизоны в удобные места. Но больше всего он подумал о безопасности восточной границы, так как он ограждал себя от неожиданного нападения возрастающего ассирийского могущества. Также он усмотрел на восточном берегу Бубастийского рукава Нила город, который, благодаря отношению к какому-то древнему мифологическому сказанию, назывался Аварис, и нашел его удобно расположенным для своей цели, укрепил его, окружил стенами и поместил туда 250000 тяжело вооруженных. Летом он обыкновенно отправлялся туда, чтобы собрать налог, раздать жалованье и упражнять войско, чтобы оно распространяло ужас между чужеземцами». «Ассирийцы» помещены здесь уже Манефоном в том же смысле для тогдашнего царства на Евфрате – Тигре, в каком позже византийцы вместо Омейеядов и Аббасидов называли своих противников «Исмаэлитами» и «ассирийцами». Во всяком случае имеет значение, что Салатис, при имени которого многократно думали о египетском титуле «Шаллит», принятом библейским Иосифом от фараона, тотчас старался обеспечить свое царство по тому направлению, откуда пришел его народ.

«Через 19 лет царствования Салатис умер; после него управлял другой, по имени Беон (или Бнон) 44 года; за ним следовал Апахнас, который царствовал 36 лет и 7 месяцев, после него Апофис 61 год и Ианний 50 лет и один месяц. После всех Ассис 49 лет и 2 месяца. Эти шестеро были первыми их царями, и в их время была постоянная война с египтянами, искоренить которых было их старанием. Весь народ назывался Гиксосы, т. е. пастухи-цари; так как «гик» означает на священном языке «царь», а «сос» – пастух, также на народном языке, и отсюда вышло «Гиксос». Некоторые считали их арабами. Так называл народ пастушеских царей; они и потомки их владели Египтом 511 лет». Таково странное, едва ли передаваемое с оригинала Иосифом Флавием повествование Манефона. Если завоеватели когда-либо сами пользовались выражением «пастушеские цари», в чем прежде всего можно сомневаться, то оно легко могло относиться к главным начальникам, но не к их массе. Уже при 12 династии появились «Шасу», как бедуины из прилежащей к востоку от Египта степи; это имя для народов чужеземных царей вошло, должно быть, позже в употребление.

Что выпало на долю 8, 9 и 10, а частью также 13 династии, то впервые настоящим образом испытала на себе память Гиксосов, которые властвовали в долине Нила не полтысячи лет, но немного более 200. Выше перечисленные шесть государей образуют у Манефона 15 династию; за ней следует шестнадцатая: «другие пастухи», без имени и пригодных цифр. В качестве семнадцатой династии он приводит 43 фиванских царя одновременно с 43 Гиксосами, которые царствовали параллельно 151 (или 221) год: это уже верно, так как господство Гиксосов, которые не всегда видели в расположенной недалеко от Таниса крепости Аварис (по-египетски Хауар или Хатуар) свой крайний пограничный пост, но позже, кажется, распространились в Палестину, потеряло почву в Египте. Где же азиаты отступали и допускали проникать туземцам, там и памятники их были подвергнуты уничтожению.

Из шести царей только Апофис в Дельте и в мемфисской области оставил более заметные следы; притом оказалось, что по крайней мере, трое Гиксосов носило такое имя. «Ианий» же может быть тождествен с царем Хианом, от которого нашлась нижняя часть каменной статуи в Бубасте, а также лев с именным овалом в Багдаде. Цилиндрические печати и скарабеи (подражание священным жукам из камня или глины), которые придают ему написанный иероглифами не египетский титул и обнаруживают в рисунке первобытный стиль, дозволяют поместить его в самое первое время Гиксосов. На одной ступени искусства находятся скарабеи с надписями «Уазед» и «Япек-хер». Цари Апепи принадлежат напротив к периоду, когда двор и, конечно, также правительственные учреждения Гиксосов были уже совершенно египтизированы. Апепи Ра-неб-нем велел даже поправить гробницу царицы Апуит (6-й династии) у Мемфиса, таким образом, он чувствовал себя наследником древних родов; при Апепи Ра-а-узер, который оставил по себе также краткие посвятительные надписи, составлен папирус с математическими задачами; Апепи Ра-а-кенен, наконец, назван на хорошо сработанной плите алтаря, которую он устроил богу Сету в Хауаре; также появляется его имя на многих статуях в сидячем положении, так на статуе Мерменфиту (стр. 601), где он увековечил себя «как податель жизни, сын солнца, возлюбленный Сетом Апепи». Зато его вытеснил Аменофис III с другого скульптурного произведения; вообще, со времени Гиксосов подобные присвоения более древних памятников стали все более входить в обычай. Замечателен, к сожалению, поврежденный письменный прибор, который подарен своему владельцу Ату царем Апепи и был исписан восхвалением щедродателя. Фараон из Гиксосов назывался здесь по обычной форме «живым образом бога солнца на земле», равного которому нет во всех странах. Стела в Танисе из царствования Рамсеса Второго, кажется сообщает надежную дату одной эры: «400 года царя обеих стран, Сет-аанехти, сына солнца, Нубти Сета»; следует ли понимать эту дату действительно так, чтобы помещать царя Гиксоса с этим именем под 1675 годом, в настоящее время сомневаются. Во всяком случае Дельта, в особенности Танис, до теперешнего времени остается главным местом находок памятников Гиксосов. Как на своеобразные произведения искусства следует указать на двойную стоячую статую «жертвователей рыбы», сфинкс¹³², голову царя из Бубаста и стоячую статую из Мит-Фариса в Фаюме, сохранившуюся по грудь. Если эти образы с костлявыми широконосыми лицами и густыми волосами – воплощения оригинала, который Шасу принесли в страну, то их типы, конечно, вовсе не семитические (также и в первобытном семитстве касситов можно сомневаться); бюст Мит-Фариса, благодаря своей детской наивности, превосходит древностью прочие, которые кажутся уже привлекательнее.

Верхний Египет рано избавился от прямого управления Гиксосов. Уже в 1650 г. до Р. X. выступили там туземные князья, которые сумели удержать известную самостоятельность относительно платежа дани. О полной независимости этой «семнадцатой династии», которая снова имела свое местопребывание в Фивах и там основала свои гробницы, едва ли может идти речь уже потому, что владение устьем Нила во все эпохи решало вопрос о том, мог ли доставляться до Верхнего Египта лес на постройку речных барок, этих единственных больших средств сообщения. Поэтому важно для истории постепенного ослабления и падения Гиксосов, что в последних сражениях хорошо снаряженный и достаточный по числу кораблей флот Верхней страны взял перевес; решающей для Гиксосов была, таким образом, потеря западной Дельты и города Мемфиса. Соседние ливийцы могли играть главную роль, пока был вопрос об освобождении западных устьев. В ожесточенной окончательной борьбе были выгнаны египтянами царь и народ Гиксосов: эти азиаты не всосались, их царский род не сделался туземным, благодаря бракам или усыновлениям. Пока дело не пришло к концу, князья 17 династии старались главным образом выиграть время и место, не привлекая на себя всей мощи могущества Гиксосов, которые, конечно, все еще были страшны и после 1600 г. Не могло ли послужить нубийское золото практическому облегчению трудной задачи Фив?

Возвышение фиванских царей, которые считались у Гиксосов только областными графами, представлено в литературе последующих столетий; повествование об этом живо напоминает наши национальные рассказы из отечественной истории. Как обыкновенно, писец папируса не обладал терпением передать все в цельности. Было время (так начинается данный текст), что Египет был без законных царей. Секнен-Ра был князем на юге, Апепи – властителем в Хауаре; но последний распоряжался страной и ее хорошими произведениями. Но вот Апепи принял Сутеха (Сета) в боги. Он построил ему прочный храм и не служил никому из прочих богов страны. Апепи отправил настоятельное посольство к Секнен-Ра, по поводу рассуждений о месте Амона-Ра в египетском культе; Секнен-Ра впал в сильное смущение. «Князь Юга созывает своих вельмож и мудрецов вокруг себя и им сообщает все слова царя Апепи. Но они молчали смущенные, и не находили ответа ни в хорошую, ни в худую сторону. Тогда послал царь Апепи…» и рукопись прекращается. Очевидно, борьба 17-й династии должна была явиться в свете священной войны. Секнен-Ра, вероятно, здесь третий этого имени, мумия которого извлечена на свет в 1881 г. со многими другими из тайника в скале у Фив. Когда ее развернули, оказалось, что князь в лучшей поре жизни потерпел насильственную смерть. Череп был раздвоен ударом, а труп, на половину разложившийся, подвергнут был на скорую руку бальзамированию. Такая находка допускает заключение, что Секнен-Ра пал в сражении или в бегстве, время которого должно приходиться между 1580 и 1570 г. до Р. X. и что неприятель оставил тело непогребенным. За наследника павшего князя принимают Кемосиса, гроб которого, между прочим, заключает барку, изваянную из золота, в настоящее время важный для истории искусства предмет в каирском музее. Война с Гиксосами, вероятно, продолжалась, хотя не без перерывов. Храм Хатор в Спеосе Артемидос, к югу от Бени Хассан, был согласно надписи своей восстановительницы, царицы Хатшепсут, разрушен одновременно с другими древними сооружениями «азиатами, которые сидели в Дельте и Хауаре»; это, конечно, случилось только, когда им пришлось уже вести борьбу за дальнейшее обладание этой страной.

В 1562 году вступил на престол Фив царь Амосис, может быть, брат Кемосиса, и стремился к тому, чтобы ниспровергнуть владычество Гиксосов. Офицер, поприще которого началось при этом царе, был его соименником: Аахмесу (египетская форма вместо Амосис), сын Баба, велел начертать на своей гробнице в Нехебе, в верхнем Египте (теперь Эль-Каб) жизнеописание, которое, как до сих пор самая древняя попытка египтянина сообщить кое-что потомству о великих событиях его эпохи, при всей своей видимой неумелости, наглядно доказывает упомянутый на странице 588 переворот в национально-египетском воззрении впродолжение эпохи Гиксосов. Аахмесу начал свою военную службу, как юнга на судне «Жертвенный бык»; он поступил на судно «Север», когда женился. «И когда царь выступил на своей военной колеснице (употребление которой выступает в первый раз), пошел я за ним пешком. И расположились перед городом Хауар: я оказал храбрость в глазах Его Величества. Тогда поставили меня во главе судна. «Сияющий в Мемфисе»: имя, которое важно для хода событий, изложенного на странице 612. «Мы сражались на воде в Пацедку при Хауаре. Там я добыл руку, о чем было упомянуто царским писцом и что мне доставило золотой шейный убор за храбрость». При втором сражении он имел такой же успех, и опять удостоился награды: «завязалось сражение при Такемте, к югу от города, и я привел пленника живым. Я шел в брод по воде, снес его с плотины и притащил его опять по воде в безопасное место.» Вторично пожаловал царь «золото» за это дело: щедрость, которая частью была направлена на отрасль высокопоставленной фамилии, частью была обычною в это время нужды.

«Мы взяли Хауар» продолжает без перехода Аахмесу, «и я увел оттуда мужчину и трех женщин: Его Величество подарил их мне, как слуг. И мы расположились пред Шарухеном (в Южной Палестине) в 6-й год (царя), и Его Величество взял город». По этой дате (1557?) приблизительно можно определить завоевание Хауара: при явном стремлении Аахмеса к хронологической последовательности, должна была пасть большая крепость и последняя резиденция Гиксосов в 1560 или 1559 г. Но даже после завоевания Шарухена, при чем азиатские владения противников не претерпели вовсе урона, заслуживающего упоминания, положение царя Амосиса было еще довольно запутано. Его усилия на севере придали нубийским племенам мужество восстать против него. Аахмесу рассказывает: «Как только Его Величество сокрушил Meнтиу (Шасу под древним именем восточных бедуинов), пошел он к югу в страну Хент и устроил там (выше Ассуана) резню. Тогда поехал Его Величество вверх по реке, радуясь своим победам; он покорил народы юга и севера.» Но ликование еще было неуместно. «Проник и тот Аата до верхней страны, но для своей гибели, так как южные боги наложили на него руку. При Тента-а столкнулись противники друг с другом, и Аата попал живьем со своим судном во власть Амосиса.» Способ выражения Аахмеса допускает предположение, что дело идет еще о царе из Гиксосов, от которого избавились, так удачно завладев им. Настоящее значение завоевания Хауара и Шарухена мы узнали бы, если бы храбрый начальник судна из Нехеба захотел открыть нам, шел ли неприятель Аата извне или восстал только в Дельте; за первое предположение говорит, может быть, следующее обстоятельство: «Тогда выступил тот неприятель, который назывался Тета-ан. Он собрал вокруг себя бунтовщиков; но Его Величество разгромил его приверженцев до истребления». Обе последние победы доставили Аахмесу, кроме пленных рабов, и значительное увеличение его собственных имений в Нехебе; подумали и о других капитанах. Прежний князь Фив мог, следовательно, приняться за конфискацию. Его господство над царством окончательно упрочено.

Рядом с повествованием Аахмеса рассказ Флавия Иосифа (по Манефону) об изгнании гиксосов возбуждает не слишком выгодное впечатление. «После всех этих вещей», пишет он «цари Фиваиды и других египетских областей восстали против пастухов, так что возникла между ними долгая и тяжелая война, пока пастухи не были покорены царем по имени Мисфрагмутосис и изгнаны им из прочих частей Египта и ограничены на одном месте, которое имело 10000 арур земли в окружности и называлось Аварис. Этот весь участок обвели пастухи крепким каменным сооружением, чтобы защищать свою собственность и свою добычу всею вооруженною силою. Но Туммос, сын Мисфрагмутосиса старался взять его осадой и двинулся к этому месту с 480000 человек. Когда он уже отчаивался смирить их этим, они сами склонились к сдаче, после чего они очистили Египет, но захотели уйти без принуждения, куда им будет угодно. На этом порешили; и они ушли в количестве не менее 240000 человек со своими семействами и всем имуществом чрез пустыню в Сирию. Так как они боялись ассирийцев, которые тогда господствовали в Азии, то построили город в стране, называемой теперь Иудеей, достаточный для стольких человек, и дали ему название Иерусалим.»

Что здесь сообщается библейский исход израильтян из Египта, освещаемый с другой точки зрения, совершенно ясно. Наука оставляет теперь нерешенным, действительно ли это так рассказывал Манефон, но она отвергает совершенно рассказ Иосифа в том отношении, на сколько в нем шасу сопоставлены с израильтянами. Другие ученые последовательно пришли к заключению, будто Израиль вообще никогда не был в Египте. В действительности нужно или согласиться с последним заключением, или же решиться прямо считать сопоставление евреев с пастухами Манефона, как нечто в главном верное, как это делает позднейшая древность и ее христианские авторы и как изложено это в предании (см. стр. 189 и 190). У Иосифа вместо настоящего освободителя Амосиса приведены «Мисфрагмутосис и его сын Туммос»: таким образом впродолжение осады Хауара произошла перемена в царствовании. Кто стоит за израильтян в Египте, тот сочтет это скороспелое изменение действующих лиц признанием, что Манефон относил с большой определенностью ко времени одного из Тутмосов изгнание именно тех людей, которых главным местожительством был Иерусалим в его время. Это могло касаться позднейшего удаления остатка шасу, которое, вероятно, совершено Тутмосом III-м и, конечно, едва ли разыгралось в Хауаре: это место считалось, как бы неизбежным «Цвинг-Ури» Египта, которому приходилось падать каждый раз, как были изгоняемы шасу. Израиль, как имя народа, найден до сих пор только один раз в египетских надписях, именно при Меренита, который и теперь считается большею частью «фараоном исхода»; вышесказанное упоминание однако имеет в виду, что Израиль во время этого царя был уже оседлым в Палестине.

С изгнанием гиксосов для Манефона оканчивается семнадцатая династия. Амосис принадлежит таким образом, по его схеме, как к ней, так и к восемнадцатой, как последний царь Среднего и первый Нового Царства.

Чего не могли осуществить азиатские вторжения и переселения древних времен, совершилось благодаря гиксосам; египетское государство приняло с этого времени на целые столетия военный характер и некоторое время успешно проявляло его. Возможно, что уже цари Среднего Царства, которые распространили свое господство над Нубией и Оазами, не устрашались перед походами в гораздо более способный к сопротивлению Ханаан; даже Древнее Царство повелевало своим воинам правильно громить тамошние укрепления (см. стр. 595). Но слабая придворная гвардия, в качестве ядра войска, набор которого лежал на обязанности отдельных номархов и, вероятно уже в то время получал для себя хотя и пригодное, но нуждавшееся в строгом надзоре подкрепление из нубийских племен, могла только при особенно благоприятном обстоятельстве навести продолжительный страх на чужие страны. Областные войска оставались всегда вооруженными крестьянами, возможная для них самая высшая степень храбрости совершенно зависела от сознания, что они не вернутся домой, если убегут в чужой стране. Неприятельское войско, раз уже перейдя египетскую границу, могло напротив, расчитывать на тоску по родине, которая немедленно овладевала туземным ополчением и, с началомъ битвы, легко становилась непреодолимою. Теперь с 1560 г., новое царство восстановленного государства уже владело новым оружием – военными колесницами, но его солдатское сословие состояло пока из многочисленных людей, которые впродолжение долгой борьбы за освобождение или лишились своего имущества и заработка, или, как прежние рабы, уже не .имели более господина-кормильца. Мы видели, что правитель корабля Аахмесу старается прежде всего добывать пленных, которых ему иногда дарил царь в рабы, в некоторых же случаях царь, кажется, сам удерживал их для себя, жалуя взамен золотой знак отличия. Если же способные к службе рабы Гиксосов и остававшиеся им верными областные графы перебегали к Амосису, то было бы неразумно обращаться с ними далее, как не со свободными; они были помещены в войско и, по степени их надежности, или удержаны во фронте, или командированы на нубийскую границу. Но чем более укреплялось Новое Царство, тем ничтожнее становились эти отряды. Они не могли быть заменены вербованием среди туземцев на столько, чтобы могла быть составлена сколько-нибудь значительная сила, как постоянное войско: характер египетского земледельческого государства, которое уже в прежние столетия в виду войны должно было привлекать к делу нубийские вспомогательные народы, не дозволял таких меры. Совершенно включенные Тутмосом III «Девять луков», племена к югу от Вади Хальфы, составили скоро настоящие армейские полки: в 1400 г. сирийским подданным царства солдаты фараона были известны просто как «лучники» (pidati). Чтобы показать свое могущество, он должен выслать пидати и военные колесницы.

Если же хочет фараон распространить особенный ужас, то он посылает «ширтани», по В. Максу Миллеру, сардов, которые когда-то не ограничивались островом Сардинией, но имели своим главным местом жительства, может быть, еще противоположный африканский берег. Это были наемники, которые при 18 династии вербовались малыми отрядами; Рамессиды впервые стали не утаивать того, что ширтани действительно были лучшее египетское боевое войско: слава, которую они доказательно стяжали у азиатов уже во время Аменофиса III, но, вероятно, они пользовались ею уже при Тутмосе III, или еще раньше. Вооруженные длинными мечами и большими с двойными рукоятками круглыми щитами, тяжелым панцырем и большим металлическим шлемом с рогами быка по бокам, иногда также метательным копьем и кинжалом, ширтани прежде всего устрашали неприятеля атакой в сомкнутом строю. Что на подобный была способна пехота, оставалось для боевой тактики восточного войска до поздейшего времени чем-то необычайным; еще неоценимее была личная храбрость несомненно грубых наемников, тупоумный тип лица которых многократно передавался египетскими рисовальщиками, совершенно наглядно изображавшими ширтани, влезающих на городские стены.

Менее важны при 18 династии ливийские вспомогательные войска, из которых только потом кехак и машаваша в больших отрядах появляются на службе фараона. До тех пор, пока Новое Царство было уверено в своем могуществе, оно обращалось всегда с некоторою осторожностью с этими пограничными соседями Египта; на пребывание ливийцев в войсках царя Рамсеса II можно смотреть, как на признак слабости: действительно, захват ливийскими наемными князьями господства не заставил слишком долго ожидать себя. Заслуживают упоминания еще «мади», происшедшие от пленных или их потомков и названные так по одному нубийскому племени: они назначались в полицейский отряд страны и поэтому «по причине их многих приказаний» были понятно нелюбимы; более сильный отряд должен был служить охраной фиванскому городу мертвых, и позднейший египетский термин для солдат («матои») прямо взят от мади. И так еще не вполне ясно, становилось ли в строй отдельно от наемников «регулярное войско» 18-й династии, которое уже являлось разделенным на дивизионы при Тутмосе III. Управление национальными военными силами должно было естественно оставаться отделенным и во время похода, но для сражений просто отдавался приказ о сформировании соединенных корпусов. Но даже самые лучшие официальные военные известия дозволяют нам вывести заключение, что упоминать о победах наемников не считается уместным. Равным образом в присутствии царя есть только одна военная колесница, его собственная, приближение которой обращает в бегство противников.

Царствование царя Амосиса, который дожил приблизительно до половины пятого десятка, не богато памятниками. Его мумия, найденная в шахте Дер-эль-Бари, походит по прическе на мумию Секнен-Ра. Тогда не брили кожи черепа, как это было в обычае позже, только носили длинными локонами завитки, благодаря которым обращают на себя наше внимание и головы гиксосов. Несходной с прочими примерами фараонов представляется картина семейных отношений Амосиса. Кажется, что во вторую половину времени его правления произошел переворот, неблагоприятный для сестер царя и их потомства, с тех пор, как царица Аахмес-Нефертари разделила с Амосисом трон, так как она и дети ее были заметно предпочитаемы. Нефертари изображается иногда с черным цветом кожи; вероятно, собственно для нее созданное жреческое достоинство «жены бога» Амона фиванского, впоследствии, при эфиопских завоевателях Египта, снова достигло высокого значения; наконец она и ее сын Аменофис I все-таки странным образом остались предметами культа, и вместе с тем священной парой. Может быть, таким образом Амосис с рукой Нефертари добился одновременно поддержки эфиопского царства для борьбы с гиксосами; может быть, ему это царство досталось потом само собою в силу приобретенного браком права. Впрочем о царстве по среднему течению Нила в это время еще совершенно ничего неизвестно из других источников.

Аменофис I (1537–1516) начал свое царствование набегом на Куш, «чтобы расширить границы Египта». Известный из войны за освобождение Аахмесу из Нехеба (стр. 613) рассказывает нам об этом на своей гробничной стене; но экспедиция не подала повода очевидно к геройским подвигам. Еще короче повествует другой воин из той же местности, по имени Аахмес Пен-Нехеб, о сражении против ливийских кехак. Представленным в виде сфинкса попадается нам царь чаще, чем его наследник; его мумия из большой шахты Дер-эль-Бахри еще не исследована. В противоположность его роли после смерти, как патрона-покровителя кладбища Фив, которая мало-помалу становится заметною уже до Аменофиса IV и при 20-й династии, даже угрожает богу Осирису (Аахмес-Нефертари тогда для соответствия своему сыну, принимает место Исиды), о жизни Аменофиса I-го известно крайне мало. Ни культура, ни предание Нового Царства не могли в его дни стоять уже на собственных ногах; тогда, вероятно, впервые было испробовано с помощью древнего достояния 12 династии облагородить в египетском смысле новые обычаи жизни и успехи, которые принесла эпоха Гиксосов. Может быть успех в этом отношении повел впоследствии к почитанию памяти Аменофиса I, что собственно приличествовало его отцу.

Следующий царь оставил нам документ, сохранившийся в двух дополняющих друг друга экземплярах: формальное оповещение о вступлении на престол «царевичу Куша», египетскому вице-королю Нубии. Он гласит: «Царский приказ Туро, князю и начальнику Южных стран. Смотри, тебе будет подан этот царский приказ, который тебе говорит, что мое Величество, которое живо, здравствует и благополучно, короновано на царство, вечно без сравнения, на престоле Гора живых. Мои же имена следующие: 1) Гор, сильный телец, любимый (богиней правды) Маат, 2) Соединитель обеих земель (Верхнего и Нижнего Египта), коронованный царскою змеею, полный силы, 3) Золотой Гор, с прекрасными годами (которые он приведет), оживляющий сердца, 4) Царь Верхнего и Нижнего Египта, Ахеперкара, 5) сын бога Ра, Тутмос (Первый), который живет всегда и вечно. – Теперь вели принести жертвы богам (Куша) при обетах о жизни, долгоденствии и здравии царя Ахеперкара, исполненного жизни, вели клясться именем Величества, которое живо, благоденствует и здравствует и рождено от царицы матери Сенсенеб, которая находится в вожделенном здравии. Это написано для твоего назидания; знай, что дом царя здрав и тверд. Дан 21 дня третьего зимнего месяца в 1-м году, в день праздника коронации».

Из пяти имен, которыми украшает себя здесь новый повелитель Тутмос I-й, первые три имели, конечно, значение только для ритуальных церемоний; четвертое имя употреблялось в переписке с чужими странами; пятое, наконец, преимущественно употребляется на памятниках, и потому осталось для всех царей историческим. При одинаковых именах, которые теперь составляют правило, для египтян в видах различения достаточно было прибавление предъимени.

Уже Аменофис I, как можно заключить из его собственных картинных изображений без текста, вступал много раз во главе войска на почву Азии;его наследник выдержал там, должно быть, серьезную борьбу. Прежде всего, разумеется, было необходимо, не смотря на уверенный указ, посланный Туро, личное присутствие царя Тутмоса I-го в Нубии (стр. 532), где, очевидно, было отказано в обычной присяге. Уроженцы Эль-Каба, Аахмесу и Пен-Нехеб, оба уже достигшие преклонных лет, совершили снова добросовестно и этот путь по реке вверх, и притом были удивлены, как был мужествен в сражении фараон. «Его Величество был свиреп, как пантера; он попал своим первым ударом стрелы в грудь того несчастного, который вел бунтовщиков». При возвращении в Фивы выставлялся труп того или другого вождя, привешенным к мачте царского судна. С такою же стремительностью нападал царь потом на противников в Азии. «Потом он отправился в Сирию», рассказывает Аахмесу, «чтобы отомстить этим странам», значит они не внесли должной дани. «Его Величество прибыл в Нахарину, бросился на неприятеля, который составил заговор. Тогда поднял Его Величество сильное кровопролитие, привел домой бесчисленное множество пленных от своей победы. Я же был на передовом посту, и царь видел мою храбрость, с которою я схватил колесницу, ее упряжь и ее вооружение. Тогда я отдал ее Величеству и получил за это золото». Пен-Нехеб устоял храбрым также и в этой битве. Две краткие ссылки царя Тутмеса III (стр. 623) представляют доказательство, что его предшественник дошел почти до Евфрата. К сожалению, на надписях 18 династии господствует надменный обычай упоминать о противнике всегда только презрительным способом речи. Исходя из того, что Нахарина, т. е. страна по обеим сторонам изгиба Евфрата, всегда считалась очагом неприязни к Египту, возможно допустить, что династия должна была вступить в борьбу за Сирию с царством Митани (см. стр. 46 и 112). Удар, который нанес Тутмос I на этом театре войны, очевидно, обусловил заключение благоприятного мира. Упрямее были кушиты. Уже на 3-м году своего царствования царь снова должен был отправиться, «чтобы раздавить убогий Куш». На этот раз еще лучше сказалась его опытность на войне. Распоряжения великого эфиопского победителя Усертесена I были снова восстановлены, причем Тутмос I велел не только укрепить пограничные крепости Семнех и Кумех, но также сделать снова судоходным канал чрез первый водопад.

Царь, который, подобно Аменофису I, строил в Карнаке и сооружал на восточной фиванской стороне древнейшую часть храма Мединет Хабу, царствовал не свыше 13 лет. Почувствовав свой близкий конец, Тутмос сделал распоряжения о престолонаследии, причем должны были быть вместе с тем удовлетворены самые разнообразные притязания. Для исследования различных частностей этого пункта оказал услуги Курт Зете. Последовательность родов и царей между 1503 и 1481 годами от смерти Аменофиса I-го до начала единовластия Тутмоса III еще неясна. Прежде всего не знают, был ли Тутмос I-й сын или зять царя Аменофиса I-го; в последнем случае царство его, вероятно, основывается на браке с царицей Аахмес (Аменсат), как с наследной царевной. С этим может быть согласно то обстоятельство, что дочь от этого брака Хатшепсут, не задолго до кончины своего отца называется соправительницею; ее мать, должно быть, умерла раньше. До этого времени предполагали, что Тутмос II, сын Тутмоса I-го от царицы Мутнеферт, вступил в совместное правление с Хатшепсут, на которой он тогда женился. Юная чета признала со своей стороны, несколько спустя после смерти отца, наследником (соправителем) его второго сына, впоследствии Тутмоса III, хотя он был рожден от гаремной женщины. Тутмост же II умер, не достигши тридцати лет; Хатшепсут и Тутмос III остались одни на престоле и поженились, хотя царю только исполнилось девять лет. В виду этого возраста нельзя считать невозможным, что Тутмос III мог быть сыном Тутмоса II-го, таким образом его настоящая мать или, по крайней мере, жена его отца Хатшепсут, вышла за него замуж. Разница в летах давала себя чувствовать тем, что молодой царь видимо был в тени перед царицей, пока она не умерла на 22 году своего правления, которое под конец уже переносили неохотно. Из данных календарного характера вычислено, что Тутмос III 4-го нахонса 1503 г. был коронован и жил до последнего числа фаменота 1449 г.

О Тутмосе II можно сообщить немного. Если верить неясным хвастливым показаниям надписи на скале при Ассуане, то он победил блистательно не только нубийских хентнефер, но и азиатов. Старый Пен-Нехеб из Эль-Каба во всяком случае утверждает, что он сопровождал царя против шасу, то есть в южную Палестину, «и я привел так много пленных домой, что (я) их совсем не считал»: выражение, обращающее на себя внимание. Война же с эфиопскими племенами подтверждается косвенно работами в крепости Семнех и в других местах. Древнейшие части храма Дер-эль-Бахри равным образом начаты этим царем. Но его деяниям положила конец ранняя смерть. Мумия Тутмоса II производит впечатление, что тело было жертвою тяжкой болезни: у человека, еще не достигшего 30 лет, волосы на голове уже по большей части выпали и черты лица особенно искажены. Более пяти лет (1503 до 1498) он не сидел на престоле.

Хатшепсут, как самостоятельная правительница, окончила богатый замечательными в историческом и культурно-историческом отношении барельефами храм Дер-эль-Бахри (так названный по выстроенному здесь позже коптскому монастырю). Наш главный интерес приковывается уже упомянутым изображением (стр. 532 и 586) той большой экспедиции, которую Хатшепсут послала в Пунт в 9-й год своего царствования. Эта каменная книга с рисунками начинается разговором между царицей и богом Амоном, который, на испрашиваемое у него позволение, «повелевает настоятельно» двинуться в путь; так как Хатшепсут была бесконечно набожна, то имела право быть награжденной за это. И Амон действительно начинает предрекать в подробностях, какие дорогие и удивительный вещи доставит торговая экспедиция; за это он получил позже свою богатую долю. Восемь кораблей потянулись по Чермному морю, и возвратились обратно, нагруженные до рей. Встреча сокровищ страны ладана, которые были приобретены в обмен на египетские металлические товары, в особенности оружия, дала повод в Фивах к празднествам и военным зрелищам, при которых Тутмос III выступал скромно, как жрец Амона. Вообще царица, охотно дозволявшая изображать себя с бородой на подбородке, обнаруживала очевидное пристрастие к распоряжениям, которые выставляли на вид ее полновластность. Едва ли с формальной стороны было против обычая царствование женщины; едва ли Хатшепсут надела царскую бороду только для того, чтобы испросить некоторым образом извинение у салического закона. Напротив, она кажется была полна слишком высокого мнения о себе; вероятно в ее время не было недостатка в изображениях, на которых она держит народы вселенной за волосы и потрясает боевой секирой: изваяния эти конечно должны были впоследствии не нравиться Тутмосу III, и вследствие этого скоро снова исчезли.

Мы встречаем при Хатшепсут и следы временщичества. «Великая няня», т. е. воспитатель царевны Нефрура, некий Сенмут, не смотря на свое ничтожное происхождение «был царицею сделан вельможей пред обеими странами». Она заметила его, когда он еще был чиновником по управлению храмом Амона, возвысила его до высшего из высших начальников дворца и доверенного, таким образом осыпала его почестями, которых «не найти в письменах предков». Каменная статуя, изображающая могущественного друга царицы на корточках, а его покрытый иероглифами плащ, охватывающим его юную царевну, была дана ему равным образом в награду от Хатшепсут. Хатшепсут, которая еще на 16 году своего царствования велела воздвигнуть два громадных обелиска в Карнаке, умерла в 1481 г. О предназначенной на наследственный престол царевне Нефрура не говорится ничего, также и Сенмут исчезает из истории, а имена Хатшепсут и Сенмута были преследуемы Тутмосом III, который т. обр. не старался замаскировать вида насильственной перемены правления. Сила государства, которая должна была потерпеть во внешних провинциях, в особенности в Сирии, могла быть снова восстановлена только с удалением царицы, так как победоносный верховный повелитель, Тутмос или другой, представлял для нее опасность.

На редких царей, успехи которых проистекали от трезвого понимания своих обязанностей и способности к решительным действиям, Тутмос III походит тем, что ему суждено уже было с юности, не принимая участия, всматриваться в различные правительственные деяния противоположного свойства, которым он, может быть, противостоял бы менее, если бы они не были связаны с пренебрежением к его собственному достоинству. Его политическое призвание восстановить обаяние Египта извне, лежало правда довольно ясно начертанным, но менее упорный характер довольствовался бы границей, на которой впоследствии остановился Рамсес II. Маленький человек с грубыми чертами лица, до этого времени пасынок своего дома, мог составлять уже в последние годы Хатшепсут надежду старых и молодых военачальников, которые расчитывали на его отвращение к господствующей мишуре. Они не обманулись. Несомненно Тутмос II, первоначально мало опытный или вовсе несведущий в военном деле, крепко опирался на совет опытных полководцев. На памятниках царь, конечно, совершает все всегда один. Но уравнивающая справедливость и здесь находит себе место, только она представлена на этот раз сказаниями. Папирус Гаррис в Лондоне, это собрание легенд и сказок, начинает между прочим рассказывать об одном полководце Футиа, который приобрел город Яффу чудесным образом для своего царя Тутмоса III. Он воспользовался его волшебным жезлом, чтобы запрятать в глиняные горшки 200 египетских воинов. Они были простодушно доставлены в Яффу, в продовольственный магазин; египтяне оставили свою засаду, перевязали сирийский гарнизон веревками и передали город царю. Полководец Футиа, не смотря на это, все-таки историческая личность: есть свидетельство о его деятельности при Тутмосе III, из его гробницы нашли себе путь в различные музеи ценные вещи.

Долго еще действовал на азиатов страх перед блеском египетского оружия во время Тутмоса III, пока, наконец, не убедились в Сирии, что военное напряжение страны Нила при страшном «Манахбириа» (Мен-хепру-Ра Тутмос) не могло быть постоянным. На северной стене строения, которое царь прибавил к храму Амона в Карнаке, было начертано объемистое повествование об его походах и взимании дани; это ценное поле надписей, не смотря на некоторое повреждение в древнее и новое время, сносно сохранилось, по крайней мере, в главных своих частях. Эта монументальная история походов Тутмоса III носит обыкновенно название «летописи» справедливо постольку, поскольку она точно составлена по образцу вавилонской или по вавилонскому примеру начертанной летописной надписи. Между тем как происшествия после 23 года царя повествуются сухим стилем анналов, первый поход представляет сам по себе удобопонятное литературное целое, которое ясно излагает ход событий.

«25 фарамути, на 22 году своего царствования, двинулся Его Величество от пограничного города Цару в свой первый победоносный поход, чтобы расширить границы царства. Жители Шарухена, и от них до конца страны, все было в волнении. 4 пахонса в 23 году царя, в праздник коронования он был в Газе и держал город занятым. 5-го он выступил с силою оттуда... достигнув укрепления Ихем 16-го пахонса, повелел царь быть военному совету, и говорил ему: «Неприятель из Кадеша выступил и взял Меггидо, там сидит он, и все областные князья до Нахарины, повиновавшиеся до этого времени Египту, с ним, и он собрал их вокруг себя. Таким образом там сирийцы и кадешиты, их кони и всадники, и он говорит: я остаюсь здесь! Теперь говорите вы». Тогда они отвечали Его Величеству: «Следует иметь в виду, что нам придется пробивать пред собою путь, потому что он потом очень суживается. Ведь разведчики известили нас, что неприятель хочет напасть на нас, лишь только мы разойдемся. В проходе же может только идти человек за человеком и конь за конем, и конечно, давно уже нападут на наш передовой отряд, пока аръергард будет ждать еще в Аалуне. Есть два другие пути: один приводит нас в Таанак (к югу от Меггидо), второй же ведет к северу мимо Цефты и выходит к северу от Меггидо. Наш повелитель мог бы нам по усмотрению дозволить взять один из этих путей, но не тот трудный проход». Однако ж царь велел возвестить: «Как я по истине жив, и меня любит Ра, хвалит меня Амон и дает мне дыхание жизни и благополучие – именно я хочу идти путем Аалуны (то есть чрез горный проход Кармила). Кто из вас не может, тот выбирай другой, а кто отважится на это, тот следуй за Моим Величеством. Ибо те, которые против нас, а в особенности ненавидимый Ра неприятель, будут думать, что Его Величество пошел из страха окольным путем.» И они отвечали в войске: «Клянемся Амоном Ра, властелином престолов обеих стран, который живет в Фивах и произвел тебя, мы идем за Твоим Величеством куда бы ни было, как рабы за своим господином.» Описание двухдневного перехода через Кармил дошло с лакунами. Так как проход Аалуны был охраняем, то Тутмос III велел занять боковые возвышения и идти вперед аръергарду. Еще 20 пахонса царь разбил свою палатку в виду города Меггидо.

«Рано утром 21 пахонса», продолжает повествование, «в день праздника Новолуния, был дан приказ к приведению себя в боевой порядок. Его Величество в военном уборе взошел на колесницу из золота и серебра; он походил на раздаятеля могущества Гора и на (бога войны) Монта из Фив; его отец Амон укреплял его. Правое крыло войска расположилось к северо-западу от Мегиддо. Его Величество держался в средине: высоко выделялся он во главе войска. Когда же его увидели неприятели, обратились они в бегство стремглав обратно в Мегиддо и оставили свои украшенные золотом и серебром колесницы вместе с конями. Гарнизон же запер уже ворота; потому тащили убегающих платками и веревками через стены. Если бы войска Его Величества не занялись слишком добычею, Мегиддо пал бы тогда же. Что касается жалких кадешитов и жителей самого Мегиддо, то их потащили в город, так как страх пред Его Величеством напал на них и расслабил их оружие.» Предварительный перечень добычи, среди которой также находилась палатка князя Кадеша, составляет переход к рассказу об осаде Мегиддо. Его Величество велел сказать войску: «Если вы скоро возьмете Мегиддо, то я буду благодетелен, как Ра, так как там находятся начальствующие всех мятежных городов, и завоевание Мегиддо будет как бы завоеванием тысячи городов сразу. И так принимайтесь скорей за это.» Каждый пошел на свое место, и было возведено укрепление из дерева их фруктовых деревьев. И все, что делал Его Величество против города и против несчастных с их рабами, точно ежедневно было описываемо, и кожаный свиток теперь положен в храме Амона.» Позднейшие ассирийские памятники убеждают, что этому обыкновению научились у азиатов; впрочем ведение дневника объясняет и обстоятельность заимствованной из него надписи. «Наконец, выступили князья страны с их свитами. Они целовали стопы Его Величества и просили пощады. Они принесли при этом дань (в которой они до этих пор отказывали), и царь ввел новый порядок управления.» Военное вооружение сирийцев было впрочем превосходно: 924 военные колесницы, и более 200 кольчуг лучшей работы были между прочим обозначены как добыча.

Начертанное здесь Тутмосом III описание ужаса, произведенного его появлением в битве, совершенно соответствует типичному воспроизведению подобных событий в египетском искусстве; так изображение на таблице при стр. 648, где царь Сети I представлен сражающимся в 1325г. перед каким-то городом в Азии, должно быть рассматриваемо, как ходячее.

Взятие Мегиддо было большим успехом, который должен был переменить до этого времени имевшее основание низкое мнение о силе Тутмоса и его уверенности в свои силы. Преувеличение, что с тем городом, где была собрана большая часть сирийских мятежников, успех был бы более удачен, чем падение многих других, было в устах царя не слишком сильно; во всяком случае, еще не вполне удовлетворительно объясненный географический список городов в Карнаке («имена народов Верхнего Ретенну, которых Его Величество осаждал в крепости Мегиддо и детей которых он увел живыми, как пленников в крепость Сухен у Фив») дает многие сотни имен. Также и нейтральные азиатские князья выступали мало-помалу; впервые начинает обмен подарков с Египтом еще незначительный в политическом отношении князь Ассура.

Но понадобились еще новые походы в 1478–75 годах, чтобы напомнить о должном повиновении области, к югу от Ливана; мы начинаем располагать с 29 года царя данными из Карнака, из которых оказывается, что отсюда произошла большая война с царством Нахарина (Митани; см. стр. 618). Сильный город Тунип к северу от Дамаска был завоеван и посвящен богу солнца; затем был взят финикийский Арвад, и с ним было поступлено так круто, что арвадийцы тотчас возмутились снова. Потому Арвад и к югу от него лежащий Сумур должны были быть еще раз завоеваны; пал Кадеш на Оронте, который также потом снова был главною точкою опоры восстания. При этом случае впервые выступает младший соратник царя, впоследствии полководец Аменемхеб. И он, поймав двух пленных, и получив знак отличия, велел украсить свою гробницу в Фивах извлечением из своих военных воспоминаний, правда, несколько запутанным, но заслуживающим нашего внимания, благодаря упоминанию о небольших отдельных, впрочем недатированных походах. Тутмос в течение следующих лет являлся в Фивы только на короткое время, чтобы принести благодарность своему отцовскому богу Амону за проистекающие от добычи и даней богатства. Остальное время царь с редким в то время упорством продолжал свою долгую и состоявшую, конечно, не из одних побед, войну в Азии. Уже 33-й год его правления довел египтян до Евфрата, в пункт, где Тутмос I воздвиг свой памятник (стр. 618), около которого его потомок поставил теперь новый. Расположенный недалеко от реки, то есть к северу от Алеппо, город Нии сдался, после того как явившееся для его защиты войско было разбито под стенами; Тутмос III поместился там на короткое время и велел воздвигнуть вторую надпись. Подати и подарки в конце года дают возможность, принимая в соображение страны, откуда они происходят, прийти к заключению, что по крайней мере, произошло перемирие между Тутмосом и царством Нахарина. Тутмос III установил такие условия, что каждое замедление со стороны управителей городов или начальников округов, как бы лойяльными они себя не выставляли, уже служило доказательством их неблагонадежности. Эти постоянные захваты внутри области своих собственных интересов настолько не нравились, однако, месопотамскому соседу, что он уже два года спустя выслал снова войско, чтобы воспрепятствовать падению крепости Арааны. Но египетская политика одержала верх, и 40-й год принес, наконец, спокойствие.

Тем ревностнее соображал противник по ту сторону Евфрата, нет ли возможности раздуть брошенную искру. На 42 год своего царствования появился Тутмос вновь, в последний раз с военными силами в Азии. Сначала «пошел Его Величество по береговому пути, чтобы наказать город Иркату», одну из северно-финикийских общин; Тунип также, по-видимому, оказался в неповиновении. Но ядро восстания составлял Кадеш. Осада, прерванная победоносным отражением нахаринского войска, пришедшего на выручку, окончилась разгромлением окруженного водою города. Царь велел раздать соучастникам в сражении и, конечно, участникам на победоносном празднике в Фивах большие скарабеи (см. стр. 611), надпись на которых прославляла его, как победителя при Кадеше. Карнакская надпись, заполняющая пространство на стене, здесь обрывается. Мы знаем еще, что Тутмос в 50 год своего царствования также посетил один раз Нубию, и при этом усмирил два недовольных племени. Замечательный памятник в честь его побед, с надписью, представляющей неизбежное поэтическое прославление, стоит в Карнаке на особом месте. Амон-Ра держит здесь речь, обращаясь к царю так: «Даю тебе силу и победу над всеми народами и ставлю твой дух и страх над всеми странами, а твой ужас до четырех небесных столбов. Я даю твоему могуществу быть великим во всех телах, я дозволяю твоему крику преследовать «Девять Луков»; вельможи всех стран соединены в твоих руках. Я сам подымаю руку и связываю их для тебя. Эфиопских кочевников я собираю десятками тысяч, а жителей севера сотнями тысяч, как пленных живыми». И так далее в десяти симметричных строфах.

В первый раз сделался Египет так похож на военное государство, что сфера писцов стала беспокоиться. При жизни великого завоевателя было бы и неблагоразумно и неблагодарно порицать за это. Богатства Азии были щедро разделены Тутмосом III; преимущество же между получившими удержал все-таки Амон, бог Фив и царского дома. Предвидя наперед опасность от пресыщения, направил царь свое внимание по окончании своего похода также и на прочие храмы. В 47 году, например, как повествует памятник из Илиополя, «Его Высочество повелел обвести этот храм стеною, когда он очистил Илиополь, дом Ра.» Два высоких обелиска, которые он велел здесь воздвигнуть, были уже во время римского владычества перетащены в Александрию, откуда один в 1877 г. Был перевезен в Лондон, а другой в Нью-Йорк в 1880 г., тогда как два прочие из Фив в век Константина В. отправлены в Византию и Рим; говорят с древнего времени об этих четырех остроконечных памятниках Тутмоса III, как об «Иглах Клеопатры», и этим продолжают несправедливость, которую греческое предание, включая сюда и Манефона, оказывает памяти царя. Не слишком ли долго давало себя чувствовать нерасположение египетских хранителей литературы к царю-солдату? Он еще мальчиком и молодым человеком должен был проводить годы своей беспомощности, как жрец Амона, и при этом научиться судить о значении этой богослужебной корпорации в государстве и о воззрениях представителей ее. Воздух лагеря потом показался ему чище и привлекательнее; чем богаче он дарил отца Амона, тем яснее, как сведущий мог он говорить авгурам свое собственное мнение. Вероятно, еще лежало не схороненным между ними и старое раздражение от времени Хетшепсут. Во всяком случае, было счастьем для Амона, что из Тутмоса III вышел смелый рубака, который вовсе не пытался преобразовать культ. Другой из его дома, который отнесся к последнему серьезно, за это совершенно изглажен из памяти. Среди разного рода предположений, которые вызывает собою появление сказок о царе Сесострисе, имевших назначение вытеснить Тутмоса III в пользу Рамсеса II, можно привести доказательство, что еще впоследствии должно быть было дано жреческое указание обходить имя Тутмоса. Когда Германик в 19 году по Р. X. посетил Карнак, ему перевел старый жрец летописи верно относительно содержания, а как их составителя назвал он «царя Рамсеса»¹³³.

Кроме Фив и Илиополя, также Мемфис и Дендера, местопребывание Хатор, получили от Тутмоса III новые сооружения. Строительное значение работ в храме Дендера подчеркнуто следующею надписью: «...Большая постройка, возобновление целого, воспроизведена царем Тутмосом III сообразно тому, что стояло в древнем документе от времен Хуфу». Далее, «большой план Дендера был найден в древнем чертеже, набросанном на выделанной звериной коже от времен Шемес-у-Гор; его нашли внутри стены царского дворца во дни царя Пепи I». Также в Элефантине должно быть возобновлено или вновь сооружено Тутмосом обширное святилище, развалины которого сломаны в 1822 году; отдельные спасенные впоследствии куски надписей стали важными по своим календарным показаниям для исторической хронологии. Очень много сделано для Нубии, особенно в Амаде и Вади Хальфе. Гробницу завоевателя удалось разыскать только в 1898 г., тогда как мумия уже за 15 лет раньше извлечена из своего скрытого убежища Дер-эль-Бахри. Насколько установлено до этого времени, Тутмос I положил начало новому виду царских гробниц, причем он вывел из употребления свободно стоящую маленькую пирамиду с пристройкой и велел вместо этого продолбить мёсто своего успокоения в стене скалы идущей далеко на запад расселины долины фиванского некрополя. Подобного рода сооружения, которые соединялись только дверью со светом, повелевали ставить для себя и его наследники, так что уединенная долина смерти еще и теперь носит название гробниц царей (Biban el-Moluk). Между тем как соответствующие подземные помещения Рамессидов давно уже были исследованы. Лоре открыл в незатронутом месте шахту в 20 метров, которая вела вниз в усыпальницу Тутмоса III. Стены самой задней комнаты, где стоял саркофаг, были покрыты, в роде росписей на обоях, текстом из книги Мертвых; передняя заключала в себе галлерею с изображением более 700 богов.

Об Аменофисе II (с 1449 почти до 1428) очень мало известно. Из жалких остатков его надписей и биографических указаний полководца Аменемхеба (см. стр. 622) можно только заключить, что Аменофис II, как царь-воин, был не недостойный преемник страшного «Манахбирия» (стр. 620). Едва он только возложил в Фивах на себя корону, как уже пришло известие, что часть сирийских провинций отказывала в дарах, выражающих покорность. Царь быстро появился в Галилее, перешел Оронт, ниспровергнул неприятельский отряд и явился перед Нии, который ему тотчас же отворил ворота. Поход на страну Текси кончился тем, что Аменофис велел доставить тела семи князей этой страны в Фивы, причем они по тогдашнему обычаю триумфа были повешены за ноги у передней части царского судна; шестеро потом были еще выставлены на показ на стенах города, седьмой труп был послан далее в Напату. Нубийские же племена стали настолько беспокойны, что Аменофис должен был проникнуть до самого Хартума. За Бен-Нага, где нашлись две маленькие каменные фигурки от этого времени (коленопреклоненный Аменофис подносит богу Хнуму в дар вино), не известно южнее никакого следа египетского владычества.

Равным образом открытая Лоре гробница царя Аменофиса II и по убранству и по постройке менее значительна: стены частью остались пустыми, частью довольно бегло расписаны. Странным образом очутились четыре мумии молодых людей, крепко привязанных к деревянным баркам, как спутники царя в царство мертвых (если не как жертвы кабинетного суда следующего царя Тутмоса IV); они были внесены еще до совершенного высыхания, и у одного из них была глубокая дыра (причиненная позднейшим вором гробниц) в черепе. Так как, по распоряжению министерства в Каире, гробница со всем своим содержимым была уже через несколько недель опять замурована, то остается пока открытым важный для основ египетской культуры вопрос, отправляли ли вместе с царем Нового Царства на тот свет, кроме деревянных ушебти, также нарочно умерщвленных любимых рабов. Но и мумия Аменофиса II оставалась в своей гробнице; и не одна: семеро позднейших государей около 1100 лет до Р. Хр., когда нигде нельзя уже было быть безопасным от воровства, были отнесены вниз в боковую комнатку, тогда как другие перенесены в шахту Дер-эль-Бахри. С этих пор вторично замкнутая гробница заключала в себе, кромё Аменофиса II, еще останки его непосредственных преемников Тутмоса IV, Аменофиса III и IV, далее Сети II, Си-Пта, Рамсеса IV, V и VI.

С Тутмосом IV (1428–1419) становится более ощутительною реакция, которая вероятно была давно желаема и подготовлена нерасположенными к милитаризму вельможами. Где события указывают солдату первую роль в государстве, легко делается значительным его влияние и в делах управления; государь сам получает впечатление, что решительный и поступающий строго по повелению офицер оказывается и здесь гораздо рачительнее, чем перелистыватель актов с его пристрастием к обычаям и другим, только по-видимому, излишним вещам. «Палаты писцов» чуть ли не считали своею обязанностью, со времени опыта XV-го столетия, смотреть на солдатчину, все более и более, как на низкое ремесло и предостерегать настоятельно своих учеников, будущих правительственных чиновников, от службы под оружием. Чего не случалось наверно при Тутмосе III, того достигло сословие писцовъ потом; все высшие посты командиров в войске предоставляются его людям, а именно обыкновенно в качестве побочных постов. Так при Рамессидах это дошло до того, что «первый возница царя», который, кроме того, был посланник и глава чужих стран и народов, торжественно осмеливается отсоветовать в своем поэтическом письме своему молодому подчиненному поступать как в «конюшню царя», так и в пехотные войска. Воспитанный побоями офицер посылается, наконец, в Сирию в строй. «Кушанье и воду для питья носит он на руке; он навьючен, как осел, затылок его болит, его спинной хребет трещит. Пред неприятелем он как птица в сети, при возвращении на родину как изъеденное червями дерево. Он возвращается больным, нужно нагружать его на осла, тогда как его платья будут украдены, и его раб убежит». Начальники же и полководцы, которые давали подобные учения и естественно думали только о египетских котлах мяса, конечно, никогда не отправлялись охотно в Сирию, но скорее открывали на берегах Нила будущность иностранным наемникам.

Царь Тутмос IV, который, может быть, не был прямым наследником, предписал тотчас в начале своего правления очистку большого сфинкса (стр. 592), давно уже засыпанного песками пустыни. Памятник в Гизехе поучает потомство, что благочестивый властелин будто еще царевичем с немногими слугами ездил на охоту за львами в пустыню, «так, что этого не знали люди». В полуденное время лег он спать потом в тени головы сфинкса. И во сне явился ему представленный сфинксом бог солнца, обиявил царевича своим истинным сыном и обещал ему царство; только он должен был бы велеть откопать здесь его изображение: «меня давит песок этой пустыни, на которой я стою». Тутмос не забыл сновидения, хотя он брался за бесполезное дело, так как памятник все снова заносило песком. Все имеет вид ловкого образного представления того факта, что жречество тайно благоволило к царевичу. Но время еще не пришло, которое позволяло бы царю сидеть спокойно в своей стране. Тутмос IV подчинил эфиопские племена, а также должен был привести к повиновению непокорных городских князей в Финикии, и так, его военные походы должны были простираться к северу до Нахарина, к югу до самой нубийской страны Каре. Впрочем вожди из школы Тутмоса III и Аменофиса II еще отнюдь не вымерли; к ним принадлежал Менхепру-Рамери-Амон, «как первый из полководцев.»

На орошаемой осенью Нилом плодородной стране западного фиванского берега возвышаются две знаменитые колоссальные сидящие статуи, из которых одна считалась в римскую эпоху издающею звуки при восхождении солнца, – статуя «Мемнона», и удержала это название. Сын и преемник Тутмоса IV, Аменофис III (1419–1383), велел своему вельможе Аменхотепу, сыну Хапу, воздвигнуть в 21 метр вышины великанов из камня, которые оба изображали его самого, как стражей врат нового, впоследствии исчезнувшего храма. Позднейшая легенда считает царя и соименного ему (Аменофис есть только употребительная древне-греческая форма для Аменхотеп) мудрого сына Хапу, который по своему знанию «был, казалось, причастным божескому существу», как бы неразделимой парой. «Князь и царский писец» Аменхотеп, который позже воздвигнул еще по близости частный храм и, наконец, как составитель магических хвалебных песнопений, назидал позднейшие поколения, был только выдающийся член жреческого круга, который смыкался вокруг нового царя.

Мы знаем только об одном походе из начала 36-летнего господства Аменофиса III; он был направлен против Нубии; окончился в 1415 году и вероятно был поручен вице-царю Куша Мермесу. Но если царь выступает один раз, без ближайших данных, в качестве победителя азиатов, то единственно потому, что он не хотел дать заглохнуть этому славному титулу своих предков. Внешняя политика царства пыталась теперь сделать войну излишнею, употребляя на подарки независимым царям соседних государств часть расходов на вооружение, при этом представлялась еще выгода, что дружественные дары должны быть отплачены тем же. Само собою разумеется, что подобное отношение между дворами в мирное время было постоянным; это только случайность, что именно из последних годов Аменофиса III и из царствования его преемника нам недавно стала известна и открыта значительная часть египетского архива, как находка в (Тель-) эль-Амарне. Однако и на этих глиняных досках клинообразными письменами на вавилонско-семитическом, общем дипломатическом языке тех времен (см. стр. 18) можно найти следы, которые указывают на не слишком сердечные привычки при прежних царствованиях. Что касситский царь Вавилонии так же, как и царь Митани Тушратта, сколько бы раз им ни приходилось указывать в переписке на предыдущие случаи, не шли дальше третьих предшественников, еще не говорит в пользу этого, потому что далее основателя собственного своего дома или собственной линии едва ли они имели сведения. Но Тушратта выясняет, будто дочь его деда Артатамы была только по принуждению отдана Тутмосу IV; тоже произошло еще и с ее сестрой Гилухипой, которую будто отец ее Шутарна уже послал Аменофису III («Достойное удивления было привезено Его Величеству: Килугипа дочь Сатарна, царя Нахарины и 317 ее девушек.» – слова на одном большом скарабее). Когда же Тушратта отдал также свою дочь Тадухипу состарившемуся египетскому царю с большим приданым, получил он очень много золота, как взаимный подарок, и притом уверение, что египетское золото всегда должно находиться в достаточном количестве для Митани. Это упоминание, преследует, повторяясь постоянно, цель еще более вытянуть оттуда, современные же письма из Ассирии и кипрского царства Алашья доказывают, какое сильное впечатление и зависть возбуждали повсюду большие отправления золота в Митани. Поэтому Аменофис III должен был отклониться от основного до того времени правила египетской политики запугивания, чтобы заменить его распространением заинтересованного благожелательства. Ошибки в расчете скоро обнаружились. Разумеется, цари Передней Азии при общей погоне за золотом фараона, укреплялись в полезном недоверии друг против друга, но каждый из них поднимал свои требования выше и выше, так что к концу царствования Аменофиса III дружеские отношения, по крайней мере к Вавилонии, начали обостряться. Обременение финансов постоянными подачками, вероятно, вынудило необходимость быть более расчетливым по отношению к наиболее отдаленным «братьям», напр. Кадашман-Белу вавилонскому; в качестве предлога послужило требование последнего, чтобы египетский царь, который желал для своего гарема вавилонскую принцессу, отдал взамен ее одну из своих собственных дочерей. С высокомериым ответом, что еще никогда никому не отдавал царскую дочь страны Египта, была быстро устранена эта надежда на свойство; но оскорбленный властитель Вавилонии желал по крайней мере знать, что сталось с его сестрой, которую Аменофис уже прежде получил в жены. «Успокоительный» ответ фараона об этом сохранился в оригинале; вероятно, письмо не было передано, потому что Кадашман-Бел уже умер до прибытия египетского посла. Насмешливый, презрительный тон преобладает в этом письме, за которое царский писец в Фивах, верно, получил одобрение своего господина (см. стр. 19).

«Добрый бог», как фараоны заставляли себя называть издавна, сделал при Аменофисе III новый успех: царь начал воздавать почитание самому себе или своей душе, представляемой в виде тела; очень красивый храм в Солебе в Нубии имел даже особое назначение хранить этот культ своего строителя, который повелел почитать себя здесь, как бога страны Куш. Как свой символ, царь выбрал лежащую фигуру льва, искусное исполнение и величественное выражение которой уже рано получило такую славу, что она была увезена эфиопским царем Амонасру в его резиденцию Напату. Как сильно именно лев занимал фантазию Аменофиса III, доказывает не только его пристрастие к богине Сехмет со львиной головой, но и широко распространенные скарабеи, которые содержат сообщение, будто царь за десятилетнее царствование убил 102 льва; одна из фигур из Солеба называлась прямо «Аменофис III, сильный лев.» До этого прежде верх силы олицетворял бык. Постройки царя Аменофиса III в Египте также многочислены. В Мемфисе он воздвиг древнейшую часть Серапия и поместил туда Аписа. В особенности ему обязаны Фивы. Храм в Карнаке он увеличил со всех сторон и придал ему впервые характер массивности: от святого озера Ашер при Тутмосе III в Луксоре до северного конца на всем пространстве 1200 метров были тогда возведены новые постройки, соединенные аллеями из сфинксов. Также проведена была дорога сфинксов от Карнака до Луксора, где главное здание храма Амона с его изящно сделанными колоннами ведет начало от этого царя. В одном помещении представлено также рождение бога-царя, как событие, которое было возможно только при весьма обильной божеской помощи.

От долгого царствования Аменофиса III сохранилось много гробниц чиновников и частных лиц; но владетели не сообщают нам ничего, достойного упоминания. Верховный жрец илиопольский Анен, вместе с тем обладатель духовного сана в Фивах, щеголяет новейшею прической в завитках и отделанною звездочками вокруг кожей пантеры. Заведывающий натуральными повинностями Ха-эм-хат напротив предпочел предстать пред судьей мертвых в настоящем древнем одеянии; должно быть был очень благочестив и знатен начальник имений Хериуф, «который был воспитан самим царем», и который совершенно полагался относительно своего будущего существования на Тота, бога всех ученых домов, тогда как главный художник Аменехт держится правила, что искусство нуждается в благоволении, а потому взывает ко всем богам и, среди них, «к сыну Амона во плоти, царю Аменофису» о ниспослании здравия, веселия и радости во все дни. Человек в офицерской форме оставил свое безымянное деревянное изображение с лицом, в высшей степени простодушным. Эти смелые сооружения, а также частью строго стилизированные, частью верные природе изображения того времени, следует рассматривать не иначе, как признаки действительного расцвета египетского искусства при 18 династии; именно при Аменофисе III начинали сознавать это.

Царевна Гилухипа из Митани, не смотря на свое царское происхождение, не получила звания «великой супруги царя» (т. е. царствующей царицы), как и позже ее племянница Тадухипа; обе находили это место уже занятым. Тея, дочь совсем не титулованного Юа и его жены Туа, предупредила всех соискательниц и пользовалась в качестве государыни почетом, как немногие до этого. Где только допускалось церемониалом, царь называет Тею рядом с собой; даже при совершенно частном событии, как напр. дарование ей поместья при городе Церухе, выдавались скарабеи. Там царь велел устроить обширный пруд, вероятно, чтобы исполнить этим желание Теи, и посвятил его затем ей; она даже имела свою долю в усовершенствованном божестве сына солнца: ей был воздвигнут храм в Седеинге. То, что почитание ее после смерти продолжалось при Рамессидах и далее, дозволяет также заключить о ее популярности при жизни. Возвысившись из неизвестности, она задавала тон во дворце, принимала участие в совещаниях и приемах: «Лучше всех ты знаешь дела, о которых мы вели переговоры; никто другой не знает их», мог ей написать Тушратта из Митани (стр. 46) по смерти Аменофиса III.

Скоро после прибытия молодой Тадухипы в Фивы, громадная опись приданого которой была также найдена в Тель-Амарне, царь начал прихварывать. Он велел просить своего старого друга Тушратту прислать ему статую богини Иштар из Ниневии в Египет (см. стр. 47); вероятно же, еще до прибытия статуи наступил «день отшествия», и мумия переселилась почти на 300 лет в тихую «долину царей», где с большим искусством и тщанием написанный текст книги мертвых покрывает стены царской гробницы в скале.

Только в немногих случаях египетские царские надписи допускают проскользнуть иносказательному намеку, из которого выходит, что тот или другой государь достиг престола и должен был обезопасить его насилием. И при 18 династии, которая ставит ударение на своей незыблемости и так упорно замалчивает все неприятное, не каждая перемена царствования проходила плавно, но по смерти Аменофиса III, кажется исключительным образом сын Теи Аменофис IV, с предыменем Нефер-хепру-Ра (в письмах из Амарна «Напхурия» или «Напхурурия») наследовал действительно без открытого сопротивления. Даже вельможи царства давно уже привыкли смотреть сквозь пальцы на низкое происхождение Теи. Ее личное участие в правлении было до того бесспорно, что когда приблизилась кончина ее супруга, она продолжила срок послам в провинции и заграницей в соглашении со своим сыном: многие важные распоряжения последних дней Аменофиса III, напр. отправление Яди-Адду, назначенного градоначальником в Тунип, таким путем были отменены. Наследник, который очевидно находился в возмужалом возрасте, был таким образом совершенно подготовлен. Из писем иностранных царей выясняется, что было не в обычае осведомляться о состоянии наследника; притом, должно быть, Аменофис III не препоручал своему сыну соуправления. Точно также Тея прежде не упоминалась в переписке. Однако, свою неосторожность назвать свою дочь Тадухипу, при ее отправлении к Аменофису III, «властительницей» Египта, Таушратта царь Митани поправил после вступления престол его преемника тем, что он обратился к Тее, как такой властительнице, а Тадухипу ясно выставил подчиненною ей. Нелады в гареме с требовательными нахаринскими царевнами должны были вызвать нерасположение царицы-матери, а назойливая жажда золота Тушратты могла его увеличить. Когда он теперь под сомнительным предлогом прежнего обещания умершего Аменофиса хотел поживиться от нового фараона, то испытал изысканно злостный отпор. О том, с каким смешным старанием тогда же митанец пробует провести своего «любезного брата» в Египте в этом горьком положении дела, представляет одну из наиболее сильно действующих комедий во всемирной истории и стилистически блестящий пункт собрания писем из Телль-Амарны, которое и в других отношениях дает много поводов к развлечению. Но тогда как Тея, призванная лично Тушраттой в посредничество, кажется не тронулась, Аменофис IV становился грубее; во всяком случае ко времени, когда для нас заканчивается переписка, от прежней дружбы между обоими дворами осталось немного.

С царем Бурнабуриашем, преемником Кадашмана-Бела в Вавилонии (см. стр. 18) произошло подобное же несогласие. Аменофис IV долгое время не спешил пожелать заболевшему Бурнабуриашу выздоровления. Также египетские чиновники и князья-данники в Ханаане, кажется, были некоторое время того мнения, что нечего бояться Вавилонии: они ограбили ее посольство и торговые караваны без боязни. Если это все подало уже повод к основательным жалобам, то прием ассирийского посольства в Фивах вызвал серьезное представление вавилонян (см. стр. 19). Князь Ассур-убаллит (стр. 50) де вавилонский вассал, и его людям нечего было искать в Египте; Аменофис мог бы подумать о том, что отец Бурнабуриаша когда-то отклонил от себя хананеян, когда они хотели восстать против Египта. Не смотря на то, сношение с Ассирией продолжалось; конечно, это не могло содействовать улучшению отношений. Впрочем, кажется, надежда, что Аменофис вместо малоценного золота станет посылать больше и лучшее, как только совершится вступление в свойство, сделала Бурнабуриаша снова мягким. Египетский посланник Хаи, который, вероятно, тождественен с любимцем, а позже наследником Аменофиса IV Аи, является к Бурнабуриашу, чтобы увезти его дочь или родственницу, тогда как тот равным образом должен получить египетскую царевну. Маленькое, к сожалению, поврежденное письмо «дочери царя» «своему господину», привезенное Кидин-Рамманом, желает адресату, чтобы боги Бурнабуриаша защитили его во время путешествия; выражение, где уже речь идет о «твоем городе и твоем доме», наводит на мысль, что здесь имелось в виду переселение Аменофиса в новую резиденцию.

Царь хеттов и его скромный маленький сосед, царь Алашьи (Кипр; см. карту при стр. 10) тотчас нашли причины быть недовольными переменой на престоле в Египте. Первый, Сапалул (стр. 112), был оскорблен несогласным с этикетом обращением, на что он отплатил тою же монетою. Алашиоту (см. стр. 162) пришлось защищаться от обвинения, что его подданные были за одно с ликийскими морскими разбойниками; причаливали ли ликийцы к Дельте, или похищали ли они египетское имущество в Алашье, нельзя решить. Во всяком случае в Алашье становится заметным вероятно основательное опасение, как бы торговое судоходство между обеими странами не терпело вреда от перехватов египетских таможенных сторожей. Не только царь, но и его важный чиновник («рабису») повелели включать в их письма требование, чтобы эти «Пакари» не смели подступать близко к купцам, лодкам и судами из Алашьи. Тот же, кто всегда чрез Нижний Египет имел сношение с двором Аменофиса IV, находил в вице-царе Дельты, так сказать, дракона на пути. Из писем Амарны мы усматриваем, что тогда этот чиновник стоял по полномочиям с «принцем Куш», по крайней мере, наравне; собственный Египет был таким образом равномерно охраняем как на юге, так и на севере. Сиро-палестинские градоправители боялись «рабису царского», который могуществен «в стране Яримута» (Дельты), и два очень любезных письма, сопровождаемые подарками, были отправлены к нему от рабису Алашьи. Его имя Янхаму принадлежит, поэтому, к наиболее часто называемым; очевидно зависело от усмотрения этого человека, приводить в исполнение медленно или скоро, мягко или круто мероприятия, предписанные фараоном, считались ли заслуживающими внимания уловки и отговорки вассалов, или они признавались достойными немедленной кары. Янхаму брал бакшиш, оставался же по виду справедливым, строго соглашающим поведение с высочайшей волей и не поддававшимся противным договорам искушениям. Но в азиатских провинциях быстро пало уважение к египетской верховной власти (см. стр. 161 и 652).

В Фивах подготовлялись между тем дела, о которых египетский народ никогда еще не слыхал и о которых ему не суждено было снова услышать, когда прошло их время. Царь вступил в спор со становившимся постоянно все богаче и могущественнее жречеством Амона, который из божества его собственного дома стал мало-помалу во главе египетского мiра богов. Более чем скудны указания на побудительные причины.

Наверно в жреческих кружках, которые стояли близко к храму солнца в Илиополе (стр. 639), уже с давнего времени начертали новое верование, которое хотело поставить видимый солнечный диск («Атен»), как единственно творческое и охраняющее существо над всеми смешанными богами долины Нила. Предположение, будто Аменофис IV жил, будучи наследником, в Илиополе и усвоил себе там учение об Атене, имеет уже потому мало за себя, что это место не сделалось средоточием культа Атена; напротив более древний культ в Илиополе вероятно уже при жизни Аменофиса III отделился от нового. Если бы поклонники Атена бесспорно приобрели там господство, то по всей вероятности святилище не избежало бы участи быть прибранным ими к рукам, уже потому, что давно одно из храмовых сооружений в Илиополе было посвящено Атену. Скорее должно представлять себе учителей реформы культа, как странствующих проповедников, которые стали на твердую ногу при дворе Аменофиса III, где предъявлялись духовные требования и была излюбленною новая мудрость, как остроумные модные философы. Но что было для предшественника препровождением времени, на то преемник смотрел, как на задачу жизни. Тея, которая в доме блюстителя законности Амона, конечно, не нашла сначала надлежащего благоволения, в удобное время уже поощряет служителей Атена и обнадеживает их на будущее; Аменофис IV, с другой стороны, вероятно до своего восшествия на престол имел еще причину чувствовать себя мучеником своего убеждения. Несогласие между Амоном и новым царем обнаружилось во всяком случае скоро: между 4-м и 6-м годами царствования Аменофиса IV произошел открытый разрыв. Двор оставил Фивы, а религиозная реформа в смысле учения об Атене проведена с суровостью и фанатизмом.

1. Египетская религия до Аменофиса IV

Испытанный в других случаях прием выводить сущность реформы из того, что изменено в данную минуту, не приводит ни к какому результату на почве древнего Египта. Совокупность египетских религиозныхъ представлений переходит в их сопоставление рядом одно с другим, последнее часто доходит до смешения, сколь бы древний период мы ни взяли. Но именно история предлагает ключ. Каждые несколько столетий, господствующий класс на Ниле получает примесь новой крови; начало подобных смешений без восприятия новых мифологических достояний немыслимо. К сожалению, почти постоянно разочаровывает исследование необходимых частностей. Во-первых, именно главные египетская божества обнаруживают способность приспособления, равного которому не заметно нигде в области религии. Во-вторых, предание удерживает истинное отвращение к формальному признанию чужеземного владычества. Даже эпоху гиксосов, которой до этих пор только поэтому оставляли ее настоящий характер, что она закончилась изгнанием, впоследствии старались представить в другом свете. На сколько египетская легенда могла быть постоянною в сглаживании, доказывает еще один из ее последних цветов, сказка о волхве Нектанебе, который будто был родным отцом Александра: таким образом македонский завоеватель должен был считаться египтянином. В-третьих, царство мертвых держало здесь в плену людей и богов еще при жизни. Наше знание о египетском культе было бы ничтожно и не стоило бы речи, если бы пришлось выделить из него прежде все, что относится к тому свету. Господствующий страх смерти мог совершенно преодолеть только ислам своим фатализмом, после того как ему подготовила в этом отношении почву предшествующая христианская эпоха.

Египетским богам недостает свежести. Они движутся уже ко времени пирамид в оковах магии, непрерывное развитие которой в интересе мира мертвых все более способствует неуклюжести, с другой же стороны содействует смешению разнородных божеств. Так как формулы и гимны должны были призывать и восхвалять действие божеств в земных обстоятельствах, то и должны были клониться всеми путями к тому миру. Кто признавал Амона своим отцом при жизни, тому могло повредить скорее это обстоятельство, как только он попал во власть богов подземного мира; и египтяне не принадлежали к решительным умам, которые доверяют избранному ими или унаследованному богу, что он также станет защищать их и там. Так Амон переделан в Амона-Ра: бог солнца проходил победоносно ночью подземный мир: длинный гимн в одном папирусе эпохи 20 династии осведомляет, как некстати навязан Амон не только Ра, но впоследствии всему его мифологическому циклу. Лучше была попытка соединять богов в семейства из отца, матери и сына и, идя дальше, соединять в семейства из девяти членов: теперь уже главный бог мог расчитывать на хорошие услуги своих сочленов. Чтобы отсюда не возникла настоящая египетская религия, заботились отдельные коллегии при храмах, как хранители своего особенного предания. В Мемфисе стоял Пта, в Фивах – Амон, в Илиополе – Ра, в Танисе, вероятно, Сет непоколебимо во главе подобной триады или эннеады, иногда даже двойной. Неизвестно, когда приблизительно возникли эти системы и когда снова наступило распадение групп богов. В Илиополе, где рано, кажется, возбладало умозрение, пытались даже когда-то рассматривать богов, как царей первобытных времен; начертанный таким путем последовательный ряд богов-царей не имеет для истории мифологии почти никакой ценности, но он проник в литературу и использован Манефоном, как подходящее начало для его списка.

Если бы религиозные тексты древнего Египта были нашей единственной основой для суждения о древнейших религиозных представлениях, то без сомнения страх смерти должен был бы считаться первоначальною путеводною мыслью каждого развившегося культа. Другие народы, не маловажной древности, показывают нам, что инстинкт жизни именно в религиозной области может быть еще более способен к творчеству. И египетское государство не основано нацией, которая прежде всего искала настоящего места при входе в долину блаженных и находила его на западном берегу Нила. Скорее здесь, как и везде, происходил тот обычный ход вещей, что завоеванная страна является для пришельцев прежде всего подарком принесенных с собою богов, которым прежние владетели, как боги, так и люди, сперва подчиняются, а потом приобщаются. Отсюда сообщается глубокая древность таким, чисто египетским представлениям, которые покоятся на характере страны. Это водяные и пустынные божества, как и обыкновенные боги жатвы. Первое же заметное движение проявляется среди них чрез борьбу вновь воссиявшего Гора с упрямым Сетом.

Из разделения долины реки на округа (см. стр. 634), главное место которых постоянно заключало в себе древний храм местного божества, выводили, что это политическое и культовое раздробление соответствовало положению в начале истории Египта. Потом должно было бы создаться такое же устройство областей еще и между первым и вторым водопадом, где были на лицо такие же естественные условия. Об этом однако ж нет и речи. Обыкновенно завоеватель Гор, пользуется дарами царей Египта, которые воздвигали храмы в Нубии и посвящали ему надписи; при Рамесидах сюда присоединяются Амон, Пта и Ра, тогда как туземные божества выступают крайне редко (однажды «Деден» и «Хе»). Одно божество однако ж, которое уже затмилось в Египте при Среднем Царстве, Мин, бог Копта, снова найденное царями 18 и 19 династий в Нубии, было там усердно почитаемо, и таким путем вернулось на родину для нового поклонения. Но Мин со своим пищевым и производительным аппаратом – идеал идола крестьян; он, должно быть, в древние времена обладал всеобщим почитанием значительной географически области, которая заходила далеко на юг, а может быть также юго-восток за границу Египта. Копт, узловой пункт многих дорог в пустыню по этим направлениям, дал поэтому и Мину на долгое время безопасное место от позднейших влияний и попыток вытеснения. В боге Хеме в Ахмиме (к северу от Копта), первоначальном подобии Мина, греки тотчас признали своего Пана; для нас еще сохранились сведения об архаическо-деревенском характере его праздника. Для трудной гимнастической главной церемонии было обычным привлекать нубийцев и трогодитов, для которых таким образом эти обычаи были более знакомы. Что не удалось относительно Мина Гору, который проникал в подобные места при удивительных переодеваниях, выпало на долю его соперника из южной Нубии, карикатурного бога Беса. Прежде всего кажется, что этот карлик-домовой с густой короной из перьев, стал рядом с богиней Тоёрис (по-египетски Та-урт), изображением которой был идущий на задних лапах бегемот с женскими грудями, если она со своей стороны не появилась уже в Эфиопии и не оттеснила на задний план соответствующую фигуру Апет, которая еще после была почитаема в Фивах. Во всяком случае Бес и Тоёрис играли большую роль в египетском пантеоне; впоследствии оба эти пришлеца отняли у Мина и Апет важную функцию богов-помощников в родах. Позднейшее помещение Беса и Тоёрис в цикл божеств солнца и близко к ним стоящих по ритуалу божеств мертвых закончило их возвышение.

При всем том этот случай, что древние египетские боги были оттеснены еще более первобытными богами с юга, стоит отдельно. В других случаях они, согласно политическому развитию, всегда падали жертвой богов, принесенных с севера. Превосходный пример того, как иногда бывали подобные успехи девяти богов только внешними, предлагает наиболее отодвинутая в географическом отношении местность – первый верхнеегипетский округ. Его древним главным городом был Омб на восточном берегу Нила, его святилище принадлежало богу-крокодилу Себеку. Поклонники Гора утвердились лишь позднее в этой области и должны были, конечно, некоторое время довольствоваться островом Элефантиной. Он однако ж был посвящен не Гору, но Хнуму, который, как творец мира, а в до-осирисов век и отец самого Гора, всецело был богом для того опасного пункта, где он носит титул «отразитель нубийцев». Когда позже и Омб открыл свои врата, Гор стал уже скромнее и довольствуется половиной храма Себека. Следствием было то, что рядом с «великим Гором», своим соседом, и Себек за стеной принял свойство бога солнца и назывался теперь Себек-Ра, будучи самым странным из многих смешений символов в Египте. К сожалению, мало сохранилось из сокровищницы мифов храма в Омбе. Образцом их служит заметка, что богиня-бегемот будто произвела там на свет Осириса. Себек причислялся наверно к самым выдающимся божествам долины Нила уже до эпохи Негады (стр. 584) и, в то же время, это был бог, которому менее всего повредило развитие, враждебное всем древним богам. Только эпоха Древнего Царства, кажется, была неблагоприятна для бога-крокодила; уже в Среднем Царстве мы видели его в высоком почете, и до исчезновения туземных верований в богов он обладал храмами в самых различных местах Египта. Если ему и богине-бегемоту приходилось всегда на пользу неотъемлемое преимущество водяных божеств, то религия исторического периода постоянно находилась только в некотором роде перемирия с богом пустыни Сетом. Все же, что известно о Сете, связывается самым теснейшим образом с мифологической борьбой между ним и Гором (см. стр. 587).

В противоположность господствующему мнению, мы усматриваем в округах с их столь часто различными местными божествами-владыками укоренившиеся признаки древних завоеваний. Как в округе Омбе-Элефантине, так и далее внизу долины реки останавливались в различные времена различные нашествия, заканчивавшиеся на месте остановки построением одного или нескольких пограничных укреплений. Законченное разделение страны на области слишком неестественно в то время, когда племена первобытных жителей разграничили прежде всего свои пастбища. Образование области – дело судьбы человека, не случая или выбора. Многократно бывшая предметом удивления особенность олицетворять в виде животных образы почти всех египетских богов восходит уже к неизвестным столетиям или тысячелетиям, в течение которых возникли первые столкновения, из беспрерывного повторения которых произошел, наконец, исторический египетский народ. То обстоятельство, что в древнем Египте нельзя подметить никакого следа союза племен, так что животные придатки к богам должны быть чужды тотемизму – еще не имеет решающего значения. Само собою понятно, что богов, которые первоначально противополагались друг другу, соединили мирно в целую галерею масок животных не раньше, чем изгладился совершенно их древний характер. Последними, которые пришли в Египет, в качестве тотемов вторгнувшихся племен, и могли там совершенно сделаться туземными, были кобчик-Гор и его родство.

Гор уже не утратил переданного ему качества борца и завоевателя страны; самое имя его указывало на владычество и украшало каждого фараона. Многократно упоминаемое предание о его продолжительной войне с Сетом и его помощниками по всему Египту предлагается в двух стоящих в связи версиях. По древнейшей Гор был сын благодетельного бога Осириса, который выступает как царь-человек и преобразовывает скотоподобную жизнь египтян учением о возделывании хлебных растений, благочинии и т. п. Но брат Осириса Сет посягнул на благого, заманил его хитростью в гробовой ящик, который он велел быстро запереть и пустить в море. Во время деспотического владычества Сета, все приближенные Осириса оставили страну или удалились в скрытое место; только когда тело Осириса было снова найдено его сестрой и супругой Исидой в финикийском береговом городе Гебале, поднимается сын их Гор против Сета и побеждает его после долгого спора. Исида и Гор находят поддержку при этом со стороны ибисоголового бога премудрости Тота и шакалоголового Анубиса. Хотя мы обязаны этим рассказом только одному труду Плутарха, и хотя его источник принял в соображение только Дельту, как египетскую арену для хода события, но целым рядом отдельных данных и намеков на памятниках не только подтверждается содержание, но и установлено то, что сказание имеет значение и для Верхнего Египта. Календарный список, который сообщает гороскопы и наставления, как вести себя в благоприятные и тяжелые дни, отмечает под 17-м атира, днем смерти Осириса, будто жалобный вопль богинь Исиды и Нефтиды, затянутый в Саисе, слышался до Абидоса, где потом покоился Осирис.

Что можно было предложить египтянам путем перетолкования, доказывает более молодое, вероятно, только образовавшееся в Новом Царстве, изменение содержания, принятое с готовностью жречеством храма Гора в Эдфу. Осирис уже совершенно удален, и илиопольский бог солнца Ра, который, конечно, не может быть умерщвлен, поставлен на его место. Гор является поэтому, как сын солнца в образе крылатого-солнечного диска; его борьба ъ Сетом и крокодиловыми исчадием последнего понимается, как наказание заговорщиков, преступление которых состоит просто в их сопротивлении Ра. Все-таки даже из этого перечеканивания следует заимствовать некоторые ценные дополнения для повествования Плутарха. Так гласит одно место: «после этого пошли враги Ра в реку; они превратились в крокодилов и бегемотов. Но Ра поехал быстро на корабле; и когда он прибыл в область зверей, они разверзли пасти, чтобы изранить величество – бога. Тогда прибыл туда Гор-Хут (т. е. Гор из Эдфу), а слуги его свиты несли бронзовые оружия: у каждого были в руке железное копье и цепь. Тогда они побили крокодилов и бегемотов. И они притащили 381 врага, умертвив их в виду города Эдфу». Припоминается при этих словах тотчас о находках Негады (стр. 583 и 587), которые именно возникли в начале бронзового века. Главной особенностью мифа о Горе, крылатом солнечном диске, является тщательное старание производить названия местностей путем мнимых этимологий от изречений участвующих богов. К концу военного похода, когда убежавшие в море приверженцы Сета были закляты посредством волхвований, переименовано даже самое море: Ра сказал Тоту: «Разве мы не пробежали (seked) всю страну, все море». Тот возразил: «с сегодняшнего дня будет названо это море Секед». Доказательство, что и настоящему преданию о сыне Осириса – Горе не были чужды географические фокусы, лежит в примечании Манефона, будто Аварис носил свое имя по поводу какого-то древнего богословского повествования (стр. 610); нижне-египетский источник Плутарха, из которого исходил здесь, наверно, и Манефон, должен был заключать в себе также ряд местных этимологий.

Не Ра, но Осирис было божество, которому противился Сет, а Гор содействовал в победе. Еще не решено, не восходят ли Осирис и вавилонский бог Мардук (см. стр. 7 и 40) к одному понятию, как показывает сходство их клинообразной и иероглифической идеограмм, и не имеет ли отношения к данному вопросу asaru – звуковое обозначение для Мардука, потому что систематическое исследование религии пока еще не дало достаточных результатов ни на древне-египетской, ни на ассиро-вавилонской почве. Во всяком случае первоначальное тождество Осириса и Мардука должно было уже рано исчезнуть: в сравнительно позднее время, когда мы слышим о Вавилоне и его Мардуке, этот бог – воинственный герой, творец мира и вместе с тем отец бога мудрости Набу; Осирис, напротив, является уже в Древнем Царстве недеятельным богом мертвых, которому его прежние страдания будут зачислены в главную заслугу. Существующее сходство с Мардуком в такой степени перешло на Гора, что можно было бы почти поверить, будто эта часть египетской генеалогии богов имела когда то совсем другой вид.

С другой стороны супостат Сет, звериной эмблемой которого было странное существо, подходящее ближе всего к мыши, в борьба превращающейся в змею, был так же, как и Гор, государственным богом; египетские цари носили надо лбом змею Урея, как главный отличительный знак их достоинства, и они – любимцы не только Гора, но и Сета. Только к концу Нового Царства извлекли из мифа Осириса вывод, что почитание Сета, который, как «Сутех», начал принимать черты финикийского Ваала, недостойно будто истинного набожного египтянина. Так этот старый владыка пришел, наконец, к падению, после чего он тщетно в главном месте своего культа Танисе еще наскоро переоделся в бога солнца. В Омбе, а еще более в западной пустынной области Оксиринхите, где сохранился, конечно, самым чистым культ Сета, пережил он, как местный защититель-патрон, все неприязни. Сын старой богини неба Нут и повелитель творений, свойственных Нилу, Сет очевидно был наиболее египетским божеством, которое сохранило свое всеобщее значение в исторические времена.

Относительно происхождения и развития до определенной формы египетских учений о загробной жизни нельзя ничего извлечь из сказаний об Осирисе. Представление дошло до нас уже готовым в рассказе том, что проделывает Исида с трупом Осириса; а когда у Плутарха Сет находит еще раз скрытый гроб и разрезает на куски тело умершего, то во всяком случае здесь играет непосредственно роль представление о древнейшем способе погребения, но мы не получаем от этого ничего. Поэтому остается нам только вкратце сообщать историческое содержание древнеегипетских представлений о царстве мертвых. Покойник должен был сохраниться телесно; это основное условие достигалось бальзамированием, а у зажиточных при помощи гробничных сооружений, соответствовавших каждый раз господствовавшим представлениям. Изнутри, как дома мумии «части души» умершего могли совершать путешествия. Главная часть была «Ка», мечтательная душа. Она уже и при жизни доказала стремление к странствованию: кто в грезах совершал путешествие, переносил хорошее или худое, в то время как тело лежало при этом тихо, тот знал, что это действовало его Ка; еще яснее доказывало Ка свое произвольное движение, если оно являлось другим во сне, как плотский человек, все равно, жив или умер неведомый отправитель. Две дальнейшие части души, Ху (т. е. светящая) и Ба, вид которой представляет человекоголовую птицу, кажется, подходят к одному и тому же представлению: славе покойника; вероятно, точно также Саху и Сехем, которые встречаются, как завернутые мумии, или свободные фигуры: различные формы и наименования восходят единственно к местным разновидностям учений. Странным образом и тень человека встречается среди частей души, в виде опахала: может быть это только посторонняя, неправильно приложенная идея, так как царство мертвых Осириса не было никаким образом пребыванием существ теней. Потому египетской набожности было чуждо прислуживать своим усопшим силуэтам хлеба, мяса, утвари и т. д. В эпоху Негады предлагали жертвы, т. е. кушанья умершему еще по-видимому in natura; позже давали им каменные или глиняные изображения, которые, посредством магических формул, получали возможность продолжительного употребления на том свете. Другие магические заклинания, которые составляют скучную литературу «Книг Мертвых», помогали отшедшему перейти трудности и опасности пути к седалищу Осириса, предстательствовали за него пред судилищем подземного мира и, конечно, даже влияли на стрелку весов, на которых каждое сердце взвешивалось богами Тотом и Гором при помощи пера, знака правосудия. Вопрос о том, что случалось с теми, кто при этом оказывался несостоятельным, затрагивался лишь легко и очевидно не охотно; около Осириса или перед ним сидит имеющее злобный вид женское животное, которое представляет нечто в роде свиньи с крокодиловой головой и названо «Пожирательницей». Но уже при погребении называют покойника тотчас «правогласный», т. е. заранее считают его оказавшимся состоятельным, и потому блаженным. Блаженный будет подобен Осирису и введен богом в поле Аалу: там быть хорошо. Обильно уставленный стол Осириса предлагает место для всех; а кому требуется больше, тому нужно потрудиться пройти к близкому древу жизни, с которого щедро раздает небесная богиня.

Противоречие ясно: если умерший, который в Новом Царстве уже относился в гробницу с уверенностью, как «Осирис такой-то и такой-то» был так превосходно окружен заботами в стране блаженных, тогда заупокойные дары собственно не имели никакого смысла. В действительности, египтяне были однако всегда несколько слабы в вере (см. стр. 641 и 643) и поэтому мастерски умели войти в сделку со своими тихими сомнениями. Могла быть испробована всякая волшебная всячина, но служила в строгом смысле, только для того, чтобы обмануть судей мертвых; таким образом возможно, в случае необходимости, и там, внизу, как и на земле, заговорить суд. Вопросы, которые по ритуалу ставила судейская скамья 42 богов мертвых, были и без того довольно запутаны. Во всяком случае говорили себе, что это собрание не могло быть слишком требовательным и превышающим всякую строгость: практика и опытность настраивают даже и людских судей быть все мягче и мягче. Мысль, происходящая из тех соображений, что большинство всех умерших не пойдут далее теплого благодеяния предварительного non liquet, совершенно овладела опечаленными смертью близких; она сделала жертвенные дары постоянным учреждением. Конечно, мы не находим нигде ее выраженною письменно, даже намеком. Во-первых, учение боязливо остерегалось давать ему форму; во-вторых, до-осирианский обычай приношений без того уже был принят, и таким образом не допускал возможности быть отвергнутым; в-третьих, обычной судьбой жреческих учений является то, что масса подобной вещи объясняет практически, причем и жрецы, и масса избегают тщательно щекотливого объяснения.

Пища и тому подобные дары в пользу покойных имели назначением обеспечивать, при их беспомощности, хотя этим путем, продолжение существования, по крайней мере, в пределах гробницы. Замечательно, что цари именно 11-й династии, когда в их время каждый египтянин, который сколько-нибудь был в состоянии, старался завещать похоронить себя в городе Осириса Абидосе, выказывали всегда в этом отношении некоторую косность. Они не хотели устраивать «прекрасного места» для своих гробниц в святой области, и повелевали хоронить себя в Фивах. Даже излюбленного путешествия только что умерших для представления в Абидос, откуда потом их мумии были опять привозимы обратно, так как гробница уже была там готова, цари не почитали, по-видимому, нужным. Вообще на Осириса смотрели, как на раздателя блаженства преимущественно для состоятельных классов. Предписания весьма ясно сводятся на то, что богу лучше всего угодить дорогими учреждениями; в зале суда подземного мира Тот, бог образованных, и бог владык Гор составляют его штаб: знатное, мало подходящее к бедным людям общество.

Кроме Ра, редко можно привести что-нибудь заслуживающее внимания относительно прочих членов мира богов. Большею частью это образы, загроможденные переменными придатками, а потому их нельзя рассматривать как первоначальные; и мифы их еще не известны. Древнего бога мемфисского, Пта (см. стр. 599), можно только видеть еще в форме запакованной мумии, он, таким образом, обратился в Осириса или наоборот. Геродот принял Пта за Гефеста; его окружали боги-карлики, вроде кобольдов, как помощники его при творении мира. Известное отношение к Пта мог иметь бог Нила Хапи, который не только обладал в Мемфисе особенно великолепным храмом, но и представлен в Риме, как классический водяной старец, окруженный Путтами, которые хотя и должны были означать число локтей настоящей высоты Нила, но, тем не менее, напоминают о кобольдах Пта. Далее Мемфис известен, как хранилище и место почитания священного быка Аписа, божеские качества которого были признаны уже в Древнем Царстве (см. стр. 589). Соотношение между Пта и Аписом едва ли может быть; скорее, кажется, бык принадлежит при жизни к культу Ра, а после смерти к культу Осириса. Таким образом стало возможным, что прямо из души Аписа, то-есть «Осириса-Аписа», в конце концов, образовалось особое божество, которое после того, как получило под греческим влиянием человеческий образ, было помещено в качестве «Сераписа» и властителя мертвых рядом с Исидой и вытеснило совершенно Осириса. Громадный, открытый Мариэттом мавзолей в Саккара заключает огромные каменные гробы трупов быков Аписов, бальзамированных начиная с 18-й династии один за другим, что почти напоминает о параллельном следовaнии тел египетских царей. И Фараон, и Апис имели личную божественность как по смерти, так и при жизни. Где бы мы ни встречали в храмах животных, считаемых священными, это были простые воплощения тамошних богов, так Сух-крокодил в Фаюме, баран в Мендесе и в Илиополе бык Мневис, который, может быть, пользовался полным почитанием не во все времена (см. стр. 589). Подле него основало свое местопребывание в Илиополе сказочное существо, птица Бениу («Феникс» греков); может быть, там сохранилась редкая порода голенастых. Каменными сфинксами, наконец (по большей части царские головы, помещенные на тела четвероногих животных, следовательно, нечто обратное изображениям богов с головой животного), мы достигаем уже области пластики и строительного искусства.

В Дендера возвышается еще и теперь хорошо сохранившийся храм богини Хатор с надписями, которые на ряду с историей построения касаются и культа. Выходит, что эта египетская Афродита в начале третьего летнего месяца начинала торжественное путешествие к богу Гору в ближний Эдфу; после или в течение пяти дней возвращалась она потом снова домой на своей барке «Величие любви». Это посещение подходит, как нельзя лучше, к имени богини, которое означает «Дом Гора» и также выражается соответствующими определительными знаками. Тем более возбуждает недоумение появление, в качестве помощниц при родах, семи Гатор, которые поэтому подходят близко к почитаемой в Эль-Кабе богине рождения Нехеб; последняя, кроме того, в виде коршуна обыкновенно парит над царем, защищая его в течение всей его жизни, тогда как Гатор появляется часто с коровьей головой или, будучи изображена в виде женщины, удерживает по меньшей мере рога и уши коровы. Богиня-оракул Буто в одноименном городе Дельты вызвала у греков мысль о мифологическом сходстве с Латоной, а в почитаемой в Саисе Нейт они узнали Афину. Символ Нейт, въ начале четырехугольный щит с двумя позади перекрещенными стрелами, превратился потом в ткацкий челнок, который носили встречающиеся на египетских изображениях ливийцы, как национальный знак. Если можно на этом строить заключения, что богиня переселилась с запада, то она подобно Гатор, Буто, с кошачьей головой Баст в Бубасте и почти всему женскому миру богов древнего Египта, под влиянием мифа об Исиде потеряла всякую первобытность: стоит только рассмотреть ближе, и будет видно, что даже наиболее самостоятельные образы преображаются в чистейшие разновидности «волшебной» Исиды. Исключение составляет Маат, богиня правды и справедливости, потому что она, как отвлеченность, оказалась недоступной ни для какой мифологии. Иногда она носит на глазах хорошо известную повязку, «так как справедливость судит, не взирая на лица». О боге Хонсу, вначале, может быть, новолунии рядом с богом полнолуния Аах, можно сказать здесь только то, что он в заключение так же хорошо слился с «солнцем», как и многие другие; при 20 династии, кажется, тщетно пытались поставить его на собственную мифологическую основу. Большого интереса заслуживают боги войны, которые идут в гору с Новым Царством. В особенности воинственный Монт фиванский часто привлекается царями, чтобы сопоставить его осанку в битве со своей (стр. 621). Почитание Монта в фиванской области было вероятно древнее, чем почитание Амона, так как главные святилища обоих находились в местном соперничестве (см. стр. 634). Богиня Сехмет, в мифе Ра истребительница преступного человечества, пользовалась до известной степени премущественным почитанием Аменофиса III и появляется в папирусной литературе, как львиноголовая распространительница ужасов, которая шествует впереди войска. Кроме того, она принадлежит Мемфису и родству Пта; позже говорится об Исиде-Гатор в Филэ: «ласкова она, как Баст, страшна как Сехмет», следовательно и этот образ лишен своей первобытности. Сирийские божества (см. стр. 172) достигли именно в эпоху Рамессидов в Египте некоторого значения; прежде всего: Ваал и Астарта, Решеф и Анат. Они были почтены на берегах Нила обычным потоком высокопарных обращений и восхвалений; богиня города Кадеша иногда даже занимает место наравне с богом Ра (стр. 653).

Бог солнца Ра произошел, как свидетельствуют его мифы, из Илиополя и именно уже в эпоху Древнего Царства. Тем не менее он был самым молодым из всех великих богов. Это доказывается чертой его универсальности, между тем как свойство Осириса в качестве бога ада односторонне, и узко понятие о земном солнце, которое олицетворяет Гор со своими дневными помощниками Хепрой, Тумом и т. д. Прежде чем Ра пришел в Египет, он уже достиг почтенной зрелости среди круга представлений другого народа; отсюда его быстрый успех. Кроме того, была ему присуща способность популяризировать себя. Настоящий безграничный властитель творения, проезжает новый бог солнца на своей нильской барке в течение 24 часов все небо и весь подземный мир, уничтожает все вредное или, по крайней мере, препятствует ему на время своего пребывания и принуждает этим каждого другого бога, который хочет называться «благим», вступить в свою свиту. Поэтому все боги в течение сравнительно короткого времени приняли солнечный диск Ра в качестве господствующего символа; он стал неожиданно приметой для богов, в особенности и исключительно для таких, которые должны были бы собственно оставаться естественными соперниками Ра. Потому именно кобчик Гора, хотя его роль была уже непонятна религиозному преданию Нсвого Царства, удержался, как пригодный отличительный признак настоящего бога солнца; и Ра носит теперь голову этой птицы. Он допускает еще многие другие внешности из древних ритуалов и представлений: он менял многократно барку, принял со временем на судно пестрое общество из рода богов, посещал Осириса впродолжении ночной поездки, и тому подобное. Тем неумолимее настаивал он на главном. Кто был другом Ра при жизни, тот мог иметь право и по смерти получить место в барке, когда она проходила дневное небо. Так достигали подземного мира под могущественной защитой, далеко спокойнее, чем уединенным опасным путем учения об Осирисе. Прибыв в свою область, – он должен был уделить значительную часть земных недр Осирису и другим темным существам, – выгружает Ра души на плодородное поле, где они ведут далее человекоподобное существование. Разделение ночной части пути Ра на двенадцать часовых округов, которые разграничены «воротами» (собственно шлюзами), обусловливает собою то, что его покойники, к сожалению, всего только час наслаждались солнцем и лицезрением бога, а остальное время проводили во мраке. Зато впродолжении скудного времени света господствует большая деятельность: покровительствуемые Ра должны работать и на том свете. Они сеют, пашут, орошают и жнут, чтобы не терпеть голода.

Если принять в соображение, как питались осирисовы покойники, то, быть может, этим найден будет ключ к пониманию, как сущности Ра, так его и успехов у египетского народа. Ра поставил царство мертвых на демократическую ногу, а практическое воззрение, что смерть не делает различия, последовательно расширялось за пределы могилы. Состоятельные круги, которые из естественной осторожности не порывали с богом Ра, но и не хотели упустить из виду аристократической сказочной страны Осириса, устраивались для обоих случаев. Около мумии с ее Книгой Мертвых и ее магазином для того света, лежали маленькие деревянные фигурки, Ушебти, т. е. «ответчики», которые по большей части представлены в виде рабов или земледельцев и часто носят имя умершего, которому они принадлежат. Их цель была отвечать за него и заступать его, когда он прибыл в поле Ра и призывается на работу. Различие между царством Осириса, где все устраивается при помощи заклинаний, и царством Ра, таким образом сглаживается по-детски; во всяком случае, были тогда и мифы бога солнца уже насквозь перепутаны с мифами прочих богов. Сказания, как Ра, владычествуя когда-то на земле, повелел уничтожить возмутившихся людей, но пощадил их остаток, как он далее, сделавшись дряхлым, был удален от земного царствования хитростью Исиды (собственно Хатор), очень поучительные в религиозно-историческом отношении, однако уже довольно чужды первоначальной сущности бога. Ра этих легенд уже заражен закоснелостью Осириса и окружен также его свитой; видно здесь действие позднейшей жреческой попытки к нивеллировке.

Когда в течение ранней истории Египта бог солнца Ра завоевал себе преимущество в веровании народа, нельзя установить твердо. Если сказка о происхождении 5-й династии (стр. 593) заслуживает в этом отношении доверия, то именно тогда должно было быть принятым, с тех пор постоянно подчеркиваемое качество царей, как «сыновей Ра»; но это означало бы только предварительное завершение первого хода развития. Вера в одного бога, как бы он высок и могуществен ни был, не лежала в египетском характере; длинное и темное время перехода к Среднему Царству (стр. 597) должно было также сильно поколебать и религиозную область. Последствием заключения мира между Гором и Ра была наверно излюбленная смешанная форма Ра-Хармахис, которая сопоставляется в легенде о крылатом солнечном диске, с двух сторон которого помещено по змее урея. Это изображение, которое можно было видеть на каждом храмовом входе, таким образом, обладало значением символа единения, сила которого распространялась на всех богов страны. Впрочем, во время Тель Амарны в письмах сирийских чиновников к фараону употребляется почти исключительно титулатура, которая видит в нем только сына Ра, тогда как Риб-Адди, царь Гебала (см. стр. 160), употребляет при этом и другую, может быть, более древнюю, где совсем не упоминается о солнце.

При раздвоении в египетских взглядах на жизнь после смерти, при возрастающей запутанности в мире богов и на ряду с жалкими обращениями к волшебным формулам, не могло не появиться скептицизма. Можно ли отнести сюда следы верования, что умерший будто достигает до звезд, остается еще сомнительным: подобное воззрение очевидно не было египетским. Но весьма важно то обстоятельство, что иногда отрицается учение о том свете на гробничных стелах. Господствующий там бог, называемый «совершенная смерть», будто не чувствителен к молитвам и жертвам и не делает никакого различия между богами и людьми; последнее должно быть направлено против притязаний фараонов. Умершие лежали будто окоченелыми в вечном мраке, тоскуя о наслаждениях земной жизни. Потому пользуйся каждый своевременно своим существованием, ищи веселия и удовольствия и избавляйся от забот. Вообще излюбленною была в Новом Царстве «Песнь из гробницы царя Антефа, начертанная пред (изображением) арфиста». Этот струнный артист ссылается на древних мудрецов, у которых гласит: «Разрушились жилища предков; их как будто никогда не бывало, и никто не приходит с того света оповестить, что сталось с ними». Живущим же дается совет: «Украшай себя так прекрасно, как это подходит (к лицу), не дозволяй себе падать духом, пока ты на земле. Не печалься, пока не разразится день жалобы. Никакой печали не слышит тот, чье сердце не бьется; кто покоится в могиле, не сострадает. Итак празднуй радостные дни с сияющим обликом и не будь вял, так как никто не берет с собою своего имущества и не возвращается когда-либо снова».

По своим основным мыслям предвестником книги Иова является поэтический «Разговор утомленного жизнью со своею душою». Даже судьба его кажется та же. что у библейской книги, так как и здесь в конце замечается поворот к пунктам господствующей веры, для указания на логические несообразности которой и составлено это сочинение. Утомленный жизнью, больной, слабый, ушедший от света и оставленный родственниками и друзьями, просит свою душу следовать теперь за ним в смерти. Но тут сама его сопутница хочет убежать от него, и с трудом дозволяет склонить себя к переговорам. Речи и возражения обнаруживают, что в Египте не только сомневались, но дело дошло до презрительной насмешки над бездельными гробницами – пирамидами и культом мертвых. Душа высказывает в резких выражениях свое мнение, что сохраненная как можно лучше мумия и съеденный рыбами труп «утомленного, который умер на набережной, без оставшихся (родных)» имеют совершенно одинаковую надежду. Вероятно, это писание считалось его читателями произведением туземного писательства, обладание которым не признавалось похвальным с точки зрения основ общественной нравственности и хороших обычаев; добавочное прибавление краткого, испрашивающего прощение гимна в честь Ра, как подателя блаженства, должно было, очевидно, доставить сочинению только штемпель терпимости. Две трогательные песни утомленного жизнью: жалоба на свет, который без устали преследует кроткого, дерзкому, напротив, открывает объятия, и привет спасительному концу, обеспечивают произведению высокое место во всеобщей истории литературы и способны заслонить то многое, что в состоянии было бы сделать древне-египетский мир чуждым для нас. И строптивая душа уступает, когда оставленный доказал ей, что земля – примерный злодей: «Смерть стоит сегодня предо мною, как предмет тоски, которую пленник много лет испытывает по своему дому». Тогда она обещает идти с ним: «Твое тело должно достигнуть земли, а я останусь там, где ты покоишься. У нас будет общее пристанище».

2. Преобразование в учении о богах Аменофисом IV

Мысли этого рода для реформы египетской государственной религии были, конечно, неприменимы. Однако ж они показывали, что умы уже находились в движении и что было налицо небольшое количество образованных, покончивших со страхом неизвестности. Большая часть надгробных камней дореформенных десятилетий взывают отдельно к Осирису и Ра, и гимны богу солнца делаются все пламеннее. Так говорит один текст из Мемфиса: «Восхвален будь ты, который восходит на небесный океан, чтобы питать все, что ты сотворил, который сотворил небо и сделал свой горизонт недоступным. Восхвален будь ты, который показывается в свое время; когда ты сияешь, проливается жизнь в людей. Восхвален будь ты, который создал все вокруг и сокровенен, ибо твоего вида не знают». Это уже не мифология, но простое созерцание природы. Даже Амон в это подготовительное время благоволил к подобному способу почитания. Жрец Амен-эм-опет из фиванского города мертвых взывает к нему, естественно, как к Амону-Ра следующим образом: «О мой бог, владыка богов, Амон-Ра, спаси меня, простри мне руку, оживи меня, явись мне! Ты без сравнения, единственный бог, солнце, которое восходит на небе, которое сотворило людей, которое внимает мольбам, которое освобождает людей из рук сильных, которое творению, еще находящемуся в яйце, дает дыхание, будь это человек или птица. Он творит, что нужно мышам в их норах, равно как и червям и блохам». Таким образом составились представления об отдельных частях вселенной, вполне противоположные прежнему миросозерцанию; они близко подходят к исходной точке нашей науки естествоведения, но должны были быть осуждены древней школой и затем реакцией, как «неметодические».

Символ культа Атена состоял в простом солнечном диске, который ниспосылает свои лучи. Только эти отдельные лучи заканчиваются маленькими руками, которые частью открыты, частью держат знак «жизни» – хорошо известный крест с ручкой. Если царь или, как теперь это было в обычае, все царское семейство совершает общественную церемонию, то солнечный диск должен постоянно парить над ними и разделять свои лучи таким образом, чтобы, насколько возможно, каждое лицо было охвачено одним из этих знаков.

Само «учение» излагалось в одном длинном гимне. «Величественно появляешься ты на горизонте, Атен, ты, живой творец всех жизней, когда ты поднимаешься на востоке, наполняя все страны твоим блеском. Когда идешь ты к западу на покой, земля склоняется во мраке, подобно мраку смерти. Тогда лежит каждый в своем доме, с покрытым лицом, закрытыми глазами, и не знает, что ему приключится. Но лев выходит из пещеры, и змеи кусаются, пока мерцают ночные звезды и земля покоится в молчании. И опять становится светло, когда ты начинаешь сиять, как Атен, и приводишь день; темнота бежит пред твоими лучами, и обе страны Египта ликуют. Люди поднимаются, благодаря твоей силе, моют свое тело и надевают одежду, они простирают вверх руки, приветствуя твое появление, и деятельно исполняют, что ты повелел». Скот прыгает к пастбищу, все птицы радостно порхают, «корабли тянутся к северу и югу; твое появление делает каждый путь удобопроходимым; рыбы приветствуют тебя плеском; проникают твои лучи в глубь моря. Тобою зачинает женщина, мужчина становится способным к производительности, дитя оживлено в утробе матери, покуда оно не выйдет на свет рождением; тогда ты даешь ему язык и помогаешь (ему) в потребностях». Еще подробнее рассматривается возникновение птицы из яйца: та же тема, которой уже касались на надгробном камне Амен-эм-опета и которая, как сильная сторона «учения», была, вероятно, для катехизиса Атена любимым орудием. Лучезарное солнце по гимну сотворило и все чужеземные народы всего земного шара, различило их по цвету и разделило по языкам; оно повелело произойти Нилу и указало ему высоту воды; оно же повелело образоваться и небесному Нилу, чтобы и не египтяне получали дождь. «Ты творишь времена года для завершения твоих дел, холодную зиму и жаркое лето; ты бороздишь свод неба твоею высокою тропою, откуда ты созерцаешь все, что ты сотворил, ты единый. Ты, Атен – день мира, мое сердце принадлежит тебе; но никто не познает тебя так, как твой сын (царь) Нефер-хепру-Ра. Ты открыл ему учение о твоем могущественном движении. Уже в тот день, когда ты основал землю, повелел ты возникнуть ей для твоего сына, который отрасль твоего света, для царя Египта, истинного живого, властителя обеих стран, Нефер-хепру-Ра, сына в истине живущего солнца, Эх-эн-Атена, который живет вечно. А с ним великая, возлюбленная царская супруга, госпожа обеих стран, Нефер-неферу-Атен, это значит: вечно живущая и цветущая Нефертити».

Таким образом «учение» было признано государственной религией так же, как это случилось с культом Амона, только на более широких основаниях. Символ веры звучит монотеистически, так как не оставляет ничего другим божествам, нисколько не думает об их существовании; но решительного отрицания их еще нет. При упоминании о ночи должно быть даже тщательно избегают касаться созвездий, так как нельзя уже было прибавить никакого нового сомнения к бывшим уже налицо. Именно ночь, рассматриваемая здесь как время, родственное смерти, была настоящим временем для празднеств богов; тогда как день всюду начинался с закатом солнца, по «учению» он состоит не из вечера и утра, но начинается с восхода солнца. О благодетельном влиянии богов звезд и луны догмат солнца не знает ничего, но скорее указывает на противоположное. Чудеса Атена – чудеса природы, а не волшебств. Если же царь, подобно своим предкам, остался богом и сыном солнца, то благодаря нововведению, он еще более выиграл в возвышенности. Вывод, что Атен сотворил мир с ведома своего правящего на земле сына и собственно для него, кажется нам достаточно известным. Таким образом в культе солнечного диска Аменофиса IV заключаются уже несомненные корни религиозных идей, на которые до этого времени смотрели, как на достояние гораздо более поздних времен. Кто уже при жизни по званию есть божественный царь Египта, который избирает себе отцом единого бога, творца мира, тот потом, по меньшей мере исторически понятен, как его соучастник изначала.

За исключением Амона и его цикла прочие египетские божества были терпимы, а жречества их, по возможности, считались с притязаниями «учения». Царь дозволял слабым в вере (см. стр. 637) сопоставление Атена и Ра. Пта, Осирис, и Гор почти лишились своего чина, но не были преследуемы; разнообразные формулы и обычаи культа мертвых и осирианские устояли, не вызывая нападений; именно в этой щекотливой области в общем догмат солнца удовольствовался легендою ночной поездки Ра.

Аменофис IV дожил еще до 17-го года своего царствования, таким образом он сидел на престоле от 1383 до 1366/65. От своей супруги Нофертиты (см. конец гимна, стр. 643), рядом с которой, кажется, не появлялось никакой возлюбленной, царь имел только дочерей; престол должен был таким образом перейти к будущему зятю. Сначала противодействие, которое встретило в резиденции Фивах «учение» со стороны приверженцев Амона, приковывало внимание Аменофиса IV. Мы не знаем, чем жрецы Амона и партия их сделали невыносимым еретическому двору дальнейшее пребывание в столице. Если бы фараон перестал оказывать почитание Амону обычным образом, то такой недостаток в набожности был бы еще терпим, но что, продолжаясь долгое время, было совершенно невыносимо – это прекращение обычных при этих случаях даров. Они с Тутмоса III образовали беспрерывно возрастающую сумму, сделавшуюся в мирное время для царской кассы истинно ощутительным бременем. Но промышленное население зависело конечно от коллегии Амона в совершенно другом роде, чем от двора, и было достаточно простого уменьшения заработка, чтобы привести в беспокойство массы. Когда же теперь почва разгорячилась, царь решился построить священный город на чистом поле, где будут властвовать только солнечный диск и его сын. Новая резиденция «Хут-Атен», т. е. горизонт солнца, была заложена почти как раз в средине египетской нильской долины (на восточном берегу реки); здесь согласно представлению «учения» думали, вероятно, видеть средоточие мира.

Место, на котором некогда был возведен Хутатен, представляет теперешнее поле развалин Тель-эль-Амарны (стр. 627). Гробницы в окружающих скалах, с их важными для культа солнечного диска текстами, давно возбудили внимание; знали также, что здесь остались заметными черты улиц города, распознавали места главнейших строений. Но только находка архива клинописных глиняных табличек-документов египетско-азиатских сношений (весною 1888 г.) подала повод к дальнейшим раскопкам; благодаря им были обнаружены остатки царского дворца и храма Атена. Не только в области религии, но и в искусстве это время испытало реформы. На рельефах гробниц Тель-Амарны отведен, к удивлению, простор изображениям из домашней жизни Аменофиса IV. Эти картины, изображавшие отдельные моменты, будучи прежде всего придворными чествованиями, могут в то же время давать понятие, как вращался естественно сын бога Атена среди людей. До того времени ваятелю и рисовальщику было дозволено не более полдюжины положений, в которых он мог представить царя: на чопорном тронном седалище, в виде столь же чопорного бойца на колеснице, в виде приносителя жертв, и так далее. Теперь мы видим его в семейных сценах в обществе царицы и маленьких царевен, конечно, постоянно ласкаемых лучезарными руками Атена, или раздающим с балкона вниз золотые почетные знаки достойным верующим; то он выезжает в колеснице из золота и серебра, при чем лейб-гвардия бежит за ним рысью; то он совершает обряды. Притом схема отличается более соразмерной с природой группировкой и движением, традиционная закоснелость уступает стремление к сходству, по крайней мере для самого царя. Аменофис IV не отличался привлекательной внешностью: лицо его было искажено грубыми скулами, выдающимся подбородком и морщинистою частью рта; стан портил тонкие ноги и толстый живот. Однако он настаивал, чтобы все эти недостатки тщательно были сохраняемы, и придворное общество, не исключая царицы, допускало изображать себя с такими же внешними признаками. Один рельеф представляет напр. царя в особенно отталкивающем выражении, когда он целует свою старшую дочь, а царица сидит против него с двумя другими. Выполнение сюжета ваятелем непременно должно было привести видевшим рельеф грекам на мысль миф о Сатурне, который пожирает детей Реи.

Вероятность чужеземного влияния на возникновение этого нового стиля увеличивается открытием великолепного, богато разрисованного пола во дворце, изображающего ландшафт болота, оживленного животными, и кроме того, предметов из пестрого литого стекла и многочисленных горшков и черепков в микенском и кипрском вкусе; во всяком случае, попадаются как подобный пол, так и глазурь такого рода еще в Фивах в одном дворце (Аменофиса III?). Сношение морем с греческими берегами должно было начаться уже гораздо раньше, так как сосуды микенского характера находили и в таких гробницах (напр. в Саккара), которые старше, чем Новое Царство. Во всяком случае, действительно, в Хут-Атене сравнительно «свободная во многих отношениях жизнь», праздновала отдых от древнеегипетских условий.

Повеление о построены города Солнечного диска, должно быть, совпало с выездом двора из Фив; может быть, царь отправился в этот промежуток времени в Мемфис. Но в «Солнечный Горизонт» переезд уже совершился, прежде, чем этот новый город был наполовину окончен. Только теперь, в 1378 году, властелин чувствовал себя действительно неограниченным. Он сложил с себя имя Аменофиса и избрал вместо него «Эхнатен» (что значит Дух Солнечного Диска; сравн. стр. 631); его семейство, окружающие и приверженцы последовали его примеру и назвались по Атену. Этим была объявлена война Амону. Непослушные Фивы должны были, наконец, преклониться и терпеть господство наместника из преданных «учению»; примеры систематического изглаживания из надписей даже в гробницах слова: «Амон», слишком многочисленны. И на Мут и на Хонсу, ближайших родственников Амона, распространилось местами преследование. Намерение царя, теперь уже Эхнатена, было очевидно направлено на то, чтобы вырвать с корнем память об Амоне во всем Египте; вероятно, пред этим жречество бога Фив было временно совершенно распущено. За то в Хут-Атене поднялся блестящий новый храм Солнечного Диска, как государственное святилище; главный жрец его носил тот же титул, что и илиопольский; царь был неутомим в праздновании отдельных празднеств освящения. Царица-мать Тея появилась только, когда уже водворился двор; ее сын привез ее с большим великолепием. Между тем все знаки преданности и набожности, которые развивали пред очами царя признавшие Атена, не могли замаскировать возрастание недовольства в народе; даже новый пограничный камень в округе Хут-Атена найден был однажды разрушенным.

Тем выше поднимал голову Эхнатен, если необычайные переходы утверждали нравственно его дело. Таковым, кажется, он считал обращение «отца бога» Аи (см. Стр. 630), который, вероятно, был возведен в это сравнительно скромное иерархическое достоинство в храме Амона. Аи был уже опахальщик по правую царя, главный конюший и «действительно любимый царский писец», когда царь повелел казначею: «Положи золото на его шею, на его спину и к его ногам, так как он послушал учение». А когда Аи женился на «кормилице царя», которая также носит имя Теи, оба они были богато наделены золотом. На своей гробнице в Тель-Амарне, которою он, впрочем, никогда не воспользовался, Аи велел картинно увековечить это «прекрасное событие» и описать его подробно. Оба длинные ряда гробниц для придворной знати называют еще некоторых господ, которые позже отреклись от Атена; таков Туту, который из амарнской переписки известен, как друг аморея Азири (см. стр. 159). За верную службу сирийский телохранитель царя, Терура, получил камень для памятника, на котором мы видим бородатого воина в своем домашнем быту. Он пьет несколько неудобным способом пиво, именно чрез всасывающую трубочку, которую крепко держит его слуга; хозяйка дома, супруга богатыря, госпожа Эрбура смотрит на это с почтением. Много интересных находок доставила гробница в Мемфисе, которая скрывала в себе Саробибина, «главного жреца Амона» и верховного жреца Ваала и Астарты. Царь любил этого финикиянина «за его превосходные и удивительные качества».

Враждебность Эхнатена египетским воззрениям сама по себе делала невозможными военные предприятия в стиле Тутмоса III. Фараон не мог осмелиться оставить свою страну. При его смерти азиатские владения, хотя и совершенно расшатанные внутри, все еще, кажется, оставались под верховною властью Египта; только борьба, которая положила конец реформе, дала возможность разразиться и там открытому восстанию. Необыкновенно скудны известия об уничтожении ереси, и вместе с тем закате восемнадцатой династии. Ее последней мужской отраслью, кажется, был сам Эхнатен. Из его шести дочерей умерла Мект-Атен еще до отца и получила в Тель-Амарне великолепную гробницу, которая вначале считалась гробницею царя.

За Эхнатеном следовал на престоле только недавно женившийся на старшей дочери царя Мерит-Атен Семенхка-Ра. Кувшины для вина из развалин дворца Тель-Амарны дают 17 год Эхнатена, как самую высокую дату (см. стр. 644); за ним следует 2-й год Семенхка-Ра и более никакого. Обстоятельство, что на лицо было много молодых царевн, из которых Анх-сен-па-Атен сделалась супругою некоего Тут-аих-Атена, скоро пришлось на руку до этого времени подавленной партии Амона. Вышеназванная пара заняла престол и отменила культ Атена; она появляется снова в Фивах, как царь Тут-анх-Амон и царица Анх-сен-Амон. Произошло ли возведение этого нового царя уже при жизни Семенхка-Ра, или после его, во всяком случае, раннего исчезновения, или может быть третий зять, как сын диска солнца, противостал в Хут-Атене Тут-анх- Амону,об этом не сообщают скудные известия. В то время, как постройки и работы по реставрации в фиванских храмах, которые велел производить Тут-анх-Амон, а также и большое изображение получения дани из Сирии и Эфиопии на гробнице Хеви указывают на то, что правоверный фараон одно время ненарушимо удерживал царство Аменофиса, существуют указания и на продолжение существования ереси. Женское потомство Эхнатена дало, вероятно, еще многим властолюбивым вельможам средство для достижения их планов: так в Тель-Амарне попадается 3-й год верного «учению» царя, который был соименен позднейшему Хорем-хебу, но едва ли тождествен с ним.

Наконец даже хорошо известный нам отец бога Аи завладел престолом; его супруга Тея (стр. 645), которая была, самое большее, в дальнем родстве с домом Аменофиса IV, служила ему, как носительница притязаний на наследственный престол. Как и еще во время своего покровителя, Аи и теперь приноравливался к обстоятельствам. Он переехал в царский дворец в Фивах, покаялся в своих прежних заблуждениях и присовокупил титул отца бога к своему официальному имени. Город Хут-Атен был оставлен совершенно только по повелению Аи и, может быть, даже разрушен; об этом говорит сохранность его собственных гробничных сооружений и многих других памятников, с которыми не поступил бы так мягко фанатичный противник. Реакция при Хоремхебе не оказала во всяком случае никакого внимания ненаселенному месту. В долине царских гробниц на западной фиванской стороне заложил потом Аи свою последнюю гробницу, из которой мы обладаем изящным саркофагом из красного гранита. Продолжительность царствования Аи можно определить только предположительно. Главный жрец в г. Копте, Нахт-мин, умер в 4-й год правления царя, имя которого уничтожено потом на данном камне-памятнике; имеются следы того, что Нахт-мин первоначально велел изобразить лучезарного Атена. Царь «отец бога» должно быть достиг престола не раньше 1355 г. и вероятно потерял его вскоре по погребении Нахт-мина.

За этим последним фараоном с еретическим прошлым последовал еще больший. Царь Хоремхеб (1350–1329) возвысился во время смут этого времени до главного полководца одного из наследников Эхнатена. Тогда они велели соорудить свою гробницу на поле Саккара; он мог там уже говорить о себе как «начальнике начальников, вельможе вельмож, тайном судье, хранителе дворца, главном полководце, начальнике жрецов Гора и т. д., который был посылаем (всегда неизвестным) царем во главе войска против стран юга и севера, которому царь вверил управление обеих стран, и которых он заставил ликовать, спутник своего господина в день, когда били бедуинов». Это указание на поход против востока, не смотря на свою скудость, полно интереса: при наследниках Хоремхеба оказывается, что владычество в Азии потерпело ущерб. Аи (не названный царь?) дарил Хоремхеба доверием. Но начальник войска ждал только верного случая, чтобы самому себе захватить господство над Египтом. Жречество Амона в Карнаке, должно быть, после больших, позже сдержанных гарантий стало на его стороне. По его знаку появился Хоремхеб в подходящий час в Фивах с войсками, положил внезапный конец царствованию и, конечно, также жизни «отца бога» и получил себе от Амона корону и дочь – наследницу. Ее звали Нецем-Мут и она, может быть, была сестра Нефертити; здесь, как и в случае с младшей Теей, пред нами вероятно только сходство имени и произвольная передача соответственных притязаний. На двойной статус Хоремхеба и Нецем-Мут помещена официальная версия рассказа об их возведении на престол. Текст начинается восхвалением заслуги Хоремхеба до его возвышения; затем будто «царь» предоставил Хоремхебу уладить ссору внутри дворца. Важнее всего, что Хоремхеб уже тогда стремился к восстановлению культа Гора. Потом продолжает надпись: «великолепный Гор, владыка Хатсутена (родной город Хоремхеба), решил в своем сердце посадить на престол этого своего сына. Он взял его за руку и двинулся с ним в Фивы, в город вечности, вступил в Карнак и стал пред Амоном. Тогда это был праздник; а когда Амон узрел появляющегося у царских ворот Гора со своим сыном, чтобы потребовать сана и престола, то он радостно приветствовал их. В этот день удовлетворения принял он к себе Хоремхеба, (он) отправился с ним во дворец и повел его в помещение своей великой и благородной дочери (Нецем-Мут). Она повиновалась, (она) обняла его красоту, предстала пред ним, и все боги радовались этому».

Редко кому из царей так ясно был обозначен путь, как Хоремхебу: преследование без снисхождения служения Солнечному Диску и, насколько это было возможно, изглаживание всех следов «учения». Где было выскоблено имя Амона, восстанавливали его снова; где же бывали замечены лучи Атена на гробницах или каких-либо других памятниках, тотчас каменотесы и живописцы принимались за работу. Противодействие реформаторов улетучивалось вместе с пониманием, что государственная сила была единственным проповедником, истинным защитником Атена. Для Фив наступили снова хорошие дни. Амон получил потерянное, вознагражденное процентами, насколько позволяли обстоятельства; в Карнаке царь предпринял большие постройки. О военных походах Хоремхеба говорится только намеками; кажется, что он крепко держал доступ в нубийские золотые рудники и устраивал также походы в Азию за добычей.

Замечательная надпись на Карнакском храме жалуется на одичание в стране и угрожает чиновникам, особенно же войскам, строгими телесными наказаниями, если они не захотят отстать от грабежей и поборов. Содержание двора терпело, очевидно, ощутительно от того, что его крепостные бывали обыкновенно ограбляемы другими, прежде чем царский управитель был в состоянии это сделать. Также и путешествия инспекторов с особенными полномочиями служили вообще более к их личному обогащению, чем к выгоде царской казны. Поэтому Хоремхеб должен был сам проехать всю страну, чтобы присмотреться к настоящему положению дела, как некогда неутомимый Тутмос III. После времен изящных пустяков, религиозной деятельности, нового направления в искусстве, наступил крах; теперь же последовал за ним тяжелый труд воссозидания. Эта реакция представляет, хотя она и пришлась более на руку египетскому сословию писцов, все-таки известное усилие.

Каким образом устроилось после смерти Хоремхеба престолонаследие, мы не имеем сведений, но кажется, что переход не принес с собой никаких затруднений. Двойная корона перешла к новому царскому роду: Рамсес I-й был ее наследник, первый царь девятнадцатой династии. Исторически он не играет никакой роли; он принял почти тотчас в соправители сына своего Сети I-го.

Сефос I-й (Сети; 1327–1317) обращает внимание своим именем, которое звучит оппозицией. Царь сам признал это, повелев назвать себя «Осири» на надписях своего собственного погребального храма и великолепной гробницы в фиванском некрополе, чтобы властитель того света не был оскорблен именем своего противника Сета. В позднейшие времена, когда бог Сет являлся все более с характером диавола, хотели удалить имя Сети со светских памятников. Но может быть выбором Сети, как царского патрона, выражено стремление найти нейтральную почву, после дней зашедшей слишком далеко реакции. Или это было просто суеверие: случайно царь мог родиться в один из дней, которые отмечены в календаре, как находящиеся под влиянием Сета.

Краткое правление Сети отличается многими и частью обширными сооружениями. Так он начал воздвигать большой зал с колоннадой карнакского храма, оконченный только его наследником, и, кроме того, проявил именно в Фивахъ, которые остались резиденцией, широко захватывающую деятельность по реставрациям. В Мемфисе при нем производились постройки; в Илиополе, кажется, существовал дворец царя. Но больше всего Сети обращал внимание на юг. Поддерживаемый князем Куша Амен-эм-аптом, фараон действительно сделал столько для нубийской страны, что она уже стала немногим отличаться от Верхнего Египта по культуре и плотности населения; и Рамсес II также продолжал там отцовское дело. В Трогодитской пустыне Сети велел систематически копать колодцы. Колодец Сети с его красивой храмовой постройкой среди пустыни, к востоку от Омба, сделал проходною дорогу, которая поддерживала сообщение с берегом Чермного моря. Впрочем эти пустынные дороги в то же время служили транспортными путями для перевоза добычи золота и смарагдов; как раз нам сохранилась от времени Сети самая древняя, конечно, весьма грубая, карта эфиопских рудников на папирусе.

Царь Сети I (около 1350 г. до Р. Х.) поражает палестинских бедуинов Шос у «Ханаанской крепости». (По рельефу Карнакского храма)

Налево мы видим «Ханаанскую» крепость на горе, окруженную потоком и деревьями. На вершине горы – несколько ее раненных, желающих предаться победоносному царю. Один из них ломает лук, другой, умоляя, простирает руки, третий помогает раненному взобраться наверх подножия горы и на ее половине – много павших, раненных и бегущих. Левее всех – жалуются друг другу на боль двое, у которых обрублены правые руки. Под ними – плачущая женщина с ребенком.

Направо царь едет на военной колеснице по павшим врагам и пускает стрелу в толпу неприятелей; над ним парят, защищая его: бог солнца в образе кобчика и богиня Нехбет (покровительница Верхнего Египта) в виде коршуна. Царь, которого лицо теперь повреждено, имеет на лбу змею урея, инсигнию египетских царей. Колчан прикреплен к его телу у пояса, футляр для лука и дротиков – по сторонам колесницы. Пара лошадей, везущая колесницу, названы: «великая, первая пара его величества «Победа в Фивах».

Перевод иероглифических надписей на картине

а) Над всей сценой:

Год 1-й царя верхнего и нижнего Египта Мен-маат-Ра (тронное имя фараона Сети I). Опустошение, произведенное могучим мечем фараона (да будетъ он жив, здрав, благополучен!) среди врагов Шос, начиная от крепости Цар и до Ханаанской. Его величество устремился против них, как свирепый лев, превращая их в трупы в их долинах, погружая их в их кровь, так, что никто не спасся от перстов его, чтобы поведать в дальних странах силу его, равную силе отца его Амона, который даровал ему победу и мощь во всех странах.

б) На крепости:

Город Ханаанский.

в) Над царем:

Царь верхнего и нижнего Египта Мен-Маат-Ра, сын Ра, Сети Меренпта, одаренный вечною жизнью, подобно Ра...

г) Под кобчиком:

Гор эдфусский, владыка... дающий жизнь, непоколебимость, крепость, благополучие, подобно Ра.

д) Под коршуном:

Нехбет, дающая жизнь.

***

И личные останки деятельного царя дошли до потомства: его алебастровый саркофаг был уже издавна известен; его мумия с прочими большими находками царских тел обнаружена в 1881 г. в Дер-эль-Бахри. Сети I был высокий, худощавый человек с умным выражением лица и с достойными зависти зубами, который достиг во всяком случае старости. Из высших чиновников этого времени знаем, кроме Амен-эм-апта, еще Пасера, который стоял в собственном Египте во главе управления. Шкатулка из его мебели имеет на себе между прочим следующую, проникнутую хорошим настроением надпись: «Как хорошо жить в Фивах, каждый день с довольным сердцем! взирают глаза на тебя, о Амон в Карнаке, который повелевает, чтобы ничего не случилось дурного с тем, кто находится в твоем благоволении. Его тело безопасно и под охраной, пока приближается достоинство старости в мире». Такие образцы никогда не устареют.

Поход Сети I в Палестину и Финикию, в начале царствования очевидно, имел целью попрепятствовать дальнейшему расширению царства хеттов к югу. Это было приблизительно время, когда царство Митани пришло к концу (стр. 112); давление хеттских вторжений во все стороны заставило почувствовать себя пред самыми воротами Египта. Бедуины, которые сидели вдоль восточной стены, были, конечно, быстро разогнаны военной силой Сети, и их всеобщее поражение произошло при непоименованном укрепленном месте Южной Палестины (см. приложенную таблицу «Царь Сети I-й [в 1325, не в 1350 г. до Р. X.] бьет палестинских шасу-бедуинов при крепости ханаанской»). Кажется до Кармила прекратилось тогда всякое серьезное сопротивление. И Тир послал, конечно, обычные подарки, между тем как Сети, при дальнейшем движении в Галилею, натолкнулся на хеттское войско. Оно было атаковано на лесистом проходе Иенуама и отброшено назад; фараон же воспользовался победой, чтобы снабдить себя строевым лесом, который было приказано мелким соседним владетелям рубить как можно скорее. Затем он, заняв два укрепленные города в Ливанских горах и напугав Кадеш, двинулся домой. У пограничного укрепления Цару по близости нынешнего Суэцкого канала, он был принят с почетом самым высшим чиновничеством Египта; действительно хеттский неприятель был отражен. Известно еще, что Сети I и его сын однажды победили ливийцев.

Что Рамессиды носят в себе резко отклоняющуюся от характера 18-й династии особенность, обнаруживается яснее впервые при сыне Сети I-го. Царь Рамсес II правил 67 лет (1317–1250), гораздо долее, чем какой-либо другой властелин Египта, если мы не захотим обратить внимания на 100 лет Пепи II (стр. 594). Легенда же продолжила о личности Рамсеса то, что уже наметили его многочисленные и красноречивые надписи: он назывался у греков великим всемирным завоевателем, законодателем и устроителем государства «Сесострисом», который будто подчинил Скифию, Колхиду, Индию, Аравию и Ливию; здесь очевидно следовали рассказам позднейших египтян. Теперь для нас Рамсес II только посредственно наделенный простодушный человек, которому не дана была действительная своеобразность. Он советовался с самым даровитым из своих сыновей и другими сановниками в удобное время, между тем как Тутмосы и Аменофисы всегда умели сделать веским свое суждение. Рамсес II же стал впервые присваивать себе в крупных размерах сооружения древнейших царей, при чем он велел изглаживать имена и вставлять свое имя. Не ненависть, как при Эхнатене, но мелкое тщеславие подстрекало к этому.

От пути Сети I Рамсес не уклонился ни в каком отношении. Заселение Нубии продолжалось, и под конец долгого царствования этого фараона блистали значительные города там, где теперь возвышаются остатки храмов Бейт Валли, Вади Себуа, а особенно знаменитое сооружение в Абу Симбеле. К этому архитектурному чуду Африки впервые приурочилось сказание о Сесострисе; при своем обилии стоячих исполинских статуй, изящных колонн в виде растений, вообще благодаря всему своему исполнению, оно представляет высшую точку развития древнеегипетского искусства. Как всегда, эта высшая точка была потом быстро перейдена. Рядом с сооружениями в собственном Египте, по меньшей мере превосходящими Абу Симбель по изяществу, от последних лет Рамсеса имеются уже наскоро пристроенные части жилищ богов, которые просто расчитаны на впечатление издали. В литературе классической древности и в Ветхом Завете также упоминается о страсти царя к постройкам. Почти безграничную деятельность проявила она в Фивах. Рамессей, посвященный Амону Ра, как храм победы, а потому драгоценный как исторический памятник, уступал, может быть, пристройкам Рамсеса к государственному святилищу, храму в Карнаке и его другим реставрациям в резиденции. Но страна показывает повсюду следы неутомимого труда в этой одной области: Танис и Мемфис были верно не менее богаты исполинскими постройками в честь долголетнего властелина, чем город Амона. Наконец, сказание указывает мимоходом, что и он, подобно другим властелинам, осуществил древнюю мечту о судоходном канале от Нила в Чермное море. И так Рамсес II по своему представлению произвел все собственно сам и действительно оставил Египет, отпечатанным своим царским овалом.

Уже не скрылось от современников, что царь управлял, будучи силен мудростью других смертных. Тем, что представлял из себя при Аменофисе III одноименный ему сын Хапу, при Рамсесе II был царевич Ха-эм-уст. Как истинный сын царя, занимал он ряд высоких духовных должностей, напр. главное жречество Пта, помогал своему отцу при ритуальных обрядах, открыл будто священные книги, как это когда-то действительно удавалось только умным людям и прослыл у потомства совершенно, как могучий волхв. В светской области должно быть приобрел особенный вес вице-царь Куша, Сетау; вероятно, он принадлежал к тесной партии единомышленников принца Ха-эм-уст. Принц Мери-Атум, сын великой царской супруги Неферари-Мутмери, был облечен верховным жречеством в Илиополе. Он именуется судьей людей, которого царь поставил пред обеими странами, и чей совет бывал пригодным. Так как мать Мери-Атума умерла задолго до Рамсеса, благодаря чему Ха-эм-уст, который был рожден от царицы Неферхест, мог достигнуть полного значения, то совет Мери-Атума после, конечно, не мог всегда быть действительным. Вообще должны были сменяться в доме и кабинете Рамсеса руководящие личности, не смотря на то, что это обыкновенно были его сыновья. Он насчитывает в Абидосе 60, в Вади Себуа даже 111 сыновей и при этом 30 дочерей! При конце его жизни был признан наследником его 14-й сын Меренпта; другие старшие царевичи, вероятно, по большей части опередили его смертью. Мумия Рамсеса из «царской шахты» Дер-эль-Бахри представлена здесь (см. приложенную таблицу «Царь Египта Рамсес II») рядом с его сидящей статуей, которая изображает его в самом цветущем возрасте. В обоих лицах бросается в глаза недостаток того напряжения, которое обыкновенно надолго сообщает человеческим чертам (напр. у Сети) подвижная духовная деятельность: на мысль приходит приветливый «Serenissimus».

Египетский царь Рамзес II (1317–1250)

Чего не в силах был сделать Рамсес II лично, исполнили его учреждения. Руководимая жречеством фиванского Рамессея школа будущих чиновников государства оставила нам значительную часть своих тетрадей папирусов, которая была известна почти 100 лет тому назад, как «Select Papyri» и переселилась в европейские музеи. Предназначенный для высшего поприща мальчик должен был немедленно освоиться с практическими фразами письма, переписывать подлинные акты и упражняться в стиле писем, благодаря чему эти папирусы необыкновенно расширили наш взгляд на внутреннюю жизнь государства Рамессидов. Чиновничья иерархия в самом высшем развитии и со всеми ее худшими сторонами выступила здесь перед нами. Образованный пнсец чувствует себя властелином в стране; он считает крестьянина, рабочего, моряка и ремесленника «ослом», которых он призван быть погоньщиком. Рука-объ-руку с этим высокомерным чувством замечается недружелюбное отношение между отдельными ведомствами. Споры за компетенцию были в порядке вещей. В тех случаях, где вместо того, чтобы действовать, находили препятствие в формальностях, древний египтянин предполагал совершенно верно, что явилась необходимость замаскировать недобросовестность.

Ненавистническое стремление к уничижению друг друга высказывается в «Истории Махара», возражении «художника священного писания и учителя в доме книг» на работу некоего Нахтсотепа, который высокопарно описал пережитое им в качестве египетского чиновника и «героя» (mahar) в Сирии. Этот Нахтсотеп прислал чиновнику «книжного дома» копию с приложенным к ней письмом, что дало повод этому доброму другу трактовать о целом, как письме, и учительски критиковать его. Наушничества еще поощрили авторское рвение получателя. «Что тебе пришло на язык, было истинно слабо, и твои слова запутаны; ты кажешся мне обвернутым путаницей и нагруженным ошибками», так гласит окончательный приговор над Нахтсотепом. «Но ты взгляни приветливо и не думай, будто я делаю теперь твое имя зловонным пред людьми. Я только (со своей стороны) описал, что случается с махаром»; конечно, только чтобы выставить смешным и не имеющим цены оригинал Нахтсотепа, между тем как противник «обмакнул в мед» свой собственный стиль. Пасквиль дает возможность почерпнуть из себя ценные указания по географии Сирии в 1275 г. Важно для суждения о социальных условиях в эпоху Рамессидов, что Нахтсотеп собственно был «царский писец приказов властелина» (офицер генерального штаба), тогда как его противник был наделен доходами «в большой конюшне царя», т. е. вероятно возницею. Славу и вес доставляет однако обоим только их учено-изящная литературная деятельность (ср. наоборот «резервного офицера» для известного круга немецкой современности).

Таким образом полемика с махаром, как и другие произведения тогдашней литературы, обращает на себя внимание и другими общими чертами. Иностранные влияния постоянно усиливаются, и охватывают уже литературный язык, который напыщенно блещет семитизмами и заимствованными словами: следуют за двором, где пестрый египетский язык сирийскик рабов фараона и варваризмы его иностранных телохранителей находили подражание, как интересные. Впрочем, египетский писец, конечно, знает очень хорошо, что он языком и нравами «непримиримого врага» только отдает дань моде. Лишь только фараон когда-либо опять натянет свой страшный лук для ужаса убогих азиатов, тогда настраивают и поэты свои лиры у Нила в ожидании (во всяком случае великой) победы. Одно, сохранившееся в копии некоего Пентаурта стихотворение описывает, как царь, после того как оба противника стали в боевой порядок, сам начинает атаку на хеттов, сидя на своей колеснице. Желая начать рукопашный бой, он озирается, и видит, что 2500 неприятельских всадников окружили его кавалерию; «при нем не было ни одного князя, ни возницы, ни пехотного офицера; они покинули его, и не было там никого, чтобы сражаться рядом с ним.» Рамсес II спасается из этого положения, начиная длинный расчет со своим отцом Амоном. Наконец бог не может противиться в дальних Фивах. Он чувствует вес пожертвованных ему пилонов, памятников, даров и т. д., которые ему при этом поименовывает благочестивый царь. «Я воззвал на конце земли, и голос мой проник до Ермонта. Ра (слышит) и является, простирает мне свою руку и говорит: «Ты не один, так как я тут, твой отец; моя рука с тобою. Я стою для тебя больше чем сотни тысяч, я, – дарователь побед, который любит храбрость!» Тогда я снова возымел мужество, сердце мое возликовало. Как Монт, стрелял я во все стороны, как Ваал, как стрела чумы напал я на них. И я нашел 2500 всадников поверженными пред моими конями.» Прочие неприятели бежали при дальнейших больших потерях. Рамсес же долго еще не мог упускать случая рассказывать об этих великолепных подвигах и выставлять их, как блестящий пример своим войскам.

Если бы Хеттскому царству был нанесен когда-либо такой или подобный удар Рамсесом II, тогда фараон легко мог бы снова восстановить древние границы сферы египетского владычества. Однако же борьба, начавшаяся, вероятно, уже с его вступлением на престол и будучи прервана долгим перемирием, продолжаясь до 1297/96, повела напротив к фактическому отречению Египта от руководящего влияния на Сирию. Однако Рамсес напряг все силы, чтобы оспорить добычу у превосходящих его теперь в военном отношении хеттов. Только что упомянутое поэтическое произведение имеет в виду битву, которая произошла в 5-м году царствования царя недалеко от города Кадеша. Уже за год до этого египетское войско прошло Финикию: это доказывает надпись Рамсеса II на береговой скале Нар-эль-Кельба, недалеко от Бейрута; к ней присоединяется еще одна, более поздняя, может быть, 10-го года. Великое столкновение при Кадеше составило заключение или главное событие наступления, которым Рамсес воспрепятствовал движение хеттов к югу. Войска фараона, как разъясняют нам надписи и изображения на храмах и Луксора и Рамессея, стали лагерем к югу от города; он обнесен как бы забором сложенными друг на друга тяжелыми щитами пехоты и кажется уже по большим обозам не очень способным к обороне. Около упряжных волов и вьючных ослов расположился ручной лев царя. И служба разведчиков заставляет желать лучшего: после того, как ряд неверных известий, которые доносили об отклонении войска хеттов к Тунипу, успокоили египетское войсковое начальство насчет безопасности, два случайно перехваченных посланца неприятеля сообщили под палочными побоями, что главные неприятельские силы стоят в засаде вблизи. Быстро пошел Рамсес лично вперед, так как его двинувшиеся порознь четыре дивизиона не могли соответственно скоро развернуться в неравном сражении, из опасности которого освободил его только выступивший после дивизион Амона (см. выше стихотворение). Битва окончилась поражением неприятельского крыла, которое переправилось через Оронт; много предводителей и союзников царя хеттов погибли в неприкрытом бегстве по воде. Однако ж египтяне, должно быть, также понесли тяжкие потери, которые не могли быть совершенно скрыты, по причине скоро затем происшедшего отступления.

В течение обоих следующих походов хетты очевидно имели перевес. Только в 8-м году мог Рамсес II обеспечить себя по меньшей мере обладанием Палестиной; он завоевал обратно Аскалон и многие другие укрепленные города к югу от Ливана, между ними и расположенный высоко Дапур. Города Финикии держали себя, смотря по общему положению, и были неустойчивы. Они принадлежали к самым верным подданным фараона в Азии; но чрезмерная продолжительность военного положения и постоянно все более слабеющая уверенность, что Египет победит на этот раз, имели свое влияние.

Когда наконец царь хеттов Хетасар достиг правления после смерти своего брата Маутенуре, Рамсес жадно ухватился за мысль о мире; 21-го тиби 21-го года был готовый договор, написанный на серебряной доске, доставлен фараону в его город «Дом Рамсеса» хеттским посланником Тартисебу. На южной стене большой залы с колоннадой в храме Карнака нам предоставлен, благодаря заботливости Рамсеса, с точностью текст этой доски, только, к сожалению, не вполне: нежелательные параграфы были предварительно вычеркнуты.¹³⁴ Мы можем приветствовать в этой копии вместе с тем древнейший образец как государственного договора, так и благодетельной цензуры, которая по крайней мере замалчивает то, что она не отважится передать ложно. Вступление в этот документ гласит: «Договор, который изложил великий князь хеттов («Хета»), Хетасар, сильный, сын Маурсара, великого князя хеттов, сильного, внука Сапалулу, великого и т. д., на серебряной доске для Рамсеса, великого повелителя Египта, сильного, сына Сети и т. д., сына Рамсеса и т. д. прекрасный мирный и союзный договор на вечные времена». Пространно делаются ссылки на прежние договоры, которые были действительны от древности до Маутенуре, и которым Хатасар теперь опять возвращает силу, причем отсутствует установление новой границы в Азии, хотя прочая часть договора содержит обстоятельно изложенные условия, как следует поступать при будущей дружественно-соседней поддержке в случае войны, а также с перебежчиками с обеих сторон. Также не допускался переход лиц или общин из одной сферы владычества в другую. Египту посчастливилось спасти из своих азиатских владений две-три палестинские или финикийские гавани и узкую полосу между Газой и Мертвым Морем. Последние преемники Рамсеса II, кажется, потом не владели уже ничем по ту сторону восточной стены у Горьких озер; только от 3-го года царствования Меренпта (1248 г.) имеется еще составленный чиновником пограничной стражи краткий список проходивших границу, где отмечены как царские послы в Тир, так и деятельность египетских чиновников в Палестине.

Продолжительный мир был осуществлен этим великим договором. Хетасар и царь Кеде явились с торжественным визитом в Египет, где Рамсес II принял их с почетом. Хотя Рамсес женился на дочери Хетасара, которая получила имя Урмаа-Неферу-Ра, Хетасар все-таки при тогдашних воззрениях на верность и честность мог прибыть в Египет только под надежным прикрытием, которое напр. тотчас заняло гавань, место высадки, и было еще достаточным для дальнейшего сопровождения; отсюда ясно, что Рамсес непременно должен был находиться с ним в оборонительном союзе. За это говорят еще другие указания: почитание богини Кадеш в Египте (сравн. стр. 639), доставление хлеба, «чтобы прокормить эту страну хеттов», и наконец, легенда позднейшего сочинения, по которой Рамсес II «женится на дочери князя Бехтена Неферу-Ра во время победоносного похода в Нахарину; когда сестра ее Бентрешт заболевает, он посылает бога Хонсу из Фив в Бехтен; там задерживают чудотворное изображение более года, пока оно не освобождается, помощью нового чуда.

Смерть Рамсеса II в преклонных летах возвела на царство сына его Меренпта (Мернепта, сравн. стр. 653), который был уже не юноша и царствовал, самое большее, десять лет (1250–1240). Судьба предназначила на долю его, лично вовсе не склонного к военной славе, еще тяжелую войну с блестящим исходом. Ливийцы, а с ними и ширтани, которые, идя наниматься в солдаты к фараону, вероятно, всегда пользовались Ливиею, как проходною страною, выступили теперь, как враги Египта. Ливийскому князю Маруайи удалось вместе с тем пристроиться в союз с толпой малоазийских морских разбойников, которые, состоя из ликийцев и «туриши, акаиваши и шакуруши», постоянно вновь попадали в область Египта по реке и приставали на дни и месяцы (сравн. том IV, стр. 52). Они проникали до Илиополя. Меренпта явился во сне бог Пта и обещал победу в открытом сражении. Действительно, его войско при городе Пеиру в горячем сражении совершенно разоряло страшных союзников. Маруайи бежал еще перед последним нападением и оставил свой лагерь со всей добычей победителям, которые велели преследовать его отрядом всадников (первым из известных нам в Египте), пока он не укрылся под защитой ночи. Свыше 9000 пленных, а также много мертвых, которым частью отнимали руки, частью тайные члены, по скольку они были обрезаны, свидетельствовало о военном могуществе союза: ширтани в египетском войске и на этот раз в битве со своими земляками оказались лучшими воинами.

И в Азии многое указывало на новую опасность. Дело в том, что царство хеттов кажется уже терпело от нападений на его северные границы: началось обширное передвижение народов, только брызги волн которого до этого времени касались страны Нила. Меренпта готовился к тяжелым временам. Прежде всего он приковал крепче к царству Нубию военным походом. А что он снова стал наступать и в Палестине, видно из открытой Флиндерсом Питри в 1896 г. надписи Меренпта на гранитной стеле, на которой после свободно-поэтического описания сражения с Маруайи, где опущены имена чужеземных народов, говорится: «Никто из народов Девяти Луков не поднимает главы. Опустошен Техенну. Хета спокоен, Ханаан пленен со всеми виновниками беспокойств, Аскалон выведен (в плен), овладели Гезером, Енуам приведен в небытие, Израиль стал ничтожным, его посевы пропали, Палестина – беспомощная вдова против Египта. Все страны в совокупности поддерживают мир, а бродяг накажет царь Меренпта.» При этом в первый раз появляется Израиль («Изираль») в египетском тексте, и притом, как оседлый народ.

Царство не получило уже значительной пользы от этих военных действий. Уже со смертью Меренпта Египет, благодаря несвоевременным спорам из-за престола, очутился в серьезной опасности. Его сын (или внук: на хорошо исполненных изображениях он представлен мальчиком) был Сети II. От него хотел, кажется, отнять господство царевич из рода Рамессидов, по имени Аменмес. Властолюбивый же вельможа Баи очистил насильственно место своему собственному кандидату, царю Си-Пта, супруга котораго Та-усерт, может быть предъявляла права на престол. Так как Баи на надписи Си-Пта, недалеко от Ассуана, осмеливается хвалить самого себя за то, что он «разогнал зло и даровал правду, когда он возвел царя на престол его отца», то личный авторитет этого фараона, который дожил до третьего года своего царствования, должен был быть ничтожным. За ним следовал Сети II; по смерти царицы Та-усерт, которую он велел сам похоронить, будучи царем, он изгнал Баи вместе с его призрачным царем, при помощи своих сильных приверженцев. Во все короткое время могла держаться надежда снова укрепить уже сильно расшатанное царство: работали над укреплением восточной границы и, вероятно, пробовали военный поход в Азию; но он окончился так плохо, что сочли за лучшее переписать древний гимн Меренпта и включить в него имя Сети. Из счетов Рамсеса III, составленных 60 или более лет спустя, кажется следует, что Сети II, и с ним старшая линия Рамессидов, пали жертвой «годов недостатка». Бог Нила взял обратно свое благословение и ниспровергнул царскую власть. Вельможи в отдельности, уже прежде почти независимые и потому находящиеся между собою в постоянной борьбе, «убивали один другого в заносчивости и гордости; они творили, что им нравилось, так как у них не было повелителя.»

Между тем воспользовался случаем сирийский шейх. Он вторгся в Египет, подчинил мало-помалу князьков и заставил когда-то могущественную страну платить себе дань. Мы не знаем имени этого сирийца (слово «Арсу», которое до сих пор считают за него, не содержит его), ни положения и состава его азиатской области; очевидно дело идет об эфемерном политическом образовании, происшедшем от всеобщего распадения. Однако не задолго до 1200 г. чужеземное правительство само стало нуждаться во вспомоществовании и напало на богатые храмы богов: «поступали с богами как с людьми и прекратили жертвы.» Это воодушевило, наконец, жрецов к восстановлению царства.

И боги поставили Сетнахта, «их сына, происшедшего из их членов, владыкою страны. Он был как бог Сет в своем гневе, он снова привел в порядок всю страну после мятежа; он умерщвлял врагов, которые были там.» Вот почти и все, что мы узнаем важного для науки об основателе двадцатой династии, младшем Рамессиде. При многочисленном мужском потомстве Рамсеса II не следует сомневаться в происхождении Сетнахта от старшей линии; но между тем как он и его наследник смотрели на Сети II, как на вполне законного предшественника, гробница Таусерты была опорожнена и предназначена для тела Сетнахта. На памятниках находится только первый год царствования Сетнахта; потом следует за ним его сын.

Египет еще далеко не был восстановлен. Большая часть храмов ожидала исполнения обещаний богов, половина Дельты принадлежала ливийцам; сирийцы, бывшие до этого времени повелителями страны, едва ли успели помириться с внезапной переменой дела, как освободитель сошел уже со сцены своих, пока еще неизвестных нам деяний. Рамсес III (1200–1168). который уже при своем отце принимал участие в правлении, воспользовался прежде всего почти четырьмя годами спокойствия, впродолжение которых, кажется, снова началось оживленное вербование между ливийцами и ширтани для египетского войска, что уже смягчало напряжение на западной границе. Может быть, совпадает уже с этим временем и подчинение «вельможи Куша», который оказывается обозначенным во главе позднейшего списка побежденных противников; на ряду с существовавшими по-прежнему достоинствами египетского вице-царя Куша появляется после Сети II первое движение к позднейшей самостоятельности Эфиопии. Между тем как видимо укреплялось царство фараона, сирийским странам пришлось иметь дело с новыми набежчиками; потому ливийцы в 1195 г. попытали счастия одни: «но их планы были разбиты и обратились на них же.» Прежде чем отдельные племена могли соединиться в стройные толпы, они были застигнуты искусно распределенными египетскими силами, и им пришлось плохо; когда сопротивление последнего ливийского князя окончилось быстрым бегством пред воинами Рамсеса III, насчитывалось более 12500 павших неприятелей.

Ужас, нанесенный этим поражением, хранил еще свое действие на побежденных, когда в 8 году правления царя коснулась восточных границ Египта, давно нависшая гроза из Азии. Снова явились при этом туриша и шакаруша, на этот раз значительно усиленные новыми народами: пурасате, цаккар, дануна и вашаш из их дальних морских берегов, наконец, и ширтани с моря, т. е. отделившимися от этой западной нации морскими разбойниками, которые не нашли пристанища и просто примкнули к потоку. Хотя египетские рисовальщики не всегда свободны от ошибок, но все же из ближайшего сравнения видно, что национальным головным убором каждого ширтанского воина был круглый белый шлем с выдающимися по бокам рогами быка, на который, как только эти люди поступали в наемники к фараону, прикреплялась верхушка, оканчивавшаяся металлическим диском, некоторым образом кокардой сына Солнца. Долгое время считали вашаша, вопрос о происхождении которых до сих пор считается открытым, за италийских осков, туришу за тирренцев, акайвашу (см. стр. 654) за ахайцев, дануну за данайцев и шакарушу за сикулов (сравн. том IV, стр. 52). Туриша и шакаруша принадлежали, вероятно, к соседям и родственникам, тогда как дануна уже во дни Аменофиса III является как страна, с которою поддерживали сношения финикийские гавани: пурасата, филистимляне Ветхого Завета, и цаккар сидели потом на берегу Палестины.

Эта разношерстная волна народов подчинила Алашью, Кеде, царство хеттов и, наконец, амореев, собралась еще раз в области последних и пошла теперь сушею и водою на Египет. Их хорошо вооруженный флот, состоя из длинных и узких гребных судов с мачтами, ловко шел впереди и пытался войти в одно из восточных устьев Нила. Разумеется, флот и войско фараона под его личным руководством сдвинулись как раз в этот угрожаемый пункт и могли напасть в удобную минуту на пришлецов. Оттесненные египетским флотом к берегу, а там осыпанные градом стрел сухопутного войска, враги потерпели тяжелое поражение, при котором они лишились многочисленных судов. Остаток видимо был не в состоянии продолжать борьбу и исчез из вод Египта после этой первой, твердо установленной исторически, великой морской битвы древних времен. Ведение войны Рамсесом III напоминает выгодно о великом завоевателе Тутмосе III если не по объему, то по искусству полководца. Сухопутное войско, которое тотчас подвинулось в Азию, могло там еще недалеко от прежней границы царства, в южной Финикии, настигнуть неприятельские главные силы. И здесь северные народы, которые, будучи вооружны преимущественно для сражения вблизи, образовывали из своих наполненных по-цыгански людьми и запряженных волами фур целые крепости или четыреугольники, потерпели поражение, тяжесть которого по причине многих потерь, в особенности пленными, не следует считать слишком большой: осталось довольно народа, чтобы еще во время Рамсеса III отнять победоносно защищенный именно им берег Шефела (между Газой и Кармилом). Царь воспользовался между тем благоприятною минутою далее и захотел наказать и амореев в Ливане за их соглашение с пришельцами. Кажется, ему действительно удалось проникнуть в истощенную страну к северу от Кадеша, но для продолжительного восстановления египетского владычества над этим древним владением потребовалось бы еще много походов. Затем пришли угрожающие известия с ливийской стороны, и позади удаляющегося войска Рамсеса III по-видимому так основательно рушилось кажущееся владычество его дома на сирийской почве, что он совершенно отказался от упоминания о нем в счете, на который мы уже ссылались. Тем яростнее напал царь в месори 11-го года своего правления на врагов запада, которые снова выступали под предводительством единственного князя Машашара сына Капура. Они должны были совершенно подчиниться. Их вождям указаны были определенные местопребывания, где рядом с ними были поставлены египетские чиновники.

Восхваления мирного безопасного состояния, которым с этих пор стал наслаждаться Египет, следует считать не простым упражнением египетских писцов, соответственно настроению времени. Положим, фараон не вернул прошедшего величия царства и не мог сделать из него снова сокровищницы азиатской подати; но были удовлетворены Амон, Ра и Пта добычею и новым упорядочением их доходов. Фивы получили свой последний большой храм, для плана которого взят за образец ближний Рамессей; его огромные остатки называются теперь по бывшей коптской деревне Мединет Хабу. Все, что мы узнаем о военных подвигах царственного строителя, почерпается из богатых надписями, но еще более и картинными украшениями его стен: только живые рисунки дополняют часто совершенно пустые слова текста. Греки видели позже в сооружении Мединет Хабу «сокровищницу Рампсинита», которая была так долго разграбляема ворами, сыновьями недобросовестного архитектора; сказание это происходит вероятно из самой Эллады и подходит тем менее к Рамсесу III, что последний и его наследник, напротив того, усматривали в Рамсесе II идеал счастливого и благословленного богатствами правителя. Сюда же принадлежит упоминание поездок в страну ладана на юг Чермного моря, встречающееся снова при Рамсесе III. В конце отчета говорится наконец так: «Я населил страну людьми всех положений, обоего пола, я велел расти зеленым деревьям, чтобы распространять повсюду тень. Я достиг того, что египетские женщины могли свободно ходить, при чем им не докучал злодей. Пехота и конница сидели в мое время спокойно в своих городах; ширтани могли лежать на боку, пить и веселиться. Им не нужно было двигаться на посты, их жены и дети были при них; свободное состояние духа наполняло каждого человека. Я же был тогда в силе, охранял их страхом моего имени.»

Из документов на папирусах одного тайного процесса против заговорщиков во дворце Рамсеса III однако оказывается, что между ближайшими окружающими этого властелина возникла мысль добиться, при помощи колдовства, нового царя, который тогда должен будет предоставить другим людям, т. е., конечно, заговорщикам, богатства и высокие места. Важная дама в гареме, Тея, мать царевича, стояла во главе предприятия, в пользу которого втайне действовал главный евнух вместе с другими людьми, имеющими вес. Возвращение времен наследников Меренпта было для таких людей более привлекательным, чем твердое управление. Письма из царского гарема командиру полков в Эфиопии, который должен был направляться к Фивам и низложить ничего не знавшего Рамсеса, оказалось, были направлены по неверному адресу: таким образом восстановитель Египта был охранен случайностью от недостойной судьбы. При этом кажется, что даже вернейшие приверженцы, еще и после своевременного раскрытия дела, считали его за погибшего человека. Очевидно, все роли были уже розданы, еще и другие гарнизоны были готовы к возмущению; и судьи странным образом затянули совершенно втайне веденный процесс в первые дни. Но победитель в стольких опасных походах явил себя высоким и в этой внутренней опасности; в минуту, когда мы видим его судей, нагло стремящихся обойти его, вдруг Рамсес точно представил доказательство, что все главные петли той невидимой сети извне были уже разорваны им. Частности процесса ценны для истории культуры и права. Все заговорщики из сановников были допрашиваемы под искаженными именами, и притом судилищем, которое назначил царь из рабов, составлявших его личную свиту, тогда как профессиональные, принадлежавшие к чиновничьей иерархии судьи, имели дело только с рабами, служанками, гаремными сторожами и т. п., которые были обнаружены, как вестовщики и утайщики. Сын Теи, вероятно претендент, был осужден на самоубийство; в других случаях приговоры были выражены так: «его нашли виновным и велели привести над собою в исполнение наказание»: вероятно, упомянутую в другомъ месте, «великую смертную казнь, о которой говорят боги: учини ее над ним.» Древне-египетские судилища при обычных обстоятельствах должны были брать на себя только судить, но не приводить в исполнение наказания, определение которого подобало единственно только фараону; поэтому вышеприведенными словами указывается на их чрезвычайное полномочие. Что всемирная история случайно бывает способна к иронии, доказывает находка в пристройке в виде башни к храму Мединет Хабу, в покоях которой несомненно жил Рамсес III во время своих посещений; как раз там сохранились картины, изображающие совершенно непринужденное обхождение царя с женами его гарема.

Рамсес III умер на престоле. Когда мумия маленького красивого человека с умным выражением лица была принесена в долину царских гробниц, последний великий фараон Нового Царства сошел со сцены. За ним следовало девять царей, все его имени, один за другим, но без истории. Рамсес IV, к которому обращается многократно упоминавшийся счет его отца, правил около одиннадцати лет; Рамсес V (1156–1152) вероятно, был свергнут последующим владыкой, которой присвоил себе и его гробницу; о Рамсесе VII только известно, что он существовал. Рамсес VIII (в 1142–1135) велел своему писцу Гори, который был на должности в городе Дельты, Бусирисе, ехать в Абидос, чтобы исполнить за себя обет. Способ, как Гори на своем тогда воздвигнутом памятном камне упоминает о царе, значительно различается уже от прежних выражений глубокой преданности и согласен с приемом, который начали наблюдать главные жрецы Амона в Фивах. Они сами теперь повелевают относительно построек в храмах и требуют соответствующей почести, с единственным добавлением: во имя царя.

Впродолжение царствования Рамсеса IX (1135–1117) оказалось необходимым произвести большое исследование древнейших фиванских царских гробниц, так как накопились признаки и доказательства ограбления их воровскими шайками. Из обширных актов дела, которое велось, как и следует, тщательно, но скоро, благодаря спорам между отдельными ведомствами, преднамеренно было запутано, выходит, что низшие прислужники храма Амона были сильно замешаны, и, может быть, не только они одни. И все-таки высшие царские управители охотно желали поступать мягко с людьми Амона, при следствии видеть как можно меньше. Уже три года спустя, в первый год царствования Рамсеса X (1117 до 1110) должно было начаться новое расследование. На этот раз было пробито место упокоения в скале Сети I и Рамсеса II в отдаленном Бибан эл-Молуке. Никто бы не позаботился об этом, если бы не завели ссоры «цеховые» грабители из храма Амона и Хонсу с «дикими» участниками; один из них, который чувствовал себя обиженным при дележе, указал на это начальнику мадиев (см. стр. 616). Мест погребения частных лиц было тогда уже разграблено великое множество; соседние с Фивами деревни, кажется, даже на ночных поездках в город мертвых на ту сторону реки прямо основали известное благосостояние.

Род младших Рамессидов иссяк; считалось вкоренившимся воззрением, что только законный фараон может поручиться за благосостояние страны. Может быть, верховные жрецы Амона, которые господствовали уже фактически на юге, надеялись впредь потребовать и власти над Дельтой, где также самостоятельный маркграф заботился о защите границ. Впродолжение 17-и лет царствования Рамсеса XII (почти от 1102 до 1085) пребывающий в Танисе маркграф Смендес получил в жены Тант-Амон, вероятно дочь фараона, считавшуюся наследницей царства, и обеспечил за это наследственное право верховному жрецу Херигору свободную власть в Верхнем Египте; Рамсес же ХII еще при жизни был забыт. Дела Нубии на рубеже столетий неясны. Правда, случайно вице-царь Куша упоминается рядом с Херигором; древний титул был связан только еще с маленькой полосой при Ассуане, тогда как на почве колониальных городов уже распоряжались эфиопские властители, которые сделали своей резиденцией Напату (см. стр. 532).

Непрерывно возрастало в Новом Царстве письмоводство для целей управления: самые акты прежде всего были назначены в архив, и для пользования с них делаются постоянно новые копии. Следствием такой громоздкой системы, до которой по большей части падки низшие инстанции, были бесконечные письма и протоколы то о громадных годовых доходах фиванских храмов, то о поденном вознаграждении партии рабочих, или плате за наем осла. Чрез это падают часто полосы света на положение рабочего класса в то время, когда было неизвестно вознаграждение чистыми деньгами. Плата натурою как со стороны государства, так и со стороны храмов, их многочисленным партиям рабочих выдавалась не отдельным лицам, а по группам. Если главный рабочий был груб и плутоват, или сверх того, заведывавшие уплатой – неисправны, то было много нужды, бедствия и неудовольствия. Не все рабочие были крепостными, но, вероятно свободный находился вообще еще в худшем положении, чем крепостной. Впрочем относились мягко и к слишком продолжительным паузам рабочих, и для прогульных дней у отдельных из них считались заслуживающими внимания самые удивительные извинения. Голодающие paбочие привыкли понуждать громкими заявлениями и волнениями к выдаче своей платы, когда имеющие на то поручение писцы упорно забывали срок. В 29-й год царствования Рамсеса III дошло это до того, что главный царский чиновник управления отвечал указом на горькие жалобы рабочих: «Если я не пришел к вам, то это ничего не значит, потому что я не мог ничего принести с собой. Что же касается вашей болтовни: «не воруй нашего хлеба (жита)!» разве я, генерал-губернатор именно на то назначен, чтобы красть?» Какой вопрос! Из эпохи Рамсеса девятого имеется также подобное известие, из которого впрочем виден уже усовершенствованный путь жалобы: на этот раз дарят рабочие и судье «два ящика и письменный прибор». Для таких даров могли опять-таки давать средства сокровища гробниц.

С началом владычества сидевшего в Танисе царя Смендеса начинается, названная Манефоном по этой резиденции, двадцать первая династия, но прекращаются вместе с тем на долгое время наши исторические сведения о Египте. В Верхнем Египте правил Херигор и его потомки, как верховные жрецы со светскими полномочиями, причем они признавали танитских царей за собственно фараонов и вступали с ними в свойство. Манефон насчитывает семь танитян: Смендес (26 лет), Псусенн I (41 пли 46 лет), Нефельхер (4 года), Аменофеис (9 лет), Осохор (6 лет), Псинах (9 лет) и Псусенп II (14 или 35 лет). Имена этого списка более подтвердились памятниками, чем годы царствований. В Фивах следовал за Херигором, его сын Шанхи на короткое время, как верховный жрец; Пиноцем же I, сын Пианхи и супруг танитской царевны Хент-тауи, принял наконец царское достоинство. Это событие, совпавшее, вероятно, со временем Псусенна I (по египетски: Пасебхаенну), указывает на дальнейшее согласие между обоими домами, так как Псусенн принимает и со своей стороны сан главного жреца и оставляет его своему сыну Пиноцему II, который умер при царе Аменофеисе (по египетски: Амен-эм-опет), может быть, старшем брате этого второго царевича. Напротив Мен-хепер-Ра (вероятно Нефельхер Манефона), сын Пиноцема I, появляется сначала как верховный жрец Амона, потом как царь; духовный сан переходит при этой перемене на его брата Масахерту. Кроме них есть царевны, которые были «жены бога» Амона (стр. 617) и царевичи, которые носили менее высокий сан пред этим богом. Поэтому Верхний и Нижний Египет были при 21-й династии под властью четырех лиц: двух фараонов и двух верховных жрецов. В таком случае, должно быть, возникло и на севере страны в то время большое святилище Амона, не вредя преимуществу фиванского; вблизи его устроили Таниты свои гробницы; однако едва ли танитский главный жрец мог долго отправлять должность на ряду с потомком Херигора, имевшего тот же сан в том же самом месте. Предположение о нижнеегипетском храме Амона могло бы впрочем облегчить наше представление о возникновении знаменитого впоследствии святилища в ливийском оазе Сивах: следующая династия, ливийского происхождения, могла, после потери Фив, пересадить оставшийся на ее долю культ государственного бога в это безопасное и конечно, уже еще раньше признанное святым, место страны своего племени.

Папирус от времени Херигора и Смендеса, может быть, написанный еще при жизни последнего Рамессида, содержит составленный для собственного оправдания отчет Уну-Амона, чиновника Херигора, о его неудачном путешествии по морю в Палестину и Финикию, откуда он должен был привести строевой лес для новой барки бога. Смендес и Тант-Амон благосклонно приняли Уну-Амона, вооруженного маленьким изображением Амона путеводительствующего (по Ад. Эрману), «Амона путевого», но не дали ему ни одной из своих больших галер для дальнейшего плавания, позволив ему плыть на одном из купеческих финикийских кораблей. Как раз на первой пристани, в Доре, городе князя Цаккары Пади-эла, у Уну-Амона были одним из матросов похищены наличные деньги, которыми должен был быть оплачен в Библе лес с Ливанских гор. Кажется, что Пади-эль отклонил его жалобу, потом он сам вознаградил себя на счет какого-то цаккарца и оттуда бежал в Библ¹³⁵; здесь же поступил с ним князь города Сихарбаал просто как с мошенником. «Так я провел там 19 дней, и все это время он приказывал мне говорить: «удались из моей гавани!» Уну-Амон хочет уже войти в корабль, когда вдруг подействовали оракулоподобные речи одного пажа, который во время жертвы Сихарбаала схвачен был конвульсиями, и князь подверг допросу горемычного посланника. Крайнее презрение, при котором Сихарбаал отвергает устарелые притязания Египта, представляет резкую противоположность к вымаливавшим 300 лет тому назад помощь фараона письмам Риб-Адди из того же города (см. стр. 160 и 672). Сихарбаал велел принести «акты от времен своих предков и перечитать. Там было написано 1000 дебенов (=91 кило) всякого серебра; и он сказал мне: «если бы князь Египта был владыкой, а я действительно его слугой, то он (тогда уже) не присылал бы золота, думая, что я должен бы исполнить поручение Амона. Я не раб твой, ни раб того, кто тебя посылает... Прежде исходили из Египта изысканность и ученость до сюда, до моего местопребывания. А теперь – что это за попрошайничество, из-за которого тебя сюда, посылают!» Наконец, после многих унижений посланника Амона, отправив подарки Сихарбаалу, Смендес устроил дело. «Тогда князь обрадовался и позвал 300 человек с 300 упряжных волов и поставил над ними досмотрщика для рубки леса. Когда он уже лежал на берегу моря, Сихарбаал заметил грозно, что Уну-Амону слишком хорошо. «Я могу быть страшен, как море. С тобой не случилось того, что случилось с послами Ха-эм-уста, которые были задержаны здесь 17 лет, пока не умерли.» Некоторою ловкою лестью египтянин смягчает этого финикиянина; но при отъезде его подкарауливали его одиннадцать цаккарских судов. Буря освобождает его, бросает однако его корабль на берег Алашьи. Милость княгини Хатеби спасает его от смерти. Но достиг ли лес когда-либо до Фив, можно сомневаться.

21-я династия кажется при последнем своем владыке, Псусенне II предприняла попытку заставить себя снова уважать в Азии. Согласно израильскому преданию, Соломон получил дочь фараона и, как приданое, ханаанский город Гезер, после того как его тесть завоевал этот пункт: это хронологически может подходить только к названному фараону, т. к. нельзя допустить, что Египет именно тогда переживал почти полтора столетия глубочайшего мира. Строительная деятельность приостанавливается; в 1000 году хозяйственные постройки Рамессея уже так осели, что их местами могли пользоваться, как местом погребения. И эти цари, не смотря на свой жреческий облик, бесславно бросили борьбу с ворами из-за гробниц древних властителей: уложили угрожаемые мумии окончательно в скрытую, лишь слегка во внутренности расширенную расселину скалы над Дер-эль-Бахри и положили туда же тела собственных родственников, довольные, что нашли по крайней мере безопасное место, и без хлопот о погребении согласно культу. Таким образом лежали почти 3000 лет величественные Тутмосы, Сети и Рамсесы замурованными в шахте; потом еще впродолжение семи лет они при случае бывали жертвою воровства, пока не вырвали у феллахов тайну их открытия, и в 1881 году не доставили музеям находившегося в этом тайнике.

В Бубасте уже давно обладал руководящим влиянием начальствующий наследственный предводитель наемных войск из ливийского княжеского рода. С тех пор, как ширтани (см. стр. 616) исчезли при наследниках Рамсеса, их ливийские сотоварищи, некогда воины машаваша, стали представлять единственно искусную в битве составную часть государственного войска и приступили, наконец, к занятию Дельты путем новых переселений. Немарт в Бубасте, «вельможа из вельмож» и рожденный от одной танитской царевны, получил в жены родственницу царского дома: сын их был Шешонк. Он взял себе и своему сыну Осоркону дочерей Псусенна II в жены, и мог считать престол обеспеченным за потомством своего рода. Убежавший от Соломона Иеровоам нашел у него уже тогда защиту; но так как для израильтян пробил час раньше, чем для их покровителя, то продолжалась война в Палестине между наследником Соломона Ровоамом и сообщниками Иеровоама уже несколько лет, прежде чем новая двадцать вторая династия Бубаститов достигла правления.

Тогда-то вмешался царь Шешонк I (950–929), библейский Сисак. В Карнаке сохранилась бо̀льшая часть списка палестинских городов и местностей, которые завоевал Шешонк, вероятно, между 950 и 949 годами. Иерусалим стоял, должно быть, среди 23 стершихся имен, так как Ветхий Завет повествует точно об увозе сокровищ Соломона. Из остальных 133 имен довольно много принадлежит к северному Израилю: таким образом Иеровоам обязан своей победой над Иудой действительно только появлению египетской боевой силы. Долго ли оба израильские государства после того оставались обязанными платить дань, неизвестно; по позднейшим иудейским предположениям 30 лет.

Хотя ливийцы из Бубаста приобрели двойную корону, как представители военной силы, начали со счастливых подвигов в Азии и владычествовали 170 лет, упадок Египта при них пошел еще быстрее. Цари сооружали постройки в Мемфисе и городах Дельты, выискивали воспоминания о Рамессидах и называли по временам своих младших сыновей или двоюродных братьев «царские дети Рамсеса»; во всем остальном удержались однако обыкновения танитов. Шешонк I, главною женой которого была Карама, получившая снова титул «жены бога», поместил своего сына Юпуаата на ряду с собой, в качестве верховного жреца Амона, как это сделал и Пиноцем (стр. 660). Опасность от Эфиопии угрожала Египту все более и более. Об Осорконе I (929–914), его преемниках Такелоте I-м и Осорконе II-м не известно почти ничего; Такелот II, вероятно преемник Шешонка II, правил приблизительно с 889 до 874 года, боролся до одиннадцатого года своего царствования с мятежами во всех частях Египта, повелел потом чрез своего сына Осоркона упорядочить снова в Фивах службу Амону, но, потом, по-видимому опять имел повод жаловаться на смуты. Несомненно, что отдельные ливийские властители городов, которые были равны с ним, начали чувствовать себя около этого времени самостоятельными. Шешонк III, судя по надписям важных для определения этих времен царствований гробниц Аписов, сидел на престоле 52 года, т. е. приблизительно до 822 г., между тем как его даты «в углу Бубастидов» храма Карнакского только доходят до 29 года и затем прекращаются. Фивы, должно быть, таким образом попали в эфиопское владение около 840 г. Оба последние царя этого дома, Пимай (822–820) и Шешонк IV (820–около 780) должны были, вероятно, бороться из-за среднего Египта; войско Шешонка достигло даже до острова Сехель у первого водопада.

С этого времени распадается царство и внешним образом. При начале похода, который привел эфиопского царя Шанхи около 770 года в нижний Египет, мы видим следующую картину. В Саисе восстал царь Тефнахт, который включил Мемфис в свою область и возымел намерение восстановить здесь царство фараонов. Из других четырех «царей», вероятно, трех нужно считать родственниками Бубаститскому дому – это: Осоркон в Бубасте, Юпуат из Тент-рему и Немарт из Шмуиа (великого Ермополя); они примкнули «как собаки» (по Пианхи) к Тефнату, между тем как четвертый, Пефтудибаст из Ираклеополя (Ахнас), держался стороны эфиоплян. Прочие 15 приверженцев Тефнахта, по большей части предводители наемного войска, обладавшие городскими округами; двое называют себя наследными князьями; в Летополе во главе стоит верховный жрец Гора. Манефон смотрит на это положение как на «двадцать третью династию», в которой он насчитывает одного за другим царей: Петубаста, Осорхона, Псаммуса и Зета.

Пианхи, как сообшает его большая надпись на горе Баркал у Напаты (см. стр. 533) совершенно не по-египетски ясно, лично двинулся в 20-м году на Египет, так как уже в месяце Тоте 21-го года своего царствования он повелел поставить памятник на родине. Таким образом начало его царствования падает на 790 г.; производит его род от Херигора, по той причине, что сын последнего (стр. 660) носил то же имя, нет никакого основания. Выбор имени Пианхи для эфиопского царевича вероятно выдвигает на вид только противоположность Бубаститам, которые со своей стороны, минуя 21-ю династию, желали примкнуть к Рамессидам. Оба военные правителя Пианхи в Египте, Пуарма и Ламерсекни, несчастливо сражались с Немартом, между тем как Тефнахт угрожал Ираклеополю. При этом известии собирается сам Пианхи, празднует в Фивах пред Амоном новый год и спешит потом по его словам «заставить страны Нижнего Египта попробовать вкус моих перстов.» После сильной обороны Немарт должен был сдаться в Ермополе; высший властелин вступил, торжественно принятый, в город, но не позаботился о женах и придворной прислуге Немарта, только освидетельствовал прежде всего добычу и назначил ее частью для Амона. «Его Величество пошел дальше в конюшню и в жеребятню. Он заметил, что эти животные должно быть голодали, и сказал (Немарту): «клянусь, хуже меня тяготит, чем все грехи, которые ты учинил, что мучил лошадей!» – Укрепления при входе в Фаюм также не устояли; Мемфис, напротив, который был окружен новою стеною, пал лишь после нападения приступом со стороны реки. Как Пианхи тотчас позаботился об охранной страже для храма Пта, как он сам паломничал туда, а затем в Илиополь в храм Ра, рассказано нами с точностью в надписи, которая ценна для знакомства с церемониалом и, вместе с тем, проливает свет на мелочность эфиопской набожности (см. стр. 534). Уже в Мемфисе Юпуат и другие мелкие князья предстояли пред Пианхи с данью; и когда победитель подошел к Атрибу, последовало всеобщее подчинение. Тефнахт остался только в том отношении упорен, что принес присягу на верность у себя на родине в Саисе пред посланниками Пианхи. Но попытка «освобождения» Египта не удалась.

В течение следующих 40 темных лет цари Напаты вероятно еще чаще поддавались ливийскому хозяйничанью. Сын Тафнахта Бокхорис называется в позднейших греческих описаниях то мудрым законодателем и умным судьей, то скупым слабым человеком и непочитателем богов: Манефон делает его единственным представителем двадцать четвертой династии и допускает, что он был взят в плен Сабаконом и сожжен. Существование этого царя и его притязание на царство удостоверяет только гробница Аписа в Серапее в Мемфисе от 6-го года.

Второй или третий наследник Пианхи, Сабакон, в действительности снова подчинил всю страну в 728 (или раньше) году. В Фивах мы находим сестру Сабакона Аменердис, называемую часто женою бога Амона; она была дочь царя Кашты, выступает как правительница и супруга младшего Пианхи, который также встречается по-видимому, как царь. Сабакон у Манефона – основатель двадцать пятой династии, признанной, наконец, эфиопскою, имел временный недоразумения с Саргоном Ассирийским; на него смотрят, как на союзника Ганнона, царя Газы и Севеха библейского, на помощь которого надеялся последний израильский царь (см. стр. 66). Себихос (по-египетски Шабатака), сын Сабакона и наследник, построил маленький склад на святом озере Карнака, где еще можно видеть его изображение с разными неегипетскими украшениями. Амон обещает повергнуть все чужие страны к его стопам, для чего у него были, конечно, хорошие средства при ассирийском вторжении. Победа Синахериба в 701 году при Алтаку (см. стр. 70 и 213) была одержана над союзом, который уже давно составился для освобождения Иерусалима и в котором едва ли не принимали участия египтяне. Геродот рассказывает о «жреце Гефеста Сефе», наследнике Сабакона, следующую благочестивую легенду. Синахериб двинулся против Египта, обезоруженного восстанием воинов; но посланные богом полевые мыши в лагере у Пелусия пожрали будто в ночное время все кожаные части вооружения и жилы лука неприятеля: Сеф был спасен. Мыши (а еще более крысы), – предвестники чумы; в этом отношении данный рассказ согласен с библейским о спасении Иерусалима от Синахериба.

Серьезную борьбу против ассирийцев за египетские владения предпринял только Тахарка, который, служа с молодости в эфиопском войске, в 693 г. до Р. X. низвергнул и умертвил Себихоса. О столкновении с Ассаргаддоном, об уничтожении эфиопского владычества к северу от Ассуана и о занятии Фив войсками Ассурбанипала см. отдел I-й, стр. 72 сл. Верховенство Саргонидов (с 715) было не долго. Опираясь на большинство городских князей и номархов, которых Ассурбанипал поименовывает до двадцати, великий царь Ниневии думал во всякое время удержать решающее слово и здесь, на далеком Ниле. Однако-ж именно, благодаря быстрому следованию чужеземных завоеваний, партикуляризм, это дурное наследство Бубаститов, был там внутренно сломан. При уходе грабителей Фив, Нехао, князь Саиса и Мемфиса, стоял гораздо ближе к цели, чем Тефнахт столетием прежде. Смерть не позволила Нехао сорвать уже созревший плод.

Чтобы проложить себе дорогу «во владыки обеих стран», сыну его Псамметиху пришлось преодолеть только уже ничтожные затруднения. Он продолжал платить дань Ассирии и дал при этом особенном случае, может быть, несколько больше. Через это сохранил он вместе с тем нужную опору против стремления к возвращению Танут-Амена, только что изгнанного ассириянами в Нубию преемника Тахарки. Эфиопская царевна Шепенопет, племянница Аменердисы, управляла при Псамметихе I, как жена бога в Фивах: таким образом она старалась о добром согласии с Эфиопией; только дочь нового царя, Нитокриса (Нейтакерт), должна была быть признана, как будущая наследница. Если же большая часть египетских мелких князей была за Псамметиха, то другие могли плохо подшутить над ним. Чем глубже Ассурбанипал вдавался в свои восточные войны (стр. 75), тем более подымались виды фрондирующих мелких соправителей в Египте на восстановление «равновесия», чего естественно только очень желали эфтопские цари.

От Ливии нечего было ожидать Псамметиху подкрепления. Узкая страна совершенно стрясла с себя излишек населения и перенесла тотчас после этого эллинскую колонизацию (том IV, стр. 221). И дельта Нила несомненно уже в VIII столетии была охотно посещаема купеческими судами расцветающих малоазиатских греческих городов; отсюда лучшие сведения об эфиопском завоевании, об освобождении, благодаря азиатскому вмешательству, и «царствовании двенадцати» (додекархии) у Геродота. Теперь союз с этим чужеземным народом показался тем привлекательнее, что он, благодаря Гигесу (см. том IV, стр. 53), был объединен в сильное царство. Скоро Псамметих получил возможность, благодаря ионийским и карийским (т. е. лидийским) военным отрядам, освободиться от докучных городских и областных князей. Верховное господство Ассирии исчезло с ними (в 660 г., см. стр. 76).

Государство, которое, благодаря благоприятному всеобщему положению в Передней Азии, со Псамметихом I (664–616) саисским получает почву и держится круглых 140 лет, только по внешности походит на фараоновский Египет. Влияния эллинства, и притом эллинства около 600 г. до Р. X. – действуют теперь и во время владычества персов еще отнюдь не к пользе. Но эти пришлецы с севера, сначала поселенные Псамметихом у Бубаста и на Больбинитском устье (в «Милетском Лагере», т. е. Базаре), дали для новой египетской династии надежную опору. Если ионийский наемник среди населения Нильской долины и был не так любим, как прежде ширтанский солдат (стр. 616) или земляки сирийца Теруры (стр. 646), то он держался с путешествующими вверх и вниз по реке торговцами своей нации; даже в Великом Оазе действовала позже греческая фирма. Но для истории этой эпохи важно, что только греки изложили ее в связи, хотя односторонне; собственные памятники эпохи Саитов дают к этому изложению скорее культурно-историческое дополнение в частностях.

Главная перемена внутри царства походит на ту, которая впоследствии наступила для Эллады с переселением Константина в Византию. Верхний Египет теряет скоро последнюю тень своего прежнего значения; и так это осталось. «Стовратные Фивы» пришли, не смотря на все гордые и благочестивые воспоминания, в неудержимый упадок, нести расходы из-за которого хотя бы для колоссальных храмов, государственной казне было уже не по силам, хотя мятежные цари эпохи персов ставили себе за честь восстановлять обрушившиеся стены или колонны в Карнаке и Мединете-Хабу, чтобы потом блистали там их имена; кажется, что еще до конца дома Саитове «жены бога» оставили свое совиное гнездо, чтобы растрачивать при дворе свои доходы. Мемфис же, как в древние времена, снова сделался средоточием страны. Его счастливое положение в пункте развития системы Дельты дало ему перед Фивами географическое преимущество, аналогичное тому, каким владел Коринф пред Афинами; Саис, резиденция Псамметихидов, оставался притом городом незначительного объема, хотя его и старались поднять при помощи великолепных сооружений.

Соответственно изменившимся условиям, возымели теперь притязания Пта и Осирис (см. стр. 635 и 638) на ушедшую от Амоновой семьи богов верховную власть, при чем Осирис из владыки мертвых развился во властелина неба. Исида держалась около него, если временно и стесненная ливийскою Нейт (стр. 639); Гор наследовал Ра. Этим воззрениям, которые в основе восстановляли чистое древнейшее учение, соответствовали также и выбранные из предания образцы. Воспроизводились письменный язык и выражения, титулы и имена Древнего Царства; образованные круги тщеславились знанием древности, которое наполняло Геродота благоговением; ср. подобные же вкусы Набунаида (стр. 90). Естественно, что искусство не отставало: человечки с гусями и женщины с корзинами, рыночные сцены и картины жатвы употреблялись снова, как украшение гробниц, все в строгом стиле предков, но с небольшими отступлениями от исчезнувшей действительности.

Живыми красками пробегает «история» саитских властителей по эллинским источникам. Что Псамметих I (по-египетски Псемтек) невозможным образом повелел наследовать начало истоков Нила и древность языка, об этом сообщается подробно, а о том, что он сильно укрепил пограничное место Дафнэ при Пелусии. Марею на западе и Элефантину на юге, взяли обратно филистимский город Азот после 29-и летних усилий и удержал от вторжения в Египет дошедших до Палестины скифов – лишь вкратце. Царь умер после долгого правления, как раз в то время, когда обнаружилась неотвратимость падения Ассирии (стр. 77) и произошел переворот в группировке держав Передней Азии; союзная Лидия, кажется, нашла однако сопротивление в своем непосредственном соседстве. Нехао II (610–594), сын Псамметиха, подвинулся в 608 г. в Палестину и приглашал бывших ассирийских вассалов к мирному подчинению; еще теперь некоторые из этих князей, в том числе иудейский царь Иосия, защищали дело ассирийцев. При Мегиддо (Мигдол; см. стр. 88) они были разбиты наемниками Нехао. Победитель посвятил свои испытанные в битве латы Аполлону Бранхидскому в Милете, как знак дружбы для лидийского царя, светского властелина святилища. После того Нехао взял «великий город Кадитис»; в Рибле, близ него находилась некоторое время главная египетская квартира. Отсюда распорядился Нехао о престолонаследии Иудеи. Однако, не смотря на выигранное сражение на той самой почве, где однажды Тутмос III начал покорение Сирии (стр. 621), новая попытка расширения имела быстрый конец. В 605 году войско Нехао было совершенно разбито Навуходоносором при Каркемише (Кархемише, стр. 88) на Евфрате, позже 601 года ни одного азиатского города не было во владении Египта. Замечательное повествование Геродота о плавании вокруг Африки, которое было совершено в течение трех лет по повелению Нехао финикийскими мореплавателями, предполагает во всяком случае долговременное господство царя в Финикии. То, что Нехао затем снова начал прорытие канала от Дельты к Чермному морю, но приостановил сооружение после потери 120000 рабочих, оказывается однако ясно легендой.

При Псамметихе II (594–589), от времени которого памятники гораздо чаще, чем от времени его отца, Египет попытался сделать земельные приобретения на юге. Войско дошло до Абу Симбеля или еще дальше; его наемники (вероятно кипрские), умевшие писать по-гречески и финикийски и бывшие под начальством Псамметиха, сына Теокла, нацарапали на память о себе свои имена на колоссальных статуях храма Рамсеса. По Геродоту, царь умер еще до окончания войны.

Априэс (Уахаб-Ра) следовал за ним. Египетская политика мечтала вторично о приобретениях на жаркой почве Сирии-Палестины. Скудные сообщения, которые сохранились о движении Априеса в Финикии, в особенности на море против Тира и Сидона, дополняются библейскими сведениями о ненадежности фараона «Хофры» во время крайней нужды Иерусалима (стр. 166). После падения города и гибели Иудеи могущество Навуходоносора в Западной Азии было непоколебимо. Надпись правителя города Элефантины, Нес-гора, повествует сверх того о смутах в Верхнем Египте, укротить которые удалось, по-видимому, только хитрым обманом. И вмешательство Априеса в беспрестанные войны ливийцев с киринейским греческим царством было неуспешно. По Геродоту, оно повело даже к падению властителя, так как его полководец Амазис воспользовался нежеланием национального египетского войска подвергать себя новым поражениям на западе, чтобы самому сделаться царем. Во главе своего чужеземного наемнаго войска Априес выступил будто против Амазиса, но при Момемфисе был побежден и взят в плен. Некоторое время содержавшийся под слабым надзором, низверженный был, наконец, принесен в жертву негодованию народа, а потом погребен в царской гробнице. Вымысел здесь еще нет возможности отделить от правды. То, что Амазис отнюдь не был «ничтожного происхождения», как полагает эллинское повествование, теперь несомненно: его мать Тесат-эн-Хест была дочь Псамметиха II. Напротив, кажется становится ненадежным, благодаря одному из сообщенных Г. Даресси текстов, существовавшее до этого времени предположение, будто Амазис и Априэс вели правление несколько лет в согласии друг с другом: Амазис объявляет в третий год своего царствования о смерти Априэса в битве с ним. Отрывки одной надписи Навуходоносора допускают указание, что вавилоняне в 568–67 годах вторгнулись в Египет; может быть, в связи с этим стоит перемена на престоле. Для конца правления Аириеса дата Геродота – 564 год кажется слишком поздней. Амазис, который, не смотря на все, смотрел на своего шурина, как на законного предшественника, начал считать свое собственное господство, может быть, уже с 570 года.

Рассказ относится к царствованию Амазиса, определенному в 44 года, как к доброму старому времени. Но внешняя политика царя лишена какой бы то ни было великой черты. Между греческими анекдотами, в которых Амазис, как личный друг Фалеса, Бианта и т. д., управляет, как мудрый законодатель и ласковый благодетель, проскальзывает косвенный свет, который выставляет его просто, как тертую лисицу. Его цель была только выиграть для Египта короткую отсрочку. Он смотрел спокойно на падение Лидии: то, что говорит Ксенофонт о египетской помощи – басня. А если он действительно занял случайно остров Кипр, то очистил его потом перед персами. После падения Сард его взяла забота, откуда он будет брать эллинские войска; для этого он стал вести переговоры с прочими оставшимися городами восточно-эгейского берега в отдельности, одаривать их храмы так же, как когда-то Нехао храм Бранхидский (стр. 666). Известная история союза между Амазисом и Поликратом Самосским типична именно относительно пользы, которую «тростниковый жезл – Египет» мог оказать другим в нужде.

Во всяком случае эллины могли расчитывать везде на предупредительное обращение; даже с беспокойными Киренами Амазис поступал мягко. Недалеко от позднейшей Александрии у канопского устья Нила поселилось около 700 греческих купцов, как полагают, ионийцев и Теоса. Фактория возросла до города иностранцев и получила название «Могучая кораблями»: Навкратис. После погрома Лидии, т. е. в 545 г., Амазис нашел полезным собрать в Навкратисе теперь вдруг нахлынувшее переселение из ионийских и дорийских городов, запрещением на будущее причаливать с товарами в других местах. Город получил самоуправление и в качестве святилища – Эллений, в котором принимали участие девять полноправных городов и островов; конечно, его затмил блеск аполлонова храма милетцев, отпрыска храма Бранхидского. Греческое предание оказалось благодарным царю Амазису по меньшей мере за двадцатилетнее покровительство эллинству. Менее хвалит его египетское: в написанных демотическим шрифтом отрывках одного текста из эпохи Птолемеев, в числе различных ссылок на прошлое, порицается Амазис за то, что он будто конфисковал доходы храмов Мемфиса, Илиополя, Бубаста и Саиса, чтобы платить наемникам; в заключение боги должны были отказаться от многих богатств и поземельных владений.

Быстро удалось колоннам войска Камбиза завоевание страны летом 525 г., три четверти года спустя после смерти Амазиса. При Пелусии были побеждены, после жестокого сражения персами, дорогие наемные войска Псамметиха III, последнего Саита; изменник, галикарнасец Фанес, как говорят облегчил Камбизу переход чрез пустыню. Псамметих двинулся обратно в Мемфис. Город защищался, переходя от излишнего рвения в малодушие, только короткое время, и с ним, как говорят, было поступлено жестоко. Точно также повествует сказание о других жестокостях Камбиза (см. стр. 137): истребитель дружественного эллинам рода Саитов мог быть непременно только крайне злым человеком. Псамметих III, кажется, присягнул на верность, как будущий князь-данник, но немедленно стал готовить восстание, а потому приговор его к смерти был неизбежен.

Египет потерял своего государя и платил дань в Сузу вместо Саиса. Навкратис же лишился своего, само собою разумеется, невозможного при персидском владычестве преимущества складочного места. Этим собственно исчерпываются все нововведения 200-летнего, часто прерывавшегося восстаниями времени персов. На народность, культуру, религию скупо посеянные высшие чиновники персидского происхождения не оказали ни малейшего влияния; даже постоянный гарнизон в «Белом укреплении» Мемфиса не каждый раз присылался из отдаленного Ирана: неегипетских подданных великого царя довольно было и для такой службы. Поэтому египетская культура могла развиваться дальше, почти без помех. Некоторое время, кажется, еще продолжалось пристрастие к Древнему Царству у высокопоставленных. Под защитой пирамиды Унаса (стр. 594) на поле Саккара искали себе еще в 450 году состоятельные люди последнего упокоения в безопасных шахтах, так и при Дарии I какой-то Псамметих, а после него его сын Петенисис; собрание превосходно сработанных в выдержанном стиле драгоценностей содержала открытая весною 1900 г. гробница флотского предводителя Цанахибу. В другом месте этого древнего поля мертвых в 482 г. (четвертом году царствования Ксеркса) были похоронены египтянин Аба и его сирийская супруга Хетабу их сыном Абсели, который велел присоединить к грубым иероглифам еще арамейскую надпись. Пристрастие к массивным каменным гробам из редкого материала возрастает: придают особенное значение заполнению внутренних и наружных плоскостей изображениями и письменными знаками: князь Нектанеб, потомок последней туземной династии страны и современник Александра, оставил после себя гроб, на котором помещено кроме 1000 изображений еще 20000 иероглифов. Почитание животных принимает теперь полное развитие и идет гораздо дальше Аписа и Мневиса (стр. 589 и 638); начинают бальзамировать копчиков, ибисов, баранов и кошек, подобно людям, завертывать в пелены, делать им гробы и тому подобное, пока в эпоху Птолемеев и римскую ни крокодил, ни змея, ни рыба, ни собака, ни мышь и жук не остались пощаженными набожностью, впавшею в детство.

И Саис открыл ворота персидским царям. Камбиз появился там, как законный фараон, облекши себя пред именем Месут-Ра (дитя Ра) и совершил в храме Нейт (стр. 639) торжественные жертвенные обряды, после того, как он освободил святилище от вломившихся в него: вероятно, от своего собственного войска. Об отправлении корпуса в западный оаз Амона и таинственном исчезновении его в пустыне мы узнаем только из греческих источников, между тем как лучше засвидетельствован успешный поход против Эфиопии (в 524 г.). Одна, вероятно, происходящая из Напаты надпись эфиопского царя Настесена упоминает одного неприятеля «Кембесудена», который вторгнулся на корабле в страну; при Дарии кушиты в Нубии были данниками персов и поставляли им войска.

Дольше, чем следовало для прочности своего престола, Камбиз пребывал в долине Нила, до 522 г.: когда его призвало домой восстание Гауматы (стр. 137), он передал Египет наместнику Арианду. События в Персии сделали последнего почти самостоятельным, и ему удалось покорение Кирены, но Дарий I удалил его в 517 г. насильно (стр. 141) и появился затем лично сам, чтобы включить в свою всеобщую административную реформу и доходное наследие фараонов. Жречества получили увеличение своих доходов, коллегии в Саисе были снова доведены до полного числа; то же могло происходить и в Мемфисе, Илиополе и других священных местах. Точно также у Дария оставались еще деньги для построек храмов, после того как он определил годовую подать египетско-ливийской сатрапии в 700 талантов (2 миллиона рублей) и обеспечил себя на ряд случайностей. Отрывки надписей извещают далее, что царь будто привел в исполнение также древний план канала к Чермному морю; но искатели сокровищ Индии едва ли пользовались когда-нибудь этим путем в Средиземное море.

Однако нового порядка было недостаточно, чтобы успокоить страну. Уже в 487–86 году один туземец, по имени Хаббаш, принял царский титул, принес в дар богине Буто участок, получивший с тех пор имя «Земля Буто», и ревностно заботился о защите морского берега. Ксеркс положил конец этой интермедии и передал своему брату Ахемену восстановленную сатрапию (ср. выше, стр. 143). Когда по умерщвлении Ксеркса (465 г.) наследование в Сузе представлялось спорным, началось восстание Инара, а в 450 г. Амиртея в Нижнем Египте (ср. стр. 145). Когда страна, наконец, снова признала персидское верховное господство (в 449 г.), Артаксеркс I Долгорукий предпочел оставить сыновей бунтовщиков Тамираса и Паусириса князьями в их болотистых областях. Дарий II повелел еще раз произвести постройки при храме в оазе Харгех, который там основал Дарий I. Это почти последний памятник в Египте персидского царя.

С 415 годом Египет был совершенно потерян для Царства Востока и удерживал за собою независимость до средины следующего столетия (стр. 146). Саисский князь, Амиртей (II), может быть внук только что названного, добыл греческих наемников, объявил себя властелином обеих стран и прогнал персов, которым не дозволяли скорого возвращения затруднения в других областях их огромной монархии. Таким образом еще раз восстановленное царство выиграло время, чтобы вооружиться для будущей защиты извне, но оно не могло воспрепятствовать тому, что хорошо оплаченные помощники из Эллады (набранные теперь по большей части из полуострова Пинда), играли им как мячиком из-за своей прихоти. По всей вероятности подобные капризы были вызываемы денежными подарками египетских властителей, которые сами домогались престола: это то же самое явление, которое происходило в большем масштабе во время Диадохов, а потом при императорах преторианцев.

В 409 г. наемники свергнули Амиртея и отстранили его род от престолонаследия в пользу Неферита из Мендеса. Когда же новый царь принял в соправители своего сына Нектанеба, «народу» настолько не понравилась эта предупредительная мера, что Нектанеб должен был обратно удалиться в Себеннит. Уже в 404 году Ахорис из воинов-рабов возвысился до царя. Он правил до 391 года, и его набожность доказана на деле сооружением храмов в разных местах. Напротив его наследник Псаммутис, который, если Диодор имеет его в виду, говоря о Псамметихе царе Египетском», будто уже в 400 г. владел в Дельте, слывет за непочитателя богов, почему он и был признан только один год, и то не повсеместно. Храбрый человек был опять «Мутес», которого точно также терпели только год. Затем между наемниками произошел раздор. После того, как они умертвили второго Неферита, восстановилось «древнее право», вероятно, благодаря обратному призванию, когда-то изгнанного от двора, царевича Нектанеба I (в 385–363 г.). При нем Египет играл большую роль в восстаниях в Передней Азии. Но когда кипрский Эвагор, не смотря на союз с Нектанебом, подчинился персам, стала угрожающею опасность обратного завоевания и Нильской долины. В 374 г. появилось большое войско из Сирии под предводительством Фарнабаза. После нечаянного нападения на Мендес афинянина Ификрата, который начальствовал над греческими наемниками, вступили в спор оба полководца; Нил поднялся, и Египет был спасен. Тах (363–361 г.), сын Нектанеба, воспользовался даже ближайшим большим восстанием в Сирии, чтобы вторгнуться туда с военной силою (стр. 148). Однако греческие наемники послужили гибелью для этого хорошо налаженного предприятия: спартанский царь Агиселай, который еще в свои прежние годы «проплыл море за деньги», объявил себя вдруг за двоюродного брата Таха Нектанеба (II); составитель упомянутого на стр. 667 демотического текста как будто даже знает, что персы поддерживали этот переворот. Тах, который уже был в Сидоне, увидел, что его войско перебегает, перешел сам к великому царю, которым он был учтиво принят. Агесилай должен был между тем низложить нового мендесского претендента на престол, и вскоре потом умер.

С восшествием на престол Артаксеркса III в Персии (358 г.), началась снова борьба. Нападение царя на Египет отбили греческие полководцы Нектанеба II, Диофант и Ламий; но поддержка последнего всеобщего восстания в береговой стране Передней Азии привела сюда еще раз персов. С обеих сторон сражались греческие войска в последних битвах в Дельте. Чтобы ничего не было продано неприятелями по взятии Пелусия и Бубаста, Нектанеб, должно быть, убежал со своими сокровищами в Эфиопию; его родственники остались в Египте, и он сам нашел себе гробницу, может быть, в Мемфисе. Как царь-строитель, Нектанеб II (361–343) превзошел значительно всех прочих мятежных царей. Великолепный, выстроенный только при Птолемеях и оконченный к римской эпохе храм Исиды на острове Филэ (см. таблицу при стр. 673), был заложен им; далее найдены остатки его деятельности в Мемфисе, Илиополе, Себенните, и особенно в Фивах, храмы которых вообще со времени Амиртея II сделались снова более предметом забот.

Краткое время последнего персидского управления (343–332) без памятников; значит, Артаксеркс поступал по образцу Камбиза или еще хуже (стр. 149). Когда македоняне проникли в Азию, и Александр выиграл сражение при Иссе, выступило против него как будто новое царство Египетское под начальством его земляка (родственника?) и личного врага Амипты, сына Антиоха. Этот приверженец персидского царя с поля битвы тотчас пустился в море к Дельте с несколькими тысячами греческих наемных воинов и уже занял Мемфис, как вдруг, воодушевляемые персидским наместником Мазаком, окрестные жители напали на малочисленную беззаботную толпу. Аминта погиб при этом. Почти год спустя после того, в конце 332 г. Александр Великий вступил со своими фалангами в Египет (см. об этом IV том, стр. 114) без сопротивления.

Период ровно в три столетия египетского культурного развития, примыкающий к македонскому завоеванию, обещает много потому, что более внимательное исследование почвы в недавнее время дало еще пока подавляющее множество материала в папирусах. О жизни и сношении всех классов народа, об управлении страны, областей, храмов и деревень, о праве, о веровании и нравах находится теперь в музеях множество свидетельств. «Впоследствии, когда эти демотические документы будут более понятны, можно будет иметь от них большую пользу; так как вместе с греческими одновременными папирусами они дадут картину эллинского Египта, которая будет гораздо более полна, чем картина любой другой эпохи долины Нила» (Ад. Эрман). Только часть этого, насколько это удалось, пока обработана. Политическая история царства Птолемеев, поскольку она соприкасается с другими культурными государствами, входит в рамки начинающейся Диадохами эллинистической эпохи (см. том IV, стр. 60 и 302).

Наделенный при великом разделе сатрапий после смерти Александра (том IV, стр. 124 и 139) Египтом, прибыл туда осенью 44-х летний македонский полководец Птолемей, сын Лага. Несовершеннолетний сын царя, Александр Эг, никогда не видел Египта, но на надписях сатрапа считается как властитель, даже после того, как он (в 311 г.) был умерщвлен Кассандром (см. том IV, стр. 128). Только в 304 году принял Птолемей I титул царя и прозвание «избавителя» (Сотер); вероятно, в подражание Антигону. В конце 285 г. Птолемей Сотер в преклонных летах сложил с себя управление в пользу своего сына, рожденного в 304 г., Птолемея II-го Филадельфа (284–247), и умер спустя два года после этого. За этим следовали по прямой линии: Птолемей III Эвергет (247–221), Птолемей IV Филопатор (221–205) и до 198 несовершеннолетний Птолемей V Эпифан (ум. в 181 г.). Последний оставил после себя троих, опять несовершеннолетних детей: наследника престола Птолемея VI Филопатора, дочь Клеопатру и Птолемея Евергета. Вследствие вмешательства Сирии (том IV, стр. 148) царство было разделено приблизительно на год: Филометор властвовал в Мемфисе, Евергет (теперь Птолемей VIII, так как у Филометора в 165 году родился сын, который считается Птолемеем VII¹³⁶ и носил прозвище Евпатора) в Александрии; от 169 до 164 правили совместно все трое, как «боги Филометоры». Временно изгнанный, Птолемей VI возвратился обратно в 163 г., между тем как Рим принудил его брата довольствоваться Киреной. Но в 146 году Филометор пал в Сирии; Птолемей VIII появляется через несколько недель в Александрии, умерщвляет юного Эвпатора и властвует рядом со своей сестрой и ее одноименной племянницей со многими перерывами до 116 года. Племянница Клеопатра приняла в соправители своего сына Птолемея X Лафира в 115 году (Птолемей IX был сын старшей Клеопатры и Евергета, умер в 119 году царем Кипра); он должен был удалиться в Кипр в 107 г. и уступить место в Египте своему брату Птолемею XI – Александру I. Александр убил свою мать; когда он умер в 88 году. Лафир возвратился. Ему наследовала дочь Клеопатра Вереника; она правила от 81 до 80 года одна, а потом вышла замуж за своего пасынка Птолемея XII – Александра II. Их совместное правление продолжалось только 19 дней: Птолемей ХIII Авлет («игрок на флейте»), младший сын Птолемея X, умертвил обоих, и властвовал сперва от 80 до 58 года. По его изгнании и ранней смерти его старшей дочери Клеопатры Трифэны, вступила на престол младшая Вереника (58–55), и утратила его потом вместе с жизнью в пользу отца, возвратившегося с римской помощью. Авлет сам оставил Египет в 51 г. своему десятилетнему сыну. Этот Птолемей XIV, находившийся в постоянной ссоре со своими сестрами, Клеопатрой VII и Ареиноей, был побежден Цезарем в 47 г. и утонул во время бегства в Ниле. От этого времени до 44 года царствовали Клеопатра и ее младший брат Птолемей XV совместно; последний исчезает, а на его место выступает с 36 г. рожденный в 47 г. Цезарион (Птолемей XVI), отец которого был, вероятно, К. Юлий Цезарь (том IV, стр. 396). При разрушении государства Птолемеев в 30 году мать и сын были умерщвлены; одна дочь Клеопатры от М. Антония (см. там же, стр. 403), Селена, должно быть впоследствии вышла замуж за мавританского царя Юбу. С Птолемеем, сыном этой пары, угас род на дальнем западе (см. там же стр. 408).

Александрия, блестящий город торговли, двора и учености выплывает из ничего с началом птолемеевской династии и сияет уже после нескольких десятилетий во главе эллинистического востока. Само собою разумеется, история основания резиденции Александром Великим чрез короткое время рассказывались без затруднения. Наряду с истинно сказочными частностями этого греческого повествования явился древнейший со времени Александра египетский памятник: гранитная «стела сатрапа» от седьмого года царствования царя Александра Эга, т. е. около 317 г. до Р. X. (см. выше). Надпись извещает об отдаче «страны Буто» (стр. 166) ее богине и начинает: «Его Величество был в Азии (читатель должен ошибочно добавить к этой старой известной формуле: в походе); между тем как в Египте был человек, по имени Птолемей, властителем; цветущий человек, с сильными руками, с разумным советом, правитель солдат... он воздвиг себе резиденцию, которая называется «укрепление царя (Мери-Ра-сотеп-эн-Амон) Александра, на берегу моря греков; раньше она называлась Ракота». Как показывает различительное египетское тронное имя, действительно, имеется в виду Александр Великий, тем не менее очевидно из содержания, что, по соображению современников, Александрия считалась основанной Птолемеем семь лет спустя после смерти завоевателя. Подобное же свидетельство, уже само по себе трудно опровержимое, только закрепляется, может быть, ближайшим исследованием похода Александра и наблюдением, что даже иссийская Александрия едва ли построена по собственному побуждению своего эпонима. У Александра было мало лишнего времени для Египта; посещение им оаза Амона решительно мифическое. Царь знал своего противника на востоке, он владел морем со времени падения Тира и Газы: путешествие на запад для отыскивания древнего бога или нового места для гавани при поспешности, было для воина, который ни разу не вступал в Верхний Египет, излишним. Он предоставил Дельту навкратийцу Клеомену; нанести тяжкий урон древней эллинской колонии не представлялось для него никакой побудительной причины. Птолемей I однако начал свое управление с немедленной казни Клеомена и низвел Навкратис до египетской провинциальной общины: это было самое подходящее время для основания новой столицы, опиравшегося на точное знание местности. Город, названный в честь великого завоевателя, получает великолепную гробницу Александра и его тело, о приобретении которого Птолемеем мы слышим различные рассказы.

Не будучи равен другим великим Диадохам как полководец, сын Лага показал себя опытным политиком как внутри, так и извне. Необходимость опираться, царствуя над чуждой страной, на греческие наемные толпы «македонян», не помешала ему прежде всего выставлять свое положение, как наследника фараонов и сына туземных богов. Был желателен новый бог, чтобы резиденцию, Петербург Египта, включить в число религиозных областей страны. «Сарапис» (Серапис; см. стр. 638), в которого был затем превращен Осирис, конечно охотно был признан, но он в своем александрийском главном святилище получил такой греческий облик, что всегда считался чужим товаром, хотя его производство из понтийского Синопа и основывается на недоразумении. При недавно произведенном исследовании александрийского Серапея, натолкнулись на два большие, искусно украшенные подземные места погребения.

Птолемей II украсил Александрию еще более великолепными постройками. Учрежденное им своеобразное ученое общество на государственный счет в Музее, оставалось, конечно вполне греческим и не дало для сведения о Египте ничего достойного наименования. За то царю представилось необходимым, в виду различного рода неудобств, взять несколько лучше под надзор долину Нила. Два места: Птолемаида при Абидосе и Крокодилополь в Фаюме (стр. 599), получивший теперь название по имени сестры и супруги царя Арсинои, были населены греческими наемниками, потомки которых образовали городское население. Подражание древними туземным примерам склонило второго Лагида вступить в брак с сестрой, овдовевшей уже два раза (см. стр. 148), и это стояло в противоречии с брачной политикой, превращенной его отцом в сеть, которая должна была охватить дворы большей части эллинистических культурных государств, что столь же мало осуществляло возлагавшиеся надежды теперь, как и в эпоху писем Амарны (стр. 627). И Птолемей III потом женился на своей сестре Веренике; дальнейшие же преемники считали этот способ единственно достойным их происхождения.

Три первые царя из рода Птолемеев, из которых воинственный Евергет выступает самым успешным во внешней политике, создали такое прочное положение в Египте греческому элементу, что он потом ничего не утратил из благоприобретенного, даже и при неблагоприятных обстоятельствах. Национальный египетский элемент должен былъ свыкнуться с этим. В стиле сношения царя с храмами прокрадывается ударение на свою личность. Вовсе не благодарение богам стоит на первом плане, но расплата жречества за царские дары (так именно в сухом почетном декрете канопском в честь Птолемея III и царицы Вереники); набожнее звучит постановление на «розеттском камне» Птолемею V. Оба документа изложены иероглифически, демотически и по-гречески в параллельных текстах: с находки черного базальта у Розетты (1799 г.) наука египтологии датирует свое начало. Постановка этого памятника произошла в 196 г., «ибо царь Птолемей, который живет вечно, который есть возлюбленный Пта бог Эпифан, сын царя Птолемея и царицы Арсинои, богов Филопаторов, осыпает храм благодеяниями», отпустил стране налоги и пошлины, уничтожил недоимки, отменил процессы против оклеветанных, именно по поводу своего только что наступившего совершеннолетия.

В предшествующие годы дела обстояли неблагоприятно для продолжения прочности дома Птолемеев. Не только эллинистические соседи, но и египтяне поднялись против него: известны в бивах туземный князь Горхетеп («год 4») и другой по имени Анхту, о 14 годе которого есть упоминание. Восстание юга, должно быть, таким образом, началось во второй половине правления Птолемея IV, которое при самом своем начале видело последнюю попытку переворота со стороны эллинского наемника с царским саном – Клеомена III спартанского. Как беглец из своей родины с малым отрядом, причалив к Александрии, он был подвергнут там заточению; вырвавшись (в 219 г.), он тщетно призывал удивленных жителей «к свободе» и бросился, наконец, на свой меч. Тем не менее Птолемей IV оставил после себя город, столь чуждый стремлениям к свободе, в диком восстании, которое имело в виду его любимцев, получивших в нем страшный конец. С этих пор «приятная чернь в Александрии» постоянно, и при римлянах, отличалась склонностью к беспорядкам.

Что уже дает понять и список царей (стр. 671), с его быстрой сменой лиц, начиная с Птолемея VII, последние полтора столетия дома Лагидов – печальный отдел истории Египта. Другое представляет из себя картина, если мы примем в соображение единственно только оставленные этой эпохой памятники. Век развития политической силы показался бы тогда убогим сравнительно с богатым сооружениями закатом: вот предупреждение об осторожности при суждении о более древних периодах истории Египта. Живописный храм в Филэ (см. приложенную таблицу: «Храмовые сооружения на острове Филэ от времен Птолемеев и римлян») прекрасные пилоны и гармонирующие колоннады Эдфу, Эснэ, Дендера – лучшее, что сохранилось вне Фив из образцов египетской архитектуры, происходит именно от времени, когда увеличивались смуты в страна и убийства среди царственных семей; не смотря на это, напр. в храме Дер-эль-Мединех (позади Мединет-Хабу) братья Птолемеи VI и VIII обильно жертвуют со своею сестрою Клеопатрою и по-братски носят совместно титулы. Многое по-видимому говорит за известное постоянство торговых сношений именно чрез Красное море. Связь с Индией удерживалась постоянно: посольство оттуда вскоре после гибели царства Птолемеев разыскало с успехом победителя Августа. В связи с благословением нильского орошения, от жатвенных даров которого цари, как и во все времена, получали львиную долю, доходы от портовых пошлин даже при плохом и легкомысленном управлении «флейтиста» (стр. 672, вверху) доходили ежегодно почти до 25 миллионов рублей.

С тех пор, как римское посольство в 168 г. отпугнуло простыми угрозами Селевкида Антиоха Эпифана уже из завоеванного им Египта (том VI, стр. 147), дом Птолемеев попал под опеку Рима. Птолемей VIII Евергет, которого его правдивые во второстепенных делах александрийцы называли «царь – жирное брюхо» (Фискон), наделал много позорного и бедственного; египетское государство упустило случай при этом остроумном палаче, стать снова своевременно на ряду с Римом. Вместо того Фискон, который мог смотреть на кровь, но не на войну, в затруднительном положении сам прибегал к покровительству римского народа. Обыкновенно и в последующее время птолемеевский претендент всегда имелся в Риме, или же посылал из Кипра или Кирены письма с просьбами в сенат.

Подобным кандидатом в фараоны, очень вероятно, был Лафир; иначе он не мог бы, будучи в продолжении почти 20 лет ограничен островом Кипром, войти, не завоевывая, в Палестину, пока иудейские полководцы снова не прогнали оттуда мать его Клеопатру и брата Александра. Когда однако в 88 году он завладел без содействия сената освободившимся египетским престолом, Рим находился под угрозой со стороны понтийского Митридата (том IV, стр. 70) и даже был вынужден (в 86 г.) просить Птолемея о его флоте. Лафир, хотя и принял посланного Суллой Лукулла с изысканным радушием, но крепко держал свои корабли. Запоздалая и осторожная попытка к самостоятельной политике не повлекла за собою никаких последствий: дело Митридата не имело ожидаемого успеха, смуты в Риме продолжались, и Лафиру выпала работа при сильном восстании в Верхнем Египте. Фивы, которые все еще были местопребыванием высших чинов управления, коллегий жрецов и царского банка, о деятельности которых свидетельствует ряд найденных документов, составляли опять средоточие для мятежников. На этот раз не было оказано никакого снисхождения издревле святому городу: царь предал его разрушению (в 83 г.); и когда землеописатель Страбон посетил спустя 60 лет это место, он нашел на обширном поле развалин только отдельные жилые селения.

Храмовые постройки на острове Филэ, восходящие к птолемеевско-римскому времени, с юго-запада, со стороны о-ва Еигэ. (По фотографии)

***

После смерти Лафира нет ничего более, кроме скандальных историй, которые преобладают во внешних проявлениях жизни пришедшего в упадок дома Птолемеев. Престолонаследие постоянно зависит от цариц: каждый раз при перемене властителя, вельможи и народ думают прежде всего о ближайшей родственнице-женщине, которая по своем возвышении до правящей царицы, могла бы избрать себе в соучастники престола родного или двоюродного брата. При постоянных браках между братьями и сестрами, законность должна была совершенно сама собою опираться на женщин. Как доказал Макс Л. Штрак, эта перемена понятий вошла в законную силу ко времени Фискона, между 145 и 116 годами. Впрочем дочь Авлета, царица Вереника, не имела счастия с двумя мужьями из чужих стран.

При всем том последние представители дома Птолемеев в Египте возвысились до известного величия, если их сравнить с их непосредственными предшественниками; и падение их производит трагическое впечатление (Арсиноя, Птолемей XIV, знаменитая Клеопатра и сын ее Цезарион). Об окончательной участи и завоевании егииетского эллинистического государства см. том IV, стр. 397 и 408.

В рамках всемирной истории в политическом смысле страна Нила теряет свое значение в римскую эпоху точно так же, как и прочие окраинные области Средиземного моря. Египет не принадлежал к тем пограничным провинциям, из-за обладания которыми Рим должен был сражаться; только против эфиопского царства предпринимались от времени до времени сравнительно спокойные походы для наказания. «Додекасхин» (страна в двенадцать двойных миль) оставался, как буферный округ между Ассуаном и 23 градусом широты, занятый постоянно небольшими отрядами императорских войск: здесь Август велел воздвигнуть большой храм в Тальмисе (теперь Калабшех), к которому прибавляли потом части его преемники до Септимия Севера. Внутри империи на Египет смотрели, как на «житницу (см. том IV, стр. 411); значительная доля его жатвы уже заранее предназначалась для прокормления города Рима. Август, как наследник Цезариона, присвоил себе сокровища и имения Птолемеев, потому получил всю страну под свое личное покровительство: как «отец отечества», он сделал таким образом повелительницу мира зависимою от своего благоволения.

В административном отношении собственный Египет распадался почти на 40 областей, над которыми начальствовали «стратеги» (губернатор и судебный чиновники); только особенно богато населенные области, напр. арсинойская, имели их два. Вице-царя (игемона или эпарха) избирал император из римского всаднического сословия. На этом, высшем сановнике, имевшем резиденцию в Александрии, лежала, по-видимому, обязанность объезжать ежегодно всю страну; для его облегчения существовали два эпистратега: один для семи областей среднего Египта («Эптаномида»), другой для 15-и Верхнего Египта. Наконец закон запрещал каждому римлянину сенаторского звания посещать страну без личного разрешения императора. Германик преступил это в ущерб самому себе в 19 г. по Р. X. (том IV, стр. 422).

И римские императоры не уклонялись от обожествления, которое им доставляло обладание престолом Гора; это было достаточным основанием, чтобы продолжать строительную деятельность фараонов. Тиберий велел поправить в Фивах святилища Медамота и Карнака во имя Осириса, который за то склоняет ему «свой прекрасный лик». Веспасиан, который при начале иудейской войны надолго оставался в Александрии, распорядился о работах для реставрации в храме Латополя. Тогда-то на западе стали известны звуки колосса Мемнона (стр. 626). Адриан, в жизни и странствованиях которого Египет имел некоторое значение, также посетил статую в 131 г., о чем еще теперь свидетельствуют на цоколе эолические стихи Юлии Бальбиллы. Смерть Антиноя, любимца императора (том IV, стр. 447), дала повод основать в честь его новую область с главным городом Антиноей (недалеко от Зль-Амарны). Вообще, кажется, в течение этого посещения императора, египетская жизнь развернулась, на сколько это было для нее возможно; родная страна проникшего в Рим почитания Исиды хотела показать свои чудеса. Даже спор между Мемфисом и Илиополем из-за священного быка был предоставлен для решения философскому властелину; борьба областей из-за различного достоинства их животных была уже давно ославлена, но для римской верховной власти, может быть, в сущности, не неприятна. Знание иероглифов шло на убыль тогда даже в жреческих кругах, как уже доказывает одно высеченное на камне верхнеегипетское посвящение в честь «владыки обеих стран, автократора кесаря, сына Ра, владетеля корон, Траяна Адриана Севаста». Процветающее ученое заведение Александрии, напротив, как и во времена Филадельфов, составляет сборный пункт ученых сил; при Антонине Пии, от времени которого происходит изображение в Мединет Хабу, надписи в Дендера, Филэ, Эсне, оазе Харге, как и при наследниках его до Септимия Севера, который и колосс Мемнона заставил умолкнуть, благодаря реставрации, продолжалось хорошее время для Музея.

Александрия, как главное складочное место, все еще доставляла индийские товары западу; уже современники Августа удивлялись быстрому развитию этой торговли и большим флотам египетских мореплавателей в Индию. Избалованное смешанное население города Александрии позволяло себе, между тем, все-таки восстания, пока это докучное качество в 216 году не было наказано Каракаллой при помощи коварно устроенной резни. Крутые мероприятия, которые этот император нашел нужными для будущего управления Александрией, стали конечно, скоро после его смерти неосуществимыми. С Децием (249–251) оканчиваются иерошлифические упоминания на храмах о римских властелинах. Двадцать лет спустя Египет принадлежал на короткое время к завоеваниям Зиновии (см. стр. 272 и том IV, стр. 457): сохранился еще до сих пор указ, изданный от имени ее и ее сына Вабаллата в пользу иудейской молельни. Аврелиан оторвал от нового восточного царства и долину Нила. Однако здесь, как и всюду, стали постоянно заметны теперь обычные признаки разложения. Мы много раз слышим об анти-императорах в Александрии, а теперь также и о нападениях соседних племен пустыни на Верхний Египет, так что Диоклетиан сам (между 294 и 296 г.) должен был подчинять шаг за шагом находящуюся в полном восстании страну; область к югу от Филэ, кажется, император даже уступил «Нобатам» (нубийцам). Начиная от единовластия Константина, происшедшее между тем обращение Египта в христианство выражается в новых принципах управления: патриарх в Александрии и епископы играют свою роль на ряду с чиновничьей иерархией, образующей целый ряд ступеней.

Деление страны меняется различно в течение 4-х столетий. Аркадий, первый «восточно-римский» император, разбил Дельту и узкую долину до Филэ, каждую на три провинции: Августамнику, Августу Секунду и Египтиаку (восточная, средняя и западная Дельта); Аркадию (Ептаномида), «ближайшую» и верхнюю Фиваиду. Юстиниан, эдикт которого об управлении установил для Египта и впредь продолжение гнета налогов, рядом с августовскими префектами в Александрии назначил двух «дуков» (герцогов). Из времени его наследника Юстина II (565–78 г.) происходит характеристичная надпись в Филэ: «Божиим попечением и счастием нашего благочестивого властителя Флавия Юстина и Элии Софии, вечных Августов и императоров, и Богом хранимого Кесаря Тиверия Нового Константина, и милостию Феодора, светлейшего декуриона, дука и августала фиваидской местности, была построена в первый раз эта стена (на набережной острова) при благословети святых мучеников и преподобного епископа аввы Феодора, рвением и щедротами Мины превосходнейшего сингулярия войска дука, 18 хоияка в 11-й год индикта (=14-го декабря 577 г.). На счастье!» Позже, в особенности при исламском владычестве, египетские христиане вели летосчисление по «эре мучеников», которая начиналась с 284 года и составляла прочную память о тяжком преследовании верующих императором Диоклетианом (сравн. том IV, стр. 187 и 463).

Находки массы папирусов в Арсиноэ (стр. 673) дают ценный материал для культурной и административной истории, особенно эпохи императоров. Ном, доверенный вследствие своей обширности двум стратегам: округа Ираклида (с главным городом) и округа Фемиста и Полемона, остался совершенно при условиях прежнего птолемеевского владычества; конечно, также в отношении гнета налогов и личных «литургий», – обязательств к общественным работам и должностям, по большей части на весь год. «Я узнаю», так извещает наместник М. Семироний Либералис в новый 154 год, «что многие оставляют свою родину из-за плохого состояния своих домашних обстоятельств, другие по причине кратковременной болезни уклонились от известных литургий при помощи бегства. Они остаются и теперь еще на чужбине, из страха в свое время обнародованных указов о поимке.» Следует торжественное приглашение к возвращению на родину в продолжении 3-х месяцев и объявление об императорском помиловании даже тех, кто присоединился к разбойничьим шайкам. Но сами литургии все-таки продолжали существовать. Об их исполнении выдавались удостоверения. Беднейшие поселяне должны были сооружать или поправлять плотины. Пасион, который при Каракалле был сельским старшиной Мендеса, приводит напр. 60 имен в списке рабочих плотины. Известные литургии более высокой степени требовали, по-видимому, даже внесения залога; это было необходимо для звания сборщика податей, которое в особенности считалось обременительным: «каждый должен был, согласно повелению наместника, выполнять литургии только в своей собственной деревне, но не в чужой. Но так как сельский писец желает зла обвиненному, который уже у себя на родине состоит сборщиком податей, то он предложил его в другое место». Разумеется, дошли до нас и податные объявления («апографы»); так выясняет скотовод Нефер письменно: «На запрос здешних чиновников, сколькими поросятами я владею в настоящее время, клянусь счастием Коммода, нашего властелина, что их 165 штук, которых я откармливаю, чтобы отправить на рынок в Псенколлехис. Если ты хочешь пересчитать, я приведу их к тебе.» И податные квитанции составляют значительное собрание. Рядом с поголовным налогом упоминаются: налоги на плотины, пастбища, ослов, верблюдов, производства, наймы, жертвы; а налог на венки был провинциальным бременем для золотых триумфальных венков цезарей. Далее мы встречаем донесения в присутственные места о рождении и смерти, наконец, списки всех живущих в доме. Оставшиеся в живых спешили со свидетельством о смерти: иначе и впредь продолжались бы взыскиваться налоги и за умершего.

Частной жизни касаются долговые обязательства, которые свидетельствуют о высоких процентах (10–20%) и торговые договоры. Уменьшение ценности денег с 250 г. по Р. X. оказывается поражающим. В 152 году верблюд стоит 800 драхм, в 289 же году в 120 раз больше: 16 талантов и 3000 драхм. Странным образом покупатели и продавщики обозначают в договорных документах свои приметы тела. «Особенные приметы» совершенно срастаются с лицом, за которым они признаны властями; даже чета, заявляя несколько поздно о рождении обоих сыновей, расписывается так: «Коллуф, 30 лет, без особых примет. – Сатир (жена его), 20 лет, без особых примет.» Даже сухие списки и счета об управлении имениями храмов часто одушевляются при ближайшем рассматривании их. Во время Каракаллы в Арсиноэ существовало большое святилище Юпитера Капитолийского, учреждение которого вероятно находится в связи с Constitutio Antoniana от 212 г. (том IV, стр. 454). Главный жрец этого богатого храма сильно занимался банкирскими делами: «19 фармути: дано заимообразно Паасу, сыну Аполлоны и неизвестного отца, за поручительством Аврелия Хэремона, бывшего главного жреца и советника... 3000 драхм.» Делает честь знатному гражданину, что он заменил бедному Паасу его неизвестного отца, по крайней мере таким способом. Из полицейских актов, завещаний, книг с рецептами, магических текстов и отрывков повестей мы получаем представление о тогдашней жизни, а письма дают верную картину ее. Крестьянин Гермократ просит настоятельно своего ленивого парня Хэра прийти домой и помочь при обработке полей; иначе маленькое имение пропадет. Взятые в рекруты пишут из Италии своим родителям и друзьям. Наконец, нашелся «либеллус»: «ведомству жертвоприношений деревни «Александров остров» от Аврелия Диогена, сына Сатаба, 72-х лет, с рубцом на правой брови. Так как я уже усердно служил богам, то и теперь, я под вашим наблюдением принес жертву, щедро воздавал возлияния, вкусил жертвенного мяса, то и прошу засвидетельствовать мне внизу об этом.» Весьма занятый чиновник Аврелий Сир делает на этом пометку под 26 июня 250 г.; отсюда видно, что это удовлетворенное прошение есть один из документов, спасающих от великого преследования христиан при императоре Декии (том IV, стр. 185).

Почва Египта для христианского учения (см. том IV, стр. 183 и 184) была благоприятнее, чем какая-либо другая область империи, но особенности характера народа обусловливали часто удивительные воззрения и примеси, которым не всегда могли противиться отцы церкви. Отшельничество и, вместе с тем, род монашества восходит к половине эпохи Птолемеев, а может быть и еще выше; так уже в 162 г. до Р. X. в Серапее Мемфиса, сидел в келии затворник и действовал здесь много лет, как ходатай за притесненных. С другой стороны оказывается из коптских, то есть поздних текстов, что Иисуса Христа и Его посланничество делали «ясным» народу только при помощи сказания о крылатом солнечном диске (стр. 631): Спаситель проходит долину Нила от места до места, как новый Гор, изгоняет отовсюду врагов, и велит уничтожать их. Кроме того уже в раннюю эпоху императоров находятся надгробные надписи, которые напоминают о христианском миросозерцании. Приблизительно из времени Марка Аврелия происходит поэтический, но почти игнорирующий богов греческий текст надгробного камня раба-негра Эпитинханона. «Знаешь ли ты мужа по имени Палласа, который декадарх и начальник каменоломни в Антиноэ? – к нему привел меня Бог, как невольника из эфиопской страны, где жили мои родители. Цветом я был черен между людьми, так как окрашивают солнечные лучи; душа же моя, обвитая белыми цветами, снискала мне благосклонность моего разумного господина, так как красота не равняется по достоинству благородству души. Это (мне) украсило мое черное тело. Теперь со мною и то, и другое: душа и тело низошли со мною в могильную насыпь, ничего не осталось от меня, кроме имени.» Тому же самому времени принадлежат вырытые Генрихом Бругшем, Р. ф. Кауфманном, Флиндерсом Питри и друг. еще не христианские мумии с изображениями из Хавары (при входе в Фаюм); у изголовья их поверх погребальных пелен находятся портреты умерших красками на холсте или дереве, иногда художественного исполнения и верности природе. Древнейшие надгробные камни христиан из этой местности представляют часто умершего молящимся в церкви и употребляют иероглифический знак для «жизни» крест с ручкою, на место четвероконечного. «Господи упокой душу раба Твоего Мины, чтеца (церкви) Святых Апостолов и приими его на лоно Авраама, Исаака и Иакова; да будет он иметь равную долю и участь со Твоими святыми», гласит одна греческая надпись.

При византийском владычестве писали по-коптски; формула принимает более полный вид. Для отшедшего в вечность духовного лица из монастыря Иеремии в Мемфисе, «нашего отца Авраама из Тсебика», после Пресвятой Троицы, Архангела Михаила, «Святого Гавриила, аввы Иеремии, аввы Эноха, Аммы (святой жены) Сивиллы Марии» призываются и другие святые. Самый любимый святой – Мина, патрон страны и (стр. 589) может быть, более чем одноименный древнему царю Мине. Ходили на богомолье к его гробнице в Александрии и брали с собой оттуда освященный елей в сосудах, где было изображение святого, пред которым преклоняются верблюды. Документы делового характера теперь часто начинаются вступлением из благочестивых формул. Даже договор одного верхне-египетского рабочего от 605 года начинается торжественно: «Во имя Господа и Владыки Иисуса Христа, Нашего Бога и Спасителя, в правление нашего благочестивейшего обладателя земли, Флавия Фоки, вечного властителя и императора». Своим содержанием возбуждает интерес, к сожалению, оборванный в конце, документ о поручительстве Геронтия от 25 марта 618 г. при Ираклии, последнем восточно-римском императоре, который владел Египтом. Оно касалось не состояния, а нравственного поведения третьего лица, которому светский суд, из-за какой-то дон жуанской черты, хотел отвести надежное местечко для предупреждения. В какой мере церковная дисциплина здесь послужила для светского ведомства, во всяком случае, не видно. Документ гласит: Флавию Василию, благородному комиту и самому красноречивому судье этого города Арсиноптов, шлет Аврелий Геронтий, сын Памутия, торговец овощами в том же месте и жительствующий в мызе Кентавров, свой поклон. Я разъясняю, признаю по доброй воле и ручаюсь пред Вашим Величием, что Аврелий Ниламмон... не будет уличен ни в тайном, ни открытом сношении с Феодорой. На тот случай, если в какое-либо время этот самый Ниламмон был бы застигнут со сказанной Феодорой и был бы изобличен в деле, то я, Геронтий, желаю считаться его поручителем пред Вашим величием.» В древнем Египте такие случаи едва ли доходили до судей. Но если оба влюбленные еще на год оставались в живых и сохранили терпение, то после персидского завоевания страны они, может быть, могли надеяться на бо́льшую снисходительность.

Уже тогда Иерусалим пал пред войсками Сасанида Хозроя II Апарвеца (см. стр. 266); в 619 г. персы вторгнулись в Дельту: «Римляне побеждены в близ лежащей стране», так начинается одна Сура в коране. Патрикий Никита и благочестивый глава государственной церкви в Египте, патриарх Иоанн, бежали, новое же чужеземное управление вступило в союз с подавленным до этого времени монофизитством (том IV, стр. 201) и привлекло великое множество египтян на свою сторону. Иаковит Вениамин стал патриархом, а в Фаюме на место благородного Василия управлял теперь «наш всехвальный повелитель Саралакеоксан», которого мы знаем из поставочного реестра для его кухни. Только десять лет продолжалось персидское владычество, при котором возник великолепный дворец в Александрии; потом победоносные походы неутомимого Ираклия в Азию принудили наследника Хосроя к миру, на основании которого персидский военный губернатор Шарбарац в сопровождении Вениамина очистил Египет в 629 году.

Но и восстановление византийской власти не было продолжительнее. Слишком запоздали попытки императора установить религиозный мир при помощи формулы единения, которую могли бы принять и Иаковиты (том IV, стр. 202). Даже примирительное влияние Александрийского патриарха Кира оказалось тщетным и было разрушено ревнителями «чистого учения» из школы его предшественника Иоанна. Появление толп калифа Омара под начальством Амру в 639 г. (стр. 281) было потому только кстати египтянам. После того как восточные римляне были побеждены в окрестностях Мемфиса и у Илиополя, Амру нашел «наместника» Георгия, переданного только в арабской форме Мукаукис, готовым к мирному подчинению. В конце 640 г. принадлежала еще только западная Дельта императору, смерть которого в феврале 641 г. парализовала всякую надежду его приверженцев. Патриарху Киру удалось достать от Амру обеспечение, что христианские церкви и впредь должны быть пощажены; тогда он передал Александрию. 17-го сентября 642 г. оставили египетский берег последние представители римского владычества.

Тогда как Египет вообще мог приветствовать арабов, как своих избавителей, на Александрии чувствительно отозвалась перемена обстоятельств. Конечно, предание, что Амру велел сжечь уже не существовавшую в то время библиотеку Птолемеев, – только легенда; но город потерял свое зпачение, уступив его прежнему арабскому лагерю «Фостату», лежащему к востоку от острова Роды (см. карту при стр. 308), был обложен особенно тяжелой податью и наконец лишен стен в 645 г. после неудачной попытки со стороны восточного Рима вновь завоевать его. Зато у коптов-монофизитов не было повода жалеть о перемене властителя. Для перекочевавших арабских племен и для расселения отдельных военных отрядов на первое время понадобилось не особенно много земли; по сравнeнию с римскими налогами, высосавшими все соки из населения, новое обложение казалось еще сносным, не смотря на то, что жадность калифа мединского все росла, и подушная подать была обременительна для христиан. Правительственные чиновники только переменили свои названия: прежний эпистратиг стал мудиром, прежний стратиг – мамуром и. т. д. Новыми высшими должностями являются должности верховного кади, казначея и начальника лейб-гвардии, бывшего в то же время военным министром. Особенно славится своей независимостью исламское правосудие; верховный кади смещался за это время очень редко, тогда как во всех остальных высших должностях часто происходили перемены.

Важно то, что с этого времени наши источники истории Египта исходят из совершенно иного мировоззрения. В основании рассказов арабских историковы лежит в общем заслуживающая доверия, по большей части точная до мелочей хроника – и это большой шаг вперед. Но помимо этого, нам все время приходится считаться с особенностями чисто-восточного повествовательного искусства. Арабскому наблюдателю свойственно очень живое, но легко помрачающееся чувство действительности. Покуда дело идет о ежедневных происшествиях, можно оставаться довольным: наконец, мы получаем картину, рисующую состояние орошения, узнаем, какое влияние оказывают на положение нильской долины недород или чума. Но если на сцену выступает выдающаяся личность, если с этим связываются изменения или решительные меры в политике, – тотчас же самые разнообразные известия об этих событиях приводят в смущение историка. Если событие хоть немного удалено по времени, тотчас же вкрадывается легенда. Чрез фатализм к романтике – таково изложение побежденных, которые были первыми обработавшими исторический материал; но даже и противники их почти никогда не могут избежать этого влияния. Если победитель или его род еще живы, – сочиняются противоположные легенды. В общем же псторические повествования арабов полны примеров, расчитанных на возбуждение благочестивого изумления, сострадания или отвращения в потомстве. Свое собственное мнение историк высказывает не часто.

Завоеватель Амру не нашел в Медине той признательности, на которую расчитывал. Отман вскоре лишил его управления Египтом и поручил последнее Абдаллаху бен Саад, одержавшему несколько побед в северной Африке и Нубии (в Донголё). Во время смут, жертвами которых пали калиф Отман и Али (см. стр. 284 сл.), Амру стоял на стороне Омейяда Муавии (Моавии), за что последний снова сделал его наместником в 658 г. Но после его смерти в 664 г. Муавия стал посылать в Египет правителей более сурового склада. Однако уже в мае 667 г. прежний сподвижник Мухаммеда, Окба был ловко заменен Масламой, который взял на себя все отрасли управления и позволил коптам построить церковь перед стенами Фостата. Подобная же смена правителей характеризует и дальнейшее господство калифов Омейядов: оно продолжалось 109 лет, и за это время в Египте сменились 31 наместник. Египетские христиане привыкли к тому, что с ними обращались в религиозном отношении то более сурово (в 732 г. у них были отняты «идолы», т. е. иконы), то сравнительно мягко; их первое значительное восстание, четыре года спустя, было вызвано, собственно, тяжестью налогов.

31-го июля 750 г. пал последний калиф из Омейядов, Мерван II, бежавший в Египет; пал он недалеко от Гизэха, сраженный своими преследователями, приверженцами Абуль-Аббаса (см. стр. 298). Господство дома Аббасидов дурно отозвалось на Египте: до 868 года здесь сменилось не менее 67 наместниковъ. Походы с целью подчинить северную Африку не мало истощили силы страны. С 762 г. появляются и магометане-шииты. В 779 г. впервые назначается в лице Ибн-Мемдуда наместник турецкого происхождения; он беспощадно поддерживает в стране спокойствие, которое, однако, продолжается недолго. В 810 г. был построен повыше Фостата «Воздушный Замок», нынешняя Каирская крепость: измеритель Нила был уже столетием раньше перенесен из разрушающегося Мемфиса на остров Роду. С 815 до 827 г. Александрией владела 15-тысячная толпа изгнанных из Андалузии магометан; отступить ее заставили лишь после долгой борьбы. Пагубные последствия для коптов имело посещение Египта калифом Мамуном в 832 г. (ср. стр. 316). В честь его была казнена толпа христианских повстанцев, а затем были предприняты строгие меры, вскоре лишившие их единоверцев владения землею. Теперь сомневаются в том, действительно ли Мамун пробовал открыть большую пирамиду. Новые налоги, приписываемые в особенности «податному чорту» Ахмеду ибн-Мудаббиру, вызвали серьезные восстания, продолжавшиеся до тех пор, пока калиф Мутазз в 868 г. не передал управление Египтом турецкому эмиру Бакбаку. Согласно тогдашнему обычаю, Бакбак послал туда своего пасынка, Ахмеда ибн-Тулуна, отец которого в 816 г. вместе с другими турецкими пленными был приведен из Бухары в Багдад, ко двору Мамуна, где он достиг высоких должностей.

Ахмед-ибн-Тулун в совершенстве обладал качествами основателя династии: он дружески отделался от своего опасного казначея Ибн-Мудаббира, смягчил некоторые крайности податной системы, от чего, однако, не пострадали его доходы, всегда щедро дарил своих друзей в дальнем дворце калифа и остановил своевременным подкупом даже войска, которые послал против него наконец возымевший подозрения повелитель. Он сумел приобрести славу набожного и ученого человека, раздавая деньги на больницы, на нуждающихся в поддержке и на ученые учреждения, также щедро, как на роскошные постройки (на дворец книзу от воздушного замка и на оконченную в 879 г. мечеть его имени в Каире). В то же время он овладел Сирией до Тавра и западной Месопотамией, но восстание его сына Аббаса в конце концов помешало дальнейшим планам правителя, хотя оно и было вскоре усмирено. Разбитый при Тарсе, Ибн-Тулун в 884 г. вернулся больной в Фостат, где и умер пятидесяти лет от роду.

Его дому не суждено было просуществовать долго. Из семнадцати сыновей ему наследовал второй Хумаравей (884–895), молодой человек слабого здоровья, но смелый, щедрый и, в противоположность отцу, не расположенный к жестокости. Блеск династии Тулунидов померк после темного убийства Хумаравея в Дамаске; египетские эмиры лишили власти и сокровищ его несовершеннолетних сыновей Джейша (895–896) и Харуна (896–904); калиф Муктафи взял Сирию и впустил в Египет турецкого вождя, Мухаммеда ибн-Сулеймана. Последний правитель из Тулунидов Шейбан, дядя Харуна, был взят в плен вместе со своими родственниками; Фостат был разграблен, а страна покорена.

При все увеличивающейся слабости калифата Аббасидов, турецкому наместнику в Египте, происходившему из Ферганы Мухаммеду, сыну Тогджи, удалось еще раз основать местную династию, а именно династию Ихшид(ид)ов (935–969, см. стр. 319). И на этот раз основатель овладевает Палестиной, а также частью Сирии. После его смерти в 946 г. даровитый негр Кафур захватил в свои руки власть и крепко держал ее; с 965 г. он был даже признан наместником Египта. Воспеваемый поэтами, которых вдохновляло его золото, прежний раб дал повод ко многим анекдотам, которые в общем скорее лестны для него; это второй Эпитинханон (стр. 679), но перенесенный в лучшие условия ислама. Однако через шестнадцать месяцев после его смерти пришел конец этому последнему египетскому правительству.

Уже в 919 г. Александрия и средний Египет впервые были временно заняты шедшим с запада войском нового шиитского Махди Обейдаллаха. Второе нападение, предпринятое из северо-африканского еретического калифата, было отбито Ихшидом Мухаммедом в 936 г. Теперь, весною 969 г. неугомонные противники двинулись на Египет из Барки под предводительством Джаухара, военачальника четвертого калифа Мо’изза (Муизза). Помогал Джаухару Якуб ибн-Киллис, перешедший в ислам еврей, которого принудил бежать визирь тогдашнего правителя Ихшида Ахмеда. После сражения при Гизэхе Фостат сдался. Тотчас же к северу от города был заложен новый квартал, названный «Эль-Кахира» (город победы) после совещания астрологов с небом. Когда калиф в 973 г. Сам появился в этом городе и сделал его своей резиденцией, там уже была почти готова мечеть Эль-Ацхар, ставшая впоследствии центром исламской учености, а также правительственные здания и казармы; кроме того, была уже завоевана большая область в Сирии и господство всюду было упрочено. Вскоре Фостат (нынешний старый Каир) стал лишь предместьем быстро выросшей столицы Египта. Каир и теперь еще остается густонаселенным центром аравийского востока.

Род Обейдаллаха был обязан признанием своего происхождения от Али и жены его Фатимы (см. стр. 243) политическим успехам вышеназванного Махди; в действительности, родоначальником этого рода был Абдаллах ибн-Маймун, глазной врач из Персии (см. выше). Не смотря на то, что правоверные калифы Аббасиды в Ираке обнародовали настоящее родословие Фатимидов, не смотря на то, что Карматы, поддерживавшие до той поры на востоке калифат Фатимидов, преследовавший такие широкие цели, теперь противодействовали Джаухару в Сирии, – Мо’изз и его ближайшие преемники все же превосходили объемом своих владений всех остальных правителей-магометан. Мечта о государстве, обнимающем весь южный берег Средиземного моря и управляемом из Египта, на короткое время почти вполне осуществилась, даже в Мекке находились наместники Фатимидов.

Зато фактическая власть калифа в Капре становилась все сомнительнее. Измаилитское учение (см. стр. 318) не выработало твердых догматов и не могло покорять целые народы, потому что, играя степенями познания, оно сохранило несколько замкнутый характер. Поэтому в Египте довольствовались вставлением в богослужение шиитских формул, к коптам же относились покровительственно. Патриарху их Ефрему было позволено вновь выстроить разрушенную церковь у внешней стены Фостата. Упоминаются даже беседы о религии между епископом Севиром из Ашмунейна и верховным кади, беседы, начатые по почину калифа. Сын Мо’изза, Эль-Азиз (975–996), подчинивший Дамаск, разбивший восточных римлян в северной Сирии и отнявший Моссул у Аббасидов, женился на христианке, назначил визирем Ибн-Киллиса, по смерти его – христианина Ису бен-Нестория. Предание сохранило светлое воспоминание об этом калифе, любителе роскоши, умевшем даже предсказывать будущее; такая же память сопровождала впоследствии образ Фридриха II Гогенштауфена, который был преемником Эль-Азиза в управлении Сицилией. Наряду с берберскими войсками и племенами, с помощью которых Джаухар и Мо’изз покорили Египет, при Эль-Азизе снова появляется турецкая лейб-гвардия. В качества третьей подвижной части в состав местных военных сил вступают при Эль-Хакиме негритянские войска; следствием этого были становившиеся все чаще столкновения и уличные схватки между этими чужеземцами.

Эль-Хаким (996–1021), рожденный от жены-христианки Эль-Азиза, одиннадцати лет вступил на престол: мрачный и суровый, он был полной противоположностью своему отцу; сперва правил в течение четырех лет эмир Баргаван в качества опекуна; затем он был убит по приказанию опекаемого им юноши. Рассказывают, будто Эль-Хаким так любил темноту, что все совещания происходили при нем ночью; наконец, даже торговля на рынке и тому подобные дела стали разрешаться только после заката солнца. Когда и к этому привыкли в Каире, появились новые мелочные ограничения и запрещения. Женщины были совершенно исключены из общественной жизни; они не могли смотреть на улицу даже через мушрабии, окна с толстыми решетками. Старо-исламское воздержание от напитков Эль-Хаким усугубил до запрещения меда; он же запретил всякие игры. Наконец, общее ожесточение выразилось в восстании Абу-Раквы (1005–1007); с этого времени, изобретательность Эль-Хакима на жестокости и хитрости и вероломство его еще возросли. Христиане и иудеи получили весьма неприятные отличительные знаки и стали подвергаться преследованиям. Другие известия представляют жестокого калифа в роли разумного ревнителя наук, – следовательно, они являются продуктом другого течения в литературе, благосклонного к этому калифу. Около 1017 г. воззрения Эль-Хакима меняются; к «неверным» снова начинают относиться терпимо. Но капризный и падкий на таинственность калиф, подстрекаемый лицами, вновь подосланными персидскими измаелитами, вскоре заставляет чтить себя, как божественного преемника Али, или даже как Бога. Дараси, основавший впоследствии сирийскую секту друзов, даже публично проповедовал это новое учение. На улицах и в мечетях происходили убийства и кровопролития, турецкие солдаты примкнули к оппозиционному движению, и Эль-Хаким должен был в 1020 г. лишиться своих пророков. В феврале 1021 г. он один поехал прокатиться верхом и исчез в горах Мокаттам. Тело его не было найдено; в силу этого несколько раз появлялись лже-Хакимы; этому же обязано своим происхождением и учение друзов о его вознесении. Во всяком случае, устранение Хакима было делом рук его столь же жестокой, но более здравомыслящей сестры. Эта женщина под именем Ситт-ель-Мульк («правительница государств») в течение нескольких лет была регентшей вместо своего несовершеннолетнего племянника Эз-Захира (1021–36). Египет снова несколько успокоился. Но и Эз-Захир оставил престол семилетнему мальчику Эль-Мустансиру (1036–94); во время долгого правления этого калифа, которым начальники войск пользовались как простой вывеской и который, при этом, часто терпел даже нужду, страна была раздираема смутами. Только в 1074 г., когда главный военачальник Бедр-ель-Джемали захватил власть, государство Фатимидов снова достигло некоторой целости. Сын Бедра, Эль-Мелик эль-Афдаль (Алафдаль, стр. 338), унаследовал власть от отца. С 1099 г., со времени завоевания крестоносцами Иерусалима, годом раньше снова занятого Эль-Афдалем, история Египта приходит в тесную связь с историей крестовых походов (см. том VI). Целый ряд калифов управляет только номинально. Младшему сыну Эль-Мустансира Мустали (1094–1101) наследовал Амир (1101–30), приказавший 1121 г. умертвить правителя страны Эль-Афдаля; после беспорядочного правления, его постигла та же участь, причем он не оставил сына. В силу этого, в лице Хафиза (1130–49) на престол вступила побочная линия Фатимидов; Зафир (1149–54), Фаиз (1154–60) и Аладыд (Адыд; 1160–71) были последними правителями из этой выродившейся семьи.

Эпоха Фатимидов дала, помимо упомянутых на стр. 683 зданий, еще несколько больших построек; напр. трое северных городских ворот, защищенных толстыми башнями византийского стиля. Зато сокровища, собранные калифами в библиотеках и часто переписывавшиеся, не были оценены по достоинству; они сильно пострадали от грабежа еще до устранения Фатимидов, а позднее еще больше потерпели, благодаря своему шиитскому содержанию. В Ассуане сохранились надписи эмиров конца XI и начала XII столетия, которые, по-видимому, упоминают о Фатимидах под названием «чистая династия». Торговые сделки и письма довольно часты: с X столетия они пишутся уже не на папирусе, а на бумаге или пергаменте. Одна росписка, датированная 992 годом, начинается так: «Омар, сын Махди, сим объявляет: я действительно получил от тебя, о Мина, сын Георгия из Тутуна, плату за черного коня и сумма эта равняется 16-и азизским динариям, по ценности, установленной Эль-Азизом.» Магометане и христиане, заключая между собой сделки, прибавляют еще религиозные формулы. Мы находим также пример сложной торговой сделки у бедуинов (дат. 1014 г.), уступающих друг другу только «половину» благородной кобылы (покупатель должен выбрать, что поступит в его полное владение после рождения жеребенка: этот последний или же мать его).

После смерти Эль-Афдаля (см. выше) перспектива, что Египет мог сделаться добычей королевства Иерусалимского, становилась все вероятнее. Египет уже платил дань Амальриху и даже нашел в 1163 г. в этом «царе Морри» защитника против войска Нур-Эддина, подвигавшегося к Каиру под предводительством курда Ширкуха (стр. 340). И действительно, незванный Дамасский освободитель должен был отступить пред франками, но в 1167 он снова вернулся; его племянник Саладин выдвинулся при этом случае в качестве защитника Александрии. Но Амальрих еще раз «освободил» страну от сирийцев, а затем обложил ее такой неумеренной контрибуцией, что в 1169 г. она без всяких колебаний перешла на сторону Ширкуха. Последний умер в том же году; визирем стал Саладин. В 1171 г. он велел вычеркнуть из общественных молитв, теперь уже носивших строго-сунитский характер, имя калифа Ал-Адыда, и последний из Фатимидов три дня спустя умер. Вскоре Саладин стал высказывать такие ясныя стремления к независимости, что Нур-Эддин уже собирался идти походом против него, но в это время сам умер. Султана Саладина (1171–93) еще при жизни очень высоко ценили, а после смерти сильно оплакивали; в восточной же литературе он принял образ героя.

Династия Айюбидов не имела большого значения для истории Египта. Саладин только в течение 8 лет, да и то с перерывами держал двор в Каире, а затем принужден был пребывать продолжительное время в Сирии (см. т. VI). Впоследствии вошло в обычай считать его основателем многих построек и учреждений и даже сочинять соответствующие надписи: он, вероятно, по возможности истреблял следы шиитства и при этом не раз заменял своим именем имя которого-нибудь из Фатимидов. Его сын Эль-Азиз-Осман (1193–98) при разделении огромного наследства получил Египет, а его несовершеннолетний внук Мансур был лишен султанского сана Ал-Адилем I (Адиль, 1200–1218), братом Саладина. Сын Ал-Адиля Камиль (1218–38) известен своим договором с Фридрихом II; благодаря этому договору Иерусалим снова перешел в руки христиан. Камилю наследовали друг за другом два сына: Ал-Адиль II и Салих Айюб (1240–49). Для прекращения почти не перестававшей со смерти Саладина борьбы между отдельными государствами Айюбидов в передней Азии, Салих впервые собрал лейб-гвардию, уже составленную везде, даже в Египте из купленых турецких невольников (мамелюков) и поставил ее лагерем на нильском острове Роде (по-арабски «Бахр»=поток; относится к Нилу, а не к острову); отсюда они и называются «бахритскими мамелюками». Во внешних столкновениях эта военная община держала себя превосходно: когда войско крестоносцев под предводительством Людовика IX французского незадолго до смерти Салиха захватило Дамиетту, мамелюки спасли Египет для его сына Тураншаха, но уже по истечении нескольких месяцев последний был умерщвлен и заменен своей энергичной мачихой Шеджер-ед-дурр (1250–57). Номинально она управляла, правда, вместо своего малолетнего сына Мусы, но когда она вышла замуж за эмира-мамелюка Эйбека, последний устранил Мусу и сам принял титул султана. Впоследствии Шедж-еред-дурр, оскорбленная в своей царской гордости, велела умертвить и Эйбека: ее немедленно постигла та же судьба, а молодой сын Эйбека, Али, в 1259 г. был свергнут своим опекуном Котузом. Так прекратился дом Саладина.

Котуз, подобно своему предшественнику Эйбеку, еще не принадлежал к тесному кругу мамелюков, но был одним из придворных вельмож. Его короткое правление ознаменовалось решительной победой, одержанной при Айн-Джалуде в Палестине (3 сент. 1260 г.) над монгольским войском, посланным великим ханом Хулагу. Благодаря этому, Сирия не вышла из состава египетских владений и защищала долину Нила против врагов культуры, монголов. Никакой подвиг фараонов не может сравниться с этой заслугой мамелюков: благодаря событию при Айн-Джалуде, судьба Ирака миновала Египет. Но Котуз, обошедший при разделе сирийских должностей эмира Бейбарса, одного из начальников Бахритов, был за это умерщвлен ими на восточной границе Дельты во время обратного похода.

Султан Бейбарс (1260–77) был тотчас же признан своими товарищами, и приготовленная для Котуза торжественная встреча была оказана столицей Бейбарсу. С него начинается господство бахритских мамелюков в Египте и Сирии; отличительными чертами последнего являются беспорядочная смена правителей, жестокости султанов и эмиров и происходящее на глазах у всех пополнение чужеземными невольниками военной аристократии, которая делит между собой власть и почести; но зато есть много свидетельств о мягком обращении с внутренними врагами, даже с рецидивистами. Товарищество мамелюков – очень смешанное общество с точки зрения происхождения отдельных членов, сумело основать прочное государство, и нынешний военный быт на Востоке, с его понятием о самостоятельности военного сословия, вероятно, многим обязан порядкам государства мамелюков. Напротив, то, что нам известно о бесконечных степенях должностей при дворе султана, нужно ставить за счет византийских порядков и вассальной свиты сирийских князей крестоносцев.

С религиозной точки зрения новому султану Бейбарсу послужило очень на пользу только что (1258 г.) совершившееся уничтожение калифата Аббасидов в Багдаде. В 1261 г. он дал убежище некоторым беглецам, принадлежавшим к этой семье, и торжественно приветствовал их главу Абуль-Касима, как халифа, под почетным титулом Эль-Мустансир-билла («избранный Богом в помощники»). Зато этот потомок Абуль-Аббаса, столь неожиданно достигший таких почестей в Каире, санкционировал самого султана; однако вскоре после этого он был изменнически предан Бейбарсом монголам, а «калифом» стал один из его двоюродных братьев. Таким образом, в течение всего господства мамелюков, калифат Аббасидов имел в Египте своих номинальных представителей (см. стр. 354), (обыкновенно пользовавшихся плохой репутацией); только в 1412 г. один из калифов в течение шести месяцев носил титул султана. После покорения Египта османами последний калиф Мутеваккил III был увезен в Константинополь (стр. 360), но в 1522 г. его снова отпустили в Египет, где он и умер в 1538 г.

От христианских прибрежных государств в Сирии Бейбарс отнял Антиохию, он хитростью одержал верх над Ассасинами, которых боялся сам Саладин, сдерживал монголов, подчинил Нубию и распоряжался в Мекке; одним словом, это единственный из всех султанов-мамелюков, бывший не только начальником мамелюков. Зато после смерти этого необыкновенного человека, господство его дома пало. Его еще молодые сыновья Саид и Саламиш были в 1279 г. один за другим лишены престола, и султаном стал эмир Калаун (соб. Килавун, 1279–90). Стоя несравненно ниже Бейбарса и как государственный человек, и как полководец, он тем не менее покончил со всеми христианскими городами на сирийском берегу, за исключением пяти, а монголов отбросил назад после тяжелой борьбы при Химсе в 1281 г. Временному упрочению власти Калаунидов послужило образование путем купли корпуса черкесских мамелюков, помещенного основателем династии в казарму, имевшую форму башни; оттого этих мамелюков и стали называть «бурджитами» или «обитателями башни».

При сыне Калауна Халиле (1290–93), Акка была взята штурмом в 1291 г., благодаря чему остальные владения франков на сирийском берегу потеряли свою точку опоры; вскоре после этого и они были оставлены франками. Сам султан, нелюбимый народом, был умерщвлен в Дамаске, девятилетний же брат его, Мухаммед Насир (стр. 355), свергнут с престола уже в 1294 г. После недолгого правления двух эмиров Кетбоги (до 1296 г.) и Ладжина, Насир снова стал султаном. В 1303 г. он оттеснил за Евфрат монгольское войско, но в Каире страдал от жестокой тирании высших эмиров. Тогда он с помощью хитрости бежал в крепость Карак, в Моаве, оттуда вторично отказался от престола и письменно приветствовал избранного после того в Каире эмира Рокн-ед-дина (Бейбарс II, 1309–10), как мамелюк и подданный. Год спустя, Мухаммед Насир в третий раз мог вступить на престол, отомстить своим прежним притеснителям, а затем еще в течение слишком трех десятилетий применять к делу свой жизненный опыт. Он дал теперь полную волю алчности эмиров, но при первом же удобном случае «резал откормленных на убой». После Мухаммеда Насира был ряд правителей, состоявший из его 8 сыновей, которых поочередно еще детьми сажали на престол разные партии: Абу Бекр 1341 г.. Ашраф Кючюк 1341–42, Ахмед 1342 г., Измаил 1342–45 г., Шаабан I 1345–46 г., Музаффар Хаджи 1346–47 г., Хасан 1347–51 г., и снова 1354–91 г., Салих 1351–54. После второго правления Хасана ему наследовал Мансур (1367–63 г.), сын Хаджи; наконец, на престол вступает побочная линия в лице Шаабана II (1364–77) и его сыновей Али (до 1381) и Салиха Хаджи (1381–82).

Постройки времен Бахритов своим изящным стилем дают выгодное представление о развитии архитектуры в эпоху политических неустройств. Предместье каирских нагробных мечетей (так назыв. «гробницы калифов») начинается прекрасным надгробным храмом Калауна, кромй того, достойны внимания мечети его внука Хасана, эмиров Санджара и Саллара. Таким образом, тут выросло точное мусульманское подобие старо-египетского города мертвых на западной стороне Фив. Внутренний Каир тоже был украшен массой мечетей, школ и т. п. Создателем Муристана, обширного госпиталя, был также Калаун.

27 перемен правления в течение 134 лет – таково преемство султанов во время господства мамелюков-Бурджитов. Настоящие правители из их числа были, по большей части, и хорошими полководцами; производить же реформы в это время не было ни малейшей возможности. Мы мало знаем и о деятельности эмиров, которые, держась вдали от столицы, постоянно кипевшей точно в котле, и от Сирии, обреченной на неустройства, проявляли свою активность в среднем и верхнем Египте в качестве мелких правителей. Еще не достаточно исследовано, что могло помешать тогда полному вымиранию населения на равнинах. Чума и неурожаи упоминаются очень часто; Каир же и снова возрождающаяся Александрия являются центром индо-европейской торговли, и поэтому не находятся в полной зависимости от экономических условий земледельческого района. Для последнего, вероятно, что-нибудь делали время от времени, когда нужда особенно теснила, ведь возмущение изнуренных голодом феллахов, подавленное при страшном кровопролитии мамлюками – это случайный взрыв отчаяния, повторение которого нужно было предотвратить с помощью более подходящих средств. И действительно, нередко встречаются упоминания о крупной благотворительности правителей, в общем не отличавшихся мягкосердием.

Линия Бурджитов началась с султана Баркука (1382–89 и 1390–99), который сверг с престола Салиха Хаджи, находившегося еще в младенческом возрасте. Весною 1389 г. войско Баркука было разбито восставшими сирийскими наместниками, Минташем и Иельбогой; они взяли Каир и снова призвали на престол юного Калаунида. Но уже в июне 1390 г. Баркук снова вступил в Каир. Главная забота была пощена искусному отражению страшного Тимура (см. стр. 356); зато сын и преемник Баркука Фарадж (1369–1412), который в 1405 г. на несколько недель должен был уступить место брату своему Абд-ель-Азизу, еще тяжелее испытал на себе власть монголов. К частью для Египта губительные орды не перешли за Дамаск (1401), а впоследствии Фарадж с помощью внешней покорности сдерживал неприятеля до самой смерти Тимура. Уже со времени Баркука пополнение мамелюков происходило не исключительно путем покупки черкесских невольников; благодаря тому, что сношения с Черным морем стали ослабевать, в число мамелюков начали принимать монголов, греков и османов. Правление Фараджа во вторую свою половину было наполнено борьбою против эмиров в Сирии; один из них, Шейх, наконец, взял в плен султана и умертвил его. Лицемерный победитель в течение полугода называл султаном калифа Эль-Мустаина, но в ноябре 1412 г. сам Шейх под именем Эль-Муайяда принял этот сан. Большая мечеть Эль-Муайяд у ворот Сувеле в Каире – его создание. Баркук и Фарадж построили такие же на кладбище. Уже в январе 1421 г. умер искусный в войнах, жадный до денег, Шейх; его недавно родившийся сын Ахмед в течение восьми месяцев назывался султаном; ему наследовал способный эмир Татар, проживший однако только три месяца; после него правил в течение шести месяцев сын его, Мухаммед, под руководством своего воспитателя Бурс-Бея.

Конечно, после этого Бурс-Бей стал султаном (1422–38, см. стр. 357). Он был только военным человеком, слепо верившим в чудодейственную силу приказов; в торговой политике он пренебрегал всякими договорами: так, он прямо объявил продажу перца, а затем и сахара своей монополией и достиг того, что даже венецианцы, вообще очень терпеливые на Востоке, стали точить на него зубы. В 1422 г. купцы-венецианцы преобладали в Александрии; они владели там двумя «Фондахиями» (укрепленные магазины), к которым до 1490 г. прибавилось еще две такие-же. Генуэзцы, флорентинцы, анконцы, имели по одной, Неаполь и Гаэта – одну общую, наконец Нарбонна, Марсель, каталонцы владели собственными домами, но без магазинов. В период «муды» (время обмена), когда западные купеческие корабли в Александрии нагружались и разгружались, вся гавань была полна галер: одни венецианцы грузились средним числом на сумму от 1 до 1 1/2 миллионов дукатов в год. Кроме сражений в Сирии нужно еще упомянуть завоевание Кипра Тагри Берди (1426), полководцем Бурс-Бея. Король Иаков I из дома Лузиньянов был приведен в Каир пленником, а затем снова отпущен в качестве вассала султана. В июне 1438 г. умер Бурс-Бей, в сентябре его 14-летний сын Эль-Азиз-Юсуф; весьма знаменательный факт, что все эти, часто весьма обремененные годами, правители почти никогда не оставляли взрослых преемников. Бурс-Бею и его сыну наследовал эмир и министр Чакмак (1438–53), нападение которого на Родос не удалось; сын его, Осман, через 41 день был свергнут в пользу эмира Иналя (1453–61). И сын его Шихаб ед-дин Ахмед оставил престол после обычного срока; греческий мамелюк Хошкадем (1461–67), султаны Ельбей и Тимурбога были незначительные личности.

Им наследовал Каит-бей (1468–96), самый великий из султанов-бурджитов, царствовавший наиболее продолжительное время. С точки зрения современных европейских требований он был, конечно, очень грубым человеком, ибо не забывал искусства пользоваться кулачной расправой, к которой привык, будучи простым мамелюком, и вообще имел наклонность к жестокости. Но мы невольно восхищаемся его многочисленными и великолепными постройками (надгробная мечеть султана – образец арабского изящества и орнаментики), и чувствуем уважение к той энергии, с помощью которой он сдерживал своих непокорных эмиров и противился наступлению турок-османов. После поражения своего войска при Адапе египетским эмиром Езбеком в 1488 г. и после дальнейших неудач в 1491 г., Баязет II даже принужден был отказаться от юго-востока Малой Азии.

Однако к концу господства Каит-бея снова стали заметнее проявляться обычные недостатки владычества мамелюков: сын его Эп-Насир Мухаммед был убит 1498 г., избранные после него султаны Кансух, Джанбалат и Туман I с необыкновенной быстротой свергали друг друга, а когда вступил на престол 60-летний Эль-Гури (Кансух Альгури, 1501–16), государство постигли новые бедствия. Португальцы тем временем открыли доступ в Индийское море и сделали торговлю пряностями почти совсем независимой от Египта. Венеция уже в 1502 г. подстрекала султана, находившегося с ней в дружеских отношениях, оказать давление на индусских князей для того, чтобы предотвратить иссякание главного источника благосостояния Венеции и Египта. Старый воин вполне понял серьезность положения, только когда португальцы закрыли доступ в Красное море, взяв Сокотору. Из сообщений венецианских посланников мы видим, как скоро и как тяжело был наказан Эль-Гури за недостаток сообразительности. Благодаря непомерным ценам, продукты Индии, становясь все реже, едва находили сбыт по старому пути; Александрийская гавань опустела, вьюки караванов из Мекки достигали крайне малых размеров, а султан тем не менее придерживался прежних таможенных пошлин, тогда как сирийские эмиры губили торговлю своими вымогательствами. В 1509 г. адмирал мамелюков, Мир Хусейн, был разбит Альмейдой при Диу (см. стр. 360), а новый флот, собранный Эль-Гури, перешел, по-видимому, еще до его падения на сторону Селима I, летом 1516 г. в Джидде.

24 августа 1516 г. Эль-Гури на равнине Дабик около Халеба встретился с турецким султаном (стр. 360). Легкие полевые орудия врагов и несвоевременный побег подкупленного эмира Хайр-бея нанесли последний удар мамелюкам; старый султан пал в битве. Селим I вошел в Дамаск, тогда как в Каире выбрали султаном оставшегося там наместника Тумана-Бея (окт. 1516 г.). Но сокровища и казна были исчерпаны; даже Газа не могла быть во время укреплена и пала в конце года. На требование Селима подчиниться и остаться в стране в качестве турецкого наместника, Туман II ответил казнью послов.

Большое войско турок-османов двинулось из Дамаска уже в середине декабря, и по пути только около Рамле наткнулось на слабое сопротивление. Во время десятидневного похода через пустыню турки не встретили препятствий. 22 января 1517 г. завязалась последняя битва. Мамелюки у гор Моккатам в виду Каира сражались с отчаянным мужеством, и их новый султан выказал себя достойным преемником ряда храбрых царей-воинов. Однако и этот день не выручил мамелюков. Кровопролитие под Каиром и в самом городе кончилось лишь через неделю; турки принуждены были брать штурмом улицу за улицей. Туман II, с остатком своего войска занявший позицию по ту сторону Нила, около Гизеха, принужден был отступить и бросился к Дельте. Говорят, что Селим еще раз предлагал ему приличные условия сдачи, но напрасно. Мелкие стычки, в которых Туман еще не раз доказал свое личное мужество, вскоре сменились преследованием, и войско мамелюков совершенно растаяло. Туман II, взятый в плен Селимом, был казнен 13 апреля 1517 г. в Каире.

Селим до сентября оставался в Египте. Приказа, данного им самым богатым купцам в Каире, – немедленно переселиться в Стамбул, нельзя было ослушаться, так что венецианцы, тотчас пославшие в Каир к победителю Б. Контарини и А. Мочениго, в сущности немного выиграли из того, что Селим утвердил их прежние торговые права. Правда, Сулейман I при вступлении на престол в 1520 г. снова отпустил переселенцев на родину, но за то подорвал Александрийскую торговлю с помощью распоряжений, которые сделали Константинополь центром торговли пряностями (см. т. VII). Фондахии западных купцов совсем закрылись. В середине XVI столетия и венецианское консульство в Александрии было уничтожено и перенесено в Каир. Прежде чем вернуться в Сирию, Селим еще в Каире дождался признания перешедших к нему прав защиты и верховенства над священными городами Меккой и Мединой. Его египетский наместник, Хайр-бей, изменнически предавший Дабика, уже три года спустя выказал стремление к независимости при смене престолонаследия, но вовремя образумился. Помимо этого, мы мало что знаем об управлении страною при великом Сулеймане. Один итальянец сообщает, что султан в 1529 г. велел снова прорыть старый канал Дария от Красного моря к Нилу (см. стр. 669), но не окончил работ, хотя участвовало в них 20000 работников. В 1534 г. турецкому беглербегу в Каире подчинялись 16 санджаков, частью в Аравии, частью в Египте. Португальцы не решались начинать из Индии какие-нибудь действия, которые могли бы раздражить султана; поэтому, к укреплению турецкой власти в Красном море вскоре совсем перестали прилагать усилия: Средиземное море оказалось важнее.

Каир в 1670 г.

Объяснение изображения (дословно заимствованное из «Beschreibung von Egipten» в «Africa» Драппера)

Что касается Алкаира, то он теперь разделяется на четыре города: на Булах, Хараффа, Древний Каир и Новый или Великий Каир, хотя некоторые считают первые две части за предместия Великого Каира; может быть, потому, что они теперь так мало застроены, как и сам Великий Каир, что они имеют больше вид деревень, нежели городов. Если взять четыре названных города вместе с предместьями, то целый Каир, как доказывает Beauvau, имеет в окружности 30 миль.

Булак, или как называют его некоторые, Бубалон, есть гавань для города Каира, лежит около двух миль от Великого Каира, на восточном берегу Нила, и имел когда-то 4000 домов. Там жило много ремесленников и других, которые торговали зерновым хлебом, маслом и сахаром. В нем были прекрасные храмы и дворцы, из которых самые красивые лежали на берегу Нила. Но это место очень повреждено многими войнами.

Между Булаком и Большим Алкаиром видна большая местность Лесбрехи (El-Ezbekieh!), как называют ее туземцы. Она лежит, когда разливается Нил, совершенно под водою. Немного от нее Нил разделяется на различные зубцы, из которых один течет к Александрии, другой к Дамиэтте, a прочие к различным другим местам. От Булака до большого Алкаира земля плоская и дорога очень веселая, потому по ней ходит также во всякое время много людей. Особенно она очень красива в одном месте, которое называется Узбекиа (el-Esbekieh!) в предместии у ворот. Эта Узбекиа – участок земли, который лежит кругом и вокруг застроен домами.

Хараффа (Charaffa), называемый также и Караффар, или Массар, лежит в двух милях от великого Алкаира, и имел некогда 2000 домов, а также 7 миль в окружности. Но долгое время это место, так как когда-то держал там свой двор султан, было пустынным и нежилым. Было также там некогда много гробниц, которые были выведены высокими и великолепными сводами и внутри были украшены прекрасными картинами и изображениями. Здесь также была таможня, где взимались пошлины за товары, которые шли из Саида. И теперь еще, как Beauvau пишет, можно видеть там семь житниц Иосифа.

Древний Алкаир лежит на хорошем месте, на восточном берегу Нила, но не обведен стеной, хотя и пишет Крузиус, что там находится стена в 24 мили. Теперь он, как сообщает Беллоон, только малая деревня, и в ней живут греки и армяне. Притом она полна разрушенных обломков, как свидетельствует Петр della Valle, который считает ее древним Вавилоном, и в ней мало домов, которые отстоят далеко друг от друга и населены христианами. Кроме того в нем есть различные церкви, как повествует только что названный исторический писатель: между прочим церковь Святой Варвары, где находятся ее мощи и других святых; затем церковь Святого Иоанна, которая стоит на холме, откуда можно обозревать Древний Каир и прилежащие поля. Еще другая церковь, может быть, самая важная у коптов, стоит на развалившихся грудах маленького домика, в котором должно быть жила долгое время Пресвятая Дева-Мария. Остатки этого святого домика указываются еще под главным алтарем выше названной церкви: именно в очень темной крипте, так как она на малых столбах, на которых покоится свод алтаря, еще сохраняет несколько кусков балки, которая поддерживала в древние времена горницу вышеупомянутого дома, в не только сделалась от древности черною, закопченною, но и сгнившею. Вне этих мест или предместий, которые лежат перед или вокруг древнего Алкаира, есть еще три других предместия, как Bebzuaila или Веbzuila, Gemethailon и Бебеллох.

Предместье Bebzuaila, которое называют также Mifuletif или Mifruletich (Masr-et-atikeh=Древний Каир), лежит при выходе из ворот, которые называются по этому городу. Он заключает около 2000 домов, и простирается от названных ворот от запада к югу около полторы мили и к северу на одну милю до предместья Бебеллох. Тамъ находится четыре церкви и гильдии. Одну церковь построил султан Хесен, как и крепко обнесенный стеною дворец, который теперь служит жилищем для турецких пашей, и лежит на горе Мохатан. Также находятся вокруг еще другие красивые и большие дворцы, сени которых выложены разноцветным мрамором, а потолки разрисованы и позолочены. В этих дворцах жили когда-то жены, дети, наложницы, евнухи и телохранители султана. Также в некоторых справлялись свадьбы или давались в них аудиенции послам. – Предместье Gemethailon (Gamiat-Tulun=мечеть Тулуна), которое также очень велико, граничит с предместьем Bebzuaila, и идет к западу по некоторым пришедшим в упадок местам Алкаира. Оно получило начало раньше, чем самый Алкаир. Таилон (Tulun), подданный Халифа Багдадского и наместник Египта, основал его. Этот Таилон оставил старый город и жил в этом предместье: там он построил превосходный дворец и церковь. Много купцов и ремесленников живет здесь: это по большей части мавры из Берберии. Предместье Бебеллох не самое малое, лежит около мили от большого Алкаира и заключает в себе 3000 домов. Здесь живут всякие ремесленники, а на одной площади, которую называют Jazbachie (el-Ezbekieh!) стоит большой дворец, с прекрасным гильдейским домом, основанным Jazbach’ом Маммалюком, который был советником султана, и назвал место по своему имени Jazbachia.

Город кругом обнесен стенами, исключая стороны Нила, и лежит по свидетельству Вилламонта закругленный в длину, по Беллоону треугольникомъ; притом дворец на холме, который образует угол. К другому можно подойти от дворца, если пойти вдоль стены; а к третьему, если направиться от второго к северу, а отсюда опять ко дворцу. Здесь мы должны также припомнить, что Великий Алкаир со своими предместиями так плотно застроен большими домами, что нельзя хорошо видеть стен, и вероятно по этой причине некоторые пишут, будто этот город не имеет стен.

Он имеет много ворот, которые обиты железом. Между важнейшими на восточной стороне города ворота Babe Nanfre или Bid Nanfare, это ворота Победы; ворога Beb-zuaila пли Bitzuila, чрез них проходят к Нилу и старому Алкаиру, и ворота Bebel-futuch или Bib-el-Fetoch, это ворота Великолепия победы, перед которыми лежит море Эсбики (el-Ezbekieh!) и очень плодородные поля.

Важнейших храмов, которые турки называют мечетями, Beauvau здесь насчитывает 6800; а если причислить к ним все вообще, то их будет вместе 24000; хотя Villamont ставит на 1100 менее. В предместье к востоку стоит 1200; а в другом к югу до 700. Между же всеми самая красивая, которую называют Bemafar: она поддерживается 30 великолепными столбами: впрочем самым знаменитым считается храм Elhashar.

***

Для великих султанов на Босфоре долина Нила была важна только, как источник дохода с податей. Беглербегом или пашой (так звучит этот титул с 1573 г.) в Каире назначался не наиболее дельный человек, а тот, который брал на себя обязательство все больше увеличивать вклады в казну султана. Начиная с Селима II, у османских султанов проявляется страсть безмерно и бесцельно накоплять частные сокровища; обыкновенно появлявшиеся во главе всех сумм доходы из Каира прямо рассматривались повелителем, как «карманные деньги». В 1553 г., судя по книгам, в османскую государственную кассу поступили 900000 дукатов из Аравии и Египта: половина общих доходов наместника, который остальное мог оставить себе «для расходов по защите страны» Сирия дает только треть, а Ирак – девятую часть этой суммы. За то в следующем году с Каира получается не больше 500000 дукатов доходу, с 1555 до 1591 в среднем до 800000, а в 1592 г. – миллион. Необходимым условием такого усиленного взимания податей была частая смена пашей. Когда Мурад IV, вступив на престол, в 1622 г. назначил в египетские паши агу янычар, последний, в ожидании еще больших доходв, тотчас «раскаявшись» заплатил государственной казне 800000 пиастров из своих прежних хищений. Но жители Каира на этот раз собрались с духом и закрыли ворота перед многообещающим благодетелем. «Это уже седьмой паша в течение 1 1/2 года,» донесли они Мураду; «а мы можем вынести смену пашей разве через каждое трехлетие.» Каир, уже тогда бывший самым большим городом на арабском востоке (см. приложенную таблицу «Каир в 1670 г.»), на этот раз настоял на своем. В 1695 г., когда чума и голод тяжело посетили Египет, страна нашла даже в лице своего наместника Измаила-паши благодетеля и помощника. Два года спустя, восстание милиции принудило его отказаться от места; его второй преемник, Кара Мухаммед, опять ввел порядок в Египет. Однако уже в 1711 г. появился фанатик-проповедник, боровшийся против мусульманского почитания святых; ему удалось склонить на свою сторону даже часть войск. Только в 1714 г., когда Порта послала энергичного Абди-пашу в сопровождении судьи из духовных лиц, правительство снова одержало верх над религиозно-политическим движением.

В жизнь пашей в хорошо-укрепленной каирской крепости только два события вносили перемену: а именно, появление султанского флота перед Дамиеттой и Розеттой для получения дохода с податей, или же прибытие одетого в черное герольда, возвещавшего паше о возмущении какой-нибудь партии или всей страны и рекомендовавшего ему быстрый отъезд. Аристократия, состоявшая из мамелюков, владения которых в верхнем Египте не были тронуты даже и Селимом, в XVIII столетии снова стоит во главе. В 1768 г. Али-Бей, происходивший из этого класса, объявил себя независимым владыкой Египта. Султан в то время был связан войной с Россией (см. т. V); Али подчинил сопротивлявшихся ему беев-мамелюков, напал врасплох на Мекку, а в 1770 г. ворвался в Сирию. Мухаммед-Бей, зять Али, осаждая в следующем году Дамаск, был подкуплен турками; он увел свое войско обратно в Каир, прогнал Али и был утвержден Портой в качестве египетского паши. Одно время казалось, что Али, находившийся в Сирии, где ему и другим восставшим оказывали помощь русские военные корабли, снова овладеет своим государством; но при Газе он был захвачен отрядом мамелюков под управлением молодого Мурада-Бея и умер вскоре после того в плену (апрель 1773 г.). И Мухаммед в 1775 г. умер в Сирии, которую он собирался подчинить султану. Тогда в Египте разгоралась внутренняя война между многочисленными беями мамлюков; в 1783 г. она была, по-видимому, прекращена победой Мурада и его союзника Ибрагима, но тотчас же перешла в борьбу между этими двумя вождями. Они помирились, когда Порта стала вооружаться. Капу-дан-паша (титул главы турецкого флота) Хасан в 1786 г. высадился в Александрии; но так как оружие мамелюков по силе не уступало турецкому и кроме того уже имелась в виду русско-турецкая война 1787 г., Хасан, заключив с Мурадом и Ибрагимом полюбовную сделку, снова уступил им власть.

Если мы пожелаем указать величайших военных героев, которых выдвинул Запад, то мы должны единогласно назвать три имени: Александра, Цезаря и Наполеона. Именно Восток дал проявиться их деяниям во всем блеске. Неудивительно, что пребывание в Египте Александра и Цезаря так щедро разукрашено преданием; слава же Бонапарта без всяких сомнений зародилась на Востоке: битва при пирамидах превратила «маленького картечного генерала» в мужа, отмеченного судьбою. Лейб-мамелюк императора, Рустан, служивший живым напоминанием этой удачи, должен был присутствовать в свите при всяком торжественном событии. А когда последняя крупная попытка Наполеона началась на германской почве битвой при Грос-Гершене, корсиканец еще раз вспомнил 1798 г., воскликнув: «Вот чисто-египетская битва! настоящая инфантерия должна всегда обходиться без помощи!»

Ровно за 24 часа до появления французского флота при Александрии, там впервые узнали о намерении генерала Бонапарта (см. т. VIII). Вечером 1 июля 1798 г. началась высадка войска, состоявшего приблизительно из 40000 человек; в полдень 2 июля город осажден и уже 3-го передовой отряд под начальством Луи Шарля Антуана Десэ отправился на юг. Нильский флот под предводительством Антуана Франсуа графа Андреосси дал флоту мамелюков сражение, тогда как сухопутные войска, при Шебреисе отразили нападение Мурада-Бея. Движение вперед при страшной жаре было полно лишений. Когда на горизонте появились верхушки великих пирамид, послышались знаменитые слова Бонапарта, сказавшего, что с вершины их 40 веков смотрят на храбрецов. Мурад и Ибрагим занимали позицию между пирамидами и рекою; их центр, окопанная, но плохо защищенная орудиями деревня Эмбабе была взята штурмом французами, тогда как энергичная атака кавалерии Мурада на карре последних не удалась. Эта битва, происходившая 21-го июля, разрознила войска мамелюков: Ибрагим бросился к восточной Дельте, Мурад в верхний Египет; Каир сдался победителю четыре дня спустя. Уже 17-го августа неутомимый Бонапарт перерезал при Салаххе путь Ибрагиму и принудил его бежать в Сирию. В это время от Жана Батиста Клебера из Александрии пришло известие, что французский флот уничтожен Нельсоном при Абукире 1-го августа. Не смотря это, Десэ в конце августа двинулся на верхний Египет и после двух жарких битв достиг Ассуана. Сопротивление Мурада получило характер случайных разбойничьих набегов.

Французы между тем расположились для продолжительного пребывания, особенно в Каире. Их предводитель уже при высадке уверял, что он, истребитель Мальтийского ордена, друг ислама и что его цель – только борьба с «безбожной породой беев». К обычаям мусульман он старался явно выказывать почтение: так, он участвовал в празднике Маулид ен-Неби в арабском костюме. Для того, чтобы быть не только объявленным улемами истинным приверженцем пророка, но и быть признанным султаном Египта, Наполеон приготовил прокламацию, которая была найдена впоследствии в форме фетвы каирского дивана с датой 11 февр. 1799 г. Но не смотря на то, что часть войска, в том числе и генерал Жак Франсуа барон де-Мену, серьезно собиралась перейти в магометанство, доверие восточных людей не так-то легко было взять штурмом. Сеид Бедр ел-Мукаддам, фанатический потомок Мухаммеда, 21-го окт. 1798 г. увлек население Каира к восстанию; лишь после трехдневной битвы на улицах мог Бонапарт снова овладеть городом, ворота же Азхарской мечети принуждены были взломать пушечными выстрелами. Но выбора нe было: «партия колонистов» в войске, к которой принадлежали кроме Мену еще и Десэ, Л. Н. Даву и другие, сохраняла перевес до окончания занятия.

Смелый сирийский поход Бонапарта (от конца января до июня 1799) кончился после ряда блестящих подвигов (взятия Яффы, победы под Ибрагимом при Фаворе) полной неудачей под Аккой в битве против Джеззара-паши и Сиднея Смита. Между тем, Десэ при Сухаме разбил беев и даже осадил Коссеир при Красном море; в Нижнем Египте генерал Франсуа Ланюсс подавил попытку к восстанию нового Махди. Через несколько недель после возвращения Бонапарта, в середине июля 1799 г. 20000 турок высадилось под начальством Мустафа-паши в Абукире, под прикрытием английского флота; но 25-го июля 8000 французов снова прогнали их на корабли с большими потерями. Этим закончилась карьера Бонапарта в Египте. Известия из Европы, сообщенные ему английским адмиралом, побудили его к отъезду 23-го августа; он уехал вместе со свитой из 500 человек, на двух фрегатах, уцелевших от предыдущего года.

Клебер, к которому перешло таким образом начальство над войском, не симпатизировал предприятию, которое он должен был продолжать; кроме того, турецкий великий визирь Юсуф-паша подвигался вперед через Сирию с 80000-м войском. Преувеличенный доклад о плохом состоянии французских войск, посланный Клебером директории, попал в руки англичан и дал толчек к переговорам об очищении страны. Десэ 28-го января 1800 г. должен был принять договор, заключенный в Эль-Арише, только что занятом великим визирем, и тотчас же оставил страну. Клебер постарался немедленно выполнить тяжелые условия договора. Он уже очистил верхний Египет и Каир, когда англиский адмирал объявил, что французская армия должна признать себя военно-пленной. Ответом на это был приказ по войсками: «солдаты! на такие требования отвечают только победой; готовьтесь к битве!» 20-го марта 1800 г. Клебер с 10000 солдат разбил при Матарие под самым Капром великого визаря, бывшего в восемь раз сильнее его: это была славная битва при Илиополе; два дня спустя французы завладели и лагерем Юсуфа-паши, хорошо снабженным припасами. После битвы, начавшейся 27-го числа и длившейся несколько дней, Клебер завоевал обратно Каир; Ибрагим был отпущен в Сирию, Мураду же, как союзнику Франции, было поручено управление верхним Египтом. Несмотря на свой короткий срок, управление Клебера очень выгодно отозвалось на войске, которое было подкреплено еще коптским и греческим легионами. 14-го июня 1800 г. Клебер был во время аудиенции заколот кинжалом фанатиком из Халеба (в тот же день в Европе была битва при Маренго и смерть Десэ). Мену, как старший по рангу, вступил в управление Египтом; женатый на египтянке, он под именем «Абдуллаха Мену» искусно продолжал реформу управления и рассчитанное на продолжительное время пользование естественными источниками дохода страны; арабская газета «Тамбие» раздавалась вождям караванов, идущих в Аравию и внутреннюю Африку, с целью распространения французской пропаганды на Востоке. Но неспособность французского начальника над флотом наконец позволила туркам, соединившимся с англичанами, затянуть сеть. Из Сирии приближались турки, из Коссеира 6000 сипаев. Британский генерал сэр Ральф Аберкромби высадился с 17000 человек около Абукира и 21 марта 1801 г. одержал победу недалеко от Александрии. Смерть его (28 марта) ничего не изменила в скверном положении Мену. Генерал А. Д. граф Бельяр, оставшийся в Каире, где как раз в это время умер Мурад-бей от чумы, должен был сдаться 23-го июня; Мену – в Александрии 2-го сентября. Французские войска, числом все еще достигавшие 24000 человек, были отвезены во Францию на английских кораблях. В марте 1803 года англичане тоже очистили страну, после того как договором с Портой мамелюкам было обеспечено помилование под условием обещания, данного беями, не вмешиваться в управление Египтом.

Среди условй капитуляции находилось и требование выдать все древности и вообще все научные сокровища, собранные французскими учеными, участвовавшими в экспедиции (Доминик Виван Денон, Гаспар Монж, Клод Луи Бертоле и др.). В ответ на это было сказано, что французы скорее готовы все уничтожить; поэтому, победители отказались от своего требования. Один Денон, сопровождавший Десэ в верхний Египет, собрал для своего «Voyage dans la Basse et Haute Egypte» (Paris, 1802) столько рисунков и т. п., что нагрузил ими верблюда. В августе 1799 г. землекопы инженера Бушара во время земляных работ при постройке форта С. Жульена нашли «Розетский камень» с надписью на трех языках (стр. 673). Верхнюю часть лицевой стороны занимал текст, написанный иероглифическим шрифтом, среднюю – текст демотический, нижнюю – греческий. В последнем значилось, что декрет, написанный священным, народным и греческим шрифтом и вырезанный на таблице из твердого камня, должен быть выставлен в каждом большом храме, следовательно, содержание обеих верхних частей должно было быть одинаковым с содержанием нижней части. Когда результаты экспедиции были приведены в известность и текст сообщен англичанину Томасу Юнгу в 1819 г., а в 1822 независимо от него – французу Ж. Ж. Шамполлиону удалось разобрать достоверно имена «Птолемей» и «Вереника» в иероглифическом тексте. Таким образом, базальтовая глыба из Розетты, в связи с надписью на обелиске в Филэ, давшей возможность разобрать имя «Клеопатры», послужила ключем к разбору различных древне-египетских шрифтов. Когда в 1867 г. из руин Таниса вышла на свет еще вторая надпись, написанная на трех языках, т. н. «Канопский декрет» (см. стр. 596 и 673), египтология сделала уже такие успехи, что не смотря на большой объем нового памятника, последний дал лишь немного действительно нового. Несмотря на то, что Шамполлион умер уже в 1832 г., он сам заложил основания египтологии, сам сделал подготовителъную лингвистическую работу и открыл пониманию многочисленные надписи и папирусы. «Все, что было сделано с тех пор, как бы значительно оно ни было, может считаться только завершением возведенного Шамполлионом строения. Единичный человек в течение десятилетия решил величайшую загадку и снова ввел во всемирную историю целый народ» (Ад. Эрман).

Живописный иероглифический шрифт состоит приблизительно из 800 изображений различных объектов природы, из их числа 24 употребляются, как простые знаки согласных; шрифт этот обыкновенно идет справа на лево и только ради технических или декоративных целей берет иногда противоположное направление. Полные формы применялись почти исключительно для надписей, тогда как собственно при письме они сокращались в «иератический» шрифт. Наконец, «демотическое» письмо, представляющее собою обычный шрифт в греческое и римское время и потому стоящее в самой середине птолемеевских декретов, является дальнейшим упрощением иератического, хотя, благодаря своей неправильности, оно читается лишь с трудом. По-видимому, это-то обстоятельство главным образом и заставило проповедников христианства передать в III веке тогдашний народный язык греческими буквами, для того, чтобы открыть библейские книги египтянам, не понимавшим по-гречески; только некоторые звуки, свойственные исключительно египетскому языку, были взяты из демотического письма. «Это тот новый язык египетских христиан, который мы ныне называем коптским. Так как он вырос из языка простого народа, то из накоплявшегося в течение многих тысячелетий наследия древней письменности он не мог воспользоваться ничем и должен был начать сначала, чтобы примениться к выражению более высоких мыслей». В XV стол. арабский язык вытеснил коптский, ограничив его пределами верхнего Египта, а в течение XVII века он, как живой язык, совершенно исчез.

В области египтологии преемником Шамполлиона был Рихард Лепсиус. Будучи начальником большой прусской экспедиции, которая от 1842 до 45 г. исследовала всю долину Нила, зайдя далеко в глубь Нубии, он издал обширный труд «Памятники Египта и Эфиопии», который на долгое время будет служить исходным пунктом для исследования Египта. Подобную же цель преследовали изданные Ипполитом Роселинни в 1832–44 г. в Пизе «Monumenti del Egitto е della Nubia». Особенная заслуга в возбуждении общего интереса к результатам разбора памятников принадлежит Хр. К. Бунзену, Генр. Бругшу, ум. в 1894 г., и Адольфу Эрману; следует также назвать Георга Эберса (ум. в 1898 г.).

Европейские войска еще не успели оставить Египет, как он снова попал в осадное положение, благодаря вероломству Порты. Великий визирь и турецкий адмирал, руководясь повелением свыше, попробовали устроить Варфоломеевскую ночь мамелюкским беям, не исключая отсюда и Ибрагима. Благодаря вмешательству английских начальников и некоторым другим обстоятельствам, план этот удался только отчасти; но ответом на него было общее возмущение подвергнувшихся опасности беев под предводительством Османа Бардисси; и не смотря на то, что англичане перед своим отъездом добились для них помилования, настоящего успокоения не последовало. Хосрев-Паша, турецкий губернатор, уже в мае 1803 г. был изгнан из Каира, но вскоре вновь приведен туда в качестве пленника мамелюков; его преемник Али-паша в январе 1804 г. попал в руки палача Бардисси.

Плодами всех этих смут суждено было воспользоваться македонцу, как случилось более чем за 2000 лет перед этим с его соотечественником Птолемеем Лаги. Мехемед Али, родившийся в 1769 г. в Кавале, древнем Галепсе, и близко ознакомившийся с европейскими воззрениями, благодаря раннему вступлению в персонал тамошнего французского торгового дома, около начала нового столетия был послан в Египет в качестве младшего начальника небольшого македонского отряда. Хосрев сперва покровительствовал ему и назначил его полковником одного из албанских полков; став затем начальником всего албанского корпуса, он присоединился к Бардисси и помог изгнать Хосрева. После гибели Али-паши, Мехемед Али рассорился с Бардисси, прогнал его и других беев в марте 1804 г. из Каира, призвал из Александрии турецкого начальника Куршида и признал его египетским пашой. Но в то время, как Мехемед Али летом 1805 г. осаждал мамелюков в Миние, Хуршид-паша старался упрочить свое положение с помощью привлечения курдской конницы на место албанцев. Мехемед Али сейчас же отправился в Каир, осадил крепость, в которой находился Хуршид, и в 1806 г. был утвержден султаном в должности губернатора Египта. Еще раньше он призвал своих сыновей Ибрагима и Тусуна из Кавалы в Каир и поручил им начальнические должности. Мамелюкам не давали ходу, не смотря на заступничество англичан; Мехемед Али всегда старался опираться на Францию. 1 марта 1811 г. беи, сманенные в Каирскую крепость, все пали под оружием албанских убийц; рассказывают, что только один из них спасся, благодаря головоломному прыжку, сделанному его прекрасной лошадью.

С этого дня Мехемед Али действительно стал господином Египта. Его твердая рука положила конец разбою, притеснению народа рядом мелких тиранов и отдалению страны от культуры; как экономические, так и военные силы своей страны он довел до высшей ступени напряжения. С внешней стороны управление «наместника» не уступало по блеску и могуществу времени великих фараонов. Под предводительством его опытного в военном деле сына Ибрагима в промежуток от 1816 до 1818 года было сломлено государство Ваххабитов в Аравии (стр. 373), затем подавлено греческое восстание в Морее (том V), в награду за что Мехемед Али получил в управление Крит. Судан вплоть до самого Кордофана (стр. 539) тоже был включен в состав Египта.

В конце 1831 г. началась долгая борьба Мехемеда Али с Портой из-за верховенства. После того как Ибрагим с 60000 человек проник в Сирию наместничество в последней было утверждено за его отцом по мирному договору в Кутахии (14 мая 1833 г.). При вторичном взрыве борьбы в 1839 г. Ибрагим 24-го июня одержал победу при Нисибе, турецкий флот перешел к Мехемеду Али и только вмешательство западных государств предупредило падение Порты. Угрожаемый Европой, покинутый Францией, Мехемед Али 27 ноября 1840 г. принужден был покориться. Он потерял Сирию и передал султану ряд верховных прав над Египтом, но утвердил за своим домом наследственное наместничество.

Гораздо тяжелее внешних неудач было внутреннее расслабление Египта. Как правитель, выходец из Македонии проявил ряд чисто-фридриховских черт, в более грубой восточной форме. Он был постоянно окружен французами, искателями приключений, которых очень охотно слушался и личному обогащению которых постоянно содействовал; стремился монополизировать все доходные области, и предвосхитил современный европейский милитаризм; но система эта начала падать еще на глазах самодержца. Истребитель мамелюков оставил Египет, населенный рабами; от некоторого налета европейской цивилизации в стране покамест совершенно не выиграли ни законодательство, ни высшее образование, ни ход управления, ни пути сообщения. Мехемед Али взял долину Нила в свое частное владение; вскоре после гибели всех беев-мамелюков, он в 1814 г. захватил все выморочные имения, все поземельные участки, принадлежавшие различным учреждениям, и наконец, все земли, сданные в наследственную аренду; взял в почти полное распоряжение торговлю в Египте и безжалостно выжал сок из еще не разоренного всеми этими мерами населения с помощью невероятно тягостных податей и принуждения продавать все жатвы правительству. В июле 1848 г. принуждены были назначить Ибрагима преемником отца, ставшего слабоумным; но сын умер уже 10-го ноября того же года, а место его занял сын Тусуна от арабской бедуинки. Мехемед Али скончался лишь 12 августа 1849 г.

Новый наместник Аббас-паша, не без причины питавший антипатию к европейцам, удалял их с египетской службы; зато Порта не раз настоятельно проявляла свои права. Уже в 1854 г. Аббас-паша внезапно умер; ему наследовал его дядя Саид-паша, который, будучи человеком, получившим европейское образование, прежде всего смягчил тягости, лежавшие на крестьянах, вернул им свободу в распоряжении обработкой земли и жатвой и запретил рабство (стр. 540). Управление Саида, продолжавшееся всего 8 1/2 лет (до 18 янв. 1863 г.), положило собственно основание нынешему развитию Египта. Не смотря на сопротивление Порты, он дал Фердинанду Лессепсу позволение строить Суэзский канал, соединил Каир с Александрией железной дорогой и привел в порядок финансы.

Сын Ибрагима, Измаил-паша, родившийся 31 декабря 1830 г. и воспитанный в Париже, уже с 1861 г. временно исполнявший должность правителя, заменяя отсутствующего дядю, был, по-видимому, призван завершить дело включения Египта в ряд современных европейских государств. Светлые стороны его правления (1863–79) и успехи, достигнутые им, хотя и дорого купленные, в буквальном смысле слова, все же имеют прямо-историческое значение. 16 ноября 1869 г. состоялось открытие Суэзского канала, причем были устроены блестящие празднества, к которым прибыло много членов царских семей из Европы: это событие совершенно изменило роль Средиземного моря и поставило на новые основания сообщение с Востоком; правда, что жертв потребовалось для этого не мало.

Далее Измаилу удалось после многолетних, дорого-стоивших стараний поставить в прочные формы государственно-правовые отношения Египта к Порте; 21-го мая 1866 г. он получил от султана признание наследственности по прямой линии, 5-го июня 1867 г. титул хедива (вице-короля), а 8-го июня 1873 г. фирман, утверждавший по пунктам внутреннюю самостоятельность Египта и его свободное развитие. Верховная власть падишаха проявляется в уплате ему годовой дани в 1 1/2 миллиона рублей, в его исключительном праве заключать государственные договоры, в обязательстве поставлять ему войско в случае войны (напр. 6000 человек в 1877 г.) и т. п. С 1872 г. войска Измаила, постепенно двигаясь на юг, завоевали Дар Фур и область источников Нила, так что, не смотря на тяжелые поражения, испытанные от абиссинцев, египетское государство уже в 1874 г. доходило до экватора (стр. 540). Введение плантаций хлопка тоже принадлежит к положительным сторонам этого правления. Зато Измаил доводил до-нельзя внешнюю пышность, расточительность в гостеприимстве и другие подобные же слабости. Уже в 1875 г. казна и источники доходов страны истощились; хедив еще раз выпутался, благодаря продаже своих владений акционерному обществу Суэзского канала, что дало ему около 40 миллионов руб. из Англии. Но уже четыре месяца спустя государство обанкротилось. Англия и Франция образовали финансовую коммиссию для расследования дела и в 1878 г. нужда заставила хедива и всех членов его семьи уступить обремененному долгами государству большую часть некогда похищенной Мехемедом Али земельной собственности. Министерство, под главенством Нубара-паши (с Ч. Р. Вильсоном в качестве министра финансов и другими европейцами) фактически приняло на себя управление; но уже в начале 1879 г. Измаил нашел положение дел нестерпимым; 18 февраля прибегнул к солдатскому мятежу, как к последнему средству, а затем хотел снова поддержать свой престиж, распустив министерство и изменив свои долговые обязательства; к протесту Германской империи присоединились все великие державы, и уже пять недель спустя, 26-го июня 1879 г. султан высказался за смещение Измаила в пользу наследного принца. После своего падения Измаил отправился в Европу и 2 марта 1895 г. умер в Константинополе.

Еще три года управления нового хедива Мухаммеда Тевфика (1879–92) ушли на работы по устройству финансов. Наконец, интернациональной ликвидационной комиссии удалось составить план управления, обещавший мало-помалу освободить Египет от тяготивших его неустройств. Но расчет не оправдался и на этот раз, благодаря быстро возраставшему движению с религиозной окраской, втихомолку начатому одной из национальных партий. Время для этого движения было довольно благоприятное; общее брожение принудило хедива в январе 1882 г. выслушать собравшихся представителей народа; результатом этого было созвание нового министерства, душой которого был враждебный иностранцам военный министр Араби-паша. Появление англо-французского флота перед Александрией в мае только сделало положение еще более тяжелым, потому что растерявшийся Тевфик сместил Араби. Результаты этого не замедлили обнаружиться: европейцы всюду подвергались угрозам со стороны толпы, и немедленное возвращение назад Араби – победа его, все увеличивавшихся соумышленников – привело к разряжению напряженного состояния. Уже в середине июня в Александрии пали первые европейские жертвы ненависти к чужестранцам, причем начальники флота не вмешались в дело по свежим следам. Лишь после того, как английский флот получил еще подкрепления, вице-адмирал Ф. Б. Сеймур (впоследствии Лорд Альчестер) 11-го июля 1882 г. открыл огонь. Ближайшим следствием этого было то, что туземцы кроваво отмстили всей чужеземной колонии, а город был предан огню. Араби, ставший теперь полным диктатором, собрал войско в Нижнем Египте. Английский кабинет объявил Суэзский канал в опасности; англичане высадили войска в Александрии (14-го июля) и Измаилии (август), а затем к своему удовольствию увидали покорение Египта в несколько дней вслед за полным поражением и взятием в плен Араби при Тель-эль-Кебире (13 сент. 1882 г.). Тевфик был слова возвращен в Каир, и управление тотчас подпало влиянию Британии, причем Франция лишилась своего представительства в ведомстве финансового контроля.

Тем временем обширное государство Измаила терпело первые удары и на юге, где вновь пробудившийся исламизм в форме махдизма достиг более прочного развития; уже в 1883 г. произошло крушение (см. стр. 543). Неудачи в этой области, настояния Порты и общие политические соображения принудили Англию в 1885 г. войти в переговоры с Константинополем относительно отведения своих войск. В 1887 г. был заключен договоры, по которому очистка должна была произойти в 1890 г.; но султан, находившийся под влиянием России, в последнюю минуту отклонил это предложение. С тех пор занятие Египта английскими войсками носит характер протектората. Окончательное уничтожение государства махдистов после битвы при Омдурмане и взятие этого города англо-египетским войском под начальством генерала Китченера (2 сен. 1898 г.) привело к плану постройки железной дороги от Каира до Капа. Грандиозны обширные работы англичан по урегулированию течения Нила, которые должны быть доведены до области источников этой реки. Безусловный нейтралитет Суэзского канала был выговорен договором 1887 г.

Тевфик-паша умер 7 января 1892 г. в Хельване; ему наследовал его сын Аббас II Хильми, воспитанный в Вене и имевший тогда всего 18 лет от роду. Так как род Мехемеда Али не высказал способностей, необходимых для благодарного призвания насаждения в Египте новой смешанной культуры, то англичане имели некоторое внутреннее право работать по собственному усмотрению и сообразно со своими силами над выпавшей им на долю задачей. Эвелин Баринг (в 1877–79 году комиссар управления по долговым обязательствам Египта, в 1879 г. генеральный контролер, а с 1883 г. уполномоченный министр и английский генеральный консул в Египте) замечательно искусно организовал страну; за свои заслуги этот умный финансист был вознагражден правительством в 1898 г. титулом виконта Кромера, и в конце июля 1901 г. возведен в графское достоинство. Уничтожение барщины во всей стране, произведенное в конце 1889 г. в связи с более справедливым взиманием податей и постепенным расширением начального школьного образования среди феллахов, все это необходимо привело к тому, что боевой клич Араби «Египет для египтян» постепенно, хотя и окольным путем, приводится в исполнение. Главною целью, к которой теперь стремится национальный Египет, является, по-видимому экономическая борьба с левантскими греками из-за преобладания в торговле. Осуществятся ли надежды, связанные с проведением железной дороги во внутреннюю Африку, – решит также будущее.