профессор Афанасий Прокофьевич Щапов

Памяти М. В. Ломоносова

Речь1

Отрадный факт, что и мы, русские, стали наконец торжественно воспоминать не одни какие-нибудь военные подвиги, но и умственные заслуги наших замечательных общественных деятелей, двигателей нашего просвещения, хотя история умственной жизни нашей не приготовила нам ни юбилея своего Кеплера или Галилея, ни юбилея своего Шекспира. Радостно и то, что общество русское как нельзя болеe кстати празднует в настоящий год юбилей нашего Декарта или Бэкона – бессмертного Ломоносова – преобразователя нашей умственной жизни и начинателя нашего реального образования. Нам, сибирякам, нельзя было не откликнуться на этот истинно-народный праздник, между прочим и потому, что все первые пролагатели путей колонизации и культуры Сибири, все первые поселенцы её – наши предки были земляки Ломоносова, и в нас есть значительная доля крови и наречия поморцев, холмогорцев, архангельцев. И память об Ломоносове в настоящее время особенно назидательна для всего русского общества и, в частности, для нас – сибиряков.

При одном воспоминании имени Ломоносова затрагиваются самые живейшие струны нашей социальной жизни, затрагиваются все высочайшие, первейшие умственные потребности нашего времени, насущные вопросы о народном образовании.

Ломоносов был преобразователем нашей умственной жизни. Вспомните, что такое была древняя допетровская Россия, боявшаяся естественных наук, как ереси и волшебства, создавшая суевернейший раскол из-за бороды, из-за сложения перстов, из-за букв i и и и проч., и теперь еще доживающая свой век в огромных массах народа? Это была полнейшая невежественная и суеверная раба природы. От незнания природы, она не знала никакой интеллектуальной, разумной культуры, никаких рациональных искусств, ремесел и промыслов, никаких фабрик и заводов. От незнания, например, горной природы – богатой экономии минерального царства Урала и Сибири – она не знала горных промыслов, и вследствие того, была не только бедна, безденежна, но и безоружна, отчего долго не могла свергнуть с себя тяготевшее над нею иго азиатских орд и сразу проложить себе морской и территориальный путь к Западу. От незнания горной, полезной производительности, древняя Россия была крайне бедна даже самыми простыми земледельческими орудиями. так что московские цари должны были в XVII веке рассылать по областям сохи, сошники, серпы и проч. А какое миросозерцание тогда господствовало не только в массах народа, но и в высших классах общества? «Век тогдашний,– говорит Болтин,– благовременен был пустосвятству, обману и подлогам; ханжи и лицемеры чудесам не верили, но пользу свою в том обретали; народ верил и обманщиков обогащал. Сколько вещей обыкновенных, простых, ничего не значащих, принято было за святыню». Даже двор царицы Параскевы Феодоровны, по словам Татищева, «от набожности был госпиталь на уродов, ханжей, в роде сумасбродного подьячего Тимофея Архиповича, которого суеверы почитали за святого и пророка». И в то время, когда Ломоносов, увлеченный в раскол, с жаждой знания, бежал за рыбным обозом в Москву, слушал там схоластические науки у заиконоспасских монахов и потом отправился за границу изучать физику и философию у Вольфа, – и в то время было множество фанатиков Капитонов, которые «с четками в руках, читали часослов и ворчали – кричали, что семя наук вредно, что ехать за границу учиться – значит погублять свою душу, что физика, математика и геометрия – богоотреченные книги, что грех испытывать природу – тайны Божии» и т.п. И вот, в такое-то время, в этой темной туче облегших народ суеверий, прогремело очистительное, просветительное слово Петра Великого о западной науке. И Ломоносов, восторженно благоговевший перед гением Петра. воспевавший его в поэмах, превозносивший почти на каждой лекции, в каждом слове о природе, о физике, о химии, – Ломоносов был единственным, неутомимо-энергическим продолжателем его просветительной реформы и деятельности, всю жизнь свою посвятивший специально на просвещение сынов российских, на наставление молодых людей. Он, во-первых, во всю жизнь свою старался разбивать народные суеверия и предубеждения относительно природы и естествознания и пропагандировал идею реального образования. Снисходя к умственным слабостям большинства массы – общественной. – он старался помирить народную веру с природой, великую книгу природы с книгой откровения. «Природа и вера, – говорил он, – суть две сестры родные, и никогда не могут придти в распрю между собою. Создатель дал роду человеческому две книги: в одной показал свое величество, в другой свою волю. Первая книга – видимый сей мир. В этой книге сложения видимого мира, физики, математики, астрономы и прочие изъяснители божественных, в натуру влиянных действий суть тоже, что в книге священного писания пророки, апостолы и церковные учители. Не здраво рассудителен математик, ежели он хочет божескую волю вымерять циркулем. Также не здраво рассудителен и учитель богословия, если он думает, что по псалтыри можно научиться астрономии или химии». Какое бы явление природы ни рассматривал Ломоносов, говорил ли, например, о прохождении Венеры через солнце, какое наблюдали в С.-Петербургской академии наук 26 мая 1761 года, он прямо метил, между прочим, на то, чтобы рассеять народные заблуждения и распро­странить истинное естественнонаучное понятие «Такое редко случаю­щееся явление, – говорил он, – требует двоякого объяснения. Во первых, должно отводить от людей непросвещенных никаким учением всякие неосновательные сомнения и страхи, которые бывают иногда при­чиною нарушения общего покоя. Не редко легковерием наполненные головы слушают и с ужасом внимают, что при таких небесных явлениях пророчествуют бродящие по миру богаделенки, которые не только во весь свой долгий век о имени астрономии не слыхали, да и на небо едва взглянуть могут, ходя сугорбясь... Второе объяснение должно простираться до людей грамотных, до чтецов писания и ревнителей пра­вославия: кое дело само собою похвально, если бы иногда излишеством своим не препятствовало приращению высоких наук ». Всецело прони­кнутый глубокою любовью и восторженным энтузиазмом к природе, сам испытавши высокое умственное наслаждение и великую пользу от естествознания, употреблявший, по собственным словам его, – каждый досужный час, вместо бильярда, на физические и химические опыты, и считавший их «движением вместо лекарства», – Ломоносов всячески старался вселить и в обществе любовь к природе, к естествознанию. Каждое его слово о природе, о физике, о химии, о металлургии и проч. начиналось энергическим и вдохновенно-убедительным призывом – полюбить природу, полюбить изучение. Приступая к публичному чтению физики в 1750 году, и в программе изобразивши высокое этическое, нравственное значение и великую реальную пользу естествознания, – Ломоносов публично призывал «желающих учиться натуральной философии в физические камеры Академии на публичные физические опыты, ничего иного от них не желая, как только постоянного слушания». «И смотреть только на роскошь преизобилующей натуры, – говорил он, – есть чудное и восхищающее дух увеселение, и приятно, и вожделенно, и полезно, и свято. Но это блаженство может быть приведено в несрав­ненно высшее достоинство при подробном познании свойств и причин самих вещей. Кто знает свойства и смешение малейших частей, составляющих тела, исследовал расположение органов и движения законы, натуру видит как некоторую художницу, упражняющуюся перед ним без закрытия в своем искусстве, видит, как она почти умерщвленные от зимнего холода деревья весною опять оживляет, как обогащает лето жатвою и плодами, и готовит семена к будущему времени, как день и ночь, зной и стужу умаляет и умножает, движет и удерживает ветры. дождь ниспускает, зажигает молнии и громом смертных устрашает, управляет течение вод, и прочие удивительные действия производить, – сколь высшее наслаждение имеет он перед тем, кто только почти на внешний вид вещей смотрит, и вместо самих, почти одну тень их видит. Кто такие мысленные рассуждения о натуральных вещах приводит в действие в гражданских или домостроительных предприятиях, – того надежда на окончание его дел тем тверже и увесе­лительнее, и по окончании их удовольствие т м полнее и безопаснее, чем яснее видит он сокровенные силы рачительной природы в произведении своих предприятий. Отсюда ясно, что блаженства человеческие могут быть увеличены и приведены в высшее достоинство только яснейшим и подробнейшим познанием физики». «Испытание натуры трудно, однако полезно, свято» – так начал Ломоносов слово о происхождении света. В высшей степени драгоценно и многозначительно то, что Ломоносов деятельнейшим образом старался ввести в народное образование великую науку – химию, вполне понявши её громадное значение для народной культуры. С этою целью он произнес 6 сентября 1751 г. свое замечательное слово о польз химии. К сожалению, время не позволяет нам привести на намять замечательнейших мест из этого слова.

И не словами только, по и своими физическими и химическими опы­тами и металлургическими исследованиями Ломоносов пролагал путь к новому, реальному образованию русского общества. Мы так близо­руки были доселе, что по настоящее время не оценили надлежащим образом естественнонаучных работ и заслуг Ломоносова. Между тем лучине знаменитые западные натуралисты того времени поняли и до­стойно оценили и гений, и труды Ломоносова. Знаменитый математике Эйлер, о котором Екатерина Великая говорила, призывая его вторично в Россию: «я уверена, что Академия моя возродится из пепла от такого важного приобретения, как Эйлер, и заранее поздравляю себя с тем, что возвратила России великого человека» – этот Эйлер писал Ломо­носову от 23 марта 1748 года: «удивляюсь я многопроницательности и глубине вашего остроумия в изъяснении крайне трудных химических вопросов. Из сочинений ваших с величайшим удовольствием увидел я, что вы в истолковании химических действий далеко отступили от принятого у химиков порядка, и с обширным искусством в практике соединяете высокое знание. Поэтому не сомневаюсь, что вы доведете до совершенной достоверности нетвердые еще и сомнительные основания этой науки, так что ей после и по спра­ведливости дано будет место в ряду физических наук». Тот же Эйлер писал президенту Академии Разумовскому: «все диссер­тации Ломоносова не только хороши, но и весьма превосходны; ибо он пишет о самых необходимых предметах физических и химиче­ских, которые поныне не знали и не могли объяснить самые остроум­ные люди. При этом случае я должен отдать справедливость Ломо­носову, что он имеет превосходный гений к объяснению физических и химических явлений. Желательно, чтоб и другие академии в состоянии были сделать такие открытия, какие показывал Ломоносов ». В самом деле, Ломоносов, при самых ничтожных тогдашних средствах, единственно силой своего гения и неутомимыми, рационально на­правленными опытами при помощи инструментов, большею частью им самим изобретенных, доходил до таких важнейших физических и химических открытий, которые после прославили знаменитые имена Лавуазье, Тиндаля, Грове и других. Прочитайте, например, его слово о воздушных явлениях, происходящих от электрической силы, сказан­ное 26 ноября 1753 года; – из него увидите, что Ломоносов совершенно независимо от Франклина и раньше его открыл воздушное электриче­ство и объяснил явление грома. Тут же он высказал много таких мыслей, которые мы теперь встречаем в сочинениях Тиндаля и Грове, как новость. Например, Ломоносов решительно отрицает существо­вание особых, как он сам называет, теплотворных и всяких чудотворных материй, а видит только разные формы изменения в состояниях материи и прямо говорит о законе соотношения и превращения и о происхождении отсюда новых сил. И электрической силы – замечает он – суть те же причины: движение, трение или теплота. Прочитайте его слово о происхождении света, вы увидите, что и здесь гений его возвы­шается до тех выводов, какие после уже развивали Тиндаль и Грове. «Доказано мною, – говорит он, в рассуждении о причине теплоты и стужи, что теплота происходит от коловратного движения частиц, составляющих самые тела». Не то же ли это, что, по учению новейших химиков и физиков молекулярное движение частичек вещества. «Тепло­творные и всякие чудотворные материи, – замечает Ломоносов, приняты произвольно. Неоспоримо, что разные движения суть причины теплоты и света, свет есть зыблющееся движение». Не так ли же рассуждает Грове в своем замечательном сочинении о соотношении физических сил? А сколько новых и в высшей степени полезных в то время мыслей высказал Ломоносов в своем слове о происхождении металлов, в рассуждении о мореплавании, о магнитной теории и земном магнетизме, о теории морских течений, о метеорологии и предсказании по­годы и т.п. – все это излагать в настоящие минуты, к сожалению и не время, и не место, и я отлагаю это до особой статьи в одном из наших журналов. Теперь же спешу выразить хоть одно или два из тех желаний, какие невольно внушает воспоминание о бессмертном Ломоносове, и которые, надеюсь, сочувственно разделит со мною всякий мыслящий.

Чем бы лучше всего можно было ознаменовать и увековечить па­мять бессмертного Ломоносова? Думаю, тем, что всего более желал, к чему всю жизнь свою стремился и Ломоносов. Ломоносов во-первых возбудил мысль о первом русском университете, и его не даром называют родителем Московского университета. Шувалову он однажды писал : «принимаю смелость, для общей пользы наук в оте­честве, докучать, чтобы вашим сильным ходатайством дан был из высокой канцелярии формуляр университетской привилегии для ускорения инаугурации и порядочного течения учений. Cиe будет конец моего попечения об успехах в науках сынов российских ». При воспоминании одной этой великой энергии и настойчивости Ломоносова в деле основания первого русского университета, – чего бы лучшего, какой пира­миды нам, сибирякам, желать, в увековечение памяти Ломоносова, как не университета в Сибири. Да, университета ждут все молодые поколения сибирские, не только русские, но и инородческие, в массе которых гибнет множество Ломоносовых, Банзаровых2. Университета ждет, в университете крайне нуждается наша мягкая, бездумная, обедная, нарядолюбивая, карто-игривая, китайско-монгольская общественная жизнь сибирская; ибо, по крайней удаленности от всепросвещающего Запада, по крайней невыгодной заброшенности и замкнутости почти в самом полярном углу Азии, среди полудиких звероловов и номадов в холодном климате, среди дикой, неизученной и некультированной экономии природы, – умственная жизнь сибирского общества требует живейших импульсов, самых могучих, динамически двигательных сил европейской науки, интеллигенции и мысли, какие могут развиваться и воспитываться только в университете – Университета требует, наконец – скажу смело, самая природа громадной и разнообразной сибирской земли, привлекавшая и занимавшая Палласов, Гумбольдта, Риттера и множество натуралистов, ибо ждет и требует университетски развитых естество­испытателей, требует, для исследования каждой местности, каждой при­родной формы, каждого физического типа, всякой области и всякого пред­мета своей естественной экономии неотложно требует своих Шварцев, Бэров, Миддендорфов, Врангелей, Раде, своих Гумбольдтов, Розе, Ерманов и проч. Без университета ни Сибирский Отдел Географиче­ского Общества, ни Статистические Комитеты, ни гимназии и прогимназии не могут иметь живейшей и сильной помощи и поддержки, высшего руководства и правильного корректива или регулятора в своей ученой и народообразовательной деятельности, лишаются живейших импульсов и многих вспомогательных сил и средств. Но знаю, что грифы, стерегущие злато сибирское, крезы сибирские, непонимающие или не ценящие невещественных благ наук – предпочтут лукулловские и всепокорнейшие обеды наукам университета, а обюрократившееся и исповесничавшееся поколение сибиряков, преуспевающее в картофилии и прочих подобных гражданских доблестях и ограничивающееся модными припадками либерального бултыхо-болтания, свысока скажет: pia desideria. Ломоносов старался рассеивать народные суеверия и предрассудки и опопуляризировать естественные истины, и желал поучительных для народа изданий. Но мы, и в этом отношении, не можем почтить память его изданием, например, для народа Ломоносовского естественнонаучного сборника, и т.п. Так пусть же, по крайней мере, исполнится хоть одно желание Ломоносова – распространение реальных знаний в детях бедного рабочего населения. Пусть, во имя Ломоносова – хоть один или два сибирских самородка, подобно ему, по крайней мере, из ремесленной школы или прогимназии проложат себе путь в университет или другое какое-нибудь высшее реально-образовательное заведение, дабы, – скажем стихом Ломоносова,

 

Что в отечестве оставлено презренно,

Приобрело сему сокровищу бесценно,

И чтоб их тяжкого для общества числа

Воздвигнуть с нравами похвальны ремесла

Внемлите с радостью полезному питомству,

Рачители добра грядущему потомству.

Похвально дело есть убогих призирать,

Сугуба похвала для пользы воспитать

Натура то гласит, повелевает вера…

И божественных Платонов

И великих, славных истинно Невтонов

Может и российская земля рождать.

Может, – прибавим, – и сибирская земля рождать. Дадим возмож­ность, средства, стипендии.

* * *

1

Напечатано в брошюре «Две речи, произнесённые при праздновании в Иркутске юбилея М. В. Ломоносова». Иркутск. В типографии штаба войск, m 16 стр.20 ц 1 руб. Цензурное дозволение от 26 мая 1865 г. На обороте сорочки значится следующее «Несвоевременное получение в Иркутске столичных газет лишило иркутян возможности праздновать одновременно с Poccиею юбилей Ломоносова. Это празднование состоялось 26 мая. Оно ограничилось отслужением заупокойной литургии панихиды в Михайло-архангельской (Харлампиевской) церкви – и завтраком, на котором были произнесены между прочим две прилагаемые речи о Ломоносове. В ознаменование юбилея предположено учреждаемое в ремесленной слободе училище наименовать Ломоносовским, и кроме того открыть подписку на составление такого капитала, процентов с которого было бы достаточно на полное образование одного или нескольких крестьянских мальчиков Восточной Сибири. Заявления по этому поводу могут быть присылаемы в Редакции Сибирского Вестника и Губернских Ведомостей».

На стр. 1–9 напечатана речь старшего учителя Иркутской гимназии Н.И. Попова. о котором А Щапов упоминает в очерке, посвященном О.П. Жемчужниковой (Щапова), а на стр. 10–19 напечатана речь самого Щапова с таким примечанием: « За отсутствием г. Щапова, речь эта была прочитана Б. А. Милютиным». В речи Н.И. Попова, между прочим говорится, что Ломоносов, по складу ума своего, с особенною любовью занимался науками естественными, и их особенно старался провести в сознание общества» (стр. 7), что «реализм Ломоносова, мм. гг, факт многознаменательный: здесь Ломоносов решительно выше всех своих современников, далеко опередил схоластический свой век и сеял то, что только ныне, через сто лет, так настойчиво сознается и так горячо чувствуется всеми». Речь Н. Попова заканчивается призывом «на составление капитала для образования крестьянских мальчиков», ведь из них, подобно Ломоносову «выходцу из среды простого народа», могут выходить «такие же полезные и благородные деятели». Из пособий своих автор речи цитирует только одного Бокля. Речь А. Щапова напечатана в брошюре без всякого заглавия, просто под цифрою 11, так что заголовок «Памяти М.В. Ломоносова» дан здесь редактором собрания сочинений Щапова. В С-в.

2

Банзарову Щапов посвятил статью «Этнографическая организация русского народонаселения».

Вам может быть интересно:

1. Сельская община профессор Афанасий Прокофьевич Щапов

2. Как относились к царской власти святые мученики первых времен протоиерей Андрей Хойнацкий

3. Новоизбранный патриарх Александрийский Фотий (Пероглу): По личным воспоминаниям профессор Алексей Афанасьевич Дмитриевский

4. Поучение, сказанное при посещении города Волоколамска в соборе 6 июля [1890 года] епископ Христофор (Смирнов)

5. Рецензия на книгу А.А. Дмитриевского «Патмосские очерки. Из поездки на о. Патмос летом 1891 года.» профессор Николай Фомич Красносельцев

6. Речь пред панихидой в сороковой день по кончине профессора В. Ф. Певницкого святитель Василий (Богдашевский), исповедник

7. Русским ли правительством узаконено иноземное идолопоклонническое ламство в православной России Евстафий Николаевич Воронец

8. Искренний друг Православной Церкви и России (памяти В.Д. Биркбека) профессор Василий Александрович Соколов

9. О столкновении обязанностей Александр Александрович Бронзов

10. Историческое описание Екатеринбургского Новотихвинского первоклассного девичьего монастыря профессор Владимир Степанович Иконников

Комментарии для сайта Cackle