Н.О. Лосский

Свобода воли

Содержание

Глава I. Понятие свободы Глава II. Общие соображения против свободы воли Глава III. Детерминизм Глава IV. Индетерминизм Глава V. Сочетание детерминизма с индетерминизмом Глава VI. Учение о свободе воли на основе конкретного идеал-реализма Глава VII. Формальная свобода Глава VIII. Положительная материальная свобода Глава IX. Рабство человека  

 

Посвящается Чехословацкому народу, давшему мне возможность продолжать философскую работу в годы изгнания

Глава I. Понятие свободы

Проблема свободы воли обсуждается в европейской философии приблизительно со времени Аристотеля. Ей посвящена грандиозная литература, может быть, более обширная, чем по какому бы то ни было другому философскому вопросу. И не удивительно: судьба высших ценностей и святынь тесно связана с таким началом, как свобода. Так, есть философы страстно борющиеся против учения о свободе воли, потому что, по их мнению, свобода несовместима с условиями возможности науки. Наоборот, другие философы с не меньшим пылом отстаивают свободу воли, так как полагают, что без свободы были бы невозможны нравственность, право, религиозная идея греха, объяснение зла и т. п.

Во второй половине XIX в. многим казалось, что вопрос о свободе окончательно решен в пользу детерминизма, т. е. отрицания свободы, и спор навсегда сдан в архив. Однако в XIX в. вместе с возрождением метафизики замечается оживление также и во всех остальных отделах философии, между прочим, и в исследовании проблемы свободы воли. Каждый год приносит все новые и новые попытки положительного решения этого вопроса. Они весьма разнообразны, и это понятно потому, что положительный ответ на вопрос о свободе воли может быть дан не иначе, как на основе целаго определенного мировоззрения с весьма сложною системою понятий. Он должен заключать в себе своеобразное учение о причинности, о законосообразности, о связи между психическим и физическим бытием, о знании, о предвидении будущего, о Боге и Его отношении к миру и т. п.

Сложные понятия, которыми приходится пользоваться в этом исследовании, имеют множество видоизменений и оттенков. Поэтому в самом начале изложения следует точно определить значение важнейших терминов, относящихся к обсуждаемому вопросу. В таких выражениях, как свободное падение тела, свободная продажа спиртных напитков, свободное самоопределение Чехии, начиная с 1918 г. и т. п. мы имеем дело с понятием свободы, наиболее распространенным, именно с понятием отсутствия зависимости какой либо деятельности или деятеля от какого-либо условия. Это понятие свободы – отрицательное.

Свободное от одного условия может быть несвободным от других условий; напр., политическая партийная газета, свободная от цензуры, может быть зависимою в своих суждениях и оценках от программы своей партии. Поэтому отрицательное понятие свободы обыкновенно есть вместе с тем относительное понятие: свободный в одних отношениях, несвободный в других отношениях.

Гораздо труднее дать предварительные сведения о том, что такое положительное понятие свободы. Это понятие приобретет определенное содержание, если нам удастся развить некоторое своеобразное учение о том, какова и как широка область того, что способен совершать деятель, и установить особый положительный характер его актов. Ответ на эти вопросы может быть дан лишь в конце книги.

Далее, следует различать, свобода какого деятеля имеется в виду. Мы будем говорить о свободе человека, именно о свободе человеческой воли (т. е. о свободе человека, поскольку у него есть воля), но из содержания книги будет видно, что основные положения, которые мы установим, имеют значение для всех деятелей.

Наконец, приступая к исследованию свободы воли, нужно установить еще одно важное различение. Гоббес начинает свой трактат «Of liberty and necessity» примером «я свободен написать трактат» и далее рассуждает так: это заявление означает, что никто и ничто не мешает мне выполнить мое хотение,. никто не хватает меня за руку, руки мои не парализованы; однако, хотя я свободно осуществляю эту деятельность, вполне возможно, что в другом отношении здесь существует необходимость, именно необходимость для меня хотеть так, а не иначе.1

Иными словами, Гоббес различает свободу действия и свободу хотения. Свобода действия существует там, где возникшее хотение и решение не встречает препятствий для своего осуществления. Конечно, не этот вид свободы является предметом трудного философского исследования. Размышляя о свободе воли философия ставит вопрос о свободе хотения.

Глава II. Общие соображения против свободы воли

Непосредственное свидетельство сознания, по мнению большинства людей, говорит в пользу свободы воли. Однако ссылка на непосредственное переживание свободы, не сопутствуемая выработкою точных философских понятий и защитою учения о свободе против возражений и недоразумений, имеет наивный характер и не считается убедительным доводом в споре о свободе. Шопенгауэр в своем замечательном, блестящем и содержательном трактате «Свобода воли» приводитъ в виде примера следующие соображения «человека, стоящего на улице и говорящего себе: Теперь 6 часов вечера, дневная работа кончена. Я могу идти гулять, а могу пойти и в клуб; я могу также взойти на башню посмотреть закат солнца, могу пойти в театр, или навестить любого из своих знакомых; могу даже пойти, куда глаза глядят и никогда не вернуться. Все это предоставлено единственно мне, я имею на это полную свободу; однако же, я теперь ничего этого не сделаю, а пойду точно также добровольно домой, к своей жене». Это совершенно похоже на то, как если бы сказала вода: «Я могу вздыматься высокими, высокими волнами (да, но в море и во время бури!), могу стремительно течь (да, именно в русле реки!), могу низвергаться сь пеною и шумом (да, именно в водопаде!), могу свободною струей подыматься в воздух (да, но в фонтане!), я могу, наконец, выкипеть и испариться (да, при 80 R!); однако, теперь я ничего этого не делаю, а остаюсь, добровольно, спокойною и ясной, в зеркальном пруде».2

Своим примером и аналогиею Шопенгауэр хочет показать, что всякое проявление человека подчинено закону причинности и потому не может быть свободным. Соображения Шопенгауэра представляются ясными и убедительными, пока речь идет о той сфере событий, в которой господствует механическая толчка и давления. Но в психической сфере, скажет иной защитник свободы воли, нет механической причинности; здесь мы имеем дело с мотивами, представлением возможных целей, обсуждением, выбором, решением; здесь нет необходимой предопределенности событий, здесь возможна свобода.

Не трудно однако показать, что и в психической сфере связь ее элементов может быть рассматриваема, как необходимая система причин и действий. Иоэль, написавшей в защиту свободы воли превосходную книгу «Der freie Wille» начинает ее беседою между «просветителемъ» (der Aufklärer) и наивным человеком, который в доказательство своей свободы говорит: «Я хочу теперь пойти домой, потом сделаю один визит, затем пойду в винный погребок»...

«Довольно, довольно. Но скажи мне, почему ты уже хочешь идти домой?»

«Мы обедаем в это время, и жена моя любит точность».

«Ты у нея под пантофлею, и называешь себя свободнымъ? Ну, а кого же ты хочешь посетить после обеда?

«Сегодня день рождения моего начальника и я должен поздравить его».

«Ты должен? И это ты называешь свободою? Ты подневольный человек, карьерист и низкопоклонник».

«За то уже в винный погребок я пойду, как свободный человек, по собственной воле».

«Ты ходишь туда особенно охотно?».

«Да, я пью там свою милую вечернюю кружку пива. Такая уже у меня привычка, и в это время у меня появляется такая увлекательная жажда so schöner Durst)».

«Значит ты раб своей привычки и своих страстей! И ты говоришь о свободе!»

«Но мне нет необходимости выходить, и я останусь дома, чтобы доказать тебе свою свободу».

«В таком случае, ты остаешься не по своей инициативе, не благодаря воле, а потому что мои возражения раздражают тебя, и твое упортство поддатлкивает тебя, как ребенка».

Просвятитель показывает наивному, что суетность тянет его направо, изнеженность налево, чувственность вперед, скупость назад, высокомерие вверх, леность вниз. В случае столкновения мотивов выбор всегда совершается в сторону сильнейшаго мотива, так что человеческое я, производящее выбор, в действительности есть лишь председатель собрания, подсчитывающий голоса и таким образом устанавливающий, каково решение.3

Итак, препятствием для признания свободы воли является закон причинности, имеющий силу не только для механических процессов, но и для душевной жизни: всякое хотение имеет причину, благодаря которой оно возникает, так же необходимо, как и всякое другое событие в мире. Причина какого бы то ни было события, говорит Гоббес, бывает не иначе, как достаточною, т. е. такою, что наличность ее необходимо влечет за собою действие; следовательно, свободным был бы тот деятель, который, при наличности всего необходимого для действия, все же мог бы не осуществить действия, что содержит в себе противоречие: мысль о достаточной причине, которая не достаточна.4

Шопенгауэр, размышляя об отношении между сущностью предмета и его действиями, выдвигает положение, установленное средневековою философиею: действие всякого предмета, говорит он, совершается сообразно его природе, operari sequitur esse. Природа человека есть характер его: найдя на дороге кошелек со значительною суммою денег, своекорыстный человек присваивает его себе, а сострадательный живо представляет бедственное положение потерявшего деньги лица и старается найти его.

Кто отвергает необходимую причинную обусловленность хотения, тот должен принять одно из следующих двух положений:

я не только хочу (в моей душевной жизни необходимо возникло хотение), но еще и хочу своего хотения, далее хочу хотения своего хотения и т.д. до бесконечности,5 что абсурдно;

или же приходится допустить, что все события имеют определенную достаточную причину, за исключением хотений, не хотений, решений и т.п., которые могут возникать без всякого основания, без всякой причины;6

Это учение о возможности совершенно необоснованного, начисто беспричинного хотения я поясню посредством следующего фиктивного диалога. Положим, к Ставрогину, после того как он укусил за ухо губернатора, подходит кто-либо из близких ему людей и спрашивает: «Почему вы сделали это?» – «Захотел и сделал». – «Да, но почему?» – «Так, ни почему». – «Тянуло сделать? какая-то непреодолимая сила? навязчивая идея?» – «Нет, мог бы и не сделать».

Учение о таком чистом произволе, о безразличной возможности стать на сторону любого из представляющихся действий и без всякого основания и причины выполнить его, принято называть термином liberum arbitrium indifferentiae, свобода безразличия, не может существовать.

Свобода безразличия, говорит Шопенгауэр, предполагает существование (existentia) такого деятеля, который был бы лишен всякого содержания, всякой сущности (essentia). Existentia без всякой essentiae, действительное существование совершенного ничто (предмета, в котором не было бы никакого что) невозможно, а потому и liberum arbitrium indifferentiae, т. е. свобода безразличия, не может существовать.7

Итак, очевидно, цепь мировых событий имеет строго определенное, единственное направление; и в этом ряду нет места свободе. Детерминизм, по-видимому, одержал полную победу над индетерминизмом. Всякое событие настоящего момента необходимо возникает на основе событий предшествующего ему времени, а они в свою очередь обусловлены еще более ранними событиями и т. д. Настоящее определено прошлым, но это прошлое находится вне нашей и чьей бы то ни было власти; следовательно, мои сегодняшние мысли, чувства, сомнения, колебания, хотения и решения неотвратимо были предопределены уже вчера, год тому назад, сотни лет тому назад, прошлым строением мира.8

«В каждый момент своего существования», говорит Фихте, «природа есть связное целое; каждая отдельная часть ее должна быть в каждый момент такою, какая она есть; ибо все прочие таковы, каковы они суть; и невозможно сдвинуть с места песчинку, не произведя этим невидимых, быть может, для нашего глаза изменений во всех частях неизмеримого целаго. Но каждый момент этого существования определен всеми протекшими моментами и определяетъ все будущие моменты; и невозможно мыслить теперешнее положение песчинки иначе, чем оно есть, не признав себя вынужденным иначе мыслить все прошедшее в безконечном восходящем ряде и все будущее в безконечном нисходящем ряде. Сделай, если хочешь, опыт с этой песчинкой. Представь, что она лежала бы на несколько шагов дальше от моря. Тогда ветер, занесший ее с моря, должен был бы быть сильнее, чем был в действительности. Но в таком случае должно было бы быть не таким, каким было, и предшествующее ему состояние атмосферы, определившее этот ветер и степень его силы и точно также – состояние, предшествующее этому состоянию и определившее его. Ты получишь в неопределенном и безпредельном прошлом совершенно иную температуру воздуха, чем та, которая была в действительности, и совершенно иные свойства тел, имеющих влияние на эту температуру, и тел, на которые она влияет. Она несомненно имеет влияние на плодородие или неплодородие стран и таким образом на продолжительность жизни человека. Как знать, ибо раз нам не дано проникать во внутреннюю сущность нашей природы, то здесь достаточно указания возможностей, не погибли бы при том состоянии атмосферы во вселенной, которое нужно было бы, чтобы занести эту песчинку немного дальше, от голода или холода, или жары какой-нибудь из твоих предков, не успев произвести сына, от которого ты происходишь. Так что только потому, что какая то песчинка лежит на другом месте, не существовал бы ты и не существовало бы все, что ты думаешь произвести в настоящем и для будущего».9Достоинство человека унижено этой рабскою зависимостью от прошлого, но за то, говорят нам, от этого выигрывает наука. Уже древние греки приходили к мысли, что если бы существовала свобода, то не было бы необходимого мирового порядка, и тогда наука была бы невозможна.10

В наше время такие взгляды еще более широко распространены благодаря теории знания Канта и многочисленных преемников его. В «Критике чистого разума» Кант задается целью установить условия возможности научного опыта. К числу таких условий, как он старается доказать, принадлежит закон причинности, который он формулирует так: «все, что случается (начинает существовать), предполагает нечто, зачем  оно следует по правилу".11 Из этой формулировки и рассуждений Канта видно, что под законом причинности он разумеет не только необходимое возникновение действия В за причиною А, но еще и единообразную, правильную повторяемость этой пары причинно связанных явлений. Иными словами, у него нет понятия индивидуальной причинности: всякое положение, устанавливающее связь причины и действия, есть, по его мнению, закон, правило возможного многократного повторения связи А и В. Если бы такого единообразия природы не было, если бы она не обладала строением, выразимым в общих законах, тогда, думает Кант, не была бы возможна наука о природе.

Закон причинности есть, по учению Канта и его преемников, закон познаваемых явлений и вместе с тем закон самого мыслящего о явлениях рассудка, так как система познаваемых явлений есть построение рассудка. Поэтому Т. Липпс, напр., говорит: «идея беспричинного хотения совершенно лишена смысла. Она представляет собою утверждение, чуждое мышлению».12

Аристотель, признавая свободу, считал в виду этого будущее неопределенным и утверждал поэтому, что два противоречащие друг другу суждения о будущем, напр. «завтра я выйду из дому» и «завтра я не выйду из дому» оба до известной степени одинаково истинны. В этом с ним согласны также Эпикур и Лукреций.

Аристотель, конечно, был не прав: из двух противоречащих друг другу высказываний о будущем несомненно уже теперь одно соответствует, а другое не соответствует будущему факту и потому одно содержит в себе истину, а другое не содержит ее. Я могу не знать, которое из высказываний выражает истину, однако эта неопределенность есть лишь мой собственный недостаток, а вовсе не свойство смысла самих высказываний. Философ мегарской школы Диодор Крон (ум. в 307 г. до Р. Хр.), указывая в противоположность Аристотелю на то, что всякое высказывание о будущем есть или истина или заблуждение, приходил отсюда к выводу, что все совершается необходимо; не только «Сципион умрет» – но и «ночью в постели, вследствие насилия». Точно так-же рассуждает и стоик Хризипп. 13

Научные предсказания были бы невозможны, говорят многие философы, если бы существовала свобода воли. Шопенгауер говорит, что свободно возникающие явления могли бы быть предусмотрены заранее только путем ясновидения, но не путем научного вывода. Однако в действительности, по крайней мере в царстве явлений (событий во времени), свободы нет, все возникает необходимо по законам и потому научные предсказания возможны. Даже душевная жизнь человека принципиально не отличается в этом отношении от других явлений. Кант и Шопенгауер говорят, что, изучив до последних деталей эмпирический характер человека, можно было бы предсказать его поступки так-же точно, как астроном предсказывает солнечное затмение. 14

Некоторые философы и религиозные мыслители полагают, что если бы существовала свобода воли, сам Бог не мог бы предвидеть будущего. Поэтому, во имя Божественного всеведения, они отрицают свободу воли. Так, Лютер в своем трактате «De servo arbitrio» (О рабстве воли) говорит: «Бог все предвидит не случайно, а потому, что все провидит, предполагает и осуществляет своею неизменною вечною и непогрешимою волею».15 Рядом с этою Божественною волею нет места для свободы тварей.

Наконец, в заключение упомянем один косвенный эмпирический довод в пользу детерминизма, ссылку на, так называемую, моральную статистику. Сторонники детерминизма говорят, обыкновенно, что если бы существовала свобода воли, был бы необъясним факт устойчивости статистических цифр. Статистика, напр., преступлений, совершаемых в какой либо стране в течение ряда лет, при однородных условиях, дает весьма близкие цифры; при этом почти неизменными оказываются также виды преступлений, распределение их по месяцам и т. п. Если же цифры оказываются изменившимися, то можно найти условие, вызвавшее эту перемену. Так, количество браков растет или падает в связи с уменьшением или увеличением цен на хлеб, в связи с уменьшением или возрастанием цифры налогов и т. п. Таким образом, изменения статистических цифр еще яснее говорят в пользу детерминизма, чем устойчивость их.

Если всякое желание человека, хотение, решение и т. п., а также всякая мысль, поступок, даже всякий жест необходимо вытекают из его характера и предыдущих состояний, то откуда же является у человека сознание свободы? На этот вопрос детерминисты дают ряд различных ответов. Так, Спиноза говорит, что сознание свободы есть результат незнания человеком причин его хотений. Камень, падающий на землю, если бы он сознавал свое падение, говорит Спиноза, также воображал бы, что он падает свободно.16

Другие детерминисты говорят, что ссылка на непосредственное сознание в защиту свободы воли есть результат недоразумения, именно смешения свободы воли с различными другими видами свободы, напр. со свободою действия. Отсутствие чувства принуждения при возникновении хотений объясняется обыкновенно тем, что хотение возникает из природы самого человека, в силу внутренней причинности, а не под давлением извне.

Практические следствия, выводимые из детерминизма противниками его, с целью вызвать сомнения в его правильности, не особенно пугают детерминистов.

Защитники свободы говорят, что если бы детерминисты были правы, то живое существо, находящееся под влиянием двух равносильных мотивов, не способно было бы принять никакого решения.

Чаще всего эта мысль иллюстрируется примером «Буриданова осла», – осла, который, стоя между двумя совершенно одинаковыми связками сена, должен был бы умереть с голоду, говорят противники детерминизма, если бы не было свободы воли. 17 Лейбниц, анализируя этот пример, показывает, что он не страшен для детерминистов потому, что содержит в себе условие, не осуществимое в действительности: два абсолютно одинаковые мотива невозможны. В частности, в данном случае для равенства мотивов необходимо было бы, чтобы мир был разделен на две абсолютно равные половины с одинаковым освещением, одинаковым распространением аромата сена и т. д., что невозможно.

Несравненно большее значение имеют указания на то, что детерминизм глубоко изменяет смысл, если не вовсе лишает смысла, такие переживания, понятия и ценности, как раскаяние, вина, ответственность, долг, добро, зло и т. п. Этот вопрос будет рассмотрен в следующей главе после ознакомления с видами детерминизма.

Глава III. Детерминизм

1. Виды детерминизма

Приступая к рассмотрению определенных видов детерминизма, отличим от детерминизма – фатализм. Под этим термином, если мы хотим придать ему точное значение, отграничивающее его от детерминизма, нужно разуметь следующее: мысль, что важнейшие события жизни человека, смерть, тяжелая болезнь, брак и т. п., предопределены высшею силою, Богом, Роком (Fatum) и т. п., и обусловлены вмешательством этой силы, непреодолимой для земных существ. Поэтому поведение человека не имеет значения для наступления или предотвращения этих событий: что бы человек ни предпринимал, какие бы героические усилия он ни проявил, какими бы мерами предосторожности ни ограждал себя, то, что ему на роду написано, все же в свое время так или иначе сбудется.

Иначе смотрит на связь событий детерминизм: судьба человека зависит, согласно детерминизму, отчасти от поведения самого человека, но это поведение в каждом из его проявлений не свободно, оно необходимо обусловлено природою тела человека или его характером, влиянием среды, наследственности и т. п. В зависимости от того, какие факторы считаются обусловливающими поведение человека, можно различить разные виды детерминизма.

Я не собираюсь исследовать всевозможные типы детерминизма. Здесь будут рассмотрены только три вида его: материалистический детерминизм, психологистический детерминизм, супранатуралистический детерминизм.

Характеристика каждого из этих типов будет дана не в общем виде, а путем рассмотрения взглядов одного определенного яркого представителя его. Иметь их в виду будет полезно для того, чтобы путем противоположения им и преодоления их выяснить различные стороны положительного учения о свободе воли.

2.   Материалистический детерминизм

Образцом материалистического детерминизма для нас послужит учение Гоббеса (1588–1679).

Гоббес полагает, что основное бытие, из которого состоит вселенная, есть материя, и всякое изменение в мире обусловлено движением частей вещества; 18 причина же движения тела заключается в давлении или толчке другого уже движущегося тела.

Никаких сил, действующих на расстоянии, он не допускает: давление и толчок, соприкоснувшихся движущихся тел, он считает единственною причиною изменения скорости и направления движения тел.

Душевные явления, по Гоббесу, суть следствие движения частиц тела; они пассивны, т. е. не служат причиною ни возникновения других душевных явлений, ни изменения движений тела. Отсюда ясно, что мировоззрение Гоббеса есть материализм, так как материализмом следует называть учение, утверждающее, что основное бытие есть материя и материальный процесс, а душевный процесс есть пассивное производное из материального процесса.

Все содержание душевной жизни Гоббес сводит к ощущениям и чувствам удовольствия и страдания. Ощущение возникает, по его учению, так: движение, распространяющееся от объекта через среду внутрь тела субъекта вызывает в органе чувств двигательную реакцию (conatus), направленную наружу; эта реакция производит ощущение (фантазму), которое, вследствие направленности реакции наружу, кажется субъекту чем то существующим вне его тела, («проэцируется вовне», как сказал бы современный философ). Под словом conatus (по английский endeavour) Гоббес разумеет «движение в промежутке времени и пространства, меньшем, чем какой может быть дан».19 Таким образом, в составе причин ощущения Гоббес не находит ничего, кроме механического процесса движения. Кроме ощущения, в душевной жизни есть еще только чувства удовольствия и страдания, обусловленные тоже механическими процессами в теле: движение, связанное с усилением жизненного движения (крове-обращение, дыхание и т. п.) вызывает чувство удовольствия, а связанное с ослаблением жизненного движения – чувство страдания.20

Удовольствие и страдание Гоббес считает чувствами добра и зла, разумея под добром и злом для каждого существа сохранение его тела. Таким образом он является сторонником учения об относительности добра и зла.

Стремления, по Гоббесу, суть зачатки движения в теле до проявления их в речи, ударе и т. п. (III,39); проявления их во вне суть действия, обеспечивающие жизнь тела или жизнь рода.

Итак, по Гоббесу, вся жизнь человека есть не более, как цепь механически обусловленных процессов. Схематически можно было бы выразить следующим образом его учение о соотношении между физическими и душевными процессами:

а – в – с – d – е – f ……

γ .....δ

Латинскими буквами обозначен ряд материальных процессов, греческими – психические процессы; черточки обозначают причинную связь, а пунктир – временную последовательность.

Схема наглядно показывает, что психические события суть пассивные производные материальных событий. Отсюда следует, что законы психических явлений не  самостоятельны: законы движения суть условие законов душевных явлений, говорит Гоббес.21 Напр., порядок воспоминании таков-же, как порядок движений, вызывавших в прошлом ощущения.

Таким образом всякое хотение человека и всякий поступок механически обусловлен строением тела человека и механическими воздействиями среды на тело. Понятно отсюда, что в споре о свободе воли, Гоббес становится на сторону строжайшего детерминизма. Всякое событие, говорит он, имеет достаточную причину, т. е. причину, необходимо ведущую за собою действие; поэтому говорить о свободе в положительном смысле, это значит допустить существование  такого деятеля, который при наличности достаточной причины, т. е. всех условий, необходимо ведущих за собою действие, все же может не осуществить это действие; такое понятие абсурдно, оно содержит в себе противоречивую мысль о достаточной причине, которая не достаточна.

В случае столкновения нескольких несовместимых стремлений, победа принадлежит наиболее сильному. В механистическом мировоззрении понятие силы стремления может иметь вполне определенный смысл: она пропорциональна массе движущихся частиц и ускорению.

Стремления, понятые в духе Гоббеса, как зачаточные движения в теле человека, очевидно, находятся вне власти человека. В самом деле, всякое такое движение частиц человеческого тела обусловлено предшествующими ему давлениями и толчками других частиц тела и т. д.; прослеживая эту цепь причин и действий, всегда придется в конце концов выйти за пределы человеческого тела и найти те давления и толчки внешней среды, которые вызвали в теле человека эту цепь перемен. Таким образом, говорит Гоббес, первоначальная причина всякого действия находится вне деятеля, и уже поэтому необходимо признать, что действие находится вне власти деятеля.22 Принимая во внимание это учение о том, что всякое проявление человека обусловлено в конечном итоге условиями, находящимися вне человека, теорию Гоббеса можно назвать внешним детерминизмом.

Понятие свободы в отрицательном и относительном смысле, конечно, возможно даже и в рамках этого детерминизма. Желая вложить вполне точное значение в этот термин, Гоббес говорит не о свободе воли, а о свободе деятеля, т.е. действующего тела.23 Свобода, согласно его определению, есть отсутствие препятствий для действия, не содержащихся в природе деятеля. Человек со связанными ногами не может идти, так как он не свободен в этом отношении. Если же препятствие находится в природе самого деятеля, напр., если человек хромой, то недостаток движения его обусловлен не отсутствием свободы, а отсутствием способности.

Свобода в этом смысле слова принадлежит, конечно, не только человеку, но и всякому телу; напр., вода, беспрепятственно спускающаяся по желобу, катится вниз свободно, подниматься же вверх она не может, не вследствие отсутствия свободы, а в силу отсутствия способности.24

3. Психологистический детерминизм

Примером психологистического детерминизма может служить учение Т. Липпca.

Метафизика Липпса прямо противоположна материализму. Основное мировое бытие, согласно учению Липпса, есть дух, всеохватывающее божественное мировое я. Человеческие индивидуальные я суть ограниченные обнаружения этого мирового я. Психическое бытие не пассивно, оно есть фактор, причинно обусловливающий возникновение новых событий. Однако, как и Гоббес, Липпс говорит, что «всякое событие имеет причину» и «если дана причина некоторого события (и притом дана целиком), вслед за этим можно себе представить только наступление такого то определенного события».25 Хотения человека не составляют отсюда исключения. Каждое «человеческое хотение непременно определяется или детерминируется в одном направлении совокупностью всех условий, среди которых оно наступает» (стр. 329). Как и всякое другое событие, хотение «наступает по необходимости и необходимо именно в том виде, в каком оно является, если имеет ся налицо данная причина, как таковая». «Задержка такого рода события или наступление вместо него иного события для нас немыслимы». (стр. 330). Поэтому индетерминизм, понимаемый Липпсом, как учение о беспричинном хотении, есть для Липпса набор слов, лишенных смысла. (330).

Однако, в отличие от Гоббеса, Липпс полагает в основу мира не бессмысленную материю, а мировой дух, и потому в составе условий развития душевной жизни и человеческого характера он находит одну слагаемую чрезвычайно высокой ценности. В самом деле, в согласии с своею метафизикою, устанавливающею единство мира на основе единого, всеохватывающего Мирового духа, Липпс утверждает, что существует независимый от субъективных индивидуальных склонностей порядок ценностей, объективное превосходство одних ценностей над другими. Поэтому «при предположении полного представления всевозможных человеческих целей и при совершенном и чистом объективном рассматривании и оценке их, эти цели вступают в порядок, соответствующий их объективной ценности и повсюду одинаковый» (308). Далее, при этом предположении «сознание долга и его содержание является повсюду, т. е. во всех личностях, одинаковым» (308).

Имея в виду, такой высокий элемент личности, как сознание объективной ценности целей, Липпс особенно склонен подчеркивать, что характер человека, и образ мыслей его вырабатываются при его собственном содействии. Липпс развивает эту мысль, нисколько не покидая строжайшего детерминизма: «всякая мысль, продуманная мною, каждое мое прошлое хотение, каждая уступка какому либо искушению или сопротивление ему, также содействовали определению моего характера, в том виде, как он существует теперь, – следовательно, я все-таки кое-что сделал для выработки моего характера и нравственного строя моей личности. И я каждую минуту снова оказываю подобного рода «содействие» (342).

Не удивительно поэтому, что Липпс, не отказываясь от своего детерминизма, развивает учение о свободе человека. В самом деле, детерминисту ничто не мешает признавать относительную отрицательную свободу, именно независимость хотения от той или иной группы условий. Система метафизики Липпса дает особенно удобную почву для того детерминистического понятия свободы, которое называется психологическою свободою. Сущность его будет понятна из следующих заявлений Липпса: свобода, говорит он, существует тогда, когда решение «является вполне моим действием, происходит вполне от меня, имеет свое достаточное основание во мне, т. e. вполне обусловлено мною: моим существом, моим образом мыслей, моими склонностями, моими размышлениями и, т. п.» – Несвобода является тогда, когда, напр., во мне возникают противоположные друг другу мотивы, и «внешнее принуждение заставляет меня действовать в направлении одного из них» или, напр., в том случае, когда «некоторые из различных мотивов, которые заключаются во мне и могут проявить действие, парализуются вследствие влияний, которые получаются мною извне, – положим, вследствие гипноза или наркоза» (319) Коротко говоря, «человек свободен в той степени, в какой он сам является виновником своих поступков» (стр. 346).

Среди мотивов человеческого поведения одни имеют положительную, а другие отрицательную нравственную ценность. Идея человека, каким он должен быть, требует поведения, в котором победа всегда была бы на стороне положительных нравственных мотивов. В той мере, в какой этот идеал достигнут, нужно говорить о нравственной свободе, понимая этот термин в духе детерминизма, именно вкладывая в него только отрицательное относительное значение, т. е. независимость поведения данного человека от нравственно отрицательных мотивов. Такое понятие нравственной свободы имеет место, конечно, и в психологистическом детерминизме Липпса.

Существует однако и такое видоизменение понятия нравственной свободы, которое для Липпса неприемлемо; ему нужно уделить несколько минут внимания, так как при этом для нас выяснится точное учение Липпса о составе человеческой личности. Можно утверждать, что идея человечности есть особый вид бытия, и что она составляет подлинное ядро человеческой личности, соответствующее идеалу человека; а природные условия реальных обнаружений человека, связанные, напр., с его телесностью, составляют относительно внешний слой человеческого бытия; различая таким образом в человеке εἰδος (идея) и φὺσις (природа), можно утверждать, что φὺσις некоторых случаях есть препятствие для выявления идеальной сущности человека.

Запойный пьяница, обжора, сладострастник и т. п. могли бы при этом рассматриваться, как существа с пониженною свободою, а потому уменьшенною вменяемостью и ответственностью, вроде того, как человек, у которого скрючены пальцы рук, вследствие страдания артритом, не может быть осуждаем за неловкие движения его рук.

Согласно этому учению свобода воли совпадает с нравственною свободою, т. е. существует лишь там, где хотение и решение обусловлено сполна идеальною сущностью человека, т. е. не зависит от его чувственной природы. Такое сужение понятия свободы воли не приемлемо для Липпса; он считает его результатом гипостазирования нашей мысли. «Идея нравственного человека», говорит он, «существует только в мышлении». Строя изложенную теорию в применении, напр., к прирожденному преступнику, «мы сравниваем действительную личность прирожденного преступника с этою мысленною идеей». «В данном случае, как это бывает часто и в других, мы из предмета нашего мышления делаем нечто реальное. И мы думаем, что эта реальность находится налицо в преступнике». «Таким образом мы как бы и раздваиваем человека. Мы воображаем себе существо преступника: один раз, как хорошее само по себе, а другой – как преступное, каковым оно и является в действительности. Мы полагаем что первое является собственным или первоначальным существом человека; второе же только как бы приходит извне, задерживая развитие первого и воздвигая ему на пути препятствия» (358). Отвергая таким образом разграничение в человеке двух видов бытия, идеального и природного, Липпс не соглашается с мыслью, что прирожденный преступник есть существо с пониженною свободою воли. Выбор, делаемый прирожденным преступником, говорит Липпс, «возникает из его природы или из его сущности. Если он решается на злое дело, то именно в таком решении «свободно» получает силу его собственный характер, склонный ко злу». (356).

Таким образом, детерминистическое понятие свободы Липпса не вносит в мир никакой возвышенной ценности. Оно сводится лишь к понятию внутренней причинности. В этом смысле свобода присуща любому предмету, также и фиэическому телу, как это ясно высказал уже Гоббес. В самом деле, гранитная глыба отвечает на воздействия среды реакциями, соответствующими ее природе: она давит на платформу вагона пропорционально своей массе; при нагревании растрескивается сообразно соотношению своих составных частиц, имеющих различный коэффициент расширения; служа пьедесталом, способна поддерживать тяжелую бронзовую фигуру сообразно силе своего сопротивления и т. п., и т. п.

Большая сложность и большая ценность реакций человека, поскольку среди них есть психические, а не только физические, как у глыбы гранита, не вносит в законосообразную, необходимую структуру их никакого принципиального различия. Поэтому прав был Кант, который, критикуя понятие психологической свободы, как внутренней причинности предмета, обладающего психическою природою, сказал, что такая психическая система есть не более, чем «духовный автомат» (automaton spirituale), подобно тому как физическая система есть «материальный автомат» (automaton materiale). Эту детерминистическую свободу души Кант приравнивает к «свободе вертела, который, будучи раз заведен, сам собою исполняет все свои движения.»26

Замечательно, что в конечном итоге психологистический детерминизм Липпса, как и материалистический Гоббеса, имеет характер внешнего детерминизма. «Каждая стадия моего духовного и нравственного бытия», говорит Липпс, «развивается закономерно из предыдущих. Окидывая же взором совокупность этого развития и задаваясь вопросом о причине этой совокупности, я, понятно, должен сказать, что эта совокупность как таковая, имеет не во мне свою причину, так как в противном случае, я должен бы был существовать прежде, чем я родился» (342). Итак, раньше моего рождения те обстоятельства, которые обусловили совокупность моих первоначальных психических состояний, предопределили до малейшей черты с железною необходимостью все мое поведение. Липпс пытается успокоить нас указанием на то, что необходимость моего хотения не есть принуждение к нему: хотение есть необходимое проявление моей воли, но «воля – это я сам», а не какая либо чуждая мне сила (327). Однако, это разъяснение не может успокоить меня, если приходится признать, что я сам есмь продукт каких то более ранних условий, и эти условия задолго до моего возникновения непредотвратимо определили, каков буду я и каковы будут все мои проявления. Картина, нарисованная Фихте, все вновь встает передо мною и вызывает во мне содрогание.27

Иоэль (Joel,) говорит, что современный детерминизм страшнее чем фатализм. Согласно фатализму, моя судьба зависит от чуждой мне, внешней силы я могу свободно бороться против нея, хотя бы и безуспешно. «Против фатума я могу, по крайней мере, посылать проклятия». Иное дело детерминизм, он проникает гораздо глубже; он помещает фатум не только в меня, но и в самое мое сердце, в виде причинной необходимости. Если я стану проклинать эту необходимость, я с ужасом должен признать, что и самые проклятия мои фатально предопределены.» 28

4. Супранатуралистический детерминизм

Познакомившись с детерминизмом, подчиняющим человеческую волю законосообразности и необходимости материального процесса, а также с детерминизмом, подчиняющим волю законосообразности и необходимости психического процесса, рассмотрим еще учение о зависимости человеческой воли от сверхъестественного, фактора, от воли Божией. Это – супранатуралистический детерминизм. Яркий образ его дан Мартином Лютером в его трактате «De servo arbitrio» (О рабстве воли», 1525 r.), написанным против «De libero arbitrio» Эразма Роттердамского («О свободе воли», 1523 г.).

Свобода воли (liberum arbitrium), говорит Лютер, есть божественное свойство; она может принадлежать только божественному величию. 29 Приписать свободу какому бы то ни было существу на земле невозможно, так как в таком случае, думает Лютер, пришлось бы отрицать всеведение Божие (615 стр. и др.). Также и всемогущество Божие, по его мнению, не согласимо с свободой воли тварей. В мире тварей все осуществляется всемогуществом Божиим: «Как человек до своего творения ничего не делает и не предпринимает, чтобы стать тварью, так и после творения он ничего не делает и не предпринимает, чтобы сохраниться, но то и другое осуществляется лишь волею всемогущей силы и благости Бога, творящего и сохраняющего нас без нас, но он действует в нас не без нас, сотворенных и сохраненных Им для того, чтобы Ему действовать в нас и чтобы мы ему содействовали, и это осуществляется вне Царства Его посредством Его общего всемогущества, а внутри Его Царства посредством особой силы Его духа» (754 стр.).

Сотрудничество наше с Богом не оставляет места свободе. Лютер определенно заявляет это, рассматривая учение Эразма Роттердамского и показывая, что сравнения Эразма (Бог сохраняет судно, но кормчий ведет его, Бог дает плоды, а земледелец собирает их и т. п.) выясняют только наличность сотрудничества, а не свободу сотрудничающего человека (стр. 753). Бог «чрез нас проповедует благотворить нищим, утешает скорбящих. Что же здесь приписывается свободной воле? что же оставлено на ее долю, если не ничто? и в самом деле ничто» (754). Средний путь, учение, приписывающее хотя бы «ничтожную» свободу воли человеку, чтобы Бог не был виновен в несправедливости, осуждая того, кто грешит поневоле, Лютер отвергает, говоря, что оно не избавляет от противоречий: «Поэтому надо идти до последней крайности, именно совершенно отвергать свободу воли и все относить к Богу».(755).

Человеческая воля, говорит Лютер, находится посредине между Богом и сатаною: «если вселится в нее Бог, она хочет и шествует, как хочет Бог», «если вселится сатана; хочет и шествует, как хочет сатана, и не от ее решения зависит, к какому обитателю идти или кого из них искать, но сами эти обитатели спорят за обладание и владение ею».(635). Но и сатана не изъят из сферы действия всемогущества Божия: «так как Бог все приводит в движение и действует во всем, то необходимо даже и сатану и безбожника Он приводит в движение и действует в них. Но действует Он в них сообразно тому, каковы они и какими Он их находит, именно так как они отвратились от Него и так как они злы, то увлекаемые тем движением божественного всемогущества они делают не иначе, как злое и неприязненное» (709).

Лютер нигде не говорит, что сатана и другие вступившие на путь зла твари избрали этот путь согласно своей свободной воле; приходится поэтому и отпадение их считать необходимым следствием их природы. Но откуда же у них эта природа? Лютер отвергает, что Бог сотворил какое либо существо злым; он различает акт творения Божия и затем поддержание деятельности твари общим всемогуществом Божьим, причем действие оказывается злым в тех тварях, которые злы (747).

Таким образом, вопрос о происхождении зла не выяснен у Лютера и приобретает характер мучительной загадки, особенно в связи с его учением о предопределении, развитом в духе отрицания свободы воли. Так, защищая детерминизм, Лютер ссылается на слова Ап. Павла: «Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного употребления, а другой для низкого?» (Рим.9:21).; «Кого хочет, милует; а кого хочет, ожесточает» (9,18).

Тех, кто рассуждает, что несправедливо обвинять сосуд, который не наделен силою распоряжаться сам собою, и говорит, что ответственность лежит на горшечнике, в особенности если он сотворил и самую глину, и смесь из нея, Лютер сурово упрекает в том, что они хотят подчинить Бога этике Аристотеля (729), и в рассуждениях своих руководятся своею выгодою: запрещают Богу без вины осуждать, но позволяют Ему без заслуг награждать (730). «А ты кто, человек, что споришь с Богом?» говорит Лютер сло вами Апостола. «Изделие скажет ли сделавшему его: зачем ты меня так сделал? (Рим. 9,20). Верующий человек не пытается оправдать Бога учением о свободе воли: вера и дух, говорит Лютер, «считают Бога благим, даже если бы Он и всех погубил» (708). Нельзя рассуждать так: что правильно, того желает Бог. В действительности наоборот: чего Бог желает, то и правильно (712).

Руководясь человеческим рассудком и наблюдая над земною судьбой человека, легко прийти к мысли, будто Бог несправедлив (напр., пословица говорит – «quo sceleratiores, hoc fortunatiores», т. e. «самые преступные – самые удачливые»). Таким сомнениям следует противопоставить простое соображение: «вслед за здешнею жизнью наступает другая жизнь, и в ней будет наказано и награждено-то, что осталось здесь не наказанным и не вознагражденным, так как земная жизнь есть лишь преддверие к будущей жизни» (785).

То, что неразрешимо для lumen naturae, будет разрешено посредством lumen gratiae, а что неразрешимо для lumen gratiae, решит lumen gloriae.

Различая три ступени постижения – lumen naturae, lumen gratiae и lumen gloriae (естественный свет, свет благодати и свет славы), Лютер говорит, что для естественного света (для естественного разума) неразрешим вопрос, как может быть справедливым, чтобы «добрый страдал, а злой благоденствовал». Но «светом благодати» эта загадка разрешается. Однако далее и «для света благодати неразрешим вопрос, каким образом Бог осуждает того, кто одними своими силами способен только грешить и быть виновным». Но свет славы (lumen gloriae) откроет очевиднейшим образок величайшую справедливость Бога (785).

Итак, Лютер отказывается строить теодицею. Своим учением об отношении между Богом и миром он лишь усугубляет мучительные недоумения, и  чтобы смягчить их остроту, не может предложить ничего, кроме ссылки на таинственность Промысла Божия. Теоретические основания, побуждающие его затруднить решение вопроса, кроются в его убеждении, что всеведение и всемогущество Божие несогласимы со свободою воли, а практические в опасении роста гордыни и дерзкой самоуверенности человека под влиянием учения, что спасение, искупление хотя бы в малейшей мере обусловлено силами и заслугами самого человека.

Однако теоретические соображения, руководившие Лютером, не убедительны: можно показать, что свобода воли человека согласима с всеведением Божьим и всемогуществом Его.30 Что же касается соблазнов гордыни, они вообще тем более велики, чем возвышеннее достоинства, которыми Бог наделил Свое творение. Свобода может пробудить в человеке безмерную гордыню, но та же самая свобода есть вместе с тем и залог того, что человек может начать упорную борьбу со своею гордынею и постыдиться мериться с Тем, Кто выше самой свободы.

5. Обеднение мира детерминистическим учением

Детерминизм есть учение, обедняющее и упрощающее состав мира. Он представляет собою одностороннее направление, неспособное осуществить синтез противоположностей. Многие понятия о своеобразных элементах мира или отвергаются детерминизмом, или если и могут быть сохранены, то в искаженной форме, путем устранения из них оригинального специфического содержания.

Прежде всего, конечно, нужно отметить основную утрату, соответствующую самой сущности детерминизма, именно утрату положительного понятия свободы. Правда, детерминисты, желая показать широту своего учения, нередко сохраняют и даже подчеркивают понятие свободы, однако это лишь отрицательная и относительная свобода: напр., психологическая свобода (т. е. свобода от условий, находящихся вне психического состава моей личности), нравственная свобода (т. е. свобода от мотивов, имеющих безнравственный характер) и т. п. Такая отрицательная и относительная свобода есть, с другой стороны, всегда какой-нибудь вид необходимости: от влияния такой то группы условий я могу быть свободен, но за то есть другая группа условий, которая с железною, абсолютною необходимостью определяет хотение и поведение. Как бы ни были возвышенны эти формы свободы, дело не меняется: все же это рабство, хотя бы и на службе у хороших господ. В самом деле, есть, напр., детерминистическое учение о разумной свободе, т. е. возможности  подняться на такую ступень, когда никакие мотивы, кроме мотивов разумных, не влияют на поведение. Однако, если появление и осуществление этих мотивов рассматривается, как абсолютно необходимое, властвующее над деятелем, а не подчиненное его власти, то человек превращается все же в «духовного автомата». Пусть даже эти мотивы стали второю моею природою, – я охотно, даже с увлечением действую, руководясь ими, так как здесь нет и тени принуждения извне, все же, если я не властвую над своими проявлениями, а есмь эти необходимые проявления и есмь этот необходимо доброкачественный характер, я – стал автоматом.

Утешать себя понятием разумной свободы, – это все равно, что допустить внутреннюю детерминированность в отличие от внешней и сказать, как это отметил Иоэль, будто «парализованный свободнее, чем тот, кто находится в оковах» (Jоё1, 277).

Конечно, понятие разумной свободы можно развить в связи с учением о добре и отношении человека к добру, так, что положительное понятие свободы будет сохранено. Поэтому соображения, высказанные мною, относятся только к детерминистическому видоизменению учения о разумной свободе.

Вслед за положительным понятием свободы не вмещается в рамки детерминизма понятие должного, как нечто специфически отличное от сущего. Детерминисты находят в составе мира только бытие и необходимость. Сторонник свободы усматривает выше области фактов и наличного течения событий сферу идеала и идеального долженствования. Имея в виду идеал, человеческое я способно к специфическому переживанию «я должен», которое может идти в разрез с налично осуществленною действительностью, т. е. с реальным бытием, с природою и упрочившимися тенденциями ее проявлений. В самом деле, то, что я признал своим долгом, может противоречить моей природе, т. е. моему эмпирическому характеру, может противоречить строю общества, в котором я живу, и даже окружающей меня материальной природе; тем не менее, считая себя существом свободным, я не поддаюсь природе и во имя долга стремлюсь всеми разумными способами творчески преодолеть строй сущего. «Ты должен, значит, ты можешь», вот замечательный афоризм в котором Кант выразил господство долга над действительностью, превосходство идеала над природою.

Такое понимание долга предполагает свободу. В самом деле, сравним определенный случай необходимости и случай долженствования: «Площадь круга равняется πr²» «Х несправедливо обижен мною, я должен просить у него прощения». Если я не исполнил своего долга перед X и не преодолел своего самолюбия, то, с точки зрения детерминизма, приходится признать этот факт возникшим из моей природы, какою она была в момент возникновения его, и из совокупности данных обстоятельств с такою же необходимостью, с какою круг с радиусом имеет площадь, равную πr². Наоборот, сторонник свободы, видит коренную разницу между этими двумя связями: он согласен с тем, что площадь круга необходимо равна  πr² и никакая власть не может нарушить эту связь; поэтому применить к ней термин «долженствование» было-бы бессмысленно. Иное дело такой поступок, как просьба о прощении: как бы моя природа ни сопротивлялась, она находится в моей власти, я могу творчески преодолеть ее и сознание «долга: есть выражение идеальной возможности поступка, которая не может быть отменена реальною связью событий.

Правила, выражающие ту или другую сторону требований идеала, суть нормы поведения. Норма отличается от закона природы тем, что может быть нарушена или даже никем в действительности не осуществлена, хотя предписание, содержащееся в ней, и признается обязательным. Противник детерминизма объясняет это различие тем, что норма определяет такую сторону поведения, которая предоставлена свободе действующего лица.

Долженствование и нормы принадлежат к числу очевидно наличных элементов поведения. Поэтому детерминизм не может обойти их молчанием. Однако он вкладывает в них такой смысл, который и их превращает в обозначение какого либо вида необходимости. Сделать это можно различными способами. Положим, человеку, страдающему болезнью сердца, доктор говорит: «если вы хотите продлить свою жизнь, вы должны перестать курить». Здесь перед нами связь средства и цели, и совет врача можно истолковать в смысле указания на логическую необходимость, желая цели желать вместе с тем и средств достижения ее. Или же, еще проще, термин долженствование можно рассматривать, как выражение причинной необходимой связи между сознательным поступком и следствиями его, рассматриваемой нами регрессивно, т.е. в направлении от действия к причине, следовательно, опять-таки с точки зрения целесообразности: если хочешь продлить жизнь, ты должен перестать курить – если перестанешь курить, посодействуешь продлению жизни. Возникновение сознания долженствования рассматривается при этом, как причинно необходимый продукт прошлого опыта, который в свою очередь входит в состав причин, необходимо определяющих дальнейшее поведение человека – (или – в случае отрицания психической причинности – причинным фактором считается не само сознание долга, а соответствующий ему физиологический процесс).

Точно так же все ценности и оценки, связанные с положительным понятием свободы, только по имени сохраняются детерминизмом, и смысл в них вкладывается иной, упрощающий дело и превращающий их в вид природных ценностей. Даже основная этическая ценность добра и зла превращается при этом в вид понятия хороший и дурной в том смысле, в каком можно говорить о хорошем и дурном сукне. – Липпс успокаивает читателя, говоря, что и при детерминизме хороший образ поведения хорош, а плохой – плох независимо от происхождения его, вроде того, как здоровое могучее дерево и больное слабое оцениваются нами независимо от того, как произошло развитие их. Однако читатель Липпса не успокоится, если заметит, что здесь сохранено лишь наиобщее понятие положительной ценности, а своеобразный вид этих ценностей утрачен.

Еще более заметна эта утрата при рассмотрении более сложных, производных понятий вины, преступления, греха, с одной стороны, и подвига, геройства, с другой стороны. Для Липпса понятие вины сводится к тому, что данное лицо есть причина дурного поступка, а для сторонника свободы вина состоит в том, что я; как свободное существо, мог преодолеть соблазн, влекущий меня к злу, мог преодолеть свою дурную природу, но не сделал этого и поддался ей; наоборот, подвиг есть творческий свободный акт, побеждающий мою ограниченную низшими потребностями природу и глубоко преобразующий ее. Если свободы нет, если все детерминировано необходимо, так, как площадь круга необходимо есть  πr², тогда бессмысленно говорить о вине. В самом деле, положим, часовой не охранил порохового погреба от нападения злоумышленников, потому что был болен и находился в состоянии бреда; в таком случае можно говорить лишь о несчастии, неудаче, нецелесообразности и т. д., но не о вине. Но с точки зрения детерминизма положение всегда таково, как в приведенном случае: всякий раз, когда долг был не исполнен, это значит, что он был абсолютно неисполним; игрок, проигравший в карты последние деньги, необходимые для лечения больного ребенка, был неотвратимо предопределен к этому поступку еще до своего появления на свете природою своих предков, климатическими и социальными условиями своей страны и т. д. В таком случае, думает сторонник свободы, говорить о вине игрока нельзя в такой же мере, в какой нельзя считать виновным упомянутого часового. Положение Канта «ты должен, значит, ты можешь» необходимо дополнить положением: «что для тебя абсолютно неисполнимо, то не есть предмет твоего долга». 31

Преступность, греховность, согласно детерминизму есть вид природной дефективности, вроде болезни, плохой наследственности и т. п., иногда эта дефективность рассматривается даже не как свойство данного человека, а как естественное последствие несовершенства социальной среды. Соответственно этому глубоко изменяются также понятия порицания и наказания, а также похвалы и награды. С точки зрения сторонника свободы справедливость требует изменения положения человека в связи с его заслугою или виною. Награждение и наказание есть нормируемый идеей справедливости свободный акт, прибавляющий плюс или минус к природному ходу событий, соответственно тому, что данное лицо заслужило свободными проявлениями своей воли. Кроме этого удовлетворения требований справедливости, награда может иметь еще значение средства поощрения, а наказание – средства исправления или устрашения или целесообразной меры для обеспечения социальной безопасности, но все эти дополнительные свойства награды и наказания не входят в содержание этих понятий. Наоборот, для детерминиста все содержание понятий награды и наказания сводятся только к этим дополнительным свойствам их. Так напр., наказание рассматривается лишь, как средство устрашения или как целесообразное средство социальной самозащиты (изоляция, смертная казнь); или же наказание совершенно отвергается и заменяется требованием лечения, воспитания, социальных реформ и т. п.

Самый акт награждения и наказывания принимает, с точки зрения детерминизма, характер природно обусловленного процесса, низводится на степень лишь естественной эмоциональной реакции или на степень приспособления, выработанного в борьбе за существование и т.п. Стоик детерминист Зенон рассказывает о рабе, который провинился и был побит своим господином; раб, зная детерминистические теории своего господина, стал оправдываться, ссылаясь на то, что он, согласно своей природе не мог поступить иначе; в ответ на это господин сказал, что и он, согласно своей природе, не может не бить его за дурные поступки. С точки зрения сторонника свободы, такое отношение между наказывающим и наказываемым есть факт, лишенный этического и правового содержания и значения.

В заключение коснемся еще понятия воспитания. Детерминизм уничтожает принципиальное различие между воспитанием и дрессировкою. В своих видоизменениях, тяготеющих к материализму, он низводит воспитание на степень совокупности приемов развития условных рефлексов определенного типа.

Детерминисты, в свою очередь, утверждают, что наоборот, именно индетерминизм ведет к утрате понятия долга, заслуги, вины и к невозможности воспитания. При этом они имеют в виду, конечно, абсолютный индетерминизм. К рассмотрению его мы и перейдем теперь.

Глава IV. Индетерминизм

Детерминисты в борьбе с защитниками свободы имеют в виду, обыкновенно, крайнюю форму индетерминизма, именно абсолютный индертеминизм, т.е. не просто свободу решения (liberum arbitrium), а безразличную свободу решения (liberum arbitrium indifferentiae), т. е. свободу, не опирающуюся ни на какие основания.

Согласно Липпсу, индетерминизм есть учение, утверждающее, что «человеческое хотение при совершенно одинаковых внутренних и внешних условиях может выразиться то в одной, то в другой прямо противоположной форме, так что вместо определенного, проявленного человеком хотения в нем могло бы осуществиться также и совершенно противоположное хотение, и эта противоположность вовсе не обосновывается каким либо различием в сущности человека, в том, что происходило в нем, или в том, что на него действовало». Такое учение, говорит Липпс, до некоторой степени противоположно тому, что обыкновенно называется свободою: «согласно общему смыслу понятия свободы, хотение человека можно назвать свободным, поскольку оно определяется личностью, т.е. поскольку его свойства зависят от свойств личности. Теперь мы узнаем, что хотение свободно, когда оно не определяется ни внешним миром, ни личностью, когда оно, следовательно, могло бы также быть и иным, чем оно есть, несмотря на внешний мир и личность». 32

По словам Шопенгауера, свободное хотение, понятое в духе учения свободы безразличия, есть абсолютный случай. Такая свобода, как способность совершать абсолютно необоснованные поступки, справедливо считается лишенною положительной ценности, и учение о ней подвергается резкой критике.

Липпс говорит, что волевое решение, понятое в духе индетерминизма, ничем не связано с моею личностью, оно может быть тем или иным «вопреки моей личности» и потому оно «меня совершенно не касается» (333) По словам Виндельбанда, liberum arbitrium indifferentiae т.е. беспричинное хотение, приходится понимать, как «нечто чуждое, что в нас протекает, для чего мы являемся лишь ареною», оно «лишь постигает нас», и мы не можем быть ответственными за него, если только не применить сюда юридической принцип – «casum sentit dominus» (78).

Если бы существовала индетерминистическая свобода воли, это значило бы, говорит Липпс, что «как бы человек ни был благороден, это однако не мешает ему сделать низость, и не в минуту, например, мгновенного помрачения, а в полном сознании». Поэтому «всякий из нас поступил бы хорошо, выстроив себе  неприступную крепость по отношению ко всякому другому; в эту крепость не следовало бы впускать никого, даже самых лучших и наиболее испытанных друзей: ведь от их индетерминистической свободы воли можно бы было ожидать каждое мгновение всего наихудшего. Да и подобного рода добровольная изолированность не принесла бы пользы: ведь мы и сами обладаем идетерминистической свободой воли. Для нас поэтому был бы нужен сторож; но и последнему мы не могли бы доверять».33 «Вместе с этим всякое воспитание, всякое ободрение или награждение, всякая угроза или наказание теряют смысл и цель» (335), так как связь между действием и характером личности разорвана.

И в самом деле, поведение, ничем не обоснованное, было бы бессмыслицею. Поэтому свобода, в смысле абсолютного индетерминизма, могла бы быть уделом лишь крайней степени глупости. Отсюда невольно зарождается вопрос, справедливы ли детерминисты в своей полемике с врагом, не борются ли они против такого вида индетерминизма, который весьма редко встречается в истории философии.

Эпикур допускал, что атомы, падая в мировом пространстве, могут совершать беспричинные уклонения в сторону от прямой линии. Из этих беспричинных движений он выводил свободу живых существ. Однако, учения Эпикура известны нам лишь в виде отдельных отрывков, да и трудно допустить, чтобы он особенно глубоко обдумывал все следствия и все стороны своего индетерминизма. Если же мы обратимся к хорошо известным, разработанным формам учения о свободе, напр., к теории Эразма Роттердамского, Суареца, Лейбница, Рида, Мэн-де-Бирана, Иоэля и др., мы найдем весьма сложные учения, показывающие, что наличие оснований поступка совместимо со свободою в том смысле, что личность, совершающая поступок, не находится в абсолютном подчинении условиям и основаниям поступка. «Индетерминизм, говорит Иоель, может быть относительным, мало того, он должен быть относительным и всегда был таковым; между тем детерминизм всегда абсолютен» (291).

История спора этих двух направлений отчетливо показывает, что истина действительно может быть найдена не иначе, как путем синтеза их, но этот синтез может быть осуществлен только на почве индетерминизма, именно того индетерминизма, который вырабатывает положительное понятие свободы. При решении столь сложной проблемы можно найти много способов синтеза. Две попытки, учение Шопенгауера и учение Виндельбанда будут сейчас рассмотрены нами; они не могут считаться удовлетворительными, и недостатки их указывают, в каком направлении можно искать решения вопроса. Что же касается попыток синтеза, которые мы считаем удачными, по крайней мере, в существенных пунктах; заниматься изложением их мы не будем, но используем их в той части книги, которая посвящена развитию нашего взгляда на вопрос о свободе.


Глава V. Сочетание детерминизма с индетерминизмом

1. Учение Шопенгауера

Шопенгауер дает сочетание детерминизма с индетерминизмом, опираясь на учение Канта о двух царствах мира, о царстве вещей в себе и царстве явлений. В царстве вещей в себе, сверхвременном и сверхпространственном, а потому не подчиненном  закону причинности, существует свобода, царство явлений подчинено законосообразной необходимости природы, оно подчинено формам времени и пространства и закону причинности. Человек принадлежит к обоим этим мирам. С одной стороны, как подлинное бытие, независимое от чьей бы то ни было познавательной деятельности, человек есть сверхвременная вещь в себе; его сущность, как вещи в себе, есть умопостигаемый характер. Но, с другой стороны, тот же человек может быть рассматриваем и как явление: в знании, в опыте он является себе самому и другим, как представление во времени и пространстве; его сущность, как явления, есть его эмпирический характер, познаваемый a posteriori в опыте. Как явление, человек есть одно из звеньев природы и проявления его имеют в общем то же строение, как и все остальные явления природы.

В самом деле, Шопенгауер следующим образом понимает возникновение событий в природе. Чтобы произошло изменение какой либо вещи А, необходимы два фактора – внешний и внутренний. Внешний фактор – действие какой либо вещи В на вещь А; внутренний фактор – сила, присущая самой вещи А и появляющаяся под влиянием В. Давление на пружину извне и внутренняя сила упругости самой пружины – вот два фактора, определяющие действие пружины. Действие света, тепла и т. п. на растение и собственная жизненная сила растения обусловливают развитие плодов его и т. п. Точно так же и поступки человека всегда предполагают два фактора: напр., приближение врага пробуждает к действию силу человека, именно волю, известную нам непосредственно изнутри, путем самосознания. Внешний фактор, влияющий на волю, называется мотивом. Один и тот же мотив может привести к различным, даже противоположным действиям, в зависимости от того, каковы индивидуально определенные свойства воли человека, на которого мотив действует. Так, при виде врага трусливый солдат обращается в бегство, а храбрый совершает геройский подвиг. Индивидуально определенные свойства воли человека (трусость, скупость, завистливость, храбрость, щедрость и т.п.) «составляют то, что называется характером человека, и именно эмпирическим характером, так как он делается известен не a priori, а только по опыту».34 Всякий человеческий поступок есть результат сочетания мотива и эмпирического характера данного человека.

Эмпирический характер человека врожден и неизменен. В самом деле, все человеческие поступки суть не более, как явления, определяемые своею более глубокою основою, вещью в себе. «Лежащая в основе явления вещь сама по себе (или в себе), как находящаяся вне времени и пространства, свободна от всякой преемственности и множественности актов, едина и неизменна. Ее свойство само в себе есть интеллигибельный (умопостигаемый) характер, который, присутствуя равномерно налицо во всех деяниях индивидуума и будучи отпечатлен на них, как печать в тысячах оттисков, – определяет эмпирический характер этого явления, изображающийся во времени и в последовательности актов; почему это явление, при всяком обнаружении, вызываемом мотивами, должно выказывать постоянство естественного закона и все его акты совершаться с строгою необходимостью. Отсюда и происходит та неизменность, та непреклонная косность эмпирического характера каждого человека, которую издавна подметили мыслящие головы.»35

«Каков в колыбельку, таков и в могилку». «Кто раз что-нибудь сделал, тот в подходящем случае опять сделает то же самое, как хорошее так и дурное. Оттого, кто нуждается в великой, чрезвычайной помощи, обратится к тому, кто проявил примеры благородства; а кто хочет подрядить убийцу, будет искать его между людьми, руки которых уже были обагрены кровью».36

То, что нам кажется изменением характера, есть на самом деле приобретенное с летами и опытом искусство скрывать свои страсти, достигать своих целей иными путями, чем это делает неопытный человек и т. п.

Поэтому «истинная честь (не рыцарская, или дурацкая), будучи раз утрачена, никогда впредь не восстановляется, и пятно единственного недостойного поступка всю жизнь остается на человеке, как говорится, клеймит его. Отсюда и, пословица: кто раз украл, весь век свой вор» (77).

Воспоминания о каком-либо постыдном деянии, совершенном в юности и указывающем на печальные черты нашего характера, продолжают вызывать угрызения совести даже и в старости, тогда как «нас не устыжают в старости ни самые смешные заблуждения, ни грубейшее незнание, ни удивительнейшие глупости нашей юности, ибо все это уже изменилось» (стр. 78); дело в том, что недостатки нашего знания исправимы, «мы от них отделались, давно их оставили, как наши юношеские платья», а характер, наоборот, неизменен. Поэтому, когда человек, которому мы доверяем, обманет нас, мы не скажем «у него изменился характер», а подумаем «я в нем ошибся». И все наши нравственные оценки падают не на мотив и не на отдельный поступок человека, а на характер его.

Подводя итоги своему учению о детерминизме в царстве явлений, Шопенгауер говорит: Всякая вещь реагирует на внешние влияния сообразно своей сущности, «Operari sequitur esse», «действование следует из бытия», т. е. определяется сущностью (essentia) деятеля. Но сущность человека есть его эмпирический характер. Следовательно, тот, кто изучил бы до последней глубины характер человека и знал бы все мотивы его, мог бы предсказать всякий поступок человека с совершенною точностью. Liberum arbitrium indifferentiae, т. е. безразличная возможность двух противоположных поступков при одних и тех же условиях, предполагает человека, лишенного определенной сущности, т. е. без essentiae. В самом деле, «всякая existentia (существование) предполагает essentia (существо), т. е. все сущее должно представлять собою нечто, иметь определенную сущность. Нельзя существовать и быть притом ничем». «Свобода воли, по точном рассмотрении, означает существование (existentia) без сущности (essentia), т. е., что нечто существует, но есть притом ничто, что значит опять таки не существует, следовательно, представляет противоречие» (стр. 87, 88).

Совершив ценную работу строгого и ясного обоснования детерминизма, Шопенгауер вслед за этим обращает внимание на одно загадочное явление, которое без свободы необъяснимо, – именно чувство ответственности, сознание вменяемости и вины. «Как бы совершенно мы ни были убеждены в необходимости, с которою наступают наши деянья, говорит Шопенгауер, никому и никогда не придет в голову оправдывать свой поступок этою необходимостью и сваливать вину на мотивы, на то, что при наступлении их деяние было неизбежно. Ибо всякий человек очень хорошо видит, что эта необходимость имеет субъективное условие, и что объективно, – т. е. при существующих обстоятельствах, следовательно, под действием определивших его мотивов, –  все таки вполне был возможен совершенно иной, даже вполне противоположный, поступок, который и мог бы осуществиться, если бы только он был другим человеком: только в этом все и дело. Ему, так как он этот, а не другой человек, и потому что у него такой характер, конечно, другое деянье было невозможно; но само по себе, т. е. объективно, оно было возможно. Поэтому ответственность, которую он сознает, только по-видимому падает на деяние, а в сущности и в основании на его характер; за него человек и чувствует себя ответственным, за него же делают его ответственным и другие» (стр. 99с.).

Но почему мы сознаем себя ответственными за свой характер? каково происхождение нашего характера? Эмпирический характер человека, «да и весь человек, как предмет опыта, есть просто явление, а потому связан с формами всякого явления, – с временем, пространством и причинностью, и подчинен его законам» (стр. 104). Но последнее основание этого явления заключается в умопостигаемом характере человека, в его воле, как вещи в себе; а как вещь в себе, воля не подчинена времени, поэтому не зависит от закона причинности и, следовательно, абсолютно свободна.

Таким образом «мы должны искать проявления и творение своей свободы не в наших отдельных поступках, согласно общему воззрению, но во всем существовании и существе (existentia et essentia) самого человека, которые должны быть мыслимы, как его свободное деяние, которое представляется во множестве и разнообразии поступков только нашей познавательной способности, прикованной ко времени, пространству и причинности; но поступки эти, в силу первоначального единства того, что в них отражается, все должны носить точно один и тот же характер и всякий раз являться неизбежным последствием наступающих мотивов, которыми они бывают вызваны и определены в частностях» (стр. 105с.).

Свободы нет в operari (в действии), но она есть в esse (в бытии). В самом деле, воля, как вещь в себе, по Шопенгауеру, не обусловлена никаким более высоким началом, ей присуща aseitas (т. е. a se esse, от-себя-бытие) и потому ответственность за свой умопостигаемый характер человек не может взваливать ни на кого, кроме самого себя: какою воля его себя сверхвременно определила, таков он и есть, и соответственно своей от себя сущей сущности проявляется во все времена. Поэтому-то совесть и укоряет меня не за преходящее деяние, а за самый мой характер: если я вчера не был искренним в выражении своих мнений, она не скажет мне «ты вчера был не искренен», а будет терзать все мое существо, говоря «ты фальшивый, не искренний человек»; если я испугался опасности, она мне будет шептать на ухо: «ты – трус» и т. п.

Трудно представить себе более мучительное строение мира, вь исходном пункте которого находится шопенгауеровская трансцендентальная свобода, т.е. свобода вещи в себе, не способная изменить течение явлений. Материалистический и психологический детерминизм совсем отвергает свободу человека, но за то позволяет человеку надеяться, что природа его под влиянием опыта (или пищи, климата!) с течением времени изменится, облагородится, усовершенствуется. По Шопенгауеру, все эти надежды тщетны; если ты трус, лицемер, жадный, завистливый, предатель, таким ты и останешься до самой смерти, и даже если в «прочее время живота» твоего ты не совершишь дурного поступка, это будет значить лишь, что «случай не подвернулся», не было достаточно сильного искушения. Сознание трансцендентальной свободы и связанные с ним мучения совести, раскаяние, сознание вины – бесплодны: это бездейственные сожаления о том, что сверхвременно и раз навсегда я плохо совершил свой выбор, мог быт благородным существом, но не использовал этой возможности.

Трансцендентальная свобода Шопенгауера, таким образом, не имеет никакой ценности: она не вступает во временной процесс, т.е. туда, где свобода единственно ценна, служа условием совершенствования мира.

К счастью, критически всматриваясь в систему Шопенгауера, легко усмотреть в ней непоследовательности, которые дают нам право не считать эту пессимистическую философию выражением истины.

Воля, как вещь в себе, по Шопенгауеру, не только сверхвременна и сверхпространственна, но и совершенно едина, не заключает в себе никакой множественности; между тем воля, как умопостигаемый характер, который, по Шопенгауеру, принадлежит к царству вещей в себе, должна быть множественною, потому что умопостигаемый характер всякого существа есть нечто индивидуальное, отличное от умопостигаемого характера других существ. Отсюда далее следует, что абсолютная самопоставленность (aseitas) умопостигаемого характера, которую Шопенгауер считает необходимою для свободы, не возможна: индивидуально различные существа, да еще наделенные такими свойствами, как трусость, честолюбие и т. п., не могут быть абсолютно изначальными, они возможны только, как члены охватывающей их системы, и эта система должна иметь основание в каком то начале, более высоком, чем отдельные члены ее.

Непоследовательность Шопенгауера обнаруживается также и в его учении о святости. Несмотря на утверждаемую им неизменность умопостигаемого характера, он признает, что под влиянием бесчисленных разочарований и горестных испытаний может произойти в душе человека коренной переворот – решительный и полный отказ от всяких личных желаний, жизнь, посвященная только делам любви и сострадания. Такой переворот предполагает изменение во времени сверхвременного умопостигаемого характера, что противоречиво.

Таким образом попытка синтеза детерминизма с индетерминизмом, осуществленная Шопенгауером, не удовлетворительна, как с практической, так и с теоретической точки зрения.

2. Учение Виндельбанда

Сочетание детерминизма с индетерминизмом, в еще более характерной форме, чем Шопенгауер, пытается дать Виндельбанд – путем понижения ценности научного знания.

Наше ограниченное сознание, рассуждает Виндельбанд, не может охватить всю бесконечную полноту действительности; поэтому для восприятия и выработки научного знания мы делаем из нее лишь выборку; задача этой выборки, между прочим, состоит в том, чтобы построить понятие «общих законов совещающегося», пользуясь категорией причинности. «Область научного исследования простирается, следовательно, настолько далеко, насколько единичное, на которое оно направлено, дает подчинить себя таким общим определениям и только эта сторона в немиесть то, что мы желаем и можем познать в науке». 37 Следовательно, логическая связь, «выделенная из первоначальной совокупности данного», не выражает всей этой совокупности и представляет собою «новое образование, созданное самим теоретическим разумом» (113). В этом смысле логическая, научная картина совокупности предметов может быть названа «явлением».

Отсюда ясно, что точка зрения теоретического разума «не исключает существования других точек зрения, которые ничего общего не имеют с предпосылкой, целями, формами и результатами теоретической точки зрения и которые поэтому совершенно не интересуются вопросом о включении фактов в родовую причинную связь событий» (стр. 113). Так, напр., возможны акты суждения, имеющие целью «определить ценность данного с точки зрения нормы общеобязательного сознания». «Эти акты суждения тоже представляют собою избирательную деятельность», но они «обращают внимание лишь на те моменты, которые могут быть поставлены в связь с нормою». «Они рассматривают, следовательно, свои предметы, игнорируя причинные отношения, как если бы эти предметы вообще не были подчинены причинности»; «они рассматривают их, как беспричинные, т. е. как свободные». (113 с.). Тот вид и форму, которую предметы опыта «принимают с точки зрения такой оценки можно назвать второй формой явления». Эта точка зрения, как и теоретическая, тоже не претендует «отразить бесконечную полноту действительного, но зато считает себя в силах установить, каким образом и в какой мере осуществлена в сфере фактического определяющая ее норма». (стр. 114).

Такой оценке подлежит и любое отдельное хотение, и вся личность в целом. Хотение, не соответствующее нравственной норме, мы имеем право с этой точки зрения признать дурным, хотя бы для нас, с теоретической точки зрения, «и стало вполне ясно, как оно с неотразимой необходимостью возникло в человеке под влиянием неблагоприятных влияний среды» (стр. 115).

В самом деле, теоретическая и оценочная точка зрения суть две разные области разума, они лежат в различных плоскостях и потому не могут вступить в противоречие друг с другом (116). Нам трудно понять это, нам кажется, что они несовместимы друг с другом. Объясняется это тем, что оценка с точки зрения «свободы» необходимо предшествуется познанием оцениваемого хотения с точки зрения причинного мышления: «Мы должны убедиться в том, что действие, которое нам нужно оценить, свободно в психофизическом смысле, т.е. что оно было без помех определено хотением личности, и точно так же в том, что решение выбора свободно в психологическом смысле, т. е. обусловлено свободною деятельностью характера в данном положении, мы должны раньше приобрести эти причинные познания, если нам нужно квалифицировать и согласно с этим нравственно оценить убеждение и характер человека» (стр. 116). «Индивидуум лишь настолько может и должен быть сделан ответственным, насколько он, как волящее существо, согласно характеру своему, был причиной выбора и действия, следовательно, всякое ограничение его свободы выбора или даже его свободы действия влечет за собой также и понижение его ответственности и как таковое должно быть принято во внимание» (стр. 127 с.). Предваряющее оценку теоретическое исследование кажется противоречащим оценочной точке зрения потому, говорит Виндельбанд, что мы ошибочно принимаем причинное рассмотрение действительности «за адекватное познание ее»; отсюда является мысль, будто «на самом деле» хотение «сплошь таково, как то учит теоретическое познание, т.е. что оно и в действительности сплошь причинно обусловлено», а точка зрения «свободы» есть лишь фикция, созданная для спасения ответственности, без которой невозможна нравственная, правовая и религиозная жизнь (117). Между тем в действительности обе точки зрения одинаково необходимо и общеобязательно обоснованы в сущности разума, и ни одна из них не имеет права низводить другую на степень лишь фикции, и вместе с тем ни одна из них не имеет права принимать воспринятое ею содержание за всю совокупность реального (117).

Решение вопроса, данное Виндельбандом, вряд ли кого-нибудь может удовлетворить. Оно требует обособления двух точек зрения на данное и в тоже время самым своим содержанием показывает, что это обособление невозможно: в самом деле, предварительным условием оценки служит теоретическое причинное исследование, устанавливающее, было ли убеждение и характер причиною поведения индивидуума; будем ли мы считать эту причинную связь «в самом деле» существующею или нет, все равно она есть необходимое условие нравственной оценки; если, напр., хотение возникло в результате гипнотического внушения, оценка будет иною, чем тогда, когда такого причинного фактора не было. Отсюда возникает вопрос, правомерно ли такое половинчатое отношение к знанию: до такого-то предела я пользуюсь причинными отношениями и считаю их имеющими значение для нравственной оценки, а далее я начинаю игнорировать их, хотя и не отвергаю их наличности. Такая двойственность в отношении к знанию вносит в учение Виндельбанда противоречие и делает его несостоятельным.

Глава VI. Учение о свободе воли на основе конкретного идеал-реализма

1. Основы конкретного идеал-реализма

Развить и в понятной форме изложить положительное учение о свободе воли можно не иначе, как на основе целого определенного мировоззрения. Я буду исходить из органического миропонимания, именно из конкретного идеал-реализма. Попытка обосновать его дана в моей книге «Мир как органическое целое», и в других моих книгах. Здесь я ограничусь лишь кратким, конспективным изложением основных понятий его.

В составе мира мы находим прежде всего реальное бытие, т. е. пространственно-временные или временные процессы. Из множества видов их укажу в виде примера лишь наиболее знакомые нам, именно материальные и психические события.

Пространственная и временная внеположность частей реального бытия способна образовать систематическое единство мира и осмысленность его лишь постольку, поскольку в основе его лежит идеальное бытие. Этим словом я обозначаю бытие, стоящее выше пространственно-временной смены событий и имеющее значение для множества событий, осуществляющихся в различные времена и в разных местах пространства. Таковы, напр., математические формы, число, законы отношений величин и т.п., они принадлежат к сфере отвлеченно-идеального бытия. Выше их стоит конкретно-идеальное бытие, напр. я человека. Конкретно-идеальное бытие сверхвременно и сверхпространственно; содержание его не может быть исчерпано никаким множеством отвлеченных понятий; будучи само сверхвременным и сверхпространственным, оно вместе с тем есть носитель реальных, временных и пространственных процессов; мало того, оно есть деятель, причина порождающая эти процессы. Так, человеческое я обнаруживается во времени и пространстве в своих чувствах, желаниях и телесных проявлениях. Конкретно-идеальное бытие есть то самое начало, которое в философии издавна обозначается термином субстанция. Лейбниц называл его словом монада. Для большей наглядности и конкретности я буду лучше обозначать его словом субстанциальный деятель.

Везде, где есть действование, где есть временной процесс, источником его служит субстанциальный деятель: в основе чувств, желаний находится какое либо я, в основе материальных притяжений, отталкиваний, движений – электрон или какой-нибудь другой деятель, подобный электрону и т. п. Все эти действования все реальные процессы, имеют оформленный характер они осуществляются сообразно отвлеченно-идеальным принципам. Следовательно, источник этих офоомленных процессов, конкретно-идеальный субстанциальный деятель есть носитель отвлеченно-идеальных форм. Но эти формы, напр., число, тожественны для всех субстанциальных деятелей, следовательно, субстанциальные деятели не обособлены друг от друга, но частично единосущны: как носители творческих деятельных сил, они самостоятельны в отношении друг к другу, а как носители тожественных форм, они сливаются в одно существо. Конечно, это есть лишь отвлеченное единосущие. Однако оно дает строение мира коренным образом отличное от того, какое представлял себе Лейбниц. Его монады «без окон и дверей» были вполне замкнуты каждая в себе; между ними было бы возможно только подобосущие, но не единосущие. Многие философы полагают, что субстанции, будучи каждая самостоятельным центром действования, необходимо должны быть так разобщены друг с другом. Между тем это неверно. Сочетая лейбницианское учение о монадах, как субстанциях, с учением об идеальных началах в духе платонизма, можно понять мир как систему деятелей, с одной стороны, субстанционально самостоятельных, а с другой стороны сливающихся в одно существо, вследствие чего между ними возможно такое тесное общение, как напр. интуиция, т. е. непосредственное созерцание одними бытия и действований других. Такая система мира, состоящая из множества свободных, самостоятельных и вместе с тем исконно единых начал, не может сама быть источником своего бытия: она может быть мыслима только, как творение Бога. В этой системе всякий субстанциональный деятель есть индивидуум, т.е. единственный, своеобразный, незаменимый элемент мира, имеющий свое особое место и значение для всего мира; своеобразие индивидуума выражено в идее Бога о нем и составляет его идеальное назначение.

Отвлеченное единосущие есть условие совместной деятельности индивидуумов, не предрешающее содержания этой деятельности, не предопределяющее, будет ли отношение между ними враждебным или любовным. Поскольку отношения между деятелями враждебны, имеют характер противоборства и взаимного стеснения, постольку единосущее их остается лишь отвлеченным. Поскольку-же они вступают в отношение любовного единения, взаимно усваивают конкретные содержания целей друг друга для единодушного осуществления их, постольку единосущие их становится конкретным.

Всякий субстанциальный деятель есть (подобно монаде Лейбница) действительная или потенциальная личность. Поэтому такое мировоззрение можно назвать персонализмом. Сравнительно более высоко развитые деятели стоят во главе более или менее многочисленной группы менее развитых деятелей, органически объединяя их и создавая из них единое целое для совместной деятельности. Так, примерно, человеческое я есть организующий центр для клеток тела; в свою очередь, в каждой клетке есть деятель, объединяющий молекулы ее и т. д., вплоть до последнего элемента, положим, до электрона. Как вниз от человеческого я так и вверх мы найдем ряд ступеней организованности: человеческие я образуют органическое единство народа (нации, государства), народы суть элементы человечества и т. д. вплоть до единства вселенной. Так как на каждой ступени здесь есть субстанциальный деятель более высокого порядка (по степени развития), чем на предыдущей, то это – иерархический персонализм. 38

В этом учении о мире материальное бытие рассматривается в духе динамистической теории материи. Материя есть не субстанция, а процесс, именно действования отталкивания и притяжения, создающие непроницаемые объемы и движения их в пространстве. Кому принадлежат эти действования? – Конечно, тем самым субстанциальным деятелям, о которых уже была речь выше.

Рассмотрим с этой точки зрения прежде всего человека. Согласно этому учению, человеческое я есть носитель не только психических процессов, чувств, хотений и т. п., но и носитель материирующих сил (термин Эд. Гартмана), сил отталкивания и притяжения, создающих непроницаемый объем, т. е. телесность я. Поэтому человек есть душевно-телесное, психо-физическое существо; иначе говоря, человек есть одушевленное тело или воплощенная душа. Конечно, не весь ложный организм человека создается деятельностью человеческого я; раньше было уже сказано, что организм человека есть результат кооперации человеческого я с множеством менее высоко развитых субстанциальных деятелей. Среди этих низших субстанциальных деятелей есть и такие, внутренняя сторона деятельности которых, вследствие своей крайней упрощенности, может быть названа лишь психоидною (т. е. аналогичною психической), но еще не психическою.

Царство бытия, в котором есть материальная телесность, т. е. деятельности отталкивания, создающие непроницаемые объемы, предполагает враждебные отношения между членами его; большинство благ, связанных с материальным телом, могут находиться лишь в исключительном обладании одного какого либо индивидуума и даже потребляются и истребляются им; отсюда неизбежна жестокая борьба за существование. Такое царство мира можно назвать душевно-материальным царством или царством вражды. Но есть и другая более высокая область мира, образуемая индивидуумами, которые, осуществляя идею Божию, проникнуты совершенною любовью к Богу и всем тварям Его. Проявления таких индивидуумов в пространстве не имеют характера эгоистических отталкиваний, создающих непроницаемое бытие; поэтому тела их свободны от той исключительности и многих из тех ограничений, которые характерны для материальных тел. Назовем такой более высокий тип тела духоносным телом или телом, преображенным, имея в виду христианское учение о Преображении. В таком царстве бытия нет борьбы за существование, нет деления на мое и твое; все блага, которыми живут члены этого царства, абсолютны, неделимы, удовлетворяют одинаково всех и каждого, вроде того, как некоторое подобие этого типа блага мы находим и в нашем царстве бытия, когда много лиц вместе наслаждаются восприятием прекрасного музыкального произведения. Такое царство бытия можно назвать Царством Духа, или Царством Божиим39

Центральное место в этом учении о мире занимают субстанциальные деятели, наделенные творческими силами для проявления в действиях во времени и в пространстве. Умозрение, исследующее такого деятеля, и наблюдение наше над своим я, ближайшим к каждому из нас образцом такого существа, показывает, что никакой предмет, находящийся вне субстанциального деятеля, не может вторгнутся в сферу его индивидуальности и породит перемену в нем: всякая перемена в субстанциальном деятеле, напр. в человеческом я, есть его собственное действие, собственное проявление; многие из этих проявлений возникают, как будет показано ниже, на основе общения с внешним миром, однако, так что предметы и события внешнего мира служат только поводом для проявления деятеля, но само это свое проявление, его содержание, характер деятель создает из собственных недр своих, собственною творческою силою своею. Таким образом, рассматривая совокупность условий, необходимых для возникновения событий, мы резко разграничиваем среди этих условий причины и поводы. Причиною, в точном смысле слова, мы называем только сверхвременного субстанциального деятеля и творческую силу его, посредством которой он созидает, порождает, вводит в состав реального бытия событие. Все остальные условия, хотя они тоже необходимы для возникновения события, мы называем лишь поводами, потому что онтологическая функция их при порождении события и спайка их с возникающим событием глубоко отлична от функций и спайки деятеля с его действием.

Деятель и его действие неразрывно связаны, и эта связь выражается в сознании действования, переживании активности, созерцая которое можно непосредственно установить, какой деятель порождает действие; в этой связи есть нечто вроде сплошности; наоборот, поводы, по которым возникает действие, всегда находятся на некотором расстоянии от него, всегда есть некоторый разрыв сплошности в отношении между действием и поводами к нему. Это разграничение выражается в тонких оттенках переживания, примеры которых можно найти, напр. при рассмотрении влияния воспоминаний о прошлом на настоящее. Все эти черты динамистической причинности пренебрежительно отброшены позитивистами, кантианцами различных толков и др. Для позитивистов причинная связь есть только правильная последовательность событий во времени, для кантианцев это есть порядок событий, определенный категорией мышления. Но как бы то ни было, и те, и другие или совсем не замечают или неправильно истолковывают онтологически-динамическую сторону причинности под влиянием ложных предпосылок, приводящих их к убеждению, что метафизика, как наука, невозможна, так как человек не способен познать подлинное бытие (бытие, как оно существует, независимо от знания о нем). Отбрасывая динамическую сторону причинной связи, позитивисты и кантианцы сосредоточивают внимание только на той ее стороне, о которой можно сказать, что она есть вид порядка, и именно вид законосообразной связи (единообразие природы). Из сложного состава причинности они отвлекают лишь то, что необходимо для возможности абстрактных наук о природе, таких, как физика, химия и т.п., задающихся целью открыть законы природы. С точки зрения такого абстрактного рассмотрения, ищущего для каждого события только той совокупности условий, при которых оно неизбежно наступает, подразделение условий на причины и поводы, действительно не представляет существенного интереса, однако ограниченность такой точки зрения обнаруживается, как только мы выйдем за пределы этих наук, и займемся хотя бы основами теории этих же самых наук, именно логикою и гносеологией. Тогда при разработке, напр. теории индукции тотчас же обнаружится, что индуктивные умозаключения были бы невозможны, если бы не было доступной наблюдению динамической стороны причинной связи: в самом деле, тогда все события всего мира примыкали бы друг к другу лишь внешне, как сосуществующие или следующие друг за другом, и не было бы возможности извлечь из этого океана равнодушных друг к другу элементов такие ограниченные отрезки бытия, ядром которых служит ценная (для умозаключения) структурная связь, так что суждения о них могут сыграть роль посылок, и анализ их может привести к индуктивному выводу. 40

Еще менее возможно обойтись без учета динамической стороны причинности в такой науке, как этика; на современном уровне развития ее, выяснилось, что она должна быть преимущественно конкретною этикою, т. е. не ограничиваться лишь общими отвлеченными нормами поведения, но выяснить индивидуальное, неповторимое и незаменимое своеобразие выполнения каждою личностью ее идеального назначения. Для исследования этих вопросов необходимо иметь перед своим умственным взором все строение волевого акта, все факторы его; при этом наибольший интерес представляет для конкретной этики та творческая сторона поступка, благодаря которой он может быть ярко запечатлен индивидуальным характером и не подпадать шаблону того или другого закона природы. Такова именно динамическая сторона причинности; благодаря ей именно вовсе не необходимо, чтобы причинная связь была законосообразною, она может быть индивидуальною причинностью; в самом деле, где есть порождение деятелем действия, там есть причинная связь; в это понятие причинной связи не входит признак шаблонной повторимости порождения, и фактически нередко творческий акт по самому смыслу своему есть нечто индивидуальное, неповторимое. 41

2. Свобода человека от внешнего мира

На основе изложенных основных понятий конкретного идеал-реализма приступим к учению о свободе воли. Шаг за шагом, постепенно мы будем выяснять, от чего, т. е. от каких условий свободен человек, и, развив сполна учение об отрицательной свободе, придем в конце книги к понятию положительной свободы человека. Покажем прежде всего, каким образом можно понять свободу человека от внешнего мира.

Положим, два лица гуляя в лесу, замечают надвигающееся грозовое облако со сверкающими молниями и слышат отдаленные раскаты грома; один из них, робкий, хочет вернуться домой, а другой, смелый и любящий красоты природы, идет на обрыв над рекою, чтобы полюбоваться величественным явлением природы. Нельзя ни представить себе, ни помыслить, чтобы грозовое облако и т. п. предметы внешнего мира могли хозяйничать в душе человека и произвести в ней такие переживания, как робкое желание укрыться или смелое стремление насладиться прекрасным зрелищем. Эти хотения суть проявления самих двух человеческих я, они вырастают из робкого характера одного и развитого эстетического вкуса другого, а туча служит лишь поводом, по которому они проявляют свою природу, свою собственную силу действования.

Мне скажут, что таковы поступки человека; они действительно обусловлены характером самого человека, но восприятие тучи, сознаваемый и опознаваемый образ ее произведен в душе человека причинным воздействием на его органы чувств световых лучей, отброшенных тучею, и воздушных волн грома. Однако и с этим замечанием я не соглашусь, и такое насильственное внедрение внешнего мира в душевную жизнь человека было бы тяжким нарушением его свободы.

Прошу читателя обратить внимание на то, что в теории знания (гносеологии) я являюсь сторонником направления, называемого мною интуитивизмом. Согласно интуитивизму, восприятие тучи есть не порождение в моей душе только образа ее (копии), а вступление в кругозор моего сознания самой тучи в подлиннике и опознание ее мною. Это возможно лишь постольку, поскольку я направляю на тучу свое внимание, поскольку я удостаиваю ее быть предметом моего наблюдения и направляю на нее, кроме внимания, еще ряд других психических интенциональных актов (сопоставление, различение, припоминание, обсуждение и т. п.), необходимых для опознания ее. Сосредоточение моего внимания есть проявление моей собственной духовной силы, оно осуществляется сообразно моим интересам, потребностям, наклонностям, и никакие процессы внешнего мира неспособны произвести моего внимания: они могут быть только поводами, подстрекающими мое я к акту внимания, но не причинами, создающими этот акт. Световые лучи, воздушные волны и т. п. воздействия от предметов внешнего мира на органы чувств вызывают физиологические изменения в моих нервных центрах (зрительном, слуховом и т. п.), и те из них, которые обусловлены предметами, имеющими значение для моей психо-физической индивидуальности, как это обнаружилось в течение эволюции моей и моих предков, преимущественно служат поводом для меня обратить внимание (не на внутренние изменения в моей нервной системе) а на самый предмет внешнего мира, задевший мое тело, и начать наблюдать его.42

Таким образом даже и то обстоятельство, что одни предметы восприняты мною, а другие остались незамеченными, есть проявление моего я, соответственное моему характеру. Два гостя, входя в кабинет своего знакомого видят комнату каждый по своему; один сразу замечает бутылочку ликера на столе, а другой – новое художественное издание. Изучение того, на какие предметы преимущественно направляется внимание человека, есть один из лучших способов познать его страсти, стремления, и наклонности, нередко таящиеся глубоко в сфере подсознательной жизни и остающиеся неопознанными или недооцененными самим обладателем их.43

Учение о том, что вступление предмета в кругозор сознания есть, собственно, введение его в сознание субъектом, направляющим на него свое внимание вызывает недоумение, для устранения которого необходимо ввести еще одно понятие. Нам могут возразить, что интенционализм и интуитивизм, отстаивающий самостоятельность действований индивидуума, обособленного от всего остального мира, неизбежно попадают в круг, из которого эти учения не могут найти выхода: чтобы действовать в отношении к предмету, именно чтобы направить интенциональные акты внимания и опознания на предмет, нужно знать о предмете; но чтобы знать о предмете, нужно действовать в отношении к нему, именно направить на него акты внимания и опознания.

Это недоумение устраняется, если принять в расчет, что, согласно защищаемому нами органическому мировоззрению, индивидуум не есть существо, сполна обособленное от остального мира; на основе частичного, отвлеченного единосущия, о котором было сказано выше между индивидуумом и всеми элементами мира существует отношение сочетанности, которое я называю гносеологическою координациею. 44

Вследствие единосущия и гносеологической координации, всякий элемент внешнего мира существует не только в себе и для себя, но также и для другого, по крайней мере для того другого, которое есть индивидуум. Это первичное трансцендирование индивидуума за пределы себя, связующее его со всем миром, есть не сознание, но что то более первичное и более глубоко онтологичное, чем сознание; это – первичное существование всех элементов мира для меня; оно есть условие возможности развития сознания и может быть названо предсознанием.

Эти учения до некоторой степени сходны с учением C. Л. Франка в его «Предмете знания». Франк объясняет возможность интуиции приоритетом всеобъемлющего бытия над сознанием, и это всеобъемлющее бытие, «которое возвышается над противоположностью между субъектом и объектом и объемлет ее в себе», он отожествляет с «абсолютным бытием», считая Абсолютное Всеединством, т. е. единством единства и множества.45

Существует однако коренное различие между учением С. Франка и моими взглядами. У Франка связь между элементами мира сведена к самому Абсолютному, как Всеединству; поэтому у Франка даже и в пределах земного бытия отвергнута первичность рациональных, системных сторон мира и понижена онтологическая ценность их; наоборот, у меня Абсолютное рассматривается не как Всеединство, включающее в себя мировое множество, а как Творец мира; между ним и миром есть онтологически не преступаемая грань, и в составе мирового бытия есть первозданная рациональная системность, онтологически ценная в высшей степени, так как она есть условие возможности одновременно и общения между индивидуумами и свободы их друг от друга, как это будет видно из всего дальнейшего рассмотрения вопроса о свободе. 46

3. Свобода человека от своего тела

Человек свободен не только от внешнего мира, но даже и от своего тела. Физиологические процессы и даже анатомическое строение тела могут быть лишь поводом, по которому человеческое я проявляет себя в своих хотениях, решениях, стремлениях и поступках, но не причиною, создающею эти хотения.

Отстоять этот тезис можно не иначе, как на основе 1) динамистической теории материи, 2) учения об организме, как результате кооперации множества субстанциальных деятелей и 3) учения о влиянии психического процесса на физический.

Приведу несколько основных положений динамистического учения о материи в той его разновидности, которая развита в моей книге «Мир как органическое целое», и в брошюре «Материя и жизнь».

Материальность (наличность непроницаемых объемов, движущихся в пространстве) есть результат действований отталкивания и притяжения, распространяющихся из какой-либо точки пространства по всем радиусам. Система таких действований возможна лишь в том случае, если в основе их лежит субстанциальный деятель, носитель сил отталкивания и притяжения. Точка в пространстве, являющаяся центром этих сил, не есть место, где находится субстанциальный деятель: она есть лишь исходный пункт проявления его действований, а сам деятель сверхпространствен и потому нигде не «сидит». В результате сил отталкивания получается непроницаемый объем, тело данного субстанциального деятеля, не допускающее в свою область тела других деятелей. Благодаря силам отталкивания эти тела стремятся расшириться, и центры сил удаляются друг от друга, а противоположная деятельность сил притяжения действует в обратном направлении, Из сочетания этих двух процессов получается система материальной природы.

Как связаны эти материальные процессы с психическими и психоидными? – Субстанциальные деятели такие, как человеческое я, проявляются не только психически (и психоидно) в чувствах, желаниях и т. п., но и материально – в действованиях отталкивания и притяжения, составляющих тело человека. Таким образом я человека есть психофизический (и психоидно-физический) деятель. Психические и физические проявления, принадлежат одному и тому же я, тесно спаяны друг с другом: в таком, напр., телесном проявлении, как отталкивание дурно пахнущей гниющей ветки растения, пространственно оформленная, механическая сторона процесса обусловлена физическою сферою субъекта, его материирующею силою, но смысл этого поступка, его цель и направление в пространстве (удаление от себя, но без причинения неприятности другим вблизи находящимся лицам и т. п) обусловлены психическими состояниями субъекта, его отвращением и совокупностью восприятий, воспоминаний и т. п. Таким образом, перед нами не чисто механическое, а психо-механическое явление; это не просто телесность, а одушевленная, осмысленная телесность.

Субстанциальный деятель, осуществляя механический процесс, сообразно своим психическим состояниям, не нарушает при этом ни закона сохранения энергии, ни закона инерции. Как это возможно, это разъяснено в моей брошюре «Материя и жизнь» и таким образом устранены соображения, препятствующие многим философам вернуться к наиболее естественному и простому учению, именно к учению о воздействии психического процесса на материальный.

До сих пор, говоря об организме человека, я слишком упрощал вопрос, именно рассматривал организм так, как если бы он был результатом отталкиваний и притяжений, производимых одним субстанциальным деятелем, одним только человеческим я. В действительности, строение человеческого тела бесконечно более сложно: оно есть система непроницаемых объемов, созданных деятельностью множества субстанциальных деятелей, менее высоко развитых, чем человеческое я, но все же самостоятельных и образующих единство организма лишь постольку, поскольку они вступают в отношение подчинения к центральному организующему деятелю, человеческому я (это – одна из ступеней от отвлеченного единосущия к конкретному единосущию, о котором было сказано выше). Так, в центре всякой клетки человеческого тела есть относительно самостоятельный организующий деятель, отчасти подчиняющий себе менее развитых деятелей, вплоть до последнего электрона или протона, о которых не следует забывать, что и каждый из них есть субстанциальный деятель, отчасти самостоятельный.

Итак, подобно тому, как это мы находим в монадологии Лейбница, мы должны различать две сферы телесности человека: тело, обусловленное собственными материирующими силами самого человеческого я, назовем его индивидуальным телом, и тело, обусловленное деятельностью других, кооперирующих с человеческим я субстанциальных деятелей, назовем его коллективным телом.

Индивидуальное тело неотчуждаемо, оно не может быть разрушено даже и смертью: смерть есть распад только коллективного тела, обособление действований низших субстанциальных деятелей от человеческого я.

Высшие по своему рангу единицы организма, напр. клетки, будучи сами относительно самостоятельными организмами, живут не только психоидно-материальною, но и психо-материальной жизнью. Они являются источником психических состояний низшего типа, напр. органических ощущений вроде голода, жажды и т.п., или чувственных чувств (sinnliche Gefühle), вроде наслаждений питания, страданий утомления и т. п. Такие психические состояния глубоко отличны от состояний, источником которых служит само мое я: они сознаются, как нечто «данное мне» и нередко даже определенно локализируются в теле, тогда как «мои» психические состояния, напр. духовное удовлетворение, доставляемое открытием истины (за вычетом эмоции радости и т.п.) или честолюбивые стремления и т.п. отчетливо переживаются, как нечто не «данное мне», а подлинно «мое» проявление и никакой локализации в теле не имеют. 47

Нормальная, целесообразно функционирующая система организма существует настолько и до тех пор, пока низшие деятели этой системы подчиняются высшим координирующим деятелям в тех своих проявлениях, которые имеют значение для целого организма.

Эти низшие деятели, будучи самостоятельными центрами действования, могут выйти из подчинения, и тогда возникают акты, в которых я, моя человеческая личность, неповинен, и за которые я не ответствен: таковы, напр., судорожные движения моих рук и ног, не зависящие от моей воли. Это не мои поступки, причина их кроется не в моей личности. Что же касается проявлений моего индивидуального тела, а также всех тех проявлений тела, которые зависят от моего я, они суть выражение моих хотений, стремлений, влечений и я в полной мере ответствен за них. Однако для решения вопроса о свободе воли не столь важно ответить на вопрос, как состояния тела зависят от хотения человека, сколько выяснить, не существует ли обратной зависимости, не бывает ли хотя бы в некоторых случаях так, что хотения человека причинно порождаются состояниями его тела. Всем изложенным учением о телесности ответ на этот вопрос уже ясно преднамечен: состояния моего тела, как зависящие от моих хотений, так и возникшие самостоятельно, не могут создавать в моем я хотений, они могут только послужить для моего я поводом, по которому уже самое я проявит себя в таких или иных хотениях. Принципиально значение телесных состояний для возникновения моих хотений такое же, как и значение событий внешнего мира, напр. надвигающейся грозовой тучи в приведенном выше случае. Поясним свою мысль примером. Так, голод есть «данное мне» психичеекое состояние, связанное с определенным физиологическим процессом в теле; на почве этих процессов возникает в организме мощное «стремление во мне» насытиться, но оно не есть еще «мое стремление», от моего я зависит усвоить влечение моего организма к насыщению, стать на его сторону и осуществить его, или, наоборот, пренебречь им, напр., еще более экстериоризировать его и отнестись к нему, как к чему-то чуждому. В стране, измученной голодом, живут, положим, в каком-нибудь доме двое взрослых и один ребенок, тяжело страдающие от голода; один из взрослых, сострадательный и любящий, победит свои органические влечения и отдаст последнюю корку хлеба ребенку, а другой, замкнутый в себе эгоист, отнимет корку у ребенка, да, наконец, съест и самого ребенка. Голод, как физическое и психическое состояние, не есть причина, хозяйничающая в среде моего я, способная производит мои хотения; он служит только поводом, вызовом, обращенным к моему я: «Ну-ка, проявись, покажись, каков ты есть». Поэтому свои поступки никто не смеет оправдывать законами своего тела, законами физиологии и т. п. Мы вольны исполнять или не исполнять притязания своего тела, подобно тому как если наши дети предъявляют нам требование поиграть с ними, подарить им игрушку и т.п., мы исполняем или не исполняем эти требования сообразно своей воле и своей оценке желания детей.

Я понимаю, конечно, что изложенное мною учение о независимости я от своего тела вызывает недоумения и кажется пародоксальным, ввиду очевидной невозможности для человека совершать не только внешние действия, но и внутренние процессы, воспоминания, умозаключения и т. п. – без кооперации со своим телом. Парадоксальность моих утверждений будет устранена позже, когда будет разъяснено, какой вид свободы сохраняется в полной мере всегда и при всех обстоятельствах у всякого деятеля, и какой вид свободы, наоборот, может разниться в степенях и может быть понижен до такой степени, напр. в связи с нашею грубою телесностью, что последнюю главу я обозначаю словами «Рабство человека», но в то же время не перестаю защищать учение о свободе воли.

4. Свобода человека от своего характера

Мне скажут: хорошо, допустим, что хотения человека не причиняются ни внешним миром, ни даже телом человека. Все же это не положительная, а только отрицательная и, по-видимому, относительная свобода. Все приведенные выше доводы в пользу независимости хотений от внешнего мира и тела показывают, что они вытекают, правда, из самого я человека, но обусловлены, по-видимому, необходимо его характером, обусловлены соотношением мотивов, в котором выражается природа данного я: чуткий к чужому страданию человек подчиняется мотивам любви к ближнему, замкнутый в своем я руководится только мотивами себялюбия и т, п. Перед нами не что иное, как психологистическии детерминизм, найденный нами, напр. у Липпса или у Шопенгауера в его учении об эмпирическом характере человека и строении мира явлений.

Предстоит, следовательно, сделать еще шаг вперед и показать, что я свободен также и от своего характера. Рассмотрим с этой целью внутреннее строение поведения человека, роль мотивов и их отношение к человеческому я. Прежде всего, что такое мотив? – Согласно конкретному идеал-реалистическому учению о мире, всякий предмет, всякое событие, вообще все, что входит в состав мира, имеет объективную общезначимую положительную или отрицательную ценность. Мало того, ценности каждого из этих классов не равнозначны: они объективно и общезначимо занимают различные ранги в отношении друг к другу, по степени превосходства одних ценностей над другими. Вопрос этот еще мало разработан в философской литературе, однако есть уже замечательные попытки наметить основные линии решения его. Так, Шелер в своей книге «Der Formalismus in der Ethik und die materiale Wertethik» устанавливает следующий априорный порядок ценностей по рангу их: «ценности благородного и пошлого (des Edlen und Gemeinen) принадлежат к более высокому ценностному ряду, чем ценности приятного и неприятного; духовные ценности образуют более высокий ряд, чем жизненные ценности (die vitalen Werte, т. е. ценности благородного и пошлого); ценности святости – более высокий ряд, чем духовные ценности».48

Душа человека обладает специальною способностью, пробуждающейся к действию по поводу объективной ценности предмета и дающею субъективное переживание ценности. Эта способность – чувство: всякий предмет внешнего и внутреннего мира, всякое представление о возможной перемене, всякая цель существует в нашем сознании не иначе, как в связи с чувством, которое есть не что иное, как субъективное переживание объективной ценности предмета. Веселость, угрюмость, доверчивый покой, подозрительная недоверчивость, грубость, нежность, удовольствие, неудовольствие и т. п. – вот какие положительные и отрицательные переживания в бесчисленных видоизменениях пропитывают собою все, что мы находим в мире, и все, что мы сами делаем. Мотивом в нашем поведении является не холодное представление предмета и возможной перемены, а представление, пропитанное нашим чувством и потому ставшее нам интимно близким.

Признавая независимый от субъективных индивидуальных склонностей порядок ценностей, т. е. объективное превосходство одних ценностей над другими, и проникнутость их чувствами индивидуума при вступлении в его сознание, нельзя не согласиться с Липпсом, что идеальная высшая ступень строения индивидуального сознания такова: «при предположении полного представления всевозможных человеческих целей и при совершенном и чистом объективном рассматривании и оценке их, эти цели вступают в порядок, соответствующий их объективной ценность и повсюду одинаковый». В таком случае «сознание долга и его содержание» неизбежно оказалось бы «повсюду, т. е. во всех личностях, одинаковым». 49

Сознание должного, как и все остальные элементы мира, не есть мотив, необходимо определяющий поведение человека: возможно нарушение долга, вступление индивидуума в негармоническое отношение к миру и самому себе, т. е. жизнь, в которой нет совершенной любви к Богу и к миру. Отчуждение, хотя бы лишь частичное, от Бога и мира, есть не простая постановка одних внешних отношений на место других, а глубокое онтологическое изменение в недрах личности, ведущее к возникновению грубой телесности, к утрате совершенного общения с миром и совершенного знания о мире и о себе. Находясь в состоянии отчуждения от Бога и мира, человек имеет в своем сознании только обрывки мира, и рядом с ошибками знания совершает ошибки оценки: сосредоточиваясь на изолированных элементах мира и утрачивая надлежащую перспективу, он подменяет подлинную ценность предмета мнимою, воображаемою ценностью и переживает положительные чувства там, где были бьи уместны отрицательные или наоборот.

Однако распад никогда не бывает окончательным. В мире всегда сохраняются моменты органического единства и разъединение не может дойти до той раздробленности, какую приписывает миру, как его первичную и вечную структуру, неорганическое миропонимание, особенно та разновидность его, которая отрицает субстанциальное человеческое я и рассматривает душевную жизнь человека, как связку отдельных психических событий. На этой почве возникает тот неорганический детерминизм, который превращает человека в марионетку, дергаемую в разные стороны различными мотивами.

Волю, как единую творческую силу, стоящую над мотивами, такие детерминисты отвергают. Для них сам мотив, т. е. представление перемены, окрашенное положительным или отрицательным чувством, есть уже то, что определяет дальнейшее течение психических процессов. В случае наличности множества несогласных мотивов они представляют себе решение, как математически определенный результат перевеса более сильного мотива, т. е. напр. мотива проникнутого более интенсивным чувством.

Такой детерминизм распыляет нашу душевную жизнь и превращает ее, по выражению Иоэля, в пандемониум страстей, которые тянут человека каждая в свою сторону, причем побеждает тот бесенок, который сильнее тащит: человек «одержим» своими страстями – бесами. 50 Позже мы покажем, что доля правды есть даже в этом учении, однако, повторяем, распад личности никогда не осуществляется до конца, органический момент единства всегда сохраняется и потому учение неорганического детерминизма справедливо подверглось резкой критике. Особенно ценны возражения Бергсона в его книге «Время и свобода воли».

Бергсон обрисовывает в ней органическую цельность душевной жизни, взаимопроникнутость всех ее содержаний и потому невозможность разложить душевную жизнь на отдельности или сложить ее из них. Показывая, что душевная жизнь есть единственный индивидуальный ряд, независимый, следовательно, от закона причинности, как законосообразности, и настаивая на том, что в каждой стороне этого ряда участвует вся личность целиком, Бергсон не смущается возможным возражением, что весь этот ряд все же необходимо определяется характером личности. «Напрасна будет при этом ссылка на то», говорит он, «что мы в таких случаях подвергаемся всемогущему воздействию нашего характера. Наш характер, ведь, это опять-таки мы». 51

В этом заявлении Бергсона кроется недовершенность его учения о свободе: в самом деле, опираясь на приведенные слова Бергсона, детерминизм может утверждать, что душевная жизнь есть, правда, индивидуальный и целостный ряд, однако развивающийся так, что в нем настоящее и будущее непредотвратимо развивается из всего прошлого, взятого как целое. В противовес упорству детерминиста Бергсон, со свойственным ему мастерством, показывает, что чувства принуждения нет, что реализация идеи всегда может быть приостановлена и т. п. (стр. 172), однако он заканчивает свое исследование следующими резюмирующими положениями: «свободою называется отношение конкретного я к совершаемому этим я акту. Это отношение неопределимо, именно потому, что мы свободны. Свобода есть факт и из всех констатируемых фактов наиболее ясный факт» (стр. 178 с.)

Таким образом Бергсон сообщает своему читателю интуитивное видение свободы, но понимания ее не дает, и утверждает даже, что понимание (выражение в понятиях) такого факта, как свобода, принципиально невозможно. Поэтому читатель, не согласный с гносеологиею Бергсона и в частности с его учением об отношении понятия к живому бытию,52 чувствует и будет чувствовать себя неудовлетворенным до тех пор, пока ему не удастся выразить в понятиях основные моменты факта свободы. К этой работе мы теперь и приступим, не претендуя достигнуть абсолютного понимания, но задаваясь целью хотя бы прибавить какое-либо звено к тому, что выработано в современной литературе.

Возьмем характер человека, как целое, и рассмотрим отношения между характером и отдельными хотениями, с одной стороны, а также между характером и личностью, с другой стороны. Характер есть совокупность стойких свойств индивидуума, выразимых в системе отвлеченных понятий: властолюбивый, смелый, решительный, жестокий и т. д., или добродушный, робкий, застенчивый и т. д. Совокупность таких свойств образует то, что составляет природу данной личности ее φύσις и может быть названо эмпирическим характером ее.

Согласно неорганическому миропониманию, а также согласко отвлеченному идеал-реализму, 53личность человека не содержит в себе никакого более высокого начала, чем эмпирический характер. Между тем в действительности человеческое я, как и субстанция, т. е. как конкретно-идеальное начало, неисчерпаемо и не выразимо ни в какой системе отвлеченных понятий не только вследствие бесконечного множества их, которое понадобилось бы для полного выражения эмпирического характера, но еще и в силу более высокого, принципиального основания, именно потому, что конкретно-идеальное ядро личности стоит выше отвлеченных определенностей, оно несоизмеримо с ними: я имею способности, наклонности и т. л., я обладаю характером, но я не есмь сумма способностей, не есмь характер, я поднимаюсь над этою ограниченною сферою и принадлежу к более высокому царству бытия.

Следующие основания побуждают меня утверждать это положение. Во-первых, я непосредственно сознаю что мое я не совпадает ни с какими ограниченными определенностями. Во-вторых, в себе и других людях я наблюдаю факт изменения характера, т. е. изменения способностей, наклонностей и т. п. Так, напр., вполне возможна следующая история развития души. Молодой человек, честолюбивый, занимающий блестящее положение в обществе, энергично готовится к дипломатической деятельности, изучает языки приобретает соответствующие знания, развивает в себе такт, общительность, зоркость к слабым местам противника и т. д. Но вот в нем происходит религиозный переворот, он покидает свет, поступает в монастырь и начинает упорную борьбу с прежними своими наклонностями, вырабатывая в себе отчасти противоположные прежним способности, напр., развивает в себе видение добра и осуждает дипломатическое искусство использования зла. Такой переворот и такая борьба может быть подлинным преображением личности, а не одним лишь утончением прежних страстей, как это изображено у Л. Н. Толстого в истории души «Отца Сергия» на всем протяжении художественного изображения жизни Сергия.54

Толстой дал потрясающую картину мнимости изменений характера человека, несмотря на героическую борьбу его с собою, в духе учения Шопенгауера, утверждающего неизменность характера. И действительно, свойства характера были бы непреодолимы, если бы esse человека исчерпывалось его характером, как полагал Шопенгауер. В самом деле, всякая черта характера есть сверхвременный, отвлеченно-идеальный тип действования; поэтому если бы субстанциальное ядро я было системою этих сверхвременных типов, то характер человека был бы неизменен. Между тем, в действительности, подлинные, не мнимые изменения характера, вроде того, какое описано выше, встречаются. Отсюда следует, что глубинное я есть бытие, стоящее выше своей природы, т. е. выше своего эмпирического характера. Черты характера, типы действования оно может усваивать, но может и вновь отвергать их, само не будучи тожественным с этими типами, откуда и объясняется парадокс сверхвременности элементов характера и тем не менее изменений характера, принадлежащего данному индивидуальному я.

Нам предстоит таким образом теперь отдать себе отчет в том, что же это за особая сфера бытия, к которой принадлежит глубинное я. Эмпирический характер есть система определенных свойств, т. е. ограниченных содержаний, определенность которых обусловлена соотношением их друг с другом и с другими элементами мира той же сферы, согласно закону тожества, противоречия и исключенного третьего; 55 область мира, оформленную согласно этим законам, можно назвать сферою логически определенного бытия. Само строение этой сферы с очевидностью указывает на то, что ею не исчерпывается состав мира, так как множество содержаний, определенных идеальным (сверхвременным и сверхпространственным) взаимоограничением их всех в отношении друг к другу, не может само поставить себя таковым, но предполагает какой то объемлющий их источник происхождения их. 56

Эта сфера, стоящая выше логически определенного бытия и, следовательно, не подчиненная законам тожества, противоречия и исключенного третьего (не в смысле нарушения этих законов, а в смысле неприменимости их) есть область металогического. К ней принадлежат Абсолютное, а также конкретно-идеальные начала, т. е. субстанциальные деятели, как носители творческой силы.57 В самом деле, углубляясь в свое я, как то, что подлинно есть я, а не одно из моих проявлений, я нахожу в себе мощь проявиться в том или другом или третьем качественно определенном содержании, но сам я в этом своем аспекте бескачествен: влечения, говорит Иоэль, качественны, но воля, как творческий источник страстей, склонностей и влечений бескачественна (qualitätslos). 58

Однако мы еще не дошли до конца. Я не есть только бескачественный носитель творческой силы. Взятое в этом своем аспекте оно не было бы индивидуумом, т. е. единственным, незаменимым и неповторимым звеном мира, имеющим определенное положение в составе всего мира и значение для всего мира. Этот верховный аспект я может быть выражен не иначе, как в целостной идее данного индивидуального я в неразрывной связи с целостной идеей мира; источником такой идеи может быть только Бог, Творец мира. Следовательно, эта идея индивидуума есть индивидуальное я не в том виде, как оно реально осуществит свою деятельность, а в том виде, который представляет идеальное назначение его; это – индивидуальное я, как образ Божий. Такой аспект я есть неэмпирический характер, не природа я, не φὐσις, a εἶδος (идея).

Между природою я, т. е. эмпирическим характером, и идеалом я существует следующее глубочайшее различие. Природа я, т. е. совокупность таких определенностей, как честолюбие, жадность и т.п., и т.п. есть тот момент я, который, будучи предоставлен самому себе, с принудительною необходимостью определял бы поведение человека. Идеально-совершенное я, т. е. образ Божий в человеке, входит в состав сущности человека иным способом: если бы он составлял природную основу человека и исчерпывал собою сущность человека, то все хотения и поступки человека с принудительно предопределенною необходимостью были бы идеально-совершенны и человек был бы автоматом добродетели. Вследствие внутренней противоречивости этого понятия приходится искать другого типа связи между образом Божиим в я и поведением я. Наблюдение над фактическим поведением легко обнаруживает характер этой связи: идеальный образ индивидуального я определяет должное направление поведения индивидуума, но долг есть не механизм, неуклонно осуществляющий определенный действия, а норма, которая может быть осуществлена, но может быть также и нарушена. Итак, образ Божий в человеке есть нормативная, а не природная сущность его; это индивидуальная норма поведения данного я, служащая ему путеводною звездою в жизни, но не основою, которая причинно производит проявления его. Первозданное я есть носитель этой нормативной идеи и силы воли, как бескачественной творческой мощи, которая свободна осуществлять норму в своих творческих актах или, наоборот, нарушать ее.

Таким образом довод Шопенгауера в пользу детерминизма, основанный на том, что все существующее имеет определенную сущность (не возможна «existentia» без определенной «essentia»), кажется убедительным лишь до тех пор, пока мы упускаем из виду описанное выше строение я: возможно существование (existentia), первозданно не имеющее essentiae, как принудительной природы (φὐσις), и наделенное лишь нормативною сущностью (εἴδος, как норма). Если такое первозданное я творчески осуществляет в пространственно-временной системе мира определенное реальное содержание бытия, если оно одобряет его и повторно реализует в аналогичных условиях, тогда в нем упрочивается привычное направление действования, и совокупность таких усвоенных типов действования образует эмпирический характер данного я. Таким образом, эмпирический характер не есть нечто данное нам свыше; всякое я само создает свой характер, постепенно вырабатывает его. И не только характер, но отчасти и тело свое мы формируем, приобретая привычку действовать по определенному шаблону.

Сообразно сказанному, эмпирический характер индивидуума есть совокупность правил действования, усвоенных им самостоятельно, а не навязанных извне. Здесь перед нами автономия индивидуума, состоящая в том, что он сам вырабатывает себе правило поведения и сам может отменить его. Кантианское учение об автономии нравственного характера мы распространяем на весь характер индивидуума.

Поскольку я осуществляет свое идеальное назначение и вступает в любовное отношение к Богу и миру, положительная свобода его возрастает, как будет показано ниже. Наоборот, поскольку я в каком-либо отношении отчуждается от Бога и мира, творческие силы его, как будет показано ниже, убывают, а вместе убывает и положительная свобода его, на первый план выступает та или иная односторонне разросшаяся черта эмпирического характера, напр., честолюбие, скупость и т. п., и поведение человека начинает приобретать видимость мертвой предопределенности, видимость утраты автономии.

Ошибка большинства детерминистических теорий заключается в том, что они  видят в я лишь эту природу его. И действительно, если бы сущность я исчерпывалась системою определенных качеств, тогда прав был бы Шопенгауер: жизнь такого я была бы лишь рядом процессов, необходимо определенных этими качествами. В самом деле, такое я подобно тому, как мы представляем себе напр., свинцовый шар с той абстрактной точки зрения, какую вырабатывает физика: такая-то масса, такой-то диаметр, определенное положение центра тяжести и т. п.; прибавьте сюда еще среду, наделенную такими же качествами, и соответственные этому воздействия ее, напр. толчок определенной силы в определенном направлении, и окажется, что мы не можем в этой системе найти ничего, кроме мертвой предопределенности всех реакций.

Стилизуя свой ум так, чтобы видеть лишь эти отвлеченные определенности, сторонник неорганического миропонимания и отвлеченного идеал-реализма, а вслед за ними и натуралисты перестают воспринимать или, по крайней мере, понимать динамический момент бытия; причинность для них перестает быть порождением, причинением, творчеством и низводится лишь на степень порядка событий, выразимого в отвлеченной общей формуле. Между тем, в действительности личность есть еще нечто более сложное: кроме ограниченного эмпирического характера, в ней есть нормативное начало и, сверх того, металогическая творческая сила воли, источник неиссякаемого разнообразия жизнедеятельности. Как бы прошлые мои проявления не выкристаллизовали мой эмпирический характер, ограниченно-оформленный тип действования не поглощает всю мою силу, не заполняет всю мою личность; я остаюсь все же существом, которое стоит выше своей природы, выше своего характера. Действенно это выражается в том, что я могу хотеть нового хотения, т. е. могу перерабатывать свой характер и в этом смысле творит себя.

Терпя страдания вследствие тех или иных несовершенств своей личности или же сознательно оценивая ее и осуждая те или иные стороны ее, человек, в одних случаях, систематически и сознательно, в других случаях инстинктивно и бессистемно ищет новых путей, проявляя большую или меньшую творческую изобретательность. Почти всегда недовольство собою простирается не на все содержание характера. Поэтому даже и в процессе изменения личности поведение человека оказывается относительно устойчивым: громадное большинство поступков или элементов поступка совершается сообразно тому эмпирическому характеру, которым человек обладал вчера, месяц, год и даже годы тому назад. Отсюда понятно, что, несмотря на возможность изменения, многие проявления индивидуума могут быть предсказаны с значительною степенью вероятности, и статистические данные, относящиеся к множеству особей, живущих в однородных условиях, могут быть в течение ряда лет более или менее устойчивыми.

Эмпирический характер вырабатывается и закрепляется в много раз повторяющихся однообразных способах действия, сообразно которым формируются и стойкие особенности в строении и функциях тела, в частности нервной системы. Поэтому частичное изменение характера требует также частичных изменений тела. При этом возможны случаи, когда наступает резкий разлад между я и относительно самостоятельными элементами тела, доходящий до таких пределов, что тело не может приспособиться к новым задачам и целям своего верховного правителя, человеческой личности, тогда на сцену является смерть, и свобода я обнаруживается в том, что оно встречает такую смерть не как враждебную силу, а как избавительницу от бремени тела, ставшего негодным для него. Такая роль смерти прекрасно выражена на картине А. Ретеля «Der Tod als Freund», в отличие от «Der Tod als Erwürger»: на ней изображен почтенный старец в кресле, мирно засыпающий последним сном под мерные удары колокола, раскачиваемого высокою фигурою в длинном плаще.

5. Свобода человека от своего прошлого

Свобода от своего характера предполагает, между прочим, свободу от своего прошлого. Учение о свободе воли не может быть развито в тех системах мировоззрения, которые утверждают, что прошлое есть причина настоящего. Тем вещам, говорит Кант, которые подчинены условиям времени, т. е. тем, действия которых определяются основаниями, лежащими в прошлом, присуща необходимость природы, так как «прошлое уже не находится во власти действующего субъекта». 59

Поэтому свобода воли понятна лишь в том случае, если в свою очередь, я не находится во власти прошлого.

И действительно, все предыдущее изложение содержит уже в себе разъяснение того, как это возможно. Я есть существо сверхвременное, следовательно, нет ничего временного, что предшествуя нашему я во времени, произвело бы его. Именно это сверхвременное я, как носитель творческой бескачественной силы, вступая во временный процесс своими действованиями есть подлинная причина, порождающая эти действования; что же касается истории этого я, его прошлого опыта и прошлых переживаний, они, как и все что находится вне творческой силы, служат лишь поводами для проявления или материалами, которые используются для нового действования, напр. в процессе художественного творчества. Стать влиятельным даже в этом смысле прошлое может лишь постольку, поскольку сверхвременное я актуализирует его, приобщает его к настоящему путем воспоминания.

К учению Бергсона о значении прошлого для настоящего, высказанный мною взгляд относится следующим образом. Вслед за Бергсоном я признаю, что прошлое не есть ничто, оно на веки наличествует в составе мира; точно так же я признаю, что память – греза (отличная от памяти, как привычки, от памяти, как телесного механизма) есть видение самого прошлого в подлиннике, а не копия этого прошлого; поэтому прошлое, хотя бы и совершившееся десять лет тому назад, влияет на настоящее самолично, а не через посредство своих заместителей (теперешних состояний нервной системы и т. п.). Но далее следует отметить существенный пункт разногласия. Бергсон не признает существования сверхвременного я, как субстанции: он допускает только временное бытие. Он опасается, что допущение сверхвременного, следовательно, неизменного начала уничтожит живую изменчивость реального бытия. В действительности же я полагаю как раз наоборот, именно сверхвременное начало в сочетании с временным процессом обеспечивает реальному бытию возможность непрестанного обновления, с одной стороны, и связи с прошлым, с другой стороны. В самом деле, прошлое, совершившееся десять лет тому назад, имеет значение для настоящего самолично, однако совершенно не понятно, как оно могло бы перескочить пропасть времени и сойтись с настоящим, если бы не было сверхвременного я, которое способно переживать настоящее и вместе с тем направлять акт видения (воспоминания) на прошлое, снимая таким образом разобщение между ними. Отсюда становится понятным и то, что прошлое мертво, не способно само по себе действовать в настоящем, и то, что при соучастии я (вспоминающего) оно вновь начинает приобретать влияние. Не будь сверхвременного я, само прошлое должно было бы, как это и высказывает Бергсон, в неясных, по своему смыслу двоящихся образах, неизменно навеки наличествовать в настоящем и неотвязно действовать в нем, вследствие чего настоящее не могло бы коренным образом обновиться, так как неустранимое прошлое постоянно путалось бы у него под ногами. Между тем, существует несомненный факт забвения и противоположный ему факт живого воспоминания; оба они осуществляются посредством целесообразных актов я, которое поднимает в сознание одни элементы прошлого и настойчиво отталкивает другие. Положительную сторону этого процесса отбора подчеркнул именно сам Бергсон в своей книге «Материя и память», 60 а целесообразный волевой характер также и отрицательной стороны, именно забвения, выяснил Фрейд. Понять это целесообразное приобщение прошлого к настоящему или отбрасывание прошлого можно лишь в том случае, если существует субстанциальное я, которое благодаря своей сверхвременности, может господствовать над событиями, ткущими во времени.

В наибольшей степени господство я над временным процессом обнаруживается в акте раскаяния, прожигающего душу до дна и отсекающего прошлое так, что не только пережитые события, но и владевшие душой страсти внезапно отпадают в бездну времени и становятся холодным предметом наблюдения, не содержащим в себе больше никакого соблазна. 61 Здесь получается разрыв между прошлым и настоящим, нарушение сплошности в той или другой из нитей временного процесса, необходимое для вступления на путь новой жизни и осуществления свободы я.

6. Свобода человека от законов, определяющих содержание временного процесса

Из всех вопросов, возникающих при обсуждении свободы воли, пожалуй, наибольшие трудности представляет проблема отношения между волевым процессом и законосообразностью природы. Обойти эту проблему молчанием нельзя, так как подчинение событий закону, т. е. неотвратимое повторение одних и тех же видов событий при однородных условиях есть, быть может, самая тяжелая форма рабства.

Вопрос этот мы рассматриваем отдельно от проблемы причинности, потому что законосообразность не всегда есть причинность (напр., математическая законосообразная связь) и причинность не всегда есть законосообразность, как это было выяснено при изложении понятия динамической причинности, где показано, что причинение может быть порождением единственного неповторимого события (индивидуальная причинность).

Отдадим себе отчет, что такое закон, и тогда решим, какое он имеет значение для поведения человека. Закон есть отношение постоянной сопринадлежности между двумя отвлеченными элементами (или группами элементов), имеющее значение для множества единичных случаев. Отвлеченные элементы, все равно, будут ли это элементы идеальных форм, напр. математических, или элементы реальных событий, сами по себе лишены динамически-творческого характера, они не выходят за пределы самих себя: не мыслимо, чтобы отвлеченный элемент А устанавливал свою необходимую связь с другим элементом В. Поэтому возникает соблазн для ума брать закон, как целое, и усматривая, что один и тот же закон имеет значение для множества конкретных событий в различных местах пространства и в разные времена, ставить закон над событиями и считать его повелителем, а реальные события, как бы рабами, подчиненными ему. Однако такое олицетворение закона абсурдно: не только элементы закона, но и закон, как целое, есть мертвая отвлеченность, лишенная динамически-творческой силы, не способная повелевать чем бы то ни было.

Тем не менее, наклонность искать личного начала, благодаря которому многие, разбросанные во времени и пространстве события оказываются подчиненными одному и тому же правилу, правомерна: чтобы понять единообразие событий, соответствующее отвлеченным правилам, необходимо допустить сверхпространственное и сверхвременное начало, являющееся носителем этих правил и воплощающее их в событиях. Такое начало нам знакомо: это – конкретно-идеальный субстанциальный деятель. Мы знаем также и то, как субстанциальный деятель воплощает правило в реальном процессе; рассматривая эмпирический характер индивидуума, мы поняли его, как совокупность автономно усвоенных правил действования. Нам остается теперь сказанное в главе об эмпирическом характере широко применить к системе природы, понимая связь законов природы с субстанциальными деятелями по аналогии с юридическими законами.

Выше юридического закона стоит законодательная власть, устанавливающая закон, но могущая также и отменить его. Далее, воплощение закона в жизни предполагает также лиц, усваивающих закон, напр. исполнительную власть, которая выполняет требования закона, но может и игнорировать закон, не распорядиться во время и т. п., и тогда закон окажется не осуществленным, так как нет налицо какого либо из условий реализации его.

Аналогичные факторы могут быть найдены и в области законов природы, а также применимости их к человеку. В самом деле, закон природы также может содержать в себе условие, зависящее от воли человека, и тогда применение его окажется находящимся во власти человека. Однако прежде, чем обратиться к более подробному развитию этой мысли, отметим во избежание недоразумений, что не все законы содержат в себе волевой, динамический момент и потому не все законы находятся во власти субстанциальных деятелей. Таковы, напр., математические законы, законы чисел, пространственных форм и т. п. В положении – «две величины, равные порознь третьей, равны между собою», «40 : 20 = 2» или в квадратном уравнении, как выражении кривой, принадлежащей к числу конических сечений, нет ничего, что могло бы находиться во власти человеческой воли. Если утром певец пел сорок минут, а вечером – двадцать минут, то геометрическое отношение между длительностью этих двух актов выражается числом два, и нет такой силы, которая могла бы при наличествовании данных, указанных в первой половине суждения (40 и 20 минут), отменить содержание второй половины суждения (отношение выразимое числом 2). Такой характер имеют все законы идеальных форм, являющиеся условием возможности системы космоса. Конкретно-идеальные субстанциальные деятели суть, согласно своей первозданной сущности, носители этих форм, и все действования они необходимо осуществляют сообразно этим формам. Как уже сказано выше, тождество этих форм для всех деятелей создает отвлеченное единосущие деятелей.

Не только законы идеальных форм не зависят от воли человека и других субстанциальных деятелей. Также и среди законов, касающихся содержания реального бытия, есть принципы, не обусловленные изменчивым фактором воли субстанциальных деятелей. Таково, напр., положение: всякое действие, в состав которого входит отрицательная ценность, доставляет деятелю (хотя бы отчасти) чувство неудовлетворения. Такие законы являются условием осмысленности мира. К их числу принадлежат, напр., законы иерархии ценностей.

Законы, усвоение которых не зависит от воли деятеля, очерчивают сторону гетерономии проявлений деятеля. Однако эта гетерономия не уничтожает свободы; она лишь создает условия возможности деятельности вообще и ценности ее. Эти условия образуют космическую структуру, в рамках которой открывается простор для бесконечно разнообразных деятельностей. В системе пространственно-временного порядка или числовых форм умещаются содержания деятельностей даже и противоположных друг другу по своему направлению, ценности и значению для мира. Поэтому наличность таких необходимых форм не есть уничтожение свободы. Нелепо было бы утверждать, что я лишен свободы в виду существования закона «2 x 2 = 4» или в виду закона, согласно которому, если я совершу деяние, причиняющее страдание какому-либо существу, то и сам я наверное буду хотя бы частично не удовлетворен своею деятельностью. Оснований для жалоб на лишение свободы у нас нет потому, что, за вычетом законов, обусловливающих единство и осмысленность мира и определяющих лишь чрезвычайно абстрактно некоторые стороны наших деятельностей, все остальные законы природы не имеют абсолютной власти над нашим поведением.

Защитники свободы воли давно уже указывают на то, что в конкретном единичном событии законами определены только те или другие отвлеченные стороны, но индивидуальное явление не исчерпывается этими отвлеченными сторонами, в нем всегда есть индивидуальный остаток, не объяснимый никакими законами, не подчиненный им. В. Штерн в своей книге «Person und Sache» говорит, что причинная законосообразность есть «сетка, охватывающая целое бытия, ко не покрывающая его сплошно (weltdicht): сквозь ее петли везде проскальзывает hic et nunc et tale» (здесь, теперь и так).62

Если бы такие содержания душевной жизни, как вражда, ненависть, любовь возникали неотвратимо законосообразно и независимость от закона сводилась бы лишь к тому, что только индивидуальный оттенок их оставался бы не определенным законом, тогда нельзя было бы говорить о свободе. Рассуждения Штерна указывают на нечто большее. Он говорит, что закон всегда имеет форму условного суждения, а действительность выражается в категорическом суждении «здесь теперь происходит то-то и то-то», и никакое нагромождение законов не содержит в себе полного основания для перехода от них к применению их в данном случае; отсюда ясно, что «для осуществления закона необходим еще конкретный дополнительный фактор» (стр. 375). К выяснению этого конкретного фактора и его отношения к закону я и приступлю теперь.

Согласно тому, что было сказано выше, нас интересуют теперь не законы идеальных форм, а законы реального течения событий. Состав каждого из этих законов, следующий: при наличности такой-то совокупности условий (напр. A B С D) наступит такое то последствие (F); стоит одному из условий не наступить, не наступит и следствие, так как совокупность наличных данных окажется не той, к которой относится закон. Эта условность есть существо закона, и она то именно обеспечивает возможность свободы там, где идет речь о реальном временном процессе. В самом деле какие законы имеют такое значение для поведения, что в отношении к ним можно было бы говорить о свободе или не свободе человеческой воли? Это – законы, касающиеся содержания тех событий, которые имеют характер проявления самого человеческого я, тех, которые имеют характер не «данного мне», а подлинно «моего» стремления и действия, соответственного ему. Но мы видели уже, что стремление не навязывается человеку извне ни средою, ни даже собственным телом; око также не навязывается человеку из внутри, поскольку он обладает сверхкачественною творческою силою; оно может, правда, повторяться в однообразной форме, может превратиться в автономно усвоенное правило реакции, действующее до тех пор, пока реакция удовлетворяет индивидуума, однако может настать момент, когда я отменит прежний тип действования и творчески поставит на его место новые стремления и, соответственно им, новый тип действования. Назовем тот момент события, который представляет собою переход от сверхкачественной творческой силы я в сферу окачествования, словом волевой момент или, лучше, имея в виду субстанциальных деятелей низшей, чем человек, ступени развития (с психоидными, а не с психическими проявлениями), назовем его динамическим моментом.

Поскольку в «моем» проявлении этот момент несомненно находится в моей власти, постольку закон не имеет абсолютного господства надо мною. Осуществление закона в данном конкретном случае всегда оказывается зависящим от автономно установленного мною правила моего поведения. Покажем это на конкретном случае, и возьмем пример из области наиболее распространенных процессов, подчиненных законам, точно установленным и, по-видимому, абсолютно изъятым из ведения чьей бы то ни было воли. Таковы, напр. явления столкновения двух тел и возникающего отсюда изменения их движения. Тело быстро бегущего человека, с разгона наталкивающегося на меня, сдвигает меня с места в таком направлении и с такою скоростью, как это определено законами механики. Можно ли говорить о свободе человека даже и от этого закона? – Да, можно. В самом деле, примем во внимание, что столкновение двух тел А и В есть не просто действие А на B, а взаимодействие А и В, толкание, производимое телом А, и отталкивание, производимое телом В. Если стремление А произвести толчок, не встретится со стремлением В произвести отталкивание, то вовсе не состоится толчок. Толкнуть можно только того, кто сам толкается. Но самому производить толкание или, в данном случае, отталкивание – это значит (согласно динамистической теории материи, соединенной с учением о конкретно-идеальном субстанциальном деятеле) проявлять свою сверхкачественную творческую силу в форме окачествованного акта отталкивания; от этого акта субстанциальный деятель может воздержаться и тогда толчка не будет. 63

Если бы Бранд Ибсена, покинутый всеми в горах, поняв всем сердцем своим, что Бог есть Любовь, вступил ко всему миру в отношение благостного приятия его, то тело его преобразилось бы и горный обвал не раздавил бы его: камни и глыбы льда пронеслись бы сквозь него, а он непоколебимо стоял бы на прежнем месте, подобно тому, как радуга неподвижно стоит в брызгах водопада среди бешеной суеты капель воды.

Для наглядного пояснения своей мысли я взял крайний пример внезапного перехода из одного царства бытия в другое,64 имея в виду к тому же превращение, захватившее не только индивидуальное, но и коллективное тело высоко развитого деятеля. Закончим анализ, пользуясь этим примером, и тогда уже перейдем к другим, более простым случаям.

Чудесная независимость Бранда от грубых условий материального бытия не была бы нарушением законов толчка. Она была бы только результатом создания условий, к которым законы толчка по самой своей сущности неприменимы. В самом деле, законы толчка относятся к двум встречающимся в пространстве телам, разумея под словом тела материальную телесность, т. е. непроницаемую объемность, создаваемую взаимным отталкиванием. Между тем, в приведенном примере встречаются в пространстве материальное тело и тело преображенное (проницаемое).

Понять и допустить превращение непроницаемого тела в проницаемое можно, отдав себе отчет в том, что закон физики есть абстрактная формула, выражающая необходимую связь отвлеченных, т. е. не самостоятелных сторон бытия: в самом деле, материя есть не субстанция, а только процесс; выше материального процесса существует самостоятельное конкретное начало, именно субстанциальный деятель, который осуществляет этот процесс и его законосообразную форму, но может отменить процесс, а вместе с тем не дать места и воплощению закона.

Действительно, ничто не обязывает сверхвременного и сверхпространственного деятеля иметь материальное тело, т. е. совершать в пространстве действования отталкивания, создающие непроницаемые объемы. Материальное тело кажется неустранимым лишь тому, кто принимает непроницаемые объемы за субстанции, т. е. абсолютирует и субстанциализирует их, принимая материю за первичное (не производное ни из чего) вечное, незыблемое бытие. Стоит освободиться от этого заблуждения, и станет ясно, что стремление занять место Х, исходящее от деятеля А, приведет к толчку лишь в том случае, если другой деятель В ответит ему противоположным стремлением отталкивания. Такая реакция есть динамический момент, переход от сверхкачественной силы к окачествованию ее и проявлению в виде действования; такой переход может правильно повторяться множество раз, но закона такого перехода нет и не может быть, так как связь сверхкачественности и качества по самому существу своему не есть нечто могущее подпасть под определенный тип сочетания, т. е. спуститься в область отвлеченных определенностей. Многократное повторение одного и того же типа реакции есть только указание на то, что данный субстанциальный деятель выработал некоторый способ поведения (черту эмпирического характера), до поры до времени удовлетворяющий его, автономно установил некоторое правило реакции, но так же автономно может и отменить его.

Таким образом, всякий закон природы, содержащий в себе динамический момент, выражает необходимую связь событий, которая есть налицо в том месте и времени, где есть, кроме остальных условий закона, также и упомянутый в кем или подразумеваемый динамический момент, не подчиненный никаким законам, в лучшем случае подчиненный лишь отменимому правилу. Поэтому следует различать абстрактно мыслимую гипотетическую законосообразность природы и конкретно находимую в единичных случаях большую или меньшую правильность течения ее событий.

Не следует думать, будто свобода от законов присуща только человеку. Она принадлежит всем субстанциальным деятелям, как носителям сверхкачественной силы, но, само собою разумеется, чем ниже ступень развития деятеля, тем реже он обнаруживает творческое своеобразие, тем более проявления его оказываются однообразно подчиненными одним и тем же правилам. Однако даже и столь элементарное явление, как взаимное отталкивание любых двух субстанциальных деятелей, напр. деятелей, лежащих в основе атома азота и атома кислорода, или в основе двух электронов, должно считаться лишь правильно повторяющимся, но не абсолютно необходимым. В самом деле, согласно сказанному, вовсе не требуется думать, будто прекращение отталкивания возможно лишь в форме Преображения, т. е. абсолютного отказа от этого типа деятельности. Может быть, в некоторых отдельных случаях, субстанциальный деятель не совершает отталкиваний в отношений к какому-нибудь другому деятелю, продолжая совершать их в отношении ко всем остальным деятелям. Может быть, в тканях организма животных и растений некоторые цели достигаются именно посредством такой частичной отмены даже столь основного, примитивного явлений природы, как взаимная непроницаемость тел (точнее, материальной телесности деятелей).

Исследуя проявления человека, принадлежащие к более высокой сфере, чем процессы материирования, именно изучая психические деятельности, еще легче прийти к мысли, что динамический момент в них не подчинен законам, что даже там, где наблюдается однообразие проявлений, правило повторения их усвоено автономно. Индивидуум, отвечающий вспышкой гнева на всякое сопротивление себе воли других людей, не находит в своей душе эту реакцию, а самостоятельно вырабатывает ее, и лишь впоследствии, когда она глубоко укоренится, он уже отчасти находится в ее власти, так как эмоция гнева содержит в себе много элементов, доступных автоматизации, т. е. осуществляемых низшими центрами тела. Поэтому, согласно учению Штерна можно понимать «все сущие законы, как возникшие, и во всякой косности (самосохранении, устойчивой законосообразности) видеть лишь метафизический минимум, представляющий собою осадок прежних творческих актов и необходимую основу для все новых и новых творческих актов». «Wo Leben erstarrt, da türmt sich das Gesetz» («где жизнь окаменевает, там вздымается башня закона»), ссылается Штерн на гениальный афоризм Ницше для пояснения своей мысли. 65

Такие упроченные проявления, как восприятие певцом нотного знака и воспроизведение соответствующего звука служат необходимою основой для все более и более сложных творческих достижений артиста и потому заслуживают сохранения; наоборот, проявления укоренившейся вспыльчивости дают все более и более отрицательные последствия и заслуживают искоренения. Зависимость такой черты характера от индивидуума, а не индивидуума от нее обнаруживается в том, что он может осудить недостаток своего характера, начать энергичную борьбу с ним и выработать новые правила поведения. Толчком к такой борьбе, обыкновенно, служит какая-нибудь безобразная вспышка гнева, приведшая к несправедливому поступку или к чьему-нибудь страданию или понижению достоинства самого гневающегося и т. п. Поэтому детерминист, наблюдая подобный факт, возразит нам, что отмена прежнего типа поведения возникла не свободно, а необходимо, что она причинно и законосообразно обусловлена опытом и переживаниями индивидуума. На это мы ответим, что детерминист смешивает следующие различные понятия: наличность повода, мотива, основания для нового решения и причинно необходимую законосообразность наступления нового решения. Он воображает, что неподчиненность решения закону и вообще какой бы то ни было необходимости требует непременно бессмысленной капризности решения. Между тем, арбитраризм 66 защищаемый мною, есть учение об осмысленной индетерминированности решений. Именно для того, чтобы поведение индивидуума имело нравственный смысл, решения его должны быть не подчиненными закону, но они должны исходить из ценностных оснований. Однако, основание, имеемое деятелем в виду, не производит решения: действующая причина есть сверхкачественное я, стоящее выше всех мотивов, поводов, оснований, правил и т. п., оно остается всегда источником и господином решения.

Заканчивая обсуждение вопроса о независимости решений индивидуума от законоособразности природы, мы можем резюмировать защищаемое нами учение следующим образом. Соображения о гипотетическом характере законов реального бытия и о зависимости воплощения их в жизнь от динамического момента показывают, как возможно, чтобы индивидуум был независим от законосообразности природы: именно, это возможно, если динамический момент поведения не подчинен законам реального бытия. В пользу же того, что динамический момент действительно не подчинен законам реального бытия, у нас есть два доказательства.

Во-первых, мы имеем непосредственное сознание господства я над собственными его проявлениями во времени. Во-вторых, умозрение устанавливает с абсолютною убедительностью, что законосообразная связь может существовать только между двумя отвлеченными определенностями, и что она невозможна там, где, с одной стороны, стоит сверхкачественное я и его сверхкачественная сила, а, с другой стороны, окачествованное действование этого я во времени.

Некоторые законы, напр. математические формы, неизбежно воплощаются во всяком пространственно-временном реальном процессе, (всякий объем, напр., содержит в себе все пространственные образования, кубы, шары, эллипсы, круги и т. п. со всеми их законосообразностями). Это однако не мешает тому, чтобы действующее я сохраняло сознание господства над своими реальными проявлениями. В самом деле, как законы идеальных форм, математические принципы не подчинены ничьей воле. Однако воплощение их в реальном бытии зависит от воли деятеля, по крайней мере в том смысле, что деятель мог бы отказаться совсем от вступления в реальный процесс: разочаровавшись в мировом бытии, он мог бы отказаться совершенно от проявлений во времени и пространстве, обречь себя на окончательную смерть, смерть «вторую», более полную чем смерть телесная: подобно Ивану Карамазову он мог бы заявить: «свой билет на вход спешу возвратить обратно», «билет Ему (Богу) почтительнейше возвращаю».

Конечно, в глазах христианина такой поступок есть проявление безумной гордыни и дерзкого своеволия а по Шопенгауеру и Гартману, это – идеальное завершение человеческого поведения.

Отмена прежнего правила действования, производимая нередко субстанциальным деятелем, осуществляется в такой форме, которая содержит в себе косвенное подтверждение свободы воли в смысле неподчиненности ее законам. В самом деле, в природе весьма распространены случаи, когда новое явление возникает только вследствие прибавки нового условия, изменяющего течение событий, однако так, что прежний тип действования при этом не отменяется и в изменении течения событий нет ничего, что ярко свидетельствовало бы о свободе. Железная пластинка, выпущенная из руки, падает на землю под влиянием силы тяготения; но если над нею находится магнит достаточной силы, она не упадет, а, наоборот, поднимется вверх к магниту. Действие закона тяготения здесь не отменено, оно только замаскировано: прибавка новой слагаемой к действующим на пластинку силам дает движение по равнодействующей. И в психической сфере встречаются случаи, когда прибавка нового условия изменяет поведение, однако так, что, подвергнув его анализу, можно найти в нем две слагаемые – одну, обусловленную прежними условиями, а другую, соответствующую новому условию. Так Фрейд в своей книге «Психопатология обыденной жизни» рассказывает следующий случай: господин A., приехав на курорт, познакомился с В., сошелся с ним, охотно беседовал на прогулках и за чашкою кофе. Через несколько времени к А, приехала жена; встретившись с В в саду ресторана у столика, где стояло три стула, А любезно поздоровался с В., обменялся с ним несколькими фразами, но при этом положил свой плащ на третий, пустой стул, как бы выражая этим поступком свое нежелание, чтобы В присоединился к обществу его и его жены.

Иное строение присуще тем случаям, где свобода выражается в отмене прежнего типа поведения. Самовластный глава семьи, подчиняющий своей капризной воле каждый шаг жены и детей, может вызвать своим самодурством тяжелую драму и, пережив глубокое потрясение, испытать переворот, после которого начисто откажется от вмешательства в сферу чужой свободы. В таком изменении поведения прежнее правило просто отпадает, а не входит, как равнодействующая, в новое течение событий.

Учение, утверждающее, что воплощение закона зависит от субстанциального деятеля, так что не деятель подчинен закону, а закон – деятелю вызовет вопль о гибели науки. Для современного человечества наука стала кумиром, которому оно готово принести бесчисленные жертвы, по крайней мере на словах, – готово даже пожертвовать своим достоинством. Поспешим поэтому успокоить поклонников науки. Во-первых, изложенным учением ни на йоту не затронута математика и все науки, поскольку они устанавливают законы, содержащие в себе условия единства и осмысленности мира. Во-вторых, нисколько не затронуты исторические науки об индивидуальном. И, наконец, в третьих, даже науки о законах реального бытия, физика, химия и т.п. не затронуты этим учением, поскольку речь идет об условных системах: «если есть A B С Д, есть Е F G Н.»

Итак, наука не поколеблена учением о свободе, однако практическое применение ее, именно использование науки для предсказаний единичных событий, до некоторой степени задето арбитратизмом. Если существует лишь большая или меньшая правильность возникновения единичных событий, но не абсолютно необходимая закономерность, то научные предсказания не могут иметь абсолютной достоверности, они могут лишь достигать более или менее высокой степени вероятности. Тем не менее никакого крушения практической ценности науки от этого не получается. Даже и детерминист должен признать, что фактически те предсказания, которые считаются образцом точности и достоверности, напр. предсказание солнечных затмений, в действительности не обладают абсолютною достоверностью. Утверждая это, я имею в виду вовсе не возможность чудесного преображения луны, а другие в высшей степени естественные условия, напр. возможность столкновения солнца, земли или луны с каким-нибудь неизвестным еще телом и вследствие этого нарушение тех условий, исходя из которых астрономы предсказывают затмения.

Основное различие между детерминизмом и арбитраризмом в учении о предсказаниях заключается в том, что, согласно детерминизму, наука, достигшая идеальной ступени развития, способна была бы, исходя из законов природы и знания наличного распределения событий, давать абсолютно точные предсказания, тогда как сторонник арбитраризма утверждает, что ни на какой ступени развития знания нельзя, исходя из законов природы й наличного распределения событий, дать абсолютно точное предсказание.

Но оставляя в стороне это принципиальное различие, и детерминизм, и арбитраризм должны согласиться в том, что фактически в настоящее время предсказания единичных событий, делаемые человеком на основании законов природы, не имеют абсолютной достоверности, и все же это обстоятельство не уничтожает практической ценности науки. В особенности тогда, когда речь идет о процессах на низшей ступени природы, где творческая индивидуальность деятеля проявляется редко, и еще более тогда, когда речь идет о законах массовых проявлений множества единичных деятелей (напр. расширение такого-то сорта стали от повышения температуры в определенных узких пределах), предвидение будущего и расчет, основанный на нем, вполне соответствует современным практическим требованиям человека.

Заканчивая рассмотрение вопроса о свободе деятеля от законов природы, яс особенным удовольствием приведу мнение Э. Бехера, о законосообразности природы вообще, выработанное им на основании гносеологических соображений, без связи с проблемою свободы. «Предположение законосообразности (в противоположность более неопределенному предположению правильности)», говорит Бехер, «не может считаться безусловным требованием здравого человеческого рассудка. Оно не находит достаточной опоры в доселешнем опыте. Оно также не может считаться жизненно необходимым в таком же смысле, как более неопределенное предположение правильности: в самом деле, мы можем до известной степени предсказывать будущее и заботиться о нем, если ход мировых событий придерживается твердых правил в большинстве случаев и довольно точно, однако не с абсолютной строгостью». 67

7. Свобода человека от Бога

От многих условий, по-видимому, сковывающих волю человека, он оказался свободным, но есть еще одно высочайшее условие мирового бытия, определяющее мир, столь глубоко и всесторонне, что может показаться, будто рядом с Ним невозможна никакая свобода. В самом деле, согласно учению, из которого мы исходим, миру и человеку не присуща aseitas (бытие, получившее начало от себя самого). Бог – Творец, человек – Его тварь. Отсюда, по-видимому, с неотразимою очевидностью вытекает, что все проявления человека имеют конечною своею причиною Бога, и о свободе человека говорить не приходится. Шопенгауер утверждает, что если Бог творит субстанцию, то ответственность за поступки человека падает на Бога: 68 и в самом деле, operari sequitur esse, но esse сотворено Богом, следовательно, в конечном итоге Бог есть причина всего, что делает человек. Такое понимание отношения между Творцом и тварью соответствует словам Феклы в «Женитьбе» Гоголя об одном надворном советнике: «Такой уж y него нрав то странный был: что ни скажет слово, то и соврет. Что же делать, так уж ему Бог дал; он то и сам не рад, да уж не может, чтобы не прилгнуть, – такая уж на то воля Божия».

Если бы таково было отношение между Творцом и тварью, никакая теодицея была бы невозможна: пришлось бы утверждать, что сам Творец мира есть причина зла, царящего в мире. A попытка избежать этого вывода путем утверждения, что Бог сотворил людей свободными, по мнению Виндельбанда и многих других философов, дает лишь «чисто словесное разрешение» трудной проблемы. 69 И действительно, в эти слова нельзя было бы вложить никакого смысла, если бы творческий акт Бога был подобен нашей причинной деятельности, создающей из зубчатых колес, стрелок и т. п. часовой механизм или строющей дома из кирпичей и т. д., т. е. если бы деятельность Бога создавала лишь отвлеченные определенности. 70 В таком случае субстанциальное ядро личности сводилось бы к тому, что называется эмпирическим характером, и свобода была бы невозможна. Но мы уже видели, что первозданное ядро личности есть сверхкачественное я, как носитель сверхкачественной силы. Кто усматривает это, тот видит, что положение «Бог сотворил человека свободным» не есть набор пустых слов, оно содержит в себе определенный смысл и действительно дает ключ к решению мучительнейших проблем всего мировоззрения. Только свободные существа могут быть носителями нравственного добра и других абсолютных ценностей. Только свободные существа, добровольно вступающие на путь единения с Богом, как живым идеалом совершенства, заслуживают имени сынов Божиих. Только свободное существо способно самостоятельно участвовать в действии Божием, или входить в живой совет с Богом.71

Свобода есть условие высочайшего достоинства тварей Божиих. Без свободы нет добра. Поэтому понятно, что творение мира только в том случае имеет возвышенный смысл, если возможно, чтобы твари Божии были не автоматами, а свободными существами. Но надо помнить, что свобода есть действительно свобода – открытый путь вверх или вниз, предоставленный самостоятельному, ничем не вынуждаемому решению тварей Божиих. В свободе таится возможность и высочайшего добра и низменнейшего зла. Бог наделил свои творения вместе со свободою всеми средствами для осуществления добра; если, несмотря на это, какое-либо существо вступает на путь зла, то начало этого зла кроется только в самом этом существе и ответственность за зло падает на него целиком. Однако, самое это порицание того существа, которое совершило зло, содержит уже в себе, по словам бл. Августина, хвалу Богу, так как совершить зло может лишь существо, наделенное свободою для осуществления добра. 72 Возможность (но не действительность) зла есть условие возможности и действительности добра.

Отношение Бога к миру не ограничивается творением сверхвременных субстанциальных деятелей; также и проявления их во времени совершаются согласно с волею Божией, по крайней мере в смысле попущения. «Не две ли малыя птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего; y вас же и волосы на голове все сотчены». (Мф.10:29–30). Понять, как возможно такое всеохватывающее значение воли Божией для мира на ряду с самостоятельностью и даже свободою тварей, попытался Лейбниц, учение которого о сотворении мира можно выразить следующим образом. В разуме Бога содержится бесчисленное множество идей всех возможных миров; как головокружительно необъятно число этих идей, можно отдать себе отчет, приняв во внимание, что деятельные существа свободны, следовательно, каждый деятель совершая поступок, стоит перед множеством возможностей и, если он свободно реализует одну из них, то весь мир в своем дальнейшем течении приобретает иное строение и содержание, чем то, какое он имел бы, если бы деятель осуществил другую возможность. Однако это бесчисленное множество вариаций миров существует лишь в идее, как возможность, и только один из них посредством творческого «Fiat» («Да будет») Бога, переведен из сферы возможного в область действительного. Какой же из возможных миров сотворен Богом, т. е., будучи наделен мощью, допущен к превращению возможного в действительное? – наилучший из миров, т. е. тот, в котором существует наибелейшее совершенство, возможное среди множества свободных деятелей. Избрание одного мира из множества определяется не разумом Бога (напр. не требованием непротиворечивости, которое входит в строение всякого возможного мира и везде одинаково осуществлено, как в лучшем, так и в менее совершенных возможных мирах), a волею Бога, направленною на высшее возможное благо. Поэтому, когда осуществляется событие, которого вследствие свободы деятелей могло бы и не быть, с уверенностью можно сказать «значит, так лучше»: всякое другое событие дало бы в целом мир, содержащий в себе менее добра, чем наш действительный мир. Согласно терминологии Лейбница, во всякой точке мира, где из множества возможностей реализуется одна, метафизической необходимости нет, но есть моральная необходимость: «fiat» Божие, для реализации свободного поступка существует лишь в отношении к тому из них, который в конечном итоге приводит к наибольшему добру. Поэтому, кто любит Бога и верит в Его благость и справедливость, тот не осуждает прошлого, a заботится лишь о том, чтобы по совести содействовать наилучшему будушему. 73

Свое учение Лейбниц использует для ответа на вопрос, как возможно совместить предопределение и свободу. В самом деле, «fiat» Бога определяет, какой из возможных миров станет действительным, однако это «fiat» не превращает случайного (contingent) и свободного в необходимое. 74

Как ни заманчиво учение Лейбница, полного удовлетворения оно не дает в виду следующих затруднений, таящихся в нем. Во-первых, среди всех возможных миров находится и тот мир, в котором все существа использовали бы свою свободу для добра; это был бы мир, в котором ничего, кроме Царства Божия не было бы; очевидно, это и есть наилучший из возможных миров, и y Лейбница остается непонятным, почему не он сотворен Богом. Во-вторых, непонятно, как творческий акт Бога установил бы не только первозданную сущность деятеля, но и то, какой из возможных поступков будет ею реализован; для этого необходимо было бы одно из двух – или вложить в самое первозданную сущность качество, определяющее ее именно к такому то поступку, т. е. создать ее не сверхкачественною, a наделенною эмпирическим характером, следовательно, не свободною, или же, создав ее сверхкачественною, не наделить ее однако всеми средствами для реализации любого из множества возможных поступков, так что реализация поступка осуществляется не просто в силу допущения Божия, но в силу непосредственного участия творческого «fiat» Бога; в таком случае Бог был бы непосредственно причиною или частью причины поступков как добрых так и злых, и опять-таки нельзя было бы говорить о свободе тварей. В обоих случаях они превратились бы в автоматов, и Лейбниц сам это замечает, говоря нередко в духе своей теории, что человек есть духовный автомат 75 и странным образом, в то же время защищая учение о свободе воли.

Устранить недостатки учения Лейбница можно, полагаем мы, не иначе, как путем признания следующих положений. Богом сотворены свободные субстанциальные деятели; осуществление одного определенного поступка из числа многих возможных есть дело самого свободного деятеля; иными словами, творческий акт Бога, создающий мир, не так всесторонне определяет мир, как утверждает Лейбниц: то, какие из возможностей остались только возможностями, определено самими субстанциальными деятелями, и участие творческой силы Бога в возникновении этой стороны мира сводится лишь к тому, что Он, хотя и знал, благодаря своему всеведению, что не все свободные деятели пойдут по пути добра, все же счел за благо произнести свое «fiat» в отношении к первозданным сущностям субстанциальных деятелей. Отсюда получается мир наилучший из возможных, что касается первозданных сущностей, т. е. доли участия Бога в создании мира; но что касается фактического течения событий в нем, т. е., стороны, осуществленной самими субстанциальными деятелями, этот мир не есть наилучший: наилучшим из возможных миров, именно вполне совершенным он был бы в том случае, если бы ни одно существо не злоупотребило своею свободою. Задавать вопрос, почему же Бог не сотворил таким мир свободных деятелей – это значит не серьезно относиться к идее свободы и воображать, будто можно создать существа свободными и вместе с тем определить для них одну единственную линию поведения.

Из учения о свободе, изложенного нами, следует, что можно и должно, не бунтуя против Бога, осуждать несовершенное прошлое, поскольку мы, земные деятели, виноваты в его отрицательных чертах, но утешаться тем, что Божественное Провидение от века усмотрело наши заблуждения и нашло пути, чтобы они не вели к абсолютному злу, но были использованы для извлечения из них наибольшего добра, какое только возможно, поскольку воля наша окажется свободно стремящеюся к добру. Отсюда следует далее, что подлинно свободные существа нуждаются в том, чтобы Бог не только сотворил мир своим предвечным «fiat», но и участвовал, как живое Лицо, в самом историческом процессе, содействуя добру не путем магического внедрения в сферу нашей воли, a путем таких действий, которые вдохновляют на борьбу со злом, внутренне укрепляют, утешают, воспитывают, не нарушая свободы нашей.

Откровение и согласный с ним религиозный опыт христианства говорит нам, что такое участие в исторической жизни совершилось и всегда совершается в максимальной степени, в виде явления Бога во плоти для вступления в мировой процесс в качестве живого Прообраза совершенной святости. Дальнейшее рассмотрение вопроса об участии Бога в строительстве мира не соответствует задаче этой книги; я коснулся его лишь с целью показать, что отрицание учения Лейбница о всесторонности первичного творчества Божия, так как оно не совместимо с учением о свободе тварей (и ведет почти к деистическому отрешению Бога от живого вмешательства в мировой процесс, понятый при этом, как horologium Dei), связано с признанием еще большей близости Бога к миру, в виде интимного Личного участия Его в историческом процессе.

Всемогущество Божие вовсе не подрывается свободою тварей, как думает Лютер или Гоббес. Не следует смешивать всемогущества с всетворчеством, т. е. сотворенностью всего (и субстанций, и каждого события) самим Богом. Что же касается соучастия Бога в мировом в процессе, оно может быть понято, как весьма разносторонне осуществляющееся без нарушения свободы субстанциальных деятелей. Бл. Августин говорит, что диавол покоряет человека не силою, но обольщениями, и Сын Божий отнимает человека y диавола, побеждая не силою, a lege justitiae (законом справедливости). 76 Иными словами, диавол не магически покоряет себе волю человека, a соблазном мнимых ценностей, чаще всего соблазном ухищренного смешения добра и зла; также и Бог не разрушает своим творческим всемогуществом эмпирический характер человека, чтобы вернуть душу к первозданной чистоте, но в каждом моменте жизни дает бесчисленное множество поводов усмотреть и прочувствовать внутреннюю абсолютную ценность лучей Царства Его, осеняющих и наш заблудшийся мир, так что воля человека всегда имеет материал для осмысленного свободного вступления на дуть добра. Без помощи благодати Божией попытки падшего человека достигнуть возрождения не действительны, но речь идет не о том, что может сотворить своими силами заблудшийся человек, a о том, что даже и в состоянии падения, он все же сохраняет способность искренно и свободно осудить зло и пытаться освободиться от него. Соотношение между благодатью Божией и свободною волею человека просто и ясно выражено Эразмом Роттердамским в его трактатах «De libero arbitrio» (1523 г.) и в «Hyperaspistes diatribae adversus servum arbitrium Martini Lutheri» (1526). Во втором из этих сочинений, посвященном опровержению учения Лютера о рабстве воли, Эразм Роттердамский показывает, что учение о свободе воли совместимо с учением о необходимости благодати, если различать понятия facere и efficere, т. е. делать и завершать, доводить до полного осуществления. 77 Даже и после падения воля остается свободною, но она не обладает силою для достижения вечного спасения (inefficax ad salutem aeternam). Без помощи благодати, падший человек не может желать добра, начать доброе дело (incipere), продолжать его и довести до конца (progredi и perficere). И тем не менее все же в этом процессе осуществления добра кое-что остается на долю свободной воли. В самом начале, чтобы только пожелать добра, уже необходима благодать Божия: «Никто не может прийти ко Мне, если не привлечет его Отец» (Иоан.6:44). Это однако не значит, что благодать Божия магически творит в душе человека желание добра. Значение благодати в процессе возникновения влечения к добру Эразм поясняет сравнением человека с ребенком, которому отец показывает яблоко на яблоне, и ребенок начинает тянуться к нему. Это движение возможно лишь в том случае, если ребенок усмотрел в яблоке нечто ценное и пожелал обладать им. Сохранение здесь свободы явствует из того, что человек, по Эразму, может противиться благодати Божией (Hyperaspistes, гл. 45). В противном случае, действительно пришлось бы признать, что Бог магически действует в душе человека и не предоставляет твари своей никакой свободы. Продолжая свое сравнение, Эразм показывает, как осуществляется сотрудничество Бога и человека в дальнейшем течении процесса: ребенок тянется к яблоку, но без помощи отца он его не достал бы. 78 Везде таким образом мы находим сочетание свободной воли с поддержкою со стороны благодати Божией (cum auxilio divinae gratiae, III 17). Поэтому отличие своих взглядов от учения Лютера Эразм формулирует следующим образом: я считаю нашу волю сотрудничающею с благодатью Божией (cooperantem gratia Dei), а ты только претерпевающею (nihil aliud quam patientem, Hyperaspistes, гл. 42).

Всеведение Божие еще в большей степени, чем всемогущество, представляется многим мыслителям несовместимым со свободою воли. Отсюда возможны два противоположных вывода: или отрицание свободы, или отрицание всеведения Божия. Лютер отрицает свободу во имя возможности всеведения Божия; Жуффруа и Секретан, наоборот, утверждают свободу человека, но отвергают всеведение Божие, – они полагают, что Бог, творя человека свободным, отказался от всеведения, exinanivit semet ipsum.

Свобода воли и всеведение Бога были бы действительно несовместимы, если бы мы приняли тезис, предпосылаемый Винделбандом обсуждению этого вопроса. «Можно знать», говорит Виндельбанд, «лишь то, что определено, и, следовательно, знать будущее лишь тогда и постольку, когда и поскольку оно однозначно определено прошедшим и настоящим, т.е. необходимо вытекает из него». Отсюда Виндельбанд выводит несовместимость свободы и всеведения.

Рассуждать подобно Виндельбанду, это значит пренебречь тем рядом размышлений о проблеме всеведения который начат еще Александром Афродизским во II в. нашей эры, продолжен бл. Августином в V в., Боэцием в тюрьме в ожидании смертной казни в VI в. и другими философами. Александр Афродизский в своем трактате «Περὶ εἱμαρμένης καὶ τοὐ ἐφ’ήμἶν» говорит, что знание не превращает познанную вещь в необходимую; в знании событие познается таким, каково оно есть – возможное (случайное), как возможное, и необходимое, как необходимое, (гл. XXX). Если кто усомнится в этом, имея в виду лишь такое знание, как цепь математических умозаключений, тот упускает из виду знание, имеющее характер не умозаключения, а видения. Римские сенаторы видели, как Брут в числе других заговорщиков напал на Цезаря. Разве это видение требует чтобы поступок Брута был необходимым? Для видения безразлично, возникает ли видимое свободно или необходимо.

Детерминист возразит, что видение, восприятие или, скажем точнее и общее, интуиция может дать сведение лишь о том свободно возникающем событии, которое совершается теперь, в момент восприятия: сенаторы воспринимают поступок Брута в момент его совершения. Между тем, говоря о всеведении Божием мы имеем в виду знание о будущем, о событии, еще не совершившемся. Предусмотреть будущее событие, скажет детерминист, можно только исходя из настоящего и прослеживая необходимо вытекающую из него цепь следствий; поэтому знание будущего может быть только подобным цепи математических умозаключений, оно не может иметь характер видения (интуиции) и, следовательно, будущие свободные поступки не могут быть предусмотрены. Ответ на это возражение дан бл. Августином путем учения о сверхвременной сущности Бога. Поскольку Бог есть существо сверхвременное, для Его видения не имеет значения, принадлежат ли познаваемые Им события к прошлому, настоящему или будущему: Божественное видение есть видение в вечном настоящем.79

Рассуждения бл. Августина по существу решают вопрос окончательно, однако в выражении его мысли есть неточность, она кроется в словах «вечное настоящее»; это образное выражение, сравнивающее сверхвременность с настоящим, т. е. временностью может подать повод к искажению мысли бл. Августина, вносящему в его учение противоречие и, следовательно, превращающему его в бессмыслицу.

Как следует понимать «вечное настоящее», видно из слов Боэция в трактате «De consolatione philosophiae», где он говорит, что intelligentia Бога видит все «uno ictu mentis» (3 часть, V ш.), «одним охватом ума», т, е. сверхвременно видит весь временной ряд, и для этого видения вовсе не требуется, чтобы одно звено вытекало с необходимостью из других звеньев (Ѵ кн. 4). К сожалению, однако, и Боэций, говоря о вечности, выражает ее образно словами «nunc stans», которые легко дают повод к недоразумениям. Так, напр., Гоббес говорит, что вечность Бога мыслится, как неделимая точка, nunc stans; поэтому непонятно, как может она охватывать все время, которое есть не точка, а, наоборот, вечная последовательность.

Возражение Гоббеса обусловлено не существом критикуемого им учения, a неточным выражением его  Слово «nunc» в образном выражении «nunc stans» наводит на мысль о моменте настоящего, о неделимой точке во времени, разграничивающей прошлое и будущее. Отсюда получается грубая нелепость: мысль об одной точке во времени, объемлющей всю бесконечную последовательность времени. Особенно для таких умов, как ум Гоббеса, склонных к материализму и, следовательно, к мышлению только о пространственно-временном бытии, естественно впасть в это недоразумение. Выйти из пространственно-временной раздельности и множественности они могут не вверх в область сверхвременного покоя и сверхпространственной целости, подчиняющую себе пространство и время, а только вниз в область мертвых, неделимых, вследствие крайней простоты, точек и моментов, подчиненных пространству и времени. 80 Знание ο свободных будущих актах тварей, не нарушающее свободы их, может быть мыслимо только, как интуиция, т. е. как непосредственное созерцание, направленное на сами эти свободные акты в подлиннике. Эта способность интуиции должна быть допущена в той высочайшей качественно и количественно степени ее, которая доступна только Богу. В самом деле, как сверхвременное и сверхпространственное существо, Бог может вступать в отношение к любому времени и пространству, но этого мало, благодаря Его бесконечной мощи, связь Его со всяким временем и местом совершенно актуальна; иными словами, Бог вездесущ в пространстве и времени.

Согласно всему изложенному, отношение между Богом и миром, как Творцом и тварью, вовсе не препятствует свободе тварей. Но этого мало, можно показать, что Бог, как Творец мира, есть необходимое условие свободы тварей. В самом деле, свободная деятельность множества существ предполагает, что каждое из них обладает самостоятельною творческою силою. Но, с другой стороны, общение этих существ возможно лишь в том случае, если они единосущны, по крайней мере в той минимальной степени, которую мы назвали отвлеченным единосущием. Сочетание самостоятельности и единосущия состоит в том, что множество носителей творческих сил осмысленно объединены друг с другом общими формами.

Такое объединение возможно лишь в том случае, если над множеством существ стоит Единое начало, Абсолютное. Это Единое Начало должно быть мыслимо отношении к миру, как Бог, творящий мир. Только при этом условии между Ним и миром, как между Творцом и тварью, поставлена та непереходимая естественным путем грань, благодаря которой, с одной стороны, каждая тварь оказывается отпущенною Богом на свободу, а , с другой стороны, и Бог свободен от твари и от участия в ее злых деяниях. Всякое учение, отвергающее отношение между Богом и миром, как отношение творения, всякое учение, рассматривающее в духе пантеизма мир, как эманацию из Абсолютного или, эволюцию его, или дисъюнкцию и т. п., превращает человека (и всякого субстанциального деятеля) в один из моментов самой Божественной силы, и тогда становится непонятным, как возможна свобода человека от Бога и свобода Бога от человека и его зла.

Глава VII. Формальная свобода

Человеческое я есть деятель свободный, согласно развитому выше учению. Он свободен от внешнего мира, от своего тела, от всех законов, кроме определенной группы их, не предопределяющей конкретных содержаний хотения; он свободен от отдельных мотивов, от своего эмпирического характера, от своего прошлого и, каконец, он свободен даже от своего Творца, Господа Бога. Он сотворен Богом, как носитель творческой металогической силы, и отпущен на свободу для свободной творческой деятельности, которая освещается путеводною звездою Божественной индивидуальной идеи, как индивидуальной нормы, но не закона, стесняющего свободу.

Нам могут сказать: все же это лишь отрицательная и относительная свобода, между тем как в начале книги была поставлена задача развить учение о положительной свободе. На это ответим следующее: человек оказался свободным от всего, что есть в мире, и даже от Того, Кто выше мира. Такая свобода, правда, имеет отрицательный характер, но она уже не относительна, именно потому, что не осталось ничего, в отношении к чему я могло бы оказаться несвободным. В этом смысле оно находится как бы в пустоте, но эта чисто отрицательная форма его деятельности неразрывно связана с положительною, именно если не с содержанием, то, по крайней мере, с положительною формою свободы. Она состоит в том, что действующее я, обладая сверхкачественною творческою силою, господствует над всеми своими определенными проявлениями, хотениями, решениями и поступками: какова бы ни была их ценность, каковы бы ни были основания, имеемые в виду действующим я, хотение и поступки его не вытекают из этих данных, как умозаключение из досылок, все эти элементы служат только материалом и поводом для самостоятельного творческого акта, который, вследствие сверхкачественной творческой силы я, мог бы быть произведен иначе, чем он фактически произведен. «Основания склоняют, но не вынуждают» (les raisons inclinent sans nécessité), как говорит Лейбниц.

Формальная свобода, как положительная мощь, еще не дает ответа на вопрос, какое содержание способен внести в мир свободный деятель. Решение этого вопроса, т. е. развитие понятия положительной материальной свободы есть заключительный этап всего нашего исследования, но раньше, чем к нему перейти, закрепим понятие формальной положительной и отрицательной свободы, так как она есть неизменно всюду наличествующее условие высшего аспекта свободы. 81

Формальная свобода с своей положительной стороны есть мощь деятеля, достаточная для хотения любой из бесчисленного множества возможностей, открывающихся перед ним в данном определенном положении, и для осуществления их, поскольку это осуществление зависит от собственной силы деятеля. Деятель, наделенный этой мощью, стоит выше своих проявлений: в каждом данном случае он, как сверхкачественное начало, мог и имел силу: хотеть и поступить иначе, чем он хотел и поступил в действительности.

Противникам этого учения кажется, что возможность иного, утверждаемая нами, есть нечто пустое, бессодержательное: она не имеет влияния на действительный ход событий и не может быть доказана. В самом деле, действительно осуществляемый ход событий есть один единственный ряд, неповторимый и необратимый; деятель, поступивший определенным образом в данной обстановке, изменился уже благодаря своему поступку, изменилась также и обстановка, благодаря процессам, совершающимся в ней, и никогда в будущем точь в точь такая же обстановка и точь в точь такое же состояние деятеля не повторится, а потому и не представится случай, когда деятель, совершив иное деяние, чем прежде, на деле показал бы, и, следовательно, доказал бы, что он стоит выше внутренних и внешних условий, что он ими не детерминирован. Рассуждать так, это значит думать, что свобода может быть познана лишь косвенно, – т. е. из наблюдения двух проявлений, оказавшихся различными, несмотря на одинаковость условий. Так было бы в том случае, если бы свобода была лишь отрицательным понятием. Но в действительности даже и формальная свобода имеет положительный аспект: непосредственно сознаваемую мною мощь, сознание моего господства над событиями, творческое созидание их мною и подчинение их мне. Проявляясь в хотении, решении и поступке, металогическое я вступает в область однозначно определенного логического, творя ее: я не детерминирован миром, а детерминирую его. Чтобы знать об этой своей детерминирующей мощи, как господстве над детерминируемым, достаточно непосредственного положительного переживания свободы. Мысль Спинозы, что мы считаем себя свободными только вследствие неполноты нашего знания, ошибочна; ошибаются также те современные философы, которые говорят, что если бы мы знали все подсознательные мотивы своих проявлений, мы усмотрели бы, что свободы нет. Они упускают из виду положительный характер свободы, благодаря которому, как бы ни было неполно мое знание, если в сфере осознанного мною находится этот положительный момент, мое утверждение свободы оправдано им. Положение здесь такое же как при высказывании истины «5 х 7 = 35»; эта истина вполне оправдана содержанием того, что опознано мною при высказывании ее, хотя бы я не знал дифференциального исчисления и подсознательных тайников своей души.

Прав Бергсон, говоря, что свобода есть трудно выразимый оттенок поступка. Трудности громадны, когда мы задаемся целью выработать понятия, устраняющие недоумения и возражения, вызываемые учением о свободе. Но само положительное содержание этого оттенка дано также непосредственно и неотразимо, как восприятие красного, синего и белого цвета при взгляде на русский флаг. Поэтому наивная ссылка на непосредственное сознание свободы, как это часто бывает с наивными высказываниями, есть выражение примитивного, но здравого чутья истины и нуждается только в философской разработке.

Итак, наличность формальной свободы, т. е. возможности поступить иначе, может быть установлена прямым доказательством, непосредственным наблюдением одного поступка. Но вот что мы хотели бы еще отметить. Оно может быть дополнено также и косвенным доказательством, именно сличением двух поступков, оказавшихся различными, несмотря на одинаковость внутренних и внешних условий. В самом деле, философы, говорящие, что второго случая, одинакового с первым, не представляется, так как я и мир изменились после моего первого поступка, не вполне правы. Именно в нашем царстве бытия, в царстве вражды (в царстве душевно-материальных процессов), где творческая мощь ослаблена и элементы мира до некоторой степени обособлены друг от друга, очень многие события повторяются с утомительным однообразием. Здесь нет тожества конкретных единичных событий, но есть однородность их, т. е. тожество их по виду и роду. Поэтому-то и можно установить законы и правила течения событий в нашем царстве бытия.

Взглянув на человеческие поступки с этой точки зрения, нельзя не признать распространенности следующего явления: два случая поведения одного и того же индивидуума могут быть однородными по своим внутренним и внешним условиям (особенно если вычесть те изменения в индивидууме и мире, которые очевидно не имеют значения для данного события), но глубоко разнородными по реакции индивидуума. Особенно характерно, как это уже было изложено выше, что старое влечение может сохраняться, однако я не даю ему хода, и новый поступок мой не есть равнодействующая старого и нового хотения. И даже в том случае, когда на основании пережитого я раскаиваюсь в прошлых поступках осуждаю их, не удовлетворяюсь ими и т. п., из этих чувств следует (да и то не всегда) разве лишь то, что я не совершу прежнего поступка, но что именно я совершу теперь вместо прежнего акта, вовсе не предопределено в случае творческой активности предыдущими обстоятельствами и в своем индивидуальном своеобразии не выводимо ни из каких законов.

В таком учении о формальной отрицательной и положительной свободе сохранены следующие элементы понятия liberum, arbitrium indifferentiae, (безразличной свободы решения): 1) независимость деятеля, как от внешних, так и от внутренних условий; 2) наличность мощи, достаточной для иного хотения и поступка, чем тот, который был совершен. Не признаем мы только «безразличия» (indifferentiae) хотений, решений и т. д.: решение принимается не «так себе», не «на удачу», a всегда соответственно усматриваемым ценностям, основаниям и т.п., однако все эти ценности и основания суть только поводы для творческого акта деятеля, a не источники его; сам же источник действия имеет силу, достаточную для хотения и осуществления иного действия, сообразного с иными ценностями и иными основаниями. Безразличие же решения с характером бессмысленности вообще вряд ли допускается каким либо индетерминистом.

Индетерминизм и в частности наш арбитраризм не отрывает поступка от личности, как это утверждает Липпс. Деятель есть причина поступка в самом точном смысле этого слова, так как он осуществляет поступок собственною своею силою. Поступок «не постигает нас», как говорит Виндельбанд, критикуя индетерминизм, он рождается из нашей живой не омертвевшей силы и потому мы в полной мере ответственны за него.

Глава VIII. Положительная материальная свобода

Формальная свобода обеспечивает деятелю возможность поведения, осуществляющего как положительные, так и отрицательные с объективной точки зрения ценности. Не стесненная ничем возможность движения по обоим путям есть характерная черта этой свободы. Поэтому до сих пор не особенно много приходилось говорить о ценностной стороне поведения. Теперь же, при переходе к вопросу о положительной материальной свободе, характер исследования круто меняется. Установить, какие содержания способен внести в мир свободный деятель так, что они насквозь не только по способу деяния, но и по своему существу запечатлены характером свободы, можно не иначе, как наметив два пути поведения – путь добра вверх и путь зла вниз.

Быть на пути добра это значит любить Бога и все твари Его и в единении с Богом учувствовать в Его творческой деятельности; а творчество Божие, по определению Соловьева, состоит в том, что Он «осуществляет благо через истину в красоте.» 82 Только в единении с Богом, как Абсолютным совершенством и, следовательно, Абсолютным Добром, свободно выполняя свое назначение, тварные деятели могут находиться в любовном единодушии друг с другом и осуществить ту целостность мирового бытия, которая была названа выше конкретным единосущием. И, наоборот, где есть безусловное согласие двух деятелей друг с другом во всем, там наверное есть следование их воле Божией, согласно данному ο. П. Флоренским глубокомысленному толкованию слов Иисуса Христа: «Если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то чего бы ни попросили, будет им от Отца моего небесного» (Мф.18:29). Чудесная сила, получаемая ими от Отца Небесного, объясняется тем, что совершенное единодушие их есть их «совхождение в таинственную духовную атмосферу около Христа, приобщение Его благодатной силе, оно претворяет их в новую духовную сущность, делает из двух частицу Тела Христова».

В такой любви нет никакого предпочтения  своей самости другим я: такое существо любит Бога больше себя и другие существа наравне с собою, поэтому в нем нет обособления от Бога и мира.

Свободный деятель, перед которым встает вопрос, приобщиться ли к осуществлению совершенной истины, добра и красоты путем добровольного подчинения Богу, подвергается величайшему и самому утонченному из всех соблазнов: мечта об еще более высокой, но мнимой ценности – быть самому Богом и творить истину, добро, красоту, как Бог, сполна самостоятельно, от себя, a не на пути следования заветам Бога. Погоня за этою мнимою ценностью есть отпадение от Бога и царства тех, кто остался верным Ему, но этого мало – отсюда неизбежен еще более актуальный разлад также со всеми существами, отпавшими от Бога, потому что каждый из них идет своим особым путем, несогласованным с путями других деятелей.

Проникнутое любовью к Богу хотение единения с Ним или проникнутое любовью к себе стремление присвоить себе Божественность есть абсолютно свободное первичное проявление деятеля, не вынуждаемое никаким эмпирическим характером уже потому, что первозданная сущность не обладает таким характером. Такие проявления, как попытки присвоения себе не надлежащей ценности, если они, несмотря на разочарования, настойчиво повторяются, создают эмпирический характер себялюбия.

Вступая друг к другу в отношения противодействия и взаимного стеснения бытия, себялюбивые существа создают царство низшего бытия, характеризующееся не столько единством, сколько разделением и обособлением деятелей друг от друга. В пространстве эти отношения выражаются в процессах взаимного отталкивания, создающих материальную телесность деятелей, которая является необходимым спутником душевных эгоистических проявлений. Такое царство бытия я называю царством вражды или душевно материальным царством. 83 О том, как эта обособленность деятелей отражается на их свободе, речь будет позже, a теперь посмотрим, каков характер свободы существ, своими деяниями обнаруживших любовь к Богу и единение с Ним. Они образуют высшее царство бытия, царство Божие или царство Духа. Обладая полнотой бытия, стоя лицом к лицу с совершенною истиною, добром, красотою и соучаствуя в творении этих абсолютных ценностей, члены Царства Божия никогда не отпадут от него. Из этого не следует, будто они лишились формальной свободы: они могут отпасть, но никогда не захотят отпадения. Кто думает, что здесь утрачена свобода, тот смешивает два глубоко различные понятия – мощь к совершению чего либо и хотение совершить что-либо, как это давно уже указал Лейбниц, опровергая Абеляра. В самом деле, Абеляр говорит, что Бог может делать только то, что он делает, именно только добро; не доброго Он не может пожелать, a следовательно, не может и сделать. В этом рассуждении, ограничивающем свободу Бога, упущено из виду, говорит Лейбниц, различие между «puissance» и «volonté». 84

Сохраняя формальную свободу, и следовательно, не становясь автоматами добродетели, члены Царства Божия достигают в то же время совершенной полноты материальной свободы. Сущность ее заключается в том, что в их распоряжении находится бесконечная творческая сила для осуществления бесконечного разнообразия красоты, добра и обретения совершенной истины. Бесконечность их творческой силы вытекает из конкретного единосущия их, вследствие чего всякий творческий замысел члена Царства Божия встречает не противодействие других, a, наоборот, подхватывается всеми и осуществляется в соборном действии. В таком единосущном сочетании сил участвует и творческая мощь Божия, a потому нет границ этой полноте творчества.

Конкретное единосущие придает Царству Божию или Царству Духа такой блеск и великолепие, такое совершенство, которому равного нет в нашем жалком царстве неполного бытия. Самые категории, посредством которых следует выражать строение Царства Духа или только аналогичны нашим категориям или даже совершенно отличны от них. Поэтому очень мало можно сказать положительного о нем. Коснемся лишь некоторых черт его, имеющих непосредственное отношение к нашей теме, именно обнаруживающих отсутствие в этом царстве тех ограничений и обеднений, в которых так тягостно выражается упадок материальной свободы, характеризующий нашу жизнь. 85

Богатство и вселенская целость творчества в этом Царстве так велики, что в нем нет повторений, придающих нашей жизни характер скучного однообразия; всякое деяние в нем отмечено яркою печатью индивидуального своеобразия и новизны творчества; поэтому здесь не может быть и речи о законах и правилах в нашем смысле слова. Понятие множественности здесь приложимо лишь в смысле качественной множественности, о которой говорит Бергсон, но не в смысле количественной множественности, предполагающей однообразие.

Вместе с категорией количества теряет здесь свое значение и категория качества в нашем смысле слова. В самом деле, о качестве, напр. вспыльчивости или снисходительности, можно говорить лишь в области отрицательных проявлений, а также низших ступеней добра, где есть шаблонный тип поведения, связанный с упадком творческих сил. Там-же, где совершается подъем в светлое царство подлинного добра и красоты, всякое проявление возникает, как новое осуществление самодеятельности, как новый творческий акт, а не применение к делу старой матрицы, отвердевшей из сотен однообразных проявлений индивидуума или даже полученной им по наследству. Поэтому-то в художественном изображении жизни для обрисовки отрицательного характера достаточно бывает одного яркого эпизода, а для обрисовки положительных черт личности нужно целое сложное творение посвятить этой теме. В пределе, т. е. в Царствии Божием не может быть уже речи об эмпирическом характере деятеля, хотя вся деятельность его есть непрерывная реализация добра и красоты.

Граждане Царства Божия суть индивидуальные центры творческой деятельности, однако отношение их к целому резко иное, чем то, что бывает в нашем царстве бытия: каждый член этого царства внутренне объединен с целым, всего себя отдавая целому и обратно получая все целое с такою полнотой и непосредственностью, что здесь понятие части и целого и даже понятие органа и организма теряют свой смысл, так как в них мыслится некоторая степень обособления элемента, обеднения его, односторонняя специализация функций и т. д.

Распадов в Царстве Духа нет, следовательно, в нем нет смерти, как разъединения субстанциальных деятелей, лишь временно и частично сочетавших свои силы для общей деятельности. Но этого мало, в Царстве Божием нет также и той частичной смерти, которая выражается в забвении, т. е. в отпадении пережитого в прошлое. Творческие деяния в этом царстве абсолютно совершенны и совместимы с новыми деяниями, а потому каждое из них, будучи осуществлено, не отпадает, но сохраняет вечную свежесть настоящего; выражаясь языком современной английской психологии, «specious present» деятелей Царства Божия длится не несколько секунд, как у нас, но охватывает все осуществленное ими. Иными словами, их время содержит в себе прошлое только в смысле предшествования появления одних событий другим, но не в смысле умаления их актуальности. 86 Пространство в этом царстве может быть только бесконечно-мерным; поэтому здесь возможна красота пространственных форм без пространственных разъединений.

Находясь в единении с Богом, все члены Царства Божия находятся в единении друг с другом непосредственно, т. е. так, как сам Творец пребывает в непосредственном общении со своим творением. Все отношения в этом общении имеют внутренний характер и противопоставления формы и материи здесь нет не потому, чтобы в Царстве Божием форм не было, а, наоборот, потому, что всестороннее бесконечное взаимопроникновение полноты индивидуальных и вместе с тем гармонически сочетанных содержаний есть абсолютно проникнутая формою содержательность.

Иными чертами характеризуется душевно-материальное царство, царство вражды, в котором мы живем; произведем краткий обзор некоторых важнейших свойств его, и тогда путем противопоставления, станут более понятными и особенности Царства Духа; тогда станет понятно также, почему многим из нас, живущим в этой низшей сфере, кажется, будто правы философы, отрицающие свободу воли.

Глава IX. Рабство человека

Субстанциальные деятели, вступившие друг к другу в отношение противоборства, т.е. не только не усваивающие единодушно содержания целей друг друга, но противодействующие осуществлению их, находятся в состоянии распада и принадлежат единому космосу лишь потому, что все же отвлеченное единосущие их сохраняется. Как носители отвлеченно идеальных форм действования сообразно тожественным принципам числа, строения пространства, времени и т. п., они образуют единую систему в одном и том же пространстве и времени, но эта система служит общею ареною не столько для любовного и дружеского сотрудничества, сколько для взаимного преследования, покорения, эксплуатации и т.п. Во вне, в пространстве эти процессы необходимо ведут к взаимиым отталкиваниям, создающим непроницаемую объемность, т. е. материальную телесность деятеля.

В этом царстве вражды (душевно-материальном царстве) утрачено всестороннее непосредственное единство конкретного единосущия, где все основывалось на внутренних отношениях. Здесь возникают преимущественно внешние отношения, на основе того остатка внутренней связи, который имеет характер отвлеченного единосущия; благодаря этому единосущию сохраняется координация всех элементов мира и остается, по крайней мере, то трансцендирование деятеля за пределы себя, которое мы назвали предсознанием. В этой связи заложены условия, обеспечивающие возможность эволюционным путем вновь дорасти до сознания, однако сознание, развивающееся в царстве вражды, глубоко отлично от сознания, присущего членам Царства Божия. Там, в Царстве Духа, на основе любви ко всем существам и конкретного единосущия со всеми деятелями, сознание каждого деятеля охватывает весь мир и при том в опознанном виде; такая высшая ступень космического сознания имеет характер целостно всеобъемлющей разумной интуиции. Под этими словами я разумею понятие, выработанное о. П. Флоренским, именно акт сознания и знания, дающий единую целостную Истину, которая сочетает в себе дискурсивную расчлененность (дифференцированность) до бесконечности с интуитивною интегрированностью до единства. 87

Такая полнота сознания и знания возможна лишь для деятеля, который внутренне един со всем миром и обладает безграничною духовною силою, необходимою для бесконечно сложных интенциональных актов, направленных на все мировое бытие. Эти условия именно и осуществлены в Царстве Духа, Царстве Божием.

Наоборот, в нашем душевно-материальном царстве (в царстве вражды) господствуют условия, прямо противоположные. Здесь всякое существо, следуя в большей или меньшей степени своему себялюбию, замыкается в сравнительно ограниченной сфере бытия, оставаясь равнодушным или даже враждебным ко всему остальному. Эта ограниченность любви и интересов необходимо ведет к ограниченности сил деятеля. Поэтому душевно-материальный деятель не способен к всеобъемлющей целостной разумной интуиции, дающей абсолютную полноту Истины. Сообразно своим ограниченным чувствам и интересам, он делает более или менее скудную выборку из совокупности мирового бытия, связанного с ним путем координации в предсознании, и лишь эту выборку подвергает осознанию и опознанию. Поводом (сигналом) к осознанию, поскольку утрачено или не достигнуто вновь конкретное единосущие, служат определенные изменения в теле и особенно в нервной системе деятеля, возникающие под влиянием предмета внешнего мира. Таким образом материальное тело являющееся следствием обособления индивидуума от мира, служит вместе с тем, как это ни парадоксально, и средством общения с миром, но это общение – умаленное, основанное на внешних пространственных отношениях к миру.

В этом царстве нарушенной гармонии, где почти каждое хотение деятели встречает противодействия со стороны других деятелей, и часто вследствие своей неправомерности, не может и не должно быть поддержано также и благодатною силою Бога и Царства Божия, свобода действия в высшей степени ограничена: вряд ли можно найти хотя бы одно хотение, которое нам удалось бы осуществить во вне вполне в том виде и в той мере, как это нам желательно. Как стеснительно это ограничение свободы действия, мы поймем, если отдадим себе отчет, что оно далеко распространяется даже и на ту область, которую мы называем своим «внутренним» миром, на область наших представлений, фантазий, эмоций и т. п., поскольку они не могут развиться без помощи множества деятелей, входящих в состав нашего тела. Поэтому нередко, вместо блещущего полнотой жизни действия, в душе нашей возникают лишь бестолковые хаотические обрывки бесплодных усилий.

Но этого мало, – ограничение свободы проникает также и в сферу условий формирования самого хотения. Находясь в состоянии разъединения с миром, человек обладает чрезвычайно ограниченными знаниями о мире и даже в той области знаний, которая вырабатывается у него и сообразно его же интересами страстям, сфера сознанных и опознанных отношений о содержании мира в высшей степени обеднена; поэтому выбор правильного пути часто оказывается невозможным не только в смысле невозможности найти объективно наилучшее,  но и в смысле неспособности человека избрать путь наиболее соответствующий его собственным глубочайшим хотениям. Желая помочь больному любимому человеку, как часто даем мы ему лекарство, вредное для него; выросши в бедной провинциальной среде, человек по неопытности и по неведению избирает иногда жизненный путь; не соответствующий его глубочайшим склонностям, так что великий природный талант не получает развития и глохнет и т. п. и т. п. Коротко говоря, глупость, неразвитость, неопытность, необразованность суть условия, создающие стеснения свободы выбора.

Преодоление этих препятствий в условиях нашей жизни в момент принятия решения и действия часто совершенно невозможно; поэтому нравственная и юридическая вменяемость и ответственность за поступок, совершенный в условиях ограничения свободы выбора недостатком знания и сознания, иногда совершенно отпадает. Это ограничение однако не есть утрата свободы воли в формальном смысле: ограничена только для данного момента и в данных условиях материальная сфера того, что может стать предметом хотения, но будет ли это хотение отрицательным или положительным напр., при давании лекарства больному, будет ли это хотение вылечить или погубить и т. п., остается во власти деятеля и мощь деятеля остается достаточною для того, чтобы вести борьбу с ограничениями своей материальной свободы, которые он сам на себя навлек. Поводы для пробуждения хотения вступить на правильный путь освобождения жизнь дает на каждом шагу; в самом деле, отдельные поступки, ведущие по неведению нашему к тяжким бедствиям, могут не подлежать юридическому наказанию, но весь пониженный тип нашего бытия есть правомерное и целительное наказание за отпадение от правды Божией; поэтому на известной ступени углубления религиозного постижения мира всякая наша немощь и всякое несовершенство, не только нравственное, но и умственное, познается, как состояние противоречащее должному и обусловленное нашей греховностью.

Ограничение свободы выбора, обусловленное общим низким умственным уровнем, может временно возрасти до чрезвычайных пределов, напр., вследствие болезни (бред), аффекта, опьянения, гипноза ц т. ц. Поступки, совершенные человеком в таком состоянии могут не быть вменены ему, однако тот акт, последствием которого явилось понижение сознательности, напр. восприятие спиртных напитков, может подлежать вменению и ответственности.

Еще глубже проникает к основам свободы воли то стеснение свободы выбора, которое обусловлено столкновением несовместимых стремлений. Если хочешь избавиться от тяжких мук пытки в руках палача, выдай своих товарищей; подвергни строгой и справедливой критике неудачный проект, выработанный твоим начальником, но тогда уже не надейся на осуществление честолюбивых желаний скорого повышения на службе; женись на этой милой девушке, но тогда откажись от некоторых привычек холостой жизни и т. д., и т. д. Стеснение свободы здесь заключается в том, что исполнение одного хотения требует отречения от другого хотения. Не следует думать, будто это стеснение свободы встречается в исключительных случаях. У нас, в царстве душевно-материального бытия, где нет гармонического отношения к мировому целому, всякое хотение неизбежно сталкивается непосредственно или косвенно с каким-нибудь другим хотением, и даже тогда, когда мы обнаруживаем проблески духовности, ставя абсолютные цели добра, красоты или обретения истины, осуществление этих целей предполагает отказ от каких либо дорогих нам проявлений душевности. Поэтому процесс развертывания наших чувств и хотений в целом всегда двусторонен – влечение и опасение радость и печаль, восторг и хотя бы смутный аккомпанемент разочарования неизменно сопутствуют друг другу, и на земле не дано нам насладиться целостным положительным бытием, столь полным, что стоило бы удержать его в вечном настоящем, в бесконечном «specious present». Это свойство наших чувств и хотений, по Блейлеру (Bleuler) амбивалентность их, Фрейд широко использовал для объяснения различных парадоксов душевной жизни. В моей книге «Мир как органическое целое» показано, что в царстве существ, стремящихся к абсолютной полноте бытия, но не вступивших на путь всеобъемлющей любви и, следовательно, совершенной гармонии в отношении к Абсолютному и миру, всякое хотение и всякое чувство неизбежно должно быть амбивалентным.

Как бы ни было велико желание освободиться от мук пытки или желание осуществить честолюбивые замыслы, всегда все-же есть у человека мощь, достаточная для преодоления их и для вступления на правильный путь. Однако по личному опыту каждый знает, какие чрезвычайные усилия воли требуются в тех случаях, когда новое хотение, одобренное нами, идет в разрез с упрочившимися страстями, с глубоко укоренившимся эмпирическим характером нашим. Поэтому, при оценке поступка, совершенного в условиях стеснения свободы выбора другими хотениями, справедливость требует снисхождения и уменьшения ответственности, а, в случае положительного результата борьбы, признания повышенной ценности поступка. «Так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяносто девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии». (Лук.15:7).

В Царстве Божием нет ни одного из перечисленных ограничений свободы: всякий член Царства Божия обладает совершенною свободою действия, так как всякое хотение его встречает поддержку в остальных членах Царства Божия и содействие благодатной силы Божией, а потому осуществляется без всякого умаления; обладая совершенною полнотой Истины, члены этого Царства совершают выбор, обозревая все бесчисленное множество возможностей, и не встречают при этом никакого противодействия со стороны других своих хотений, так как выбор их без колебаний и ошибок направляется в сторону абсолютного добра и абсолютной красоты.

В нашей душевно-материальной сфере бытия, столь далекой от совершенства Царства Божия, ограничения свободы действия и свободы выбора так тягостно ощущаются на каждом шагу, что отсюда естественно возникает вследствие смешения понятий, ложное учение, будто свободы воли нет. В общих чертах однако уже показано, что рабство человека состоит в заслуженной им утрате положительной материальной свободы, при сохранении однако формальной свободы воли, которая всегда является залогом возможности возрождения. Путь вверх всегда открыт, но этот путь очень узок и крут. Человеческое бытие есть уже сравнительно высокая ступень возрождения падшего деятеля. Чтобы отдать себе отчет в этом, рассмотрим вкратце условия деятельности на дочеловеческой ступени развития природы.

Деятель, вступивший на путь самоутверждения, первоначально должен оказаться находящимся в состоянии крайнего обособления от всех других деятелей. Это бытие, подобно бытию изолированного электрона, или, может быть, еще более простое. Проявления такого деятеля сводятся только к отталкиваниям других деятелей и внешним притяжениям, как бы стремящимся подчинить себе чужое бытие. Творческая активность в этом состоянии крайнего обособления понижена до последних пределов; быть может, отталкивания и притяжения здесь осуществляются первоначально только в одном измерении и specious present такого деятеля бесконечно мало; это те деятели, которых Лейбниц, a затем Вундт называют «моментальными духами». Будучи бесконечно разнообразными индивидуальностями по своим потенциям, они оказываются на этой ступени бытия совершенно одинаковыми по своим действительным проявлениям и повторяют одни и те же действования с однообразием, превосходящим бессмысленные качания идиота. Последняя основа этих деятельностей кроется однако в неопознанном влечении к бесконечной полноте бытия; поэтому всякий акт, дающий повышение творческой активности и расширение бытия, тотчас же подхватывается этими деятелями и закрепляется в их поведении. Для достижения этих целей есть только один путь: снятие вражды, хотя бы частичное, между двумя или более деятелями, образование ими хотя бы в каком либо отношении нового, более высокого целого и объединение сил для совместной деятельности. Это есть путь осуществления конкретного единосущия хотя бы в минимальной степени. Каждая ступень такого объединения, образование атома, молекул все более сложного типа, кристаллов, одноклеточных организмов и т. д. есть творение новых все более высоких типов бытия, в том смысле, что центральный деятель такого единства, а вместе с тем и все тело его, т. е. совокупность подчинившихся ему деятелей, становятся способными к все более разнообразным, более сложным и ценным деятельностям. Поднятие творческих сил получается благодаря хотя бы частичному прекращению противоборства между объединившимся деятелями; единение их и согласное слияние сил в каком либо направлении есть то самое отношение между деятелями, которое на более высоких ступенях его развития и сознания называется любовью. Поэтому можно сказать, что вся эволюция природы есть эволюция любви. Не надо, конечно, идеализировать эту любовь: единодушие деятелей в отношении друг к другу поднимает их силы и способности, но они, обыкновенно, используются для того, чтобы повергнуть окружающий мир более энергичной эксплуатации, чем это возможно для существ менее высоко развитых. 88

Однако рядом с усложнением отрицательных проявлений новые ступени эволюции дают почву также и для более высоких объективно ценных положительных форм жизни. Вл. Соловьев, различая пять ступеней бытия, царство неорганическое, царство растительное, царство животное, царство человеческое и Царство Божие, говорит, что эти «пять царств представляют собою ряд наиболее твердо определенных и характерных повышений бытия с точки зрения нравственного смысла, осуществляемого в богоматериальном процессе». 89 Чтобы достигнуть своей высшей цели или проявить свое безусловное значение, оно должно быть живым, потом – быть сознательным, далее – быть разумным и, наконец, уже быть совершенным». (стр. 247) «Каждое предыдущее царство очевидно служит ближайшею материей для последующего» (стр. 239); в этом «процесс собирания вселенной», «ее развития и совершенствования» (стр. 248). Здесь «каждый новый тип представляет новое условие, необходимое для осуществления высшей и окончательной цели – действительного явления в мире совершенного нравственного порядка, Царства Божия, или откровения свободы и славы сынов Божиих» (стр. 247).

Развивая эту метафизику природы в духе изложенных мною выше учений о субстанциальных деятелях, соответствующих тому, что Лейбниц называл монадами, необходимо признать, что человеческое я есть деятель, дошедший до своей сравнительно высокой ступени развития, пройдя длинную эволюцию от электрона (или какого либо еще более упрощенного элемента) и т. д. через животный мир вплоть до человека. Вместе с Лейбницем нам придется при этом признать нечто вроде перевоплощения, именно утверждать, что один и тот же индивидуальный деятель на различных ступенях развития имеет различные тела, все более и более совершенные, способные к функциям все более и более высокой ценности.

Это учение об эволюционном происхождении человека глубоко отличается от натуралистического эволюционизма тем, что первооснову эволюции оно находит не в низших силах природы, а в Боге и нормативных идеях Божиих, присущих каждому субстанциальному деятелю. «Из того, что высшие формы или типы бытия являются или открываются после низших» говорит Соловьев, «никак не следует, что они суть произведение или создание этих низших. Порядок сущего не есть то же, что порядок явления. Высшие, более положительные и полные образы и состояния бытия существуют (метафизически) первее низших, хотя являются или открываются после них. Этим не отрицается эволюция; ее нельзя отрицать, она есть факт. Но утверждать, что эволюция создает высшие формы всецело из низших, т. е. окончательно из ничего, – значит под факт подставлять логическую нелепость. Эволюция низших типов бытия не может сама по себе создавать высших, но она производит материальные условия или дает соответствующую среду для проявления или откровения высшего типа. Таким образом, каждое появление нового типа бытия есть в известном смысле новое творение, но такое, которое менее всего может быть обозначено как творение из ничего, ибо, во-первых, материальною основою для возникновения нового типа служит тип прежний, а, во-вторых, и собственное положительное содержание высшего типа не возникает вновь из небытия, а, существуя от века, лишь вступает (в известный момент процесса) в другую сферу бытия, в мир явлений. Условия явления происходят от естественной эволюции природы: являемое – от Бога». (стр. 246 с.).

Всякое существо даже и упав на самую низшую ступень бытия, сохраняет в себе идеальную софийную основу свою. 90 Однако в состоянии обособления от других существ не имеет органов ни для сколько-нибудь значительного выявления «образа Божия», заложенного в ней, ни для существенного противодействия заветам Божиим. Поэтому деятель в состоянии обособления, находит не свободу, а рабство, именно – зависимость осуществления и даже выбора своих устремлений от противодействующих ему других деятелей. Однако свобода почина сохраняется во всяком состоянии деятеля и потому возрастание сил и способностей, достигаемое путем все более сложного сотрудничества многих деятелей, может быть использовано им как для целей добра, так и для целей зла. Формальная свобода сохраняется на всех ступенях развития деятеля, и это сказывается в том, что эволюция есть для одних существ возрастание в добре, а для других – возрастание в зле*. Кроткий взор лани и хищный острый взгляд тигра явным образом принадлежат к разным линиям развития. 91

Усмотреть свободу деятелей на низших ступенях природы нелегко: чрезвычайное ограничение материальной положительной свободы приводит к крайнему однообразию всех деятелей и всех их деятельностей. Преодоление этой скудости бытия для них возможно не иначе, как путем множества опытов, путем испытания бесчисленного количества комбинаций, путем совершения мелких открытий, на основе которых вырабатываются более сложные объединения деятелей и более разнообразные деятельности их.

Узость целей в этом царстве бытия, оторванность их от мирового целого, соотношение их только с небольшим количеством деятелей резко контрастирует с характером Царства Божия, где каждое действие соотнесено со всеми деятелями, имеет всеобъемлющее значение й всеохватывающую полноту содержания. Подлинная конкретность может быть найдена только в Царстве Божием, a в царстве душевно-материального бытия всякое действие, можно сказать, имеет отвлеченный характер, представляет собою только большую или меньшую дробь бытия. Поэтому в Царстве Божием не мыслимы повторения одного и того же, там нет места для законов и правил в смысле однообразного повторения одних и тех же содержаний бытия. Наоборот, в душевно-материальном царстве, где ставятся узкие цели и где новое расширение жизни достигается с величайшим трудом, одни и те же действия повторяются бесчисленное множество раз; чем ниже ступень развития деятеля, тем более проявления его оказываются правильно повторяющимися. Категории качества (выразимые в отвлеченных понятиях черты эмпирического характера) и количества выдвигаются на первый план в этом строении бытия. Поэтому получается видимость правоты детерминизма, утверждающего, будто содержание и течение событий в природе подчинено во всех деталях незыблемым, неотменимым законам.

Когда основная цель, ставимая деятелем, требует выработки ряда средств, которые к тому же могут быть совершенствуемы, тогда самое изменение поведения совершается в определенном направлении, доступном предвидению, и наблюдатель тем более укрепляется в своем убеждении, будто эволюция природы есть безусловно детерминированный процесс, не содержащий в себе никаких свободных творческих актов. Operari sequitur esse, говорит детерминист, a esse есть только совокупность отвлеченных определений.

Творческие акты, действительно, редко осуществляются в нашем царстве бытия и возникают, обыкновенно, при соучастии случайных влияний среды, наталкивающих  деятеля на новые пути поведения, которые усваиваются вслед за тем другим деятелями путем подражания. Усматривая эти условия развития поведения, рефлексологи и вообще сторонники механистического мировоззрения воображают, что теории поведения, отвергающие не только свободу воли, но даже и какое бы то ни было значение сознания, правильны; однако при этом они упускают из виду, что подхватить благодетельные указания случая и целесообразно использовать их для выработки новых деятельностей может только существо, обладающее способностью целестремительной деятельности и поставившее себе цель в определенном общем направлении раньше того случая, который наталкивает на открытие и изобретение. В этом динамистическом волевом моменте поведения кроется свобода, которой не замечают рефлексологи.

Путь вверх из состояния изолированного и умаленного, отвлеченного бытия к единству и возрастанию творческих сил чрезвычайно длителен и полон случайностей. В самом деле, в описанных выше условиях каждый шаг вперед есть открытие или изобретение, дающее лишь бесконечно малое расширение жизни в сравнении с бесконечною полнотой ее, доступною членам Царства Божия. На фоне обыденной жизни каждое новое содержание ее, напр. чувственные наслаждения животной телесности, кажутся небесно прекрасными и жажда удовлетворения их приобретает характер всепоглощающей страсти, препятствующей дальнейшему расширению бытия, пока, наконец, благодетельная бренность всего этого низшего царства бытия, болезни, старость и т. п., не откроют деятелю глаза на другие стороны жизни.

Кругозор деятеля душевно-материального царства узок, соответственно ограниченности его интересов, и внезапному расширению он не может подвергнуться, так как общение деятеля с миром опосредствуется внешними отношениями его тела. Даже такие простые содержания бытия, как цвета, звуки и т. п. в окружающей среде, остаются в бесчисленном количестве не воспринятыми даже и столь высоко сравнительно развитым деятелем, как человек. В этом смысле наше тело действительно есть могила, как говорили орфики. Однако не следует упускать из виду и полезную сторону этой ограниченности и изолированности.

Во-первых, благодаря этой изолированности деятель царства вражды в значительной степени огражден от невольного соучастия в моральном зле других деятелей и последствиях его; для членов же Царства Божия такой изолированности не нужно, потому что всестороннее взаимопроникновение в жизнь друг друга есть увлекательное для них соучастие в воплощении абсолютных ценностей, a постижение ими всех тайн царства вражды есть средство разумно содействовать возрастанию добра в этой низшей сфере бытия.

Во-вторых, если бы все бесчисленное количество впечатлений, даваемое средою, хлынуло в сознание душевно-материального деятеля, обладающего ограниченною силою внимания и опознания, то он был бы ошеломлен и утратил бы способность целесообразно действовать.

Накoнeц, в трeтьих, cлишкoм раннee вcтуплeниe в кругoзoр coзнания выcших coдeржаний бытия и цeннocтeй, a такжe cлишкoм раннee развитиe выcших cпocoбнocтeй пoдвeрглo бы чрeзмeрнo тягocтным coблазнам вoлю дeятeлeй, для кoтoрых дажe и прeoдoлeниe приманoк чрeвoугoдия, жалкoгo чeлoвeчecкoгo влаcтoлюбия и т. п, oказываeтcя нeрeдкo cтoящим пoчти на границe их cил. Пoэтoму, бeз coмнeния, пoвoды для развития дeятeлeй, т. e. тe oтнoшeния, кoтoрый кажутcя нам cлучайными 92 раcпрeдeлeны так, чтoбы coдeйcтвoвать мудрoй пocтeпeннocти вocхoждeния дeятeлeй oт прocтых к бoлee cлoжным и выcoким фoрмам жизни.

Отсюда понятно, что падший деятель, хотя он и сохраняет даже в рабском своем виде свободу хотения, не может войти в Царство Божие одним усилием своей воли, одним решением «хочу творить волю Божию». Совершенная добросовестность этого решения и полный всесторонний смысл его может раскрыться самому деятелю только после того, как он испытает сердце свое до последней глубины во всевозможных положениях жизни на всех ступенях ее развития. По мере восхождения вверх мощь деятеля расширяется, ограничения положительной свободы отпадают и, если он, достигнув высот бытия, на деле засвидетельствует бесповоротное избрание пути добра, тогда он удостаивается стать членом Царства Божия. На этом пути в царстве вражды и в Царстве Духа существует обратное соотношение между положительною материальною свободою и использованием формальной свободы: добровольно отказавшись, на основе безграничной формальной свободы, от материальной положительной свободы Царства Божия, деятель обрекает себя на рабское существование в царстве вражды: наоборот, добровольно отрекаясь от использования безграничной формальной свободы, т. е. бесповоротно избирая путь добра, деятель обретает благодатное всемогущество положительной материальной свободы в Боге и Царстве Божием.

* * *

1

Hobbes, собр. соч. πο-англ., изд. Molesworth, IV т., стр. 240

2

Перев. Черниговца,3 изд. Суворина, стр. 62

3

К. Iоеl, Der freie Wille, (1908), стр. 1–5.

4

Там же, 274.

5

Hobbes, IV, 69, 122, – we will not to will, but to act (мы хотим не хотеть,а действовать).

6

Шопенгayэр, 387.

7

Шопенгayэр, 437.

8

Kant, Kritik der praktischen Vernunft, (Reklams Universalbibliothek, 114, 117.

9

Фихте, Назначение человека, перев. Л. М. под ред. Н. Лосского, Спб. 1905.

10

Александр Афродизский, мыслитель ІІ-ІІІ в. по Р. Хр., защитник свободы воли, указывает в своем трактате «Περὶ εἱμαρμένης καὶ τοὺ ἐῴ’ἠμίν (гл. XXII) на этот довод противников свободы воли.

11

Кант, Кр. чист. раз., перев. Н. Лосского, стр. 144; во 2 изд. Кант иначе формулировал этот закон, но смысл остался тот же самый, как видно из дальнейшего текста его книги.

12

Основные вопросы этики. Перев. под ред. П. Струве и Н. Лосского, стр. 330.

13

Цицерон, De fato, IX и X гл.

14

Кант, Kr; der prakt. Vernunft, стр. 119.

15

M. Lutherus, De servo arbitrio, 1525. Веймарское изд., собр. соч. Лютера, т. XVIII, стр. 235.

16

Спиноза, Этика, перев. Модестова, I ч., прил. стр. 44, 93; Переписка Спинозы, Письмо LXII к Г. Г. Шуллеру, стр. 336.

Так же объясняет сознание свободы Гоббес, IV, 265.

17

Буридан, философ XIV в., занимался проблемою свободы воли, однако в сочинениях его пример, приписываемый ему, не найден.

18

Ноbbеs, Body, собр. соч., I, 126.

19

Там же, 124.

20

III т., стр. 42 с.

21

I, 389.

22

IV, 274.

23

V, 102; III, 33; III, 197.

24

Of liberty and neccessity, IV, стр. 273.

25

T. Липпс, Основные вопросы этики, перев. М. Лихарева под ред. П. Струве и Н. Лосского, стр. 330.

26

Kant, Kr. derprakt, Vernunft, (Reklams Universalbibi.), I, Th., I. B., III Hauptst., стр. 117 c.

27

См. цитату из Фихте выше стр. 15.

28

Ioel, Der freie Wille, стр. 304 с.

29

D. Martin Luthers Werke, Kritische Gesammtausgabe (Weimar, XVIII т., De servo arbitrio, стр. 636.

30

См. ниже «Свобода от Бога»

31

См. обэтом Max Scheler, Der Formalismus in der Ethik und die materiale Wertethik, II ч., IV, 2, c. Können und Sollen, стр. 238 cc.

32

Липпс, Основные вопросы этики, стр. 325.

33

Там же стр. 334 с.

34

Шопенгауер, Свобода воли, перев. Черпиговца, 3 изд., стр. 72.

35

Шопенгауер, Основы морали, перев. Черниговца, изд. 3, стр. 220.

36

Свобода воли, стр. 75.

37

Виндельбанд, О свободе воли, перев. Фитермана, стр. 112.

38

Иерархический персонализм довольно широко распространен в философии и встречается в весьма различных видоизменениях. Так, напр., различные виды его представлены в системах Лейбница, Фехнера, Вундта, Эд. Гартманна, В. Штерна (в его превосходной книге «Person und Sache») и др.

39

Подробнее о свойствах душевно-телесного царства и царства Духа см. в моей книге «Мир как органическое целое».

40

Подробно об этом см. мою «Логику», «Принципиальные основы индуктивных умозаключений», §§ 149–151 и «Непосредственное оправдание суждений», §§ 73–78.

41

Понятие индивидуальной причинности развито C. И. Гессеном в его книге «Über individuelle Causalitat»; однако y Гессена это понятие имеет глубоко отличное содержание от изложенного мною. Гессен не имеет в виду динамической причинности, для него даже индивидуальная причинность есть только вид порядка, особая категория мышления, тогда как для меня индивидуальная причинность есть прежде всего причинение, т. е. элемент живого, подлинного бытия, как оно существует независимо от мышления. Развивая понятие индивидуальной причинности, я не ввожу ничего нового в философию, и только стремлюсь ясно формулировать то, что с очевидностью вытекает из онтологически-динамического понимания причинности, имеющегося в древней, средневековой и новой, особенно до-кантовской литературе по метафизике.

42

Основной замысел такой гипотезы относительно роли тела в жизни духа, низводящей физиологические процессы на степень лишь стимулов, пробуждающих собственную активность духа, и устраняющей нелепую мысль, будто материальный процесс в моем теле порождает содержания восприятия, как субъективные психические состояния, принадлежит Бергсону и дан в его книге «Материя и память».

43

Подробнее об этом см. мою книгу «Основные учения психологии с точки зрения волюнтаризма», где показано, что причиною внимания, а также всех изменений в душевной жизни служит сам субъект душевного процесса, а не внешние факторы его.

44

См. о гносеологической координации мое «Обоснование интуитивизма», гл. III (изд. 3, Берлин 1924) и мою статью «Интуитивизм и современный реализм» (в «Сборнике статей, посвященных П. Б. Струве», изд. «Пламя», Прага, 1925).

45

Франк, Предмет знания, стр. 153, 159, 257, 320 и др.

46

S. Alexander в своей книге «Space, Tim, and Deity» (2 тт., 1920) также признает, что каждое бытие связано с бытием, стоящим ниже его по рангу, так, что оно обладает чем-то вроде «сознания» или «знания» об этом бытии; всюду и везде существует нечто вроде «revelation» низшего бытия высшему (II т., стр. 103 с.). Однако дух учений Александера резко отличается от развиваемых мною взглядов тем, что у него онтологические зависимости и обоснования направлены снизу вверх (от простого и менее ценного к более сложному и более ценному, так что даже Бог у пего есть продукт развития мира), а не наоборот, как у меня, и т. п.

47

Учение о «моих» и «данных мне» психических состояниях подробно развито в моей книге «Основные учения психологии с точки зрения волюнтаризма».

48

М. Sсhеlеr, 2 изд., 1921, стр. 109.

49

Липпс, Основные вопросы этики, стр. 308.

50

K. Ioel, Der freie Wille, стр. 431–435.

51

Бергсон, Время и свобода воли, стр. 142.

52

См. об этом мою брошюру «Интуитивная философия Бергсона», гл. VII.

53

См. об отвлеченном идеал-реализме мою статью «Типы мировоззрений» в «Ученых записках», основанных русской учебной коллегией в Праге, т. I, вып. I, 1924.

54

См. анализ этой повести в книге H. Е. Осипова «Tolstois Kindheitserinnerungen».

55

См. об этих законах и отношении их к строению бытия, а не только мышления мою «Логику» §§ 30–36.

56

См. соображения об этом в книге С. Йранка «Предмет знания», стр. 219.

57

В современной философской литературе эта область привлекает к себе внимание представителей самых различных направлений; так напр., в различных формах и с различных точек зрения ее имеют в виду Бергсон, Иоэль, Шелер, Мюллер-Фрейенфельс и др.; в русской литературе – Вл. Соловьев, Франк, Флоренский, Булгаков, Бердяев и др.

58

K. Iоеl, Der freie Wille, стр. 664 с.; см. вообще 654–689.

59

Kant, Kritik der praktischen Vernunft, изд. Kehr Bach (Reclams Bibliothek), I. Th., I.B., III Hauptst., стр. 118.

60

По-русски перев. А. Баулер, стр. 162, 192 и др.

61

См. учение о покаянии о. П. Флоренского в его книге «Столп и утверждение истины», стр. 220 сс.

62

W. Stern, Person und Sache, I т., 1906, стр. 375.

63

Именно эту самостоятельную активность тел даже и в их механических взаимоотношениях имеет в виду динамист и монадолог Лейбниц, говоря «при ударе тел каждое из них претерпевает действие только по причине своей собственной упругости»,  см. его «Новая система природы и общение между субстанциями» (по-русски в сборнике «Избранные философские сочинения Лейбница», стр. 128. См. там же в статье «О природе в самой себе», стр. 165)

64

См. о Преображении выше.

65

Stern, стр. 396.

66

Термин индетерминизм неудобен, так как он имеет отрицательное и потому неопределенное значение. Поэтому я буду называть свое учение о свободе воли арбитраризмом. Термин этот предложен мне академиком Ф. Ф. Зелинским.

67

E. Becher, Naturphilosophie, 1914 (в «Die Kultur der Gegenwart», VII, Abth., I. Band, стр. 117).

68

Schopenhauer, Die Freiheit des Willens, стр. 452, (Reclams Universalbibliothek).

69

Виндельбанд, О свободе воли, перев. Фитермана, стр. 98.

70

Об отличии абсолютного творения, присущего Богу, от причинной деятельности, см. мою книгу «Мир как органическое целое».

71

Вл. Соловьев, «История и будущность теократии», собр. соч. Вл. Соловьева, т. IV, стр. 302.

72

S. Aurelii Augustini, De libero arbitrio, кн. III, гл. XIII.

73

Лейбниц, Confessio philosophi, изд. Ягодинского, стр. 71. – Учение о моральной необходимости, которая глубоко отличается от метафизической необходимости тем, что рядом с нею остается возможность иного, выражена Лейбницем в ярких образах в диалоге, включенном в его «Теодицею» и представляющем собою как бы продолжение диалога Лаврентия Валлы «De libero arbitrio» см. Essais de Théodicée, III p., § § 405–417,(Gerhart, VI, стр. 357–365.

74

Leibniz, Essais de Theodicée, изд. Gerhaidt'a VI, стр. 131, 126.

75

См. напр. там же I ч., § 52, стр. 131.

76

S. Augustini, De libero arbitrio, кн. III, гл. Х.

77

Hyperaspistes и т. д., 1526, Basileae, apud Frob., гл. 47.

78

De libero arbitrio, изд. в «Quellenschriften zur Geschichte des Protestantismus», вып. 8, IV, 9.

79

Confessiones, XI, 4; De Сiv. Dei, XII, 17.

80

О том, как трудно уму, привыкшему исследовать только реальное бытие, усваивать понятия, доступные лишь чистому умозрению, см. примеры в моей статье «Умозрение как метод философии» (Логос, 1925, кн. I, Прага).

81

Термины формальная и материальная свобода встречаются нередко в этике (см. напр., G. Gurwitsch, Fichtes System der konkreten Ethik, стр. 211) и в учении о государстве, однако содержание их, конечно, бывает различным в зависимости от мировоззрения, служащего основою этих понятий.

82

Вл. Соловьев, «Чтения о богочеловечестве», собр. соч. III, 102.

83

См. мою книгу «Мир как органическое целое».

84

Essais de Theodicee, II ч., § 171 (изд. Gerhardt’a VI т., стр. 215 c.).

85

См. подробнее о Царстве Божием или Царстве Духа мою книгу «Мир как органическое целое».

86

В «Мире как органическое целое» я называю такое время положительным, а наше время отрицательно-положительным.

87

См. О. П. Флоренский, Столп и утверждение истины, стр. 43, 63, 147, 158.

88

См. «Мир как органическое целое». В статье моей «О природе сатанинской (по Достоевскому)» показано, что деятельность злого существа не может обойтись без средств добра и потому всегда имеет раздвоенный противоречивый характер.

89

Вл. Соловьев, Оправдание добра, 2 изд. стр. 238 с.

90

О софийности твари см. О. С. Булгаков «Свет невечерний», стр. 210–276, О. П. Флоренский «Столп и утверждение истины», кн. Е. Трубецкой «Смысл жизни».

91

См. y кн. Е. Трубецкого в книге его «Смысл жизни» (М. 1918) о светлом, дневном и темном, ночном облике твари, стр. 133–146.

92

Чем более случайно какое-либо соотношение, т. е. чем дальше друг от друга стоят ряды событий, скрестившихся друг с другом, тем более высоким должен быть деятель, обусловивший это скрещение, см. об этом «Мир как органическое целое», стр. 141 с. с.


Источник: Свобода воли / Н. Лосский. - Paris : YMCA press, [19--]. - 180, [2] с.

Комментарии для сайта Cackle