Александр Александрович Бронзов

Отношения между человеком и животными

(Мысли и чувства по поводу недавно появившегося сочинения Брегенцера: «Животная этика. Изложение нравственных и правовых отношений между человеком и животным». Бамберг. 1894 г.)1·

Вопросы нравственного свойства, как близкие сердцу каждого человека, всегда пользовались вниманием последнего. С особенною любовью они рассматриваются и решаются в настоящее время как призванными, так и непризванными мыслителями, как компетентными, так и некомпетентными лицами. Некоторые ученые, оставив рассуждения о нравственных отношениях человека к Богу, себе самому и ближним, с особым жаром веялись за решение вопроса об отношении человека к животным и обратно. Вопрос, бесспорно, не лишен большого интереса и имеет полное право занять известное место в этике, какое ему действительно и отводится некоторыми моралистами в их нравоучительных системах2. Притом, данный вопрос далеко не нов: он имеет длинную историю, начало которой относится к глубокой еще древности. Отсюда он получает еще более серьезное значение и еще сильнее может заинтересовать исследователя.

Решению этого вопроса посвящено сочинение, заглавие которого нами выше выписано. Интересны те условия, при каких этот труд появился на свет, так как они знаменательно характеризуют не только его автора, но и внутренней (умственный, нравственный и религиозный) склад некоторой (сравнительно значительной) части германского общества, не чуждый известных слоев и вашего. Германский союз обществ покровительства животным в августе 1888-го г. предложил для сочинения тему: «Право животных. Освещение надлежащего отношения между человеком и животным с нравственной и правовой сторон». За лучшее исследование была обещана премия, которою названный союз и увенчал (в иоле 1889го г.) рукопись, принадлежавшую Брегенцеру. Тогда же имея намерение выпустить свой труд в свет, автор по разным обстоятельствам, однако, не мог сделать этого до 1892го года. Между тем, за это время появилось в свет нисколько трудов из однородной же области, отчасти очень важных, по сознанию Брегенцера, и проливавших новый свет на некоторый стороны дела3. Отсюда для нашего автора явилась настоятельная потребность в соответствующей существу дела переработке своего исследования. Переработка эта, по его словам, оказалась настолько существенною, что сочинение в конце концов явилось в значительно (­в три раза) увеличенном виде по сравнению с премированным в 1889 г. Впрочем, руководящая основная мысли, общий дух и направление последнего сочинения и в новом его виде сохранились те же, каковы были и в первоначальном. Названный союз обществ покровительства животным нашел возможным отпечатать этот труд даже на свой счет, чем заявил, конечно, о полной своей солидарности с г. Брегенцером. Таким образом, на рассматриваемое сочинение приходится уже смотреть как на выражение взглядов не одного человека, а целых обществ, сплотившихся воедино во имя упомянутой цели.

Так как взгляды Брегенцера на рассматриваемый им вопрос, как ниже увидим, крайне оригинальны, то мы предварительно изложим должный взгляд на дело на основании данных Слова Божия и разума, после чего постараемся осветить с существенных сторон и воззрения нашего автора.

По учению Слова Божия, человек является венцом божественного творения, господином и владыкою всей твари (Быт. I:28. 26). Последняя представляется воззванною к бытию ради человека. Вся видимая природа земная предназначена на служение человеку; она – как бы жилище, где распорядителем и хозяином является человек... Обстоятельством, возвышающим человека над всею внешнею природою, служит состав его существа. Он один только на земле создан по образу Божию (Быт. I:27). Он один только состоит не из тела лишь, но вместе с тем и из души, вдунутой в него его Творцом (-II, 7). Дух его бессмертен, предназначен к вечному развитию и усовершенствованно, что, как всецело чуждое животным, возвышает человека на недосягаемую над этими высоту. Но, если человек признан обладать землею и владычествовать над тем, что на ней находится (-I, 28, 26), то спрашивается: чем он должен руководствоваться в данном случае? Рассматривание творений Божьих, по слову св. ап. Павла, дает возможность увидеть вечную силу Бога и Божество (Римл. I:20). Следовательно, в этих творениях Бог известным образом заявляет о Себе, открывает Себя, Свою божественную и святую волю, силу и пр. Отсюда проистекает вывод по отношению к человеку: в своем поведении в виду остальных творений Божьих он не должен и не может руководствоваться произволом, но обязан постоянно иметь пред собою те цели, с какими эти творения созданы Богом, и, со своей стороны, по мере возможности содействовать их осуществление. Такое только поступание человека и можно назвать нормальным в данном случае. Всякое же иное – ненормально. С течением времени (на страшном суде) от человека потребуется отчет, между прочим, и в его поведение относительно прочих земных творений. Как же, в частности, человек должен смотреть на последних? Человек создан для высокой цеди – для стремления к Богоуподоблению. Внешняя природа, а в том числе и животные и пр., все это, как и сказано уже, сотворено для человека. Следовательно, все животные и все вообще земные творения являются как бы некоторыми средствами, помогающими человеку идти по его жизненному пути, т.е., другими словами, по пути к его нравственному усовершенствованию. Словом, всякое земное творение должно быть прежде всего рассматриваемо человеком как именно средство в указанном смысле. А со всяким средством должно поступать осторожно, не злоупотребляя им, не направляя его туда, куда не следует. Иначе последнее не только не посодействуете его нравственному развитию, его движению к своей конечной цели, но даже воспрепятствует. Это-с одной стороны. С другой, каждое творение, а в том числе и животные, может быть рассматриваемо и не только – как средство для человека, но в известной степени и – как самоцель, как нечто такое, что имеет некоторый права существовать и само для себя только. Отсюда человек, призванный владычествовать над природою, не всегда имеете право смотреть на последнюю только чрез стекло своих личных интересов; но иногда, да и не только иногда, а и вообще обязан не покидать и иной, именно вышеуказанной, точки зрения на дело. Иное, сравнительно с этим, постулате человека будет указывать уже на злоупотребление с его стороны данною ему от Творца властью, как не отвечающее тем целям, с какими создана внешняя природа, как идущее в разрез с божественною волею. Вообще в своих отношениях к внешней природе, а следовательно, и к животным человек должен подражать Создателю, образом Которого он является, «Господь – праведен во всех Своих путях и благ во всех делах Своих» (Псал. CXLIV:17). «Благ Господь ко всем, и щедроты Его на всех делах Его» (ibid. 9)... Эти же черты должны отмечать собою, между прочим, поведение человека и в отношении к внешней природе. Вносить какое либо расстройство в последнюю он не имеет нравственного права: ему не дозволяют этого ни справедливость, ни благость. Руководствуясь в данном случае тою и другою человек с похвалою отмечается премудрым Соломоном: «праведный», говорит он, «печется и о жизни скота своего, сердце же нечестивых жестоко» (Притч. Сол. XII:10). Конечно, есть случаи, в которых человек вынуждается наносить ущерб животными пр. и даже лишать животных жизни, но эти случаи имеют особый характере и против высказанных нами соображений не говорят ничего. Так, когда нападаете на человека дикий зверь, первый, защищаясь, имеете право убить этого. Вообще человек вправе искоренять вредных животных, который могут угрожать безопасности его или других людей. Наконец, разрешается человеку убивать некоторых животных для употребления мяса их в пишу. Но все такие разрешения имеют не безусловное значение, а ограниченное. Избиение вредных и опасных для человека живых существе должно быть ведено крайне осмотрительно и в отношении к мере его, и форме. Иначе поведение человека будет всецело предосудительно, как отмеченное элементом жестокости. Равным образом и избиение животных в пищу человеку не должно переступать определенных границе, скорее даже должно по мере возможности суживаться и суживаться. В мыслях, высказываемых вегетарианцами, много смысла и истины. Приличная мера, равно как и форма должны иметь место и во всех тех случаях, где мы пользуемся животными для доставления себе таких или иных развлечений, удовольствий и проч.

После высказанных нами соображений и оснований становится вполне ясным, как следует смотреть на вивисекцию, на охоту, на держание животных, птиц, рыб... в неволе и тому подобные явления, какие сплошь и рядом встречаются в обыденной жизни. – Резать животных (вивисекция), мучить их... до смерти, иногда, говорят, необходимо в интересах человечества. Вивисектор таким путем, говорят, может узнать многое такое, что затем с большою пользою может быть применено к человеку. А интересы человека, мол, во всяком случае, должны быть предпочитаемы интересам животных... Если ученый, прибегающий к вивисекции, действительно твердо убежден в том, что польза, о которой упоминалось, в данном случае подлежать сомнению не будет, при том, она окажется немаловажною, тогда, быть может, еще и мыслимо на рассматриваемый вопрос дать положительный ответ. Хотя вивисекция сама по себе – зло, но, в интересах человечества, она может быть допустима. Так обыкновенно смотрят на дело моралисты, хотя мы лично примыкаем к их мнению с крайне неприятным и тягостным чувством. Что же касается такого рода случаев, где ожидаемая от вивисекции польза или весьма малозначительна, или совсем бесценна, то здесь о дозволительности резать и мучить животных не может быть и речи. Голос совести должен подсказать это ученому, если только и последнем не угасла хоть какая-нибудь искра сострадания, жалости к живым существам. Если же ученый прибегает к вивисекции и в недозволительных случаях, т. е., таких, где не предвидится сколько-нибудь существенной для человечества пользы, тогда он является преступником, подлежащим строгой ответственности не только пред нравственным, но и пред гражданскими законами. – Вопрос об охоте также решается без труда. Все зависит от цели охоты и от объектов, на какие она направлена, Если цель охоты – доставить себе необходимые средства к жизни, тогда охота, конечно, может считаться делом нравственно-позволительным. Если цель охоты – избиение приносящих человеку вред диких животных, то и в этом случае охота, как некоторого рода самооборона, самозащита, также может не встречать возражений. Но охота ради её самой, ради развлечения, ради доставления себе удовольствия, травля животных собаками – все это нечто ужасное, против чего всецело возмущается и восстаёт наше нравственное чувство. – Как на дело жестокости человеческой, должно смотреть и; на держание в неволе птиц (в клетках), золотых рыбок (в комнатных аквариумах) и т. под. Человек не извлекает отсюда никакой для себя пользы, кроме не особенно понятного иногда удовольствия; а между тем названные живые существа, вырванные из той среды, какая является для них наиболее соответствующею и родною, принуждены жить в совершенно чуждых им условиях, терзаться, мучиться и т. д.

Словом, в основе отношений человека к животным должны лежать справедливость и благость, – мысль, что и животным свойственны чувства боли, равно как чувства радости и довольства..., и отсюда желание человека по мере возможности облегчать их жизнь или не препятствовать им жить по-своему.

Такое отношение человека к животным только и может быть признано нормальным и желательным. Посмотрим теперь, какие взгляды проповедуются г. Брегенцером.

Его сочинение, безотносительно к качеству тех выводов, какие здесь нашли место, заслуживает похвалы, как представляющее плод великого трудолюбия автора, обстоятельного ознакомления его с литературою вопроса, желания его, т. е., автора, возможно глубже вникнуть в сущность дела и т. д. Оно захватывает широкую область, в которую входит весьма много частных вопросов из различных наук, так что надлежащее обследование этой области, по выражению автора, не может быть достигнуто усилиями одного человека, а есть дело нескольких наук и работников. При всей своей скромности, автор, однако, находит возможным с осторожностью, впрочем, сказать о себе, что им собраны и сгруппированы ценные материалы, предложены удовлетворительные пролегомены для будущей животной этики и сделан значительный шаг к решению вопроса.

Главные пункты сочинения г. Брегенцера таковы. Сначала идет введение (1 – 5 стр.), с одной стороны, указывающее «задачу» сочинения, а с другой, говорящее об «единстве животного мира». Дальше следуют две части сочинения. В первой- «этнологико-исторической» (6–261 стр.) пять отделов. В первом отделе трактуется о «религии и животном», причем сначала характеризуются «низшие религиозные ступени первобытного времени», а потом идет речь о «животном в более возвышенных религиях» языческого востока, иудейства и, наконец, христианства. Предмет второго отдела «животное с точки зрения жизни и нрава», причем отмечаются самые разнообразные отношения людей к животным, начиная от ненависти к ним, боязни их и оканчивая любовью к ним, почитанием, – говорится о животном в сфере искусства и т. д. В третьем отделе идет речь о «животном в правовой жизни». При этом указываются «привилегии животных», говорится о «правовом уравнении их с человеком», об «уменьшении и лишении их прав» и т. д. Четвертый отдел излагает «историю научной животной этики в древности, в средние века и в новейшее время». Наконец, пятый представляет свод «главных результатов», добытых автором на почве историко-этнологического исследования, веденного им. – Вторая – «систематическая часть» данного труда (стр. 262–410) состоит из трех отделов. Первый из них решает некоторые «психологически этические вопросы предварительные», как-то: о «жизни и душе, об индивидууме и роде…, чувствовании, желании и познании, о самосознании и самоутверждении» и т. д. Второй отдел имеет в виду «обще-этическую и моральную задачу», причем говорится о «мотивах нравственного, особенно животно-этического поступания, о цели этики, специально-животной, о животно-этической задаче общественных и государственных органов», – обозреваются «отдельные животно-этические обязанности». В последнем отделе отмечается «животно-правовая задача»: указывается «юридическое основоположение животного права», говорится об «интересах животных, которые, т. е., интересы, «стоят под покровительством права», и затем оттеняются «права человека в отношении к животному». В самом конце сочинения предлагаются некоторые заключительные соображения и выводы.

Как, однако, удалось г. Брегенцеру справиться со своею задачею, так широко им задуманною? – Он заявляет себя последователем дарвиновского (а подобных этому) взгляда на дело. Такое расположение его к дарвинизму и пр. ясно проглядывает во всей его книге. Отсюда уже само собою ясно, чего мы должны ожидать от последней. Животные здесь возводятся на пьедестал, им несвойственный, между тем как человек низводится с принадлежащей ему по праву высоты в положение, в общем однородное с занимаемым животными. Итак, основная точка зрения целого союза обществ покровительства животным проповедует низведение человека и возвышение животных до последнего, некоторым образом взаимное их уравнение!

Такая точка зрения опирается на том положении, отстаиваемом автором, что будто бы человеку не присуще ничто такое, чего так пли иначе не было бы у животных, так что не может быть и речи о каких-либо преимуществах первого над последними.

В частности, по представлению Брегенцера, будто бы всецело неосновательно искони существующее воззрение, по которому в человеке различаются два главных составных элемента: душа и тело, а в животных отрицается бытие первого начала и признается одно только «телесно-чувственное». Подобное нелепое, на взгляд автора, воззрение – достояние и остаток «первобытного анимизма». Для обоснования и поддержки его также искони, говорит он, придуманы – «свобода воли, бессмертие, богосыновство». Такой «психофизический дуализм» и связанные с ним только что упомянутые «мистико-фантастические» воззрения, как г. Б. называет истины свободы воли, бессмертия и т. д., так будто бы «неосновательны в научном отношении», что для опровержения их «нет надобности более терять ни одного слова», Вместо нелепого мировоззрения автор указывает другое, по которому жизнь человека и животных – одинакова и «состоит в механически-химическом процессе, т. е., в постоянном размножении жизненных элементов растения или животного». Такой взгляд на дело, говорит он, достояние нового времени... (см. в сочин. Bregenzer’a стр. 262, 263 и др.). – Рассуждения рассматриваемого автора, как отсюда видно, слишком смелы и, конечно, должны бы быть достаточно обоснованы, чтобы читатель мог с ними согласиться. Вместо всяких подобного рода доказательств автор, однако, находит совершенно достаточным заметить, что на разбор и опровержение враждебного ему мнения не стоит терять ни одного слова. Едва ли кто может удовлетвориться такою его заметкой и захочет поверить ему на слово. О совершенной же не научности его приемов и говорить уже не приходится: с такими приемами можно отвергнуть что угодно, равно как можно что угодно и утверждать.

Итак, одно преимущество человека пред животными оказалось, на взгляд автора, фиктивным. Таковым же, по его мнению, оказывается и другое: разум, который будто бы составляет принадлежность одного только человека и не присущ животным. «Разум, т. е., способность заключать», по мнению г. Б., принадлежит и животным. «В некоторой мере познавательная способность должна быть приписана уже низшим животным», более высшие «владеют сравнительно большою мыслительною способностью», что, конечно, в тем сильнейшей степени следует сказать об еще более высоких и т.д. (стр. 276). – Читатель опять ожидает аргументов. Автор, однако, ограничивается ссылкой на Бюхнера, Люббока и др., полагая, что этого будто бы вполне достаточно. Что же касается «чрезмерно богатой полноты» примеров, «тысячная часть которых» может, но его словам, «вынудить беспристрастного человека признать ум у животных», то ни один из них, конечно, Брегенцером не приводится. Опять прежняя же научность приемов! Что же касается «все еще широко распространенного мнения», продолжает он, по которому «животные вместо разума владеют только инстинктом», то оно несостоятельно в виду «Фактов». Здесь автор (хотя и в подстрочном только примечании) соблаговолил указать для примера на то, «что животные часто ошибаются и могут грубейшим образом обманываться» или на то, что «некоторые животные вообще наглы или трусливы»... (стр. 276, 277). Однако, эти примеры (а других у него нет) нимало не убедительны. Справедливо замечает один из критиков Брегенцера, именно Виктор Катрейн4: «не достаточно ли бытия чувственного познания для того, чтоб иметь возможность быть обманутым?» А что «наглость – доказательство разума» – едва ли кто вздумает утверждать это более или менее серьезно... Конечно, Брегенцера и подобных ему лиц в расчет не принимаем, так как для них, как оказывается все возможно... – Итак, в след за душою и разум перестает быть преимуществом человека.

Брегенцер, не ограничиваясь этим, продолжает: «наряду с разумом главным отличительным пунктом признается язык» (стр. 279). При ближайшем проникновении в дело, однако, по мнению автора, оказывается, что «человеческий язык» не различается «Фундаментально от языка животных; так как владеют языком, без сомнения, и высшие животные», и такой язык «у тех из них, которые живут обществами, служит для сообщения... конкретных чувствований и представлений»... (стр. 279, 280). «Способность к внятному произношению принадлежит, наряду с человеком, также и птицам» (стр. 280). Действительно, – скажем мы, – органы, обусловливающие собою возможность внятного произношения слов, есть, напр., у попугая. Но, во-первых, он обыкновенно повторяет только те слова или Фразы, какие он слышал лишь от других, а во вторых, вполне внятно произносить и это он не в состоянии, а тем более вести целую речь. Все это – несомненный признак отсутствия у попугая разума. Что же касается языка обезьян, то о нем Брегенцер говорит лишь условно: «если бы можно было дать веру сообщениям проф. Гарнера»... (ibid.)... Но действительно ли можно дать веру, или нет, об этом автор ничего не говорит.

Б. продолжает: «сознание» – принадлежность «почти всех животных» («сомневаться можно только еще относительно самых низших» из них). Напрасно «самосознание» считалось достоянием одного только человека. «Тысячи примеров учат нас, что индивиды, принадлежащие к высшим животным классам, ...поступают приблизительно с тою же самою свободою воли, как и естественный человек» (стр. 281, 284). Относительно выводов, касающихся сознания, говорится, что они «твердо» установлены естественными науками (стр. 281)... – Этим дело по обычаю и ограничивается. Читатель принужден верить автору на слово. Подстрочные же ссылки автора на ученых сами по себе не говорят ничего: это – одни голые имена. О «тысячах примеров» приходится сказать тоже, так как автор не приводит ни одного из них. Читатель, предполагается, опять поверит автору на слово, что действительно такие примеры и в таком количестве существуют.

Если, по представлению Брегенцера, животные обладают всеми отмеченными выше свойствами, то отсюда вытекает заключение, которое и делается автором, «что всем живущим обществами животным принадлежат нравственность и право» (стр. 288), подобно тому как то и другое принадлежат и людям. В обоснование этого положения, между прочим, делается ссылка на то, что «высшие животные часто показывают сочувствие и сожаление в отношении к незнакомым им животным того же рода, а также и других более иди менее родственных родов» (стр. 291), что завязываются «дружественные союзы между чуждыми родами животных, напр., слонами, носорогами, верблюдами, крокодилами..., с одной стороны, и некоторыми полезными им птицами, с другой... (ibid.). Конечно, все это делается, на взгляд автора, с «эгоистическою» подкладкой; но ведь то же, говорит он, имеет место и у людей, ведущих себя добродетельно в виду «небесной похвалы пли адских наказаний» и пр. (ibid.). Конечно, автору незнакомо истинно-христианское нравственное учение о любви к добродетели во имя самой же добродетели, равно как неизвестен ему и истинно-христианский взгляд на сущность и значение наград и наказаний, созидаемых для человека не чем либо внешним по отношению к нему, а им же самим внутри себя и т. д. Только подобного рода непонятным незнакомством с делом или нежеланием взглянуть на него правильно и можно объяснить рассуждения автора в роде выше отмеченных. – Восхваляя животных вообще, автор особенно расточает похвалы домашним из них, находя у них добродетели: «любовь, послушание, верность, кротость и многие другие (не иначе, чем и у людей), приобретаемые путем воспитания и по наследству». Эти животные «считают своих хозяев, конечно, не за богов, но за равных им, т.е., за могущественных и благодетельных животных» и т.д. (стр. 292). «У высших животных» усматриваются автором «чувство долга, совесть и чувство стыда»... (ibid.). Автор настолько предполагает себя знакомым с животными, что знает даже их представления о человеке. Неудивительно, поэтому, что он и комп. усмотрели в них и совесть, и пр. указанное нами, чего другие усмотреть не могли..., конечно (скажет автор), по близорукости или намеренно.– Раз можно говорить о нравственности животных, можно говорить и об их «правовой производительности» (стр. 293). Брегенцер, действительно, рассуждает в этом именно роде.

«Чувство справедливости», по нему, «подобным же образом» присуще «обезьянам, слонам, собакам, козам, лошадям, птицам, отдельным рыбам, пчелам и муравьям», как и «естественному человеку»... (ibid.). Практикуется животными и «право наказания» (стр. 293. 294). «Собаки, бараны»... играют роль «третейских судей» (с. 295). Существует у животных и «полиция»: как «охранительная», где роль полицейских играют «лисицы и шакалы», так и «санитарная» (в пример приводится жизнь «пчел») (стр. 297). «Воспитание молодых животных» обыкновенно предоставляется в обязанность «старым» (ibid.). У муравьев замечаются погребальные обычаи и нечто на манер наших «кладбищ» (с. 298). У них же, а равно и у термитов, иногда усматривается «военная организация» (ibid.). Отношения полов у животных характеризуются явлениями «полигамии, полиандрии, моногамии» и т. д. (ibid.).-Что же касается «частного права», то об этом в отношении к животным не находит возможным положительно говорить и Брегенцер: «едва ли может быть речь»..., читаем у него. Впрочем, как бы в утешение животным говорится, что то же приходится сказать и в отношении к «естественным народам», которые «почти совсем не знают такого» права (стр. 299)... Многое и другое также рассказывается автором относительно таких или иных проявлений правовой жизни у животных, но все-на один и тот же манер. Как и в прежде отмеченных нами случаях, и здесь о каком-либо сколько-нибудь солидном обосновании автором своих положений не может быть и речи: всюду – или одни бездоказательные указания на какую-то «науку» (а какую, это известно только ему), которая, мол, «так» учит..., или ссылки на авторитетные, по мнению автора (и только!), имена, или просто одни пустые Фразы, говорящие о таком близком знакомстве автора с козами, баранами, муравьями и т.д., какое можно иметь, только принадлежа к их семье и живя одною с ними жизнью.

Допустив у животных (особенно высших) почти все, что имеет и человек, Брегенцер естественно приходит к заключению: «наука учит нас признавать в животных наших существенно равных нам братьев» (стр. 315). Дальше договориться уже довольно трудно даже и с Дарвином, Спенсером, Бюхнером и другими подобными им мыслителями: Гэккелем, Люббоком... в руках. Удивительное при этом замечается отношение автора к делу! Что бы названные авторитеты ни рассказывали, все – безусловная истина, на его, конечно, взгляд. Что же касается свидетельств Слова Божия, то, раз они сколько-нибудь расходятся с показаниями тех мыслителей, все они признаются чем-то нелепым. И все это утверждается обыкновенно голословно; попытки подвергнуть библейские сказания сколько-нибудь здравой критике не замечается даже и в самомалейших размерах. Предполагается, что наивные читатели, доверяясь безусловному (?) авторитету Брегенцера, поверят ему на слово. Упомянутый нами выше критик его справедливо замечает (1. cit. S. 170), что действительно «в жизни животных встречаются многочисленные аналогии с жизнью и стремлениями людей»; напр., там п сям имеют место – «жизнь парами, рождение детей, совместные – жизнь и действование, совершение чего-либо исполненного искусства»... Но «вопрос – в том только: как животные делают это? При содействии ли разума и сознания? Свободно ли, так что они ответственны за свое поведение? Или они влекутся чисто чувственным познанием и желанием, и инстинктом, каковой премудрым Творцом вложен в их природу? На основании ежедневного опыта и наблюдения человечество давно дало ответ и оно останется при последнем, хотя бы еще столь же много басен и анекдотов насобирали» подобные quasi-ученые господа «в их книгах и под именем науки выставили на показ». По справедливому замечанию того же критика, вся этнологико-историческая часть книги автора, на которую им потрачено множество труда и главные пункты которой нами выше отмечены, дает такие результаты, где о научности говорить не приходится. Эти результаты: первоначальная Форма религий – почитание животных и затем – проявление к последним со стороны людей уважения или наравне с уважением, какое они питали к себе самим, или даже в большей еще степени. Оба результата падают при первом же приближении к ним истины. Из истории древних народов (напр., индийцев, китайцев, египтян..,) видно, напротив, что первоначально ими почитались не животные, а один истинный Бог, но что эта их истинная религия с течением времени затмилась... Далее, если язычник обожает животное, то это ни мало не говорит о том, что он ставит его наравне с собою или даже выше себя. Дело в том, что животные обожаются язычниками не сами по себе, а лишь постольку, поскольку они являются воплощающими в себе (по мнению язычника) тех или иных богов, к которым в конце концов относятся и все проявления почитания...5.

Выставленные выше положения, считаемые Брегенцером не подлежащими сомнениям, т.е., положения о столь значительном равенстве животных и людей, дают ему право говорить и о так называемой животной этике, «принцип» которой, по его мнению, «не может существенно различаться от принципа человеческой морали» (стр. 310). Другими словами: как может быть речь об отношениях людей друг к другу, точно так же или почти точно так же может быть и касательно отношений между людьми и животными. Глава, трактующая об «отдельных животно-этических обязанностях», начинается так: «нравственные обязанности животных в отношении к людям (привязанность, любовь, верность, послушание, труд)... я не имею нужды излагать ближе» (стр. 316). Катрейн (S. 171 –172) остроумно замечает по этому поводу: ..."почему же» автор в том не имеет нужды? «Это изложение, наверное, дало бы крайне интересную главу. Оно, без сомнения, принудило бы автора к заключению, что для забывающих свои обязанности собак, ослов и коров должно бы учредить тюрьмы, исправительные дома и другие» в подобном роде «заведения». Но он, по всей вероятности, боялся выступить «с такими выводами», чтоб не возбудить в читателях смеха... Не находя нужным вести более иди менее подробной речи об обязанностях животных к людям, Брегенцер зато ведет обстоятельную речь об обязанностях людей в отношении к животным. Бри этом он различает «основные интересы всех животных, потом специальные притязания животных, служащих человеческой пользе преимущественно, и, наконец, домашних животных» (стр. 316). Все животные владеют правом требовать от человека «пощады», имеющей в виду их «жизнь, здоровье и телесную не поврежденность» (стр. 317). «Более высшие» из них (муравьи и др.) имеют право требовать от человека сохранения их «собственности», «гнезд»., (стр. 317 – 318). «Некоторые птицы и млекопитающие» могут требовать от человека охранения их «идеальных благ, особенно семейных чувств»... «При обстоятельствах заслуживают покровительства и вредные животные» (с. 318)... В отношении же к полезным животным человек имеет еще большие обязанности: он обязан предотвращать их «страдания при их ловле» (с. 319), «при их умерщвлении» (с. 320), «при перевозке» (ibid.), «при пользовании ими» (ib.)... Домашние животные имеют право требовать от человека заботы об их «пище и питье, соответственных их действиям и, во всяком случае, в мере, требуемой для поддержания их жизни (а), – о здоровых и просторных жилищах (хлевах, клетках, приютах для бездомных собак и кошек) (б), – о соответствующей одежде, насколько это необходимо (напр., покрывалах для лошадей), сбруе, ковке»... (в), – об их чистоте, предохранении их от «паразитов и других врагов», о должном отношении к «больным» и т. д. (г), – «о приспособлении работ», возлагаемых на животных, «к их характеру и способностям», «об ограничении» работ «правильною мерою»... (д), – «о правильном воспитании» животных и т. под. (е) (стр. 323–324). Конечно, гуманное отношение человека ко всем животным, а особенно к домашним – дело обязательное для него, как это и сказано нами в свое время. Но простирать свои попечения о них до такой иногда смешной Формы странно и тем более, что великое множество людей живет в очень плачевных условиях, так что естественнее всего прежде позаботиться об облегчении участи этих, чем животных. Это была бы поистине братская заботливость... – Проповедуя любовь к животным и заботливое отношение к ним в вышеуказанной степени, Брегенцер говорит, далее, и о тех правах, какими государство обязано наделить их. «Государство», читаем у него, «если желает быть справедливым, должно эмансипировать животное, как эмансипировало женщину, дитя, иноплеменников и несвободных» (стр. 329). Животные, как видим, ставятся на одну линию с женщинами и т. д. Впрочем, это, с точки зрения Брегенцера, не должно считаться странным, так как ему, как мы видели, не представляется основательным положение о сколько-нибудь существенном различии между человеком и животными, о том, что каждый человек-личность и что уже по одному этому имеет право требовать себе известных преимуществ, тогда как о личности животных, не имеющих души и разума, говорить, конечно, бессмысленно... Если любовь к людям должна быть бескорыстна, то такова же, но мысли Брегенцера, должна быть и любовь к животным, а не только ради той пользы, какую последние приносят человеку.

Мы подошли к весьма интересному пункту. Если, по Брегенцеру, все должны разделять вышеуказанный взгляд на животных, параллельный взгляду на людей, то спрашивается: можно ли посягать на жизнь животных, как то постоянно практикуется? С его точки зрения, возможен, по-видимому, только отрицательный ответ. На самом же деле видим не то. С его основной точки, можно посягать на жизнь животных (см. стр. 364, 401) и др.). Если к тому побуждает необходимость. Конечно, едва ли можно серьезно говорить о том, чтоб, при настоящих условиях нашей жизни, по крайней мере, в благоустроенных городах, для нас могла встретиться необходимость убивать животных в интересах самообороны6. Если мы говорим о посягательстве человека на жизнь животных, то, конечно, разумеем избиение последних в пищу людям. Вегетарианцы отрицательно относятся к вопросу о необходимости для человека животной пищи и признают смысл только за растительной. Всякий знает, что деревенские обитатели в России, да и в других странах, не имея средств постоянно пользоваться животною пищей, употребляют ее лишь в редких случаях, можно сказать, даже исключительных. Монахи совсем не употребляют в пищу мяса. Так как лица, не употребляющие животной пищи, и умны, и здоровы в не меньшей степени, чем питающиеся ею, – так как, другими словами, вопрос о необходимости для человека животной пищи окончательно решенным признать нельзя, то Брегенцеру естественно следовало бы отказаться от ветчины, колбасы и пр. и стать на сторону вегетарианцев, чего он, однако, не расположен делать. И выходит таким образом, что другою рукою разрушается созидаемое одною. Но согласимся с такой непоследовательностью Брегенцера, допустим ее, признаем за нею некоторые права... Дело все-таки этим не ограничивается. Припомним, что особенно высшие животные стоят (по Брегенцеру) не только на одной линии с естественным человеком, с детьми, слабоумными, но даже выше последних. Если позволительно культурному человеку убивать таких животных в пищу себе, то почему он же не может убивать для той же цели детей и пр.? Почему же с омерзением мы смотрим на людоедство дикарей? Почему с негодованием относимся к торговле рабами, практикуемой и поныне в некоторых частях Африки? Брегенцер, проповедующий высокую любовь к животным, но разрешающий употребление в пищу их мяса, не позволяющий в то же время убийств детей и пр., конечно, и торговли невольниками..., хотя и считающий этих равными животным, запутывается в целом море противоречий, из которых ему уже не выпутаться, не отказавшись от своих химерических воззрений на животное царство. – Посягательства на жизнь животных производятся не только с вышеуказанною целью, но также и с научною. Здесь Брегенцер оказывается последовательным себе немного более, чем в предыдущих случаях. Он не разрешает (см. § 54, посвященный вопросу о вивисекции: S. 396–408) производить вивисекции, если животное предварительно не усыплено каким либо образом. Выходит, следовательно, что он в сущности почти не разрешает производить вивисекций, потому что наблюдение над животным, когда органы его усыплены, не может дать искомых и желательных результатов. Но, если животное может быть усыплено и затем, в интересах науки, умерщвлено, то спрашивается: почему Брегенцер не позволяет того же в отношении к стоящим на одной с этим линии детям, слабоумным (эти даже ниже высших животных, по его мнению) и пр.? Тут опять непоследовательность. Впрочем, он делает скачек в другом роде: рекомендует охотникам до вивисекций производить эти над самими собою, советуя им в интересах истины, о которой они заботятся, приносить себя в жертву науке, как будто бы такой совет, даже и с его точки зрения, может быть назван нравственным и разумным.

Если сопоставить воззрения Брегенцера по вопросу об отношении между человеком и животными с теми, какие высказаны нами в начале настоящей статьи, то окажется между ними огромное разногласие. А так как наши воззрения в основе своей имеют богооткровенный взгляд на дело, то, следовательно, Брегенцеровы стоят в противоречии и с этими. Не смотря на это, они, однако, разделяются значительным элементом современного общества, о чем говорят уже самые условия происхождения книги, указанные нами раньше, и что собственно и побудило нас заняться её рассмотрением. Если же книга служила бы выразительницею только личного мнения автора, то останавливаться на ней, конечно, не было бы особой надобности в виду крайней её не научности, крайней субъективности воззрений её автора, постоянных его самопротиворечий и т. д. Мы ограничились бы только тем, что пожалели бы о массе труда, напрасно затраченного автором, который мог бы употребить его с большею пользою для себя и для других... – Закончим свою речь замечанием, что г. Брегенцер решение вопроса подвинул не вперед, а скорее назад, уподобив себя и своих ближних «несмысленным скотом»7.

Доцент Александр Бронзов.

1895 г. 2 Апреля.


1

Bregenzer’ä «Thier – Ethik. Darstellung der sittlichen und rechtlichen Beziehungen zwischen Mensch und Thier». Bamberg. 1894.

2

См., напр., у Мартенсена т. II, стр. 285 – 291. – 1880 г. Перев. А. П. Лопухина. Многие моралисты неосновательно изгоняют из своих систем специальную (хотя бы и краткую только) речь об этом вопросе.

3

Самим автором указываются: «Die Thиеrstrafen» = «Наказания животных» – v.Amira, – «Die Thierqualerei» = «Жестокое обращение с животными» -v. Hippel...

4

Victor Cathrein в своей статье: «Thierschutz und Humanität», помощ. в «Stimmen aus Maria – Laach. Kathol. Blält. 1895. Zweit. Heft. S. 167.

5

Ср. у Cathrein'a i. cit. S. 170–171

6

Некоторые исключения (имеем в виду бешеных собак и пр.) в расчет не могут приниматься.

7

При составлении своей статьи мы имели в виду и цитованную нами рецензию немецкого ученого Victor’a Cathrein’a.

Помощь в распознавании текстов