О причинах и времени замены гласного чтения литургийных молитв тайным

В настоящее время все молитвы литургии, кроме заамвонной, у нас читаются священнослужащим тайно (μυστικῶς) от народа. Вместо цельных молитв последний слышит лишь так называемые возгласы, то есть окончания молитв, содержащие славословие Св. Троицы, большею частию в виде заключения причинного периода¹, или краткие извлечения, отрывочные фразы из средины их², между которыми нет видимой связи и нелегко восстановить ее тому, кто не знаком с содержанием молитв и никогда не имел в руках служебника. Совершенно обратное явление представляла в этом отношении литургийная практика первых трех-четырех столетий: там гласное, общенародное произнесение молитв предполагалось само собой, являлось своего рода conditio sine qua non самой литургийной службы. В доказательство этой мысли сошлемся прежде всего на известное место Апологии Иустиновой (главы 65–67), в котором от лица верующих своего времени последний писал: «По окончании молитв (ο себе и новокрещеном), мы приветствуем друг друга лобзанием. Потом к предстоятелю братий приносятся хлеб и чаша воды и вина, и он, взяв, воссылает именем Сына и Духа Святого хвалу и славу Отцу всего и подробно совершает благодарение за то, что Он удостоил нас этого. После того, как он совершит молитвы и благодарение (τὰς εὐχὰς καὶ τὴν εὐχαριστίαν), весь присутствующий народ возглашает (ἐπευφημεῖ), говоря: „Аминь. Аминь“ на еврейском языке, значит „Да будет“³». Что народ подтверждал произносившиеся предстоятелем вслух всех молитвы и благодарения, в этом заверяет одно место из письма Дионисия Александрийского к Римскому епископу Сиксту, приведенного в церковной истории Евсевия (кн. VII, гл. 9; русск. пер. стр. 406–407). «Я не дерзаю, – писал первый ко второму об одном из крещенных еретиками, но находившемся в давнем общении с церковию, – снова приготовлять (ко крещению) того, кто выслушивал благодарения, и вместе с прочими произносил „Аминь“ (εὐχαριστίας γὰρ ἐπακούσαντα καὶ συνεπιφθεγξάμενον τὸ ἀμήν), и предстоял пред трапезою, и протягивал руки для принятия cв. пищи»... В одном из древнейших литургийных списков – Александрийском Людольфовом после слов «Достойно и праведно» об участи в литургийном каноне молящихся даже прямо замечено: «Потом произносят (dicunt) евхаристическую молитву, следуя за предваряющим епископом (episcopum praeeuntem sequendo⁴).

В названном памятнике молитвы кратки и дословное: повторение их не представляло затруднения и не требовало для себя продолжительного времени. Но, с увеличением состава литургии, достигшего в III–IV веке значительного размера, читать вслух все молитвы потребовалось бы слишком много времени, да и внимание слушателей теперь стало не так сосредоточенно, как было прежде. Для них нужно было заменить это слушание пением и сократить ход службы, дозволив священнику читать молитвы тайно, в то время как диакон с молящимися отправлял параллельные части службы. Теперешнее симметрическое расположение ектений и продолжительность пения тех или других церковных песней, в то время как священнослужащий тайно читает положенные в служебнике молитвы, приноровлены к числу, объему и порядку самых молитв и, очевидно, сформировались под влиянием теперешней практики. Церковный устав повелевает диакону в своих возглашениях сообразоваться с действиями в алтаре священника. Замечательное правило сохранилось относительно этого в некоторых древних греческих и славянских диатаксисах литургии Златоустовой. В конце ектении, после прошения «Заступи, спаси, помилуй», замечено: «Си yбo глаголя, дьякон зрит к ерею, и внегда познает, яко сконча молитву, и абье глаголет: „Премудрость“⁵».

Не без влияния на замену гласного чтения литургийных молитв тайным осталась и disciplina arcana. Ее основной мотив – неоглашаемость таин веры и богослужения пред не посвященными в тайны в разные эпохи церкви был понимаем и применялся различно к тем или другим членам христианской общины. Когда в церкви стало падать учреждение катехумената, эта система получила новую форму и нашла себе новое приложение. B силу ее теперь проведено было строгое разделение между совершителем таинств и народом, между клиром и заурядными членами церкви. Первым было усвоено высшее ведение, особенное озарение Св. Духом, вообще высшая степень духовного понимания, а потому им предоставлено было и несравненно большее участие в таинствах веры; остальные же члены, как не посвященные в высшие тайны, были в значительной мере лишены этого участия, ограничены своею особенною областью молитв. Как скоро проведено было это разделение, естественно, что на долю священносовершителя выпало много и притом главнейших молитв, которые он обязан был читать тайно от народа, как ему одному доступные по содержанию. «Божественный иерарх, – выражаясь словами Дионисия Ареопагита, – хотя и низводит благоволительно к подчиненным ему свое единое само в себе священноначальственное ведение, пользуясь многообразием священных символов, но тотчас же, как неуловимый и неудержимый для (вещей) низших, без всякой перемены в себе возвращается к своему начальственному служению⁶». Вот общее и лучшее выражение той системы, которая, установивши различие между иерархией и простыми верующими в отношении прав богослужения и понимания обряда, замкнула священника и епископа в круге им одним доступных служений и молитв, а мирянам оставила довольствоваться весьма немногим из очень многого, ранее ими слышанного и виденного за литургией.

На образование этой замкнутости литургийного обряда имело, нам кажется, влияние и еще одно обстоятельство. В древности, в первые три-четыре столетия, по возможности, все верующие приобщались Св. Тайн вместе с священнослужителем и в силу обычая приношений ближе участвовали в совершении литургии, чем христиане последующего времени, когда обычай приношений постепенно начал выходить из употребления, и миряне стали все реже и реже приступать к причащению.

Насколько легко представить себе последствия, какими отозвалась замена гласных молитв тайными на самом строе литургийной службы, распавшейся после того из цельного богослужебного акта на две параллельных части: одну – предоставленную народу, другую – отправляемую в алтаре священником; настолько же трудно обозначить точно хронологический предел, с которого начала вытесняться древнехристианская практика общенародного произнесения литургийных молитв, и когда окончательно уступила она место тайному чтению последних. Есть основания утверждать, что перемена эта произошла приблизительно в пятом столетии, хотя начало ей было положено несколько раньше, как можно догадываться уже из 19 правила Лаодикийского собора, предписывающего по выходе оглашенных и кающихся из храма «совершати молитвы верных три: едину, то есть первую, в молчании (διὰ σιωπῆς), вторую же и третью с возглашением (διὰ προσφωνήσεως) исполняти». Для соображений по этому вопросу имеются двоякого рода данные; одни указывают еще на продолжение древнего обычая, а другие говорят об его вытеснении новым порядком вещей. В одной из своих бесед св. Иоанн Златоустый оставил нам осязательное доказательство того, что в его времена литургия продолжала сохранять свой прежний, вполне открытый характер и гласное чтение евхаристийных молитв было делом обычным. «Есть случаи, в которых священник, – рассуждает св. отец, – ничем не отличается от подначального, например, когда должно причащаться страшных Таин... И в молитвах, как всякий может видеть, много содействует народ, ибо и о бесноватых, и о кающихся совершаются общие молитвы священником и народом. И молитвы благодарения также суть общие, ибо не один священник приносит благодарение, но и весь народ; ибо сперва получив ответ от народа и потом согласие, что достойно и праведно совершаемое, начинает священник благодарение. И что удивительного, если вместе со священником взывает и народ, когда он возносит оныя священные песни совокупно с самими херувимами и горними силами. Все же сие сказано мною для того, чтобы каждый из подначальных трезвился, чтобы мы знали, что все мы едино тело есмы и столько же различаемся один от другого, сколько член от члена, и чтобы мы не все возлагали на одних священников, но и сами пеклись о всей церкви, как теле, всем нам общем⁷». Златоуст воспроизводит в этих словах литургийную практику своего времени, еще не успевшую уклониться от богослужебных образцов первохристианской древности.

В новые условия церковной дисциплины переносит нас 137-я новелла импер. Юстиниана (†565), указывающая уже на существенное изменение столь крепко державшегося еще во времена Златоуста древнего обычая гласного чтения литургийных молитв. «Повелеваем, – говорится в ней, – чтобы: все епископы и пресвитеры не тайно (non in secreto) совершали божественное приношение и бывающую при св. крещении молитву, но таким голосом, который хорошо был бы слышим верным народом (sed cum ea voce, quae a fidelissimo populo exaudiatur), дабы души слышащих приходили от того в большее благоговение, богохваление и благословение…» Но императорский указ, хотя бы и скреплявшийся авторитетом Апостола (1Кор.14:16–17; Рим.10:10), не мог изменить, исправить дела и удержать начавшееся движение в области богослужения. Новая практика, не будучи еще повсеместною, пустила однако же глубокие корни и имела за себя сильные голоса. И то и другое доказывает рассказ Иоанна Мосха в его Луге Духовном, близком по времени к приведенному распоряжению импер. Юстиниана. «Так как в некоторых местах, – говорится здесь, – священники имели обыкновение читать молитвы вслух, то дети, стоявшие в священных собраниях весьма близко к ним, пред святилищем, слышали слова и запомнили их». В своей детской забаве они вздумали повторить молитвы и действия литургийной службы, назначив одного из среды своей священником, двоих диаконами, возложив шутя хлеб на камень и влив вина в глиняный сосуд. Но когда все по церковному обыкновению было сделано, то прежде, чем раздроблен был хлеб, сошел с неба огонь и потребил все предложение, так что не осталось и следов от камня и приношения⁸. Можно думать, что настоящее сказание, πο которому чтение евхаристийных молитв во всеуслышание в конце VI – начале VII столл. имело место лишь в некоторых местах, передано автором Луга Духовного отчасти в интересах все больше и больше входившего в силу обычая тайных молитв, так как оно в этом примере профанации евхаристийной тайны детьми прекрасно подчеркивало нежелательные последствия прежней практики. Ко времени Константинопольского патр. Германа (715–732) тайное чтение молитв сделалось всеобщим правилом. Из всех литургийных молитв одна только заамвонная произносилось тогда вслух и тем самим выделялась из ряда других, составляя исключение из общего правила. По мысли патриарха Германа, она служила заменою того, что было скрыто от народа в тайных молитвах священника, и как бы разрешала справедливые недоумения и запросы тех, которые не находили достаточных оснований для чтения молитв втайне. «Так как некоторые из стоящих вне алтаря часто приходят в недоумение, споря между собой и говоря: какая цель, мысль и сила тихо читаемых (ὐποψιθυριζομένων) молитв, и желают получить об этом некоторое понятие, то поэтому божественные отцы и начертали (заамвонную молитву), как бы сокращение всего, о чем было просимо (в продолжение литургии) и таким образом сообщают желающим понятия о платье по бахроме⁹».

Следы древней практики гласного чтения молитв, несмотря на давнее прекращение ее, и до сих пор дают себя чувствовать в возгласах, общем плане церковной службы и в некоторых мелких и, по-видимому, случайных чертах. Так, например, в нашей литургии ектении, предшествующие Херувимской песни, заканчиваются воззванием диакона: «Премудрость». Это выражение по употреблению его в литургической практике древней и новой всегда имеет место там, где дело идет о возбуждении внимания слушателей к какому-либо важному действию или чтению. Но в этом месте ни в древних, ни в нынешних литургиях не встречается ничего другого, кроме молитв. По нашему мнению, воззвание: «Премудрость» возбуждало внимание слушателей к следовавшим за ектениями молитвам о верных. Теперь, когда последние читаются тайно и от них слышатся только возгласы, первоначальное значение обращения к присутствующим в храме с словами: «Премудрость» совершенно утрачено. Употребление далее множественного числа в изложении содержания литургийных молитв есть что другое, как не след прежнего некоего участия в произнесении их опять-таки народа, подобно тому, как остаток от древнехристианского всенародного пения представляет из себя исполнение священнослужащими, ликами, а по местам и самим народом входного: Приидите поклонимся или Свете тихий за архиерейскою, архимандричьею и даже простою священническою службой?