Тот язык, который впоследствии стал государственным языком миродержавного Рима, был сначала диалектом небольшого италийского племени. Говорили им латины, одно из италийских, родственных по крови и языку, племен, в очень небольшой области – древнейшем Лациуме, на пространстве между рекой Тибром, притоком его Аниеном, Апеннинами, горой Алгидом, рекой Нумиком и Тусским морем. В качестве латинских колонистов, говорили этим наречием и римляне. Рос и укреплялся в политическом и культурном отношении Рим, – усиливался и развивался и его язык. Но памятников латыни из древнейшей стадии ее развития не дошло до позднейшего времени. О языке Рима в начальную пору его существования, до появления исторического предания, можно судить только по памятникам дальнейшего времени и по языкам родственных племен.1 Из времени, последовавшего за доисторическою порою в жизни Рима, памятники сохранились, хотя и в очень небольшом количестве.
В конце мая 1899 года, при раскопках на Forum Romanum, вблизи арки Севера, была открыта небольшая четырехугольная, обломанная сверху, пирамидальная стела (колонна), покрытая по сторонам архаическими, вырезанными на камне в вертикально – бустрофедонном порядке, латинскими письменами. Эта надпись, сохранившаяся, к сожалению, в далеко не полном виде и отчасти именно поэтому прочитанная и истолкованная не сполна и не всеми одинаково, есть самый древний из известных доселе лапидарных памятников латинского языка. Относят его к V, даже VI веку до Р. Хр., при чем не исключается возможность принадлежности надписи и времени царей.2 Раньше были открыты: латинская (или – по другому выражению – изложенная латынью города Пренесты)3 надпись на золотой пренестинской фибуле (пряжке), относимая к VI веку до Р. Хр.;4 найденная в 1889 г. так называемая Duenos – надпись на глиняном сосуде, открытом в Риме, относимая к V веку до Р. Хр.5 Дальше идут надписи на древнейших монетах, на небольших сосудах и чашах, а также надписи из гробницы Фуриев в Тускулуме – V века от основания Рима; надписи на ящичках и зеркалах Пренестинских, посвятительные надписи из Пизавра и элогии Сципионов – V и VI веков Рима;6 законы о священных рощах, декрет Л. Эмилия Павла, определение сената о Вакханалиях – VI в. Рима; разные священные надписи и эпитафии пренестинские – VI и VII в., надписи Муммиев, lex Bantina, lex Acilia repetundarum – VII века,7 и многие другие разного содержания надписи, этого, предшествующего и следующих веков, на камне, металле и других материалах, в том числе разные Fasti и Carmen Arvale, памятник древнейшей сакральной поэзии, лапидарным путем засвидетельствованный уже в III в. империи, но в сущности своей относящийся к раннейшим памятникам латинской речи.8 Сюда же примыкают преданные литературным путем, в рукописных копиях разных памятников литературы, так называемые leges regiae,9 leges XII tabularum,10 памятники архаической латыни в Цицероновых «законах»11 и т. п., а также фрагменты песнопения Салиев, драгоценный, хотя совсем небольшой и в жалком виде сохранившийся памятник древнейшей латыни,12 и некоторые другие.13 По мере отдаления от древнейшей поры, число уцелевших памятников языка, в общем, становится обильнее, а содержание их со стороны языка богаче. Все это – следы до-литературной латыни, отличающейся особою древностью форм и простотой в сочетании предложений.
В метрических сентенциях, сохраненных литературной традицией с именем Аппия Клавдия Слепого, который впрочем писал и прозою (V в. Рима), остался след первых начатков литературной речи в Риме.14 Отселе начинается так наз. архаическая (в тесном смысле) латынь. Засим, после некоторого перерыва в предании, идет весьма длинный ряд памятников латинского языка в его сравнительно литературной, постепенно, хотя и медленно, получавшей печать некоторой художественности, форме. Фрагменты из переводной «Одиссеи» и трагедий Ливия Андроника, из Bellum Punicum, трагедий, комедий и претекст Невия, из эпоса и драм Энния, сохранившиеся в полном виде многие комедии-паллиаты Плавта и Теренция, фрагменты трагедий и претекст Пакувия и Акция и других представителей римской драматической поэзии ближайшего и позднейшего времени, отрывки из паллиат Цецилия Стация и иных древних сценических авторов, из тогат Титиния, Атты и Афрания, из Ателлан Помпония и Новия,15 фрагменты из сатур Луцилия, вместе с памятниками прозаической речи первого в собственном смысле римского прозаика – Старшего Катона, римских анналистов, древнейших ораторов и иных писателей, представляют уже обильный материал для изучения латыни как высших, так и низших слоев народа, в до-классический период. Существенное подспорье представляют при этом и надписи.
К началу классического периода гений народа, духовным трудом нескольких поколений и дарованиями своих лучших выразителей, уже наметил и отчасти выработал некоторые нормы языка, а равно и метра, в связи с определением количества (т. е. долготы или краткости слогов), которые в золотой век римской литературы получили дальнейшее раскрытие, развитие и обогащение, после же того и общее признание. Сначала явилась классическая проза – в речах, риторических рассуждениях, философских трактатах и письмах Цицерона, в большей своей части сохранившихся доселе, и в «Записках» Юлия Цезаря. Не много позже обозначился расцвет и поэтической речи – в художественных созданиях Виргилия, Горация, Тибулла, Проперция и Овидия, почти сполна сохранившихся и до нашего времени. Два этих периода – век Цицерона и век Августа – были подлинно временем высокого развития латинского литературного языка как в прозе, так и в стихах. Литературная речь отлилась теперь в изумительно точные и красивые, часто блестящие формы, но, разумеется, не у всех авторов той поры. Литературный вкус, степень и самое свойство дарования, конечно, не у всех авторов были одинаковы; иные жили еще традициями прошлого, к которому примыкали близко и своей связи с которым резко не разрывали; иные совсем не придавали особого значения форме изложения; у некоторых форма выражения мыслей, не всегда искусная, условливалась и самым свойством тем, которые ими обрабатывались; у некоторых дарование их, несомненно крупное, не успело вполне развиться и созреть. Оттого язык Варрона, например, не напоминает языка Цицерона, а речь Саллюстия не похожа на изложение Цезаря, хотя все они были современниками. Стиль авторов мимов Децима Лаберия и Публилия Сира – не тот, что стиль поэтов Августова века, хотя тех и других разделял не слишком большой промежуток времени. С некоторым ограничением можно сказать это даже о Лукреции и Катулле, принадлежавших второй половине века Цицерона; Ливий жил уже после Цицерона, среди литературных влияний эпохи Августа; но его речь не всегда строго классическая. Индивидуальность авторов, даже при установившихся в то или другое время языковых нормах, всегда сказывается, и иногда сильно. Да и вообще переходы от одного периода к другому в духовной жизни народов, а следовательно и в истории языка, как отобраза и органа этой жизни, никогда не бывают резкими и окончательными; языковые явления одного периода наблюдаются и в следующем, а иногда и много позже. Верно подмечено, что исторического развития языка, как и развития человеческой мысли, измерять цифрами лет нельзя. Даже у первоклассных писателей встречаются языковые черты старого времени (например, архаизмы у Виргилия, допущенные им отчасти в виду своеобразной привлекательности старинных элементов для слуха автора национального эпоса, отчасти по требованию метра), как попадаются особенности не чисто литературного, но обыденного языка образованных римлян (например, в сатирах Горация и письмах Цицерона), что впрочем нисколько не служит к ущербу достоинств этих авторов.
Литературных творений, в которых наблюдалась бы такая же или еще большая гармония между индивидуальной свободой писателя и общепризнанными, выработанными опытом, литературными требованиями, в последующее время не появлялось.16 Язык долго еще продолжал жить и развиваться, но, в целом, не к лучшему, по сравнению с тем, что было в золотой век литературы. Если литературный язык продолжал питаться обиходным языком образованных классов, как бывало и прежде, то это было не только естественно, но пожалуй и необходимо. Если теперь не разграничивалась строго, согласно обычаю золотого века, речь прозаическая от речи поэтической, то и от этого, под условием необходимых и по существу естественных ограничений, могло не произойти никакого ущерба для языка, напротив (как показывает литературный опыт новых народов) могла получиться польза для языка и изложения, в смысле его оживления и освежения. Ущерб для нормального развития речи произошел по преимуществу от того, что основные и общие нормы языка в глазах отдельных авторов потеряли присущее им значение, выдвинулась же на первый план индивидуальность автора, не мирившаяся с ограничениями. При таком настроении и такой тенденции писателей, к тому же не обладавших иногда и самодисциплиной духа, при их склонности к оригинальничанью, была опасность утратить те приобретения в области языка и стиля, которые были добыты доселе, особенно в годы расцвета литературы. Еще важнее были политические обстоятельства, при которых проходила жизнь населения, в том числе и писателей, в ту пору. В атмосфере деспотизма и бесправия, тяготевшей над государством в течении всего последующего времени, за исключением немногих светлых промежутков, для жизни духа, а вместе и для раскрытия проявлений этой жизни в слове, не было простора, и она действительно понемногу замирает. Люди уходят в себя, привыкают замаскировывать свои мысли при их выражении в слове, впадают поэтому в искусственность и манерность, тяготение к которой поддерживалось к тому же и модными тогда риторическими течениями.17 Простота и вместе полнота, с законченностью и округленностью в выражении мысли, наблюдается не у многих. Терялось постепенно самое чутье формы, утрачивалась способность соблюдать во всём меру, исчезал настоящий литературный вкус. Проистекавшие отсюда особенности языка времени империи также, конечно, представляют своего рода развитие, но оно похоже отчасти на рост дерева, стволу и ветвям которого искусственно придана несвойственная им по природе, в ее существенных чертах, форма. Когда в период так наз. серебряной латыни некоторые авторы стали выражаться короткими (сравнительно с Цицероновскими периодами) фразами и когда вообще чутье внутренней связи в периодической речи ослабело, когда поэтому некоторые частицы стали удаляться из латинской фразы, а другие употреблялись в значении, им не принадлежавшем, то в этом, с исторической точки зрения, следует видеть тоже движение вперед; но это движение, впоследствии осложнившееся и имевшее большие последствия, не есть движение по той прямой линии, которая намечена была в период классический. Из литературных вкусов века отчасти объясняется, например, стиль Веллея Патеркула, Валерия Максима, Сенеки, Персия, Ювенала, Лукана, Валерия Флакка, Силия Италика, Плиния Старшего, Стация. В сравнительно меньшей мере отразились требования времени на языке Федра, Курция Руфа, Квинтилиана, Плиния Младшего, даровитого Марциала, оригинального и по стилю Тацита.
И в последовавшее за сим время также были авторы, писавшие естественным, простым и ясным языком, например Светоний. Среди авторов той же поры, писавших размеренной речью, некоторые обнаружили, вместе с даром и искусством формы, известный литературный вкус, например Авзоний и Клавдиан. Но риторика и изысканность, вообще господствовавшая в ту пору, умаляет ценность и лучших сторон тогдашней речи. В это же время в жизни языка больше и больше обозначается новое – в известном смысле – явление. Уже и прежде, в отдельных случаях, наблюдалась некоторая склонность отдельных писателей к архаизмам, которые вообще, благодаря отчасти школе с ее авторами, никогда из литературы вполне не исчезали.18 Теперь эта склонность усилилась. Явилось целое движение в сторону употребления архаизмов. Типичные выразители такого направления – ритор Фронтон, Апулей, отчасти Авл Геллий. При недовольстве тогдашним настоящим, мысль некоторых естественно могла обращаться к прошлому и старому, казавшемуся лучшим и со стороны языка. К этому располагала и надежда – придать изложению архаическими чертами и элементами речи своего рода привлекательность. Теперь заметнее выступали также элементы и вообще особенности народного языка, типичным памятником которого еще в первом веке империи были великолепные в своем роде сатиры Петрония.19 Народному языку было дано потом, отчасти сознательно, даже предпочтение пред строго литературным языком, именно в памятниках христианской письменности, о которых речь будет особо. Язык Рима, с разных сторон (грамматической, лексической, семасиологической) отразившийся в литературе, некоторыми своими сторонами отобразился довольно рельефно и в той письменности, которая представлена надписями, начиная с обширнейших и характернейших из них и кончая самыми малыми, в роде сделанных на свинцовых тессерах.20
Доколе латинский язык существовал в обыденном употреблении народа и образованных классов и – затем – в питавшемся из этих источников языке надписей и литературы, дотоле жил он полною жизнью. В течении этой своей долгой исторической жизни он постепенно, в отдельных своих сторонах, изменялся, в зависимости от внешних причин: места, обстоятельств, культурных влияний, исторических событий, и причин внутренних, заключавшихся в индивидуальных духовных особенностях и групповых склонностях лиц, говоривших или писавших по-латыни.21 Позже, когда на основе народной латыни сложились и развились особые романские наречия, латинский язык, продолжая в известном смысле жить под формами этих наречий,22 продолжал существовать и в виде особого языка, но уже полуживого. Таким является он в употреблении западной римско-католической церкви в средние и последующие века, затем – в употреблении для научных, школьных и литературных надобностей на протяжении целого ряда веков. Образованные люди средневековья часто прямо тяготели к латыни.23 Представители церкви, пользуясь латинским языком при богослужении, поддерживали знание языка путем епископских или кафедральных, монастырских и иных школ.24 К этим средствам с XII и XIII века присоединились университеты.25 Школьным языком даже в городских немецких училищах был латинский, к тому же не при одном лишь обучении: воспитанники, по крайней мере высших отделений, должны были говорить между собою по-латыни. Конечно, это была иногда странная латынь. В немецких школах при таких разговорах пользовались и немецкими словами, придав им латинское окончание (подобно тому, как делали иногда ученики старых духовных школ в России). Положение: melius malum latinum, quam bonum teutonicum – поддерживалось здесь настойчиво, в том может быть предположении, что важен навык выражаться по-латыни, правильность же речи приходит со временем.26 В высших школах средневековья господствовала также латынь. И языком ученых был язык латинский, хотя тоже несколько своеобразный. В средние века никто не сомневался, что образцом стиля и литературной формы должны быть римские писатели, и именно классические: но, интересуясь содержанием, а не формою, христианскою истиною, а не языческими представлениями, которые казались или не стоящими внимания или не безопасными, останавливаясь на предметах, о которых и нельзя было говорить языком древних римлян по самому свойству идей, занимавших средневекового человека, ученые и клирики этой поры и в университетах и в обыденной жизни говорили не чистым языком римлян, но языком до некоторой степени новым. Этот язык слагался главным образом под влиянием тогдашних учебных руководств и пособий, имевших – вместе с достоинствами – крупные недостатки, и новых потребностей; изучали его часто почти так же, как изучают живые языки, т. е. путем практическим, который может быть хорош лишь под известными условиями. И в университетах, и в общежитии говорили, конечно, часто варварскою латынью, и это было неизбежно: ведь язык этот не был природным. И в лучших памятниках средневековой латыни пред нами не язык римлян времени Цицерона; однако в этой латыни чувствуется изучавшим ее известная свежесть и живость, свидетельствующая о живом чутье языка; эта латынь не лишена иногда достоинств и в стилистическом отношении, как можно судить по стилю одного из так называемых «темных людей». Средневековая латынь могла производить впечатление и на сердце, как показывают некоторые тогдашние церковные песнопения.27 Вообще средневековой латинский язык оказывался для той поры вполне пригодным – быть до некоторой степени универсальным языком, которым он отчасти и был.28
С началом так называемого возрождения классической древности на западе наступило для латинского языка лучшее время. Латынь и в эту пору бывала не всегда правильною.29 Но важно было то, что трудами видных гуманистов, в том числе Лоренцо Валлы,30 тверже были установлены нормы языка, которые и вошли в сознание многих.31 Гуманистам казалось, что латинский язык должен быть единственным литературным языком, и к нему действительно обращались в весьма многих случаях. В период гуманизма он был обычным языком речей при заключении мирных договоров, при приеме посольств, при общественных и частных собраниях и торжествах. На этом языке писалось множество писем, и официальных и неофициальных, и эти письма иногда отличались замечательной чистотой речи. На том же языке появились отличные для своего времени грамматические и лексикографические труды, исторические и антикварные исследования. Тот же язык встречаем в памятниках тогдашнего красноречия, облеченных в метрическую форму. Существовали нео-латинские поэмы эпического, исторического, эпиграмматического, элегического и лирического содержания. В Риме и вне Рима давались сценические представления латинских комедий Плавта и Теренция. Латинским языком пользовались при толковании древних авторов, в руководствах по риторике и другим отраслям научного знания.32 При этом существенное значение имело то обстоятельство, что латынь была в почете и распространялась не среди одних высших сословий, но и в средних классах, притом даже маленьких городов.33
Латинский язык долгое время оставался языком школы; умение свободно выражаться по-латыни считалось в XVI веке в Германии одною из первых учебных целей. В авторах, владевших латинской речью, недостатка не было. Для примера достаточно указать на родственную нам народность – польскую, находившуюся совсем не в центре гуманистического движения, которая дала заметных неолатинистов-стихотворцев в XVI и XVII веках.34 И позже умение не только понимать латинскую речь, но и писать и говорить по-латыни, в пределах нынешней Германии, прежде всего требовалось от всякого, кто искал научного образования. В XVIII веке, вблизи Львова в Галиции, жил гуманист-крестьянин, писавший латинские стихи.35 Впрочем, с течением времени, положение латинского языка, в общем, заметно изменялось к худшему. В XVIII столетии, по крайней мере до половины, в немецких школах и в университетах чувствовалась еще латинская атмосфера;36 в XIX столетии, особенно с 1848 г., эта атмосфера исчезает; даже для официального красноречия в университетах часто пользуются немецким языком.37 Практическое применение латинского языка становилось более и более ограниченным. Однако назвать этот язык мертвым в строгом смысле слова и теперь еще нельзя. Даже в не очень давнее время он был обычным языком профессора и студентов при филологических занятиях в некоторых из университетских семинариев. Еще недавно появлялось на западе и доселе появляется весьма не мало написанных по-латыни диссертаций на ученые степени, исследований, обычно прилагаемых к годичным отчетам учебных учреждений и к университетским программам, отдельных брошюр и книг, в том числе и комментариев к древним авторам. Латынь не всех этих изданий признавалась и признается рецензентами легкою, гладкою, всегда классически-правильною, но в общем она одобрялась; язык же некоторых латинистов дал право называть их прямо замечательными стилистами. Кроме того, на западе еще не очень давно произносились иногда по-латыни речи на ученые и вообще академические темы, в память выдающихся лиц, по поводу важных годовщин и т. под.; составлялись на том же языке адреса от одних университетов другим ко дню их юбилеев, приветственные письма от факультетов и отдельных лиц замечательным ученым, объявления от «ректора и сената» университета своим «commilitonibus» по поводу разных крупных событий, и т. д.; составлялись приветственные стихотворения на латинском языке.38 Не дальше как 22 июня (н. ст.) 1909 года, при торжественном возведении в Кембридже Г. Дильса в степень Doctor iuris honoris causa, английский ученый J. Е. Sandys сказал речь на латинском языке.39 В употреблении р.-католической церкви латинский язык доселе почти повсеместно остается языком официальным. Исключения сделаны в разное время, по особым расчетам и вопреки традиции, только для румын, западных славян и отчасти поляков в России. Таким образом латинский язык продолжает в известном смысле жить и в церковном употреблении римско-католического запада.
В России, как это и естественно, историческая судьба латинского языка была далеко не та, что на западе. Первые сохранившиеся следы некоторого интереса к нему относятся, правда, к довольно давнему времени, именно к XII веку, но таких следов до крайности мало. Количество исторических известий по этому предмету начинает постепенно увеличиваться лишь с XVI столетия, особенно же со времени учреждения киевской академии и московской славяно-греко-латинской академии. Обзор судеб латинского языка на русской почве в это, а равно в предшествующее и последующее время, вместе с указанием литературы предмета, уже дан профессором А. Малеиным в его почтенном труде о латыни в церковной письменности и в употреблении христианских народов,40 и потому в настоящем очерке достаточно будет изложить лишь некоторые дополнительные сведения.41
В числе училищ, которыми насаждалось, поддерживалось и развивалось знание латыни в России, должны быть упомянуты западнорусские школы, которые стали появляться со второй половины XIV столетия. Об этих школах в русской литературе есть специальное исследование, в котором, вместе с другими материалами, приведены сведения и о положении в них латыни, о стихотворениях на латинском языке, составленных студентами виленской академии, о carmina Sarbievii, о приветственной латинской речи студента несвижской коллегии, обращенной к Сапеге пред отъездом его в Москву, и мн. др.42 Латинские речи и стихотворения не составляли редкости и в старых великороссийских духовных школах.43 Еще в первой четверти XIX столетия и даже несколько позже латинский язык, в некоторых по крайней мере семинариях, служил отчасти языком преподавания, ученических сочинений и речей при торжественных случаях.44 Доселе сохранились бывшие видимо в руках у старых семинаристов учебные руководства и пособия на латинском языке.45
Некоторые русские ученые, с целью сделать свои работы доступными ученому миру запада, даже в ближайшее время излагали процесс и результаты своих исследований не только на новых европейских языках, но и по-латыни. Эти исследования появлялись в немалом количестве в виде статей в «Журнале Минист. Народ. Просвещения» и «Филологическом Обозрении», и в виде отдельных изданий, в том числе и изданий древних надписей с необходимыми пояснениями. Приходят на память имена: А. L. Doellen, L. Mueller, Th. Korsch, Joh. Zvetaieff, B. Latyschev, V. Iernstedt, Th. Zielinsky, Joh. Cholodniak, I. Luniak, A. Sonny, N. Novossadsky, B. Warnecke, Schöffer, S. Sobolewski, P. Tschernjaev, A. Hruschka. S. Rozdestwensky, M. Krascheninnikov, W. Subkov, T. Siemiradzki, G. Fischer, G. Schmid, E. Schulze, M. Malarenko, C. Pawlikowski, E. Werth, H. Wulfius и других. Появились в ж. «Филологическое Обозрение»: две эпиграммы – Лукиана и Павла Силенциария – в стихотворном переводе с греческого языка на латинский язык Th. Korsch’a; стихотворение Пушкина «Мечтателю» в стихотвор. переводе на лат. язык того же Th. Korsch; первый псалом Давида и несколько стихотворений Пушкина, Лермонтова, Тютчева, В. Гюго и Шиллера – в латинском стихотворном переводе G. S. В «Журнале Минист. Народ. Просвещения» G. Saenger напечатал посвященный Ф. Ф. Соколову стихотворный перевод на латинский язык одной баллады Мицкевича. Здесь же, за подписью G. S., появился латинский стихотворный перевод «Фонтана» Тютчева и «Тучи» Пушкина. В том же журнале преподаватель латинского языка и саратовской гимназии Carolus Cossmann поместил свое латинское стихотворение, посвященное императору Александру Третьему ко дню священного коронования. В более раннее время некоторые образованные люди, особенно из учившихся в старой духовной школе, иногда и переписывались между собою по-латыни. Для той же цели пользовалась латинским языком известная в свое время Елизавета Кульман.46 Была сделана попытка поставить и изучение латинского языка так, чтобы им при случае можно было пользоваться практически, применительно к новым потребностям.47
В недавнее время, с некоторою даже горячностью, защищался проект, осуществление которого могло бы придать латинскому языку новую жизнь. Это – мысль о латинском языке, как языке международном.48 Указанный проект, если говорить сравнительно, осуществимее, чем проект введения греческого языка в качестве языка международного,49 а равно и искусственного языка Esperanto, защитники которого настойчиво рекомендуют его в качестве международного языка, не смотря на веские против них возражения.50 Но, если говорить по существу, предположение о латыни, как международном языке, едва-ли не следует назвать чистой утопией, об осуществимости которой и думать серьезно нельзя.51
* * *
Примечания
См., например, проф. И. Цветаева Сборник осских надписей с очерком фонетики, морфологии и глоссарием (Киев, 1877), и его же Sylloge inscr. oscarum, и отзыв проф. И. В. Помяловского об этих изданиях в «Журн. М. Н. Пр.» 1879, ч. 205, окт.; Italischen Sprachen von W. Deecke, neuhearb. von W. Meyer-Lübke, в G. Gröber, Grundr. d. rom. Philologie, I (1904–1906), 431 ff.; Grienberger в Indogerm. Forschungen о надписи на так наз. фуцинской бронзе (по B. ph. W. 1909, 10, 313).
Berl. ph. W., 1899, 31/32, 1001 ff.; 49, 1531 ff. (Ch. Hülsen); 1900, 22, 698 ff.; 23, 731 ff.; 24, 763 f.; 25, 796 ff.; 36, 1116 ff.; 40, 1244–1246; 1902, 7, 219 ff.; Bulletin de l’Académie impériale des sciences de St. Pétersbourg, 1899, Dezember; Steffens, Lat. Palaeographie (1903), где, как и в B. ph. W., дан и снимок с памятника; издание W. Kroll, Die Altertumswissenschaft im letzten Vierteljahrhundert (1905), 221–222; Bibl. ph. classica за разные годы; «Журн. Мин. Нар. Просв.» 1900, март и ноябрь; «Филол. Обозр.», XX (1901), 1, 21–23; О. Базинер, Древний рим. форум при свете новейших раскопок (1904), 40–49.
На основании надписей из Пренесты, Тускулума, Тибура, признается, что даже вблизи Рима, в пределах его непосредственного влияния, местные особенности говора сохранились сравнительно долго. (G. Gröber, Grundriss d. Roman. Philol. I, 439–440). Поэтому говорят иногда о наречиях или говорах Пренесты, Ланувиума, наравне с наречием Фалерий и области города Капены. Fr. Stolz в Histor. Grammatik der lat. Sprache, bearb. von Blase, Landgraf, Schmalz, Stolz, Thüssing, Wagener und Weinhold, I, 1, 15 ff. «Филол. Обозр.» XIV (1898), 2, 12–13.
«Manios med vhevhaked Numasioi». Снимок с надписи есть и в B. ph. W. (1900, 23, 733).
Снимок с части надписи – B. ph. W. 1900, 23, 733–734. Одно из толкований – в B. ph. W. 1897, 48, 1496. В. Модестов, Введение в римскую историю (1902), 169. Возражения против подлинности надписи высказал проф. И. Нетушил в «Филол. Обозр.» XI (1896), 1, 121–126, в статье: «Дуэнова надпись».
Dialectorum italicarum exempla, ed. Schneider I, 1 (1886), 1 ss.; Wordsworth, Fragments and specimens of early Latin (1874), 156 ff.; Wilmanns, Exempla inscr. I., I, 1 ss.; Dessau, Inscr. lat. selectae, I, 1, ss.; L. Mueller, Der Saturnische Vers (1885), 153 ff.; И. Холодняк в «Журн. М. Н. П.» 1884, ч. 231–232; 1887, ч. 251; 1888, ч. 259.
Schneider, Wordsworth, Bruns (Fontes iuris romani) и др.
Н. Jordan, Krit. Beitr. z. Gesch. d. 1. Spr. (1879), 189 ff.
Bruns, 1. c.
В. Никольский, Система и текст XII таблиц (1897).
H. Jordan, s. 225.
См., напр., L. Müller, s. 88; Н. Jordan, 211 ff.; Merry, Select. fragm. of R. P. (1891), 1.
См. Schanz, I.
Merry, p. 3.
Scaenicae Romanorum poesis fragmenta recogn. О. Ribbeck, I–II.
Об индивидуализме авторов интереснейшие соображения высказал F. Gaffiot, Pour le vrai Latin (B. ph. W. 1909, 40, 1252–1255). Срав. Wochenschrift für klass. Philologie, 1910, 2, рец. H. Blase.
Norden, Die antike Kunstprosa, а также его «Nachträge» в «2 Abdruck» обоих томов 1909 г.
К. Sittl, Archaismus, в Commentationes Woelfflinianae (1891), 403 ff.
Для примера можно указать на язык Юлия Валерия, который обследован в диссертации Fassbender, De Juli Valeri sermone buaestiones selectae, 1909.
См. хотя бы заметки исследователя тессер, проф. М. Ростовцева, в Сборнике статей по классич. филологии в честь П. В. Никитина (1901), стр. 80 слл.
О внешних судьбах языка см. Budinszky, Die Ausbreitung d. lat. Sprache über Italien und d. Provinzen d. röm. Reiches (1881), и Denk, Geschichte d. gallo-fränkischen Unterrichts und Bildungswesens, von d. ält. Zeiten bis auf Karl den Grossen (1892).
См. напр., цитованное издание Грёбера, также – Körting. Lat.-roman. Wörterbuch (1907), Walde, Lat. etymol. Wörterbuch (1906). В подобном же, в сущности, смысле отдельные латинские слова продолжали существовать, в измененном, разумеется, виде, в других языках, например греческом (B. ph. W. 1892, 2, 61) и даже еврейском (B. ph. W. 1898, 27, 857; 1900, 11, 341).
Срав. напр., Haase, De medii aevi studiis philologicis disputatio (1856), p. 3: inter Germanos quicunque supra vulgus sapere studebant, adeo latinis litteris se dabant, ut patriam linguam tanquam agrestem et incultam… neglegerent etc.
В. Преображенский, Восточные и западные школы во времена Карла Великого (Спб. 1881).
Н. Суворов, Средневековые университеты (Москва, 1898).
Fr. Paulsen, Geschichte des gelehrten Unterrichts auf den deutschen Schulen I (1896), 21–22. Срав. Th. Ziegler, Gesch. d. Pädagogik mit besonderer Rücksicht auf d. höhere Unterrichtswesen (1895). Для позднейшего времени сравн. П. Капнист, граф, Историч. очерк развития среднего образования в Германии (Москва, 1900).
Paulsen, I, 45–48. Сравн. Wuttke, Die Kosmographie des Istrier Aithikos, S. CIX ff., и Schuchardt, D. Vokalismus des Vulgärlateins, III (1868), S. 21.
Carl Hirzel, Grundzüge zu einer Geschichte der class. Philologie, 1862, S. 19: Die lateinische Sprache war die Sprache der Bildung. Dieselbe wurde zwar sehr corrumpirt, erhielt sich aber doch durch ihre Verbindung mit der katholischen, im ganzen Abendland herrschenden Kirche eine gewisse Universalität und Lebensfrische. S. 21: Das Latein, noch lebendig im Munde und in der Schrift der Gebildeteren, wird fast ausschliesslich betrieben, dabei werden aber nicht sowohl die römischen Classiker als kirchliche Schriftsteller und Werke fünften und sechsten Jahrhunderte, so wie des späteren Mittelalters, die dem Unterrichte dienen, zu Grunde gelegt. Cf. S. 23. Frid. Haase, De medii aevi studiis philologicis disputatio, 1856, pag. 24 s: fuerunt, qui vel oratione in barbarum corrupta ingeniose uterentur, fuerunt item, qui assidua bonorum scriptorum lectione colorem aliquem antiquae et probae latinitatis ducerent ac vel prosa oratione vel versibus ad Ciceronis et Virgilii elegantiam adspirarent… Sciendum autem est linguam latinam non tamquam mortuam medio aevo disci solitam, cuius regulae ab solis Romanis peti possent, sed tum quoque vivere eam visam et tamquam viventem usurpatam esse ac tractatam… Itaque quamquis lingua latina iam dudum multiplici labe et rusticitate infecta esset…, tamen et in scholis omnisque doctrinae studiis, item in ecclesia et in iure iudiciisque et quotidiano eruditorum hominum usu vetus lingua retinebatur etc. О студенческой средневековой поэзии можно судить по Carmina clericorum (Studenten-Lieder des Mittelalters), которые «edidit domus quaedam vetus», 7-te Auflage, Verlag von G. Fock, Leipzig, «gedruckt in diesem Jahre». Относительно термина clerici срав. Н. Суворов, Средневековые университеты, стр. 225, и Du Cange, Glossarium med. et inf. Lat., s. v. clerici et scholares. Любопытно средневековое стихотворение, которое опубликовал Helm в Neue Jahrbücher f. Ph. u. P., 1896, и которое перепечатано в «Фил. Об.», XI, отд. И, стр. 95–96. Для изучения средневековой латыни, на которой уже давно останавливались западные ученые (о Траубе см. «Гермес» 1909, 3, 66), в ближайшие годы многое сделал русский ученый, проф. А. Малеин. Его работы по этому предмету находились в связи с исследованием рукописного предания Марциала и Альдгельма, которым посвящены, кроме журнальных статей, две его книги: «Марциал. Исследования в области рукописного предания поэта и его интерпретации» (Спб. 1900), и «Рукописное предание загадок Альдгельма» (Спб. 1905). На глоссы (о них см., напр., B. ph. W. 1901, 31–32, 974) из русских ученых обратили большое внимание проф. М. Покровский и А. Грушка в своих журнальных статьях и отдельных изданиях.
Ioachimus Claudius, в 1543 году, в Epistola, напечат. в качестве предисловия к кёльнскому изданию Laurentii Vallae De linguae latinae elegantia libri sex (Coloniae, 1545), говорил: Fluebat Vallae temporibus sermo Latinus sine lege, sine ulla priscae puritatis observantia, grassabaturque tota Italia barbaries etc.
Сравн., например, суждение вышеназванного Иоахима Клавдия о Л. Валле в его Epistola, и Praefatio самого Валлы к его труду, по изданию 1545 г. Мимоходом не лишне заметить, что в этом издании принята орфография «Vergilius», а не «Virgilius», может быть под влиянием доказательств, представленных гуманистом Анжело Полициано в защиту начертания «Vergilius» (см. Teuffel. Gech. d. г. L., в отделе об имени Виргилия). Возможно, что и сам Валла писал «Vergilius». Ныне это начертание, имеющее довольно надежные для себя основания, принято повсеместно в Германии; в других странах, например, Франции и Англии, начертание «Virgilius» держится твердо, отчасти вероятно по традиции и общей привычке к старой орфографии. Сравн. Ritschl Op. ph. II, 779–782, и Schuchardt, Der Vokalismus des Vulgärlateins, II (1867), S. 58.
О цицеронианцах, условных и безусловных, говорит, например, Буркгардт, Культура Италии в эпоху возрождения, стр. 202 сл. по русск. переводн. изд. 1876 г.
В высокой степени интересен не только по содержанию, но и по языку, научно-литературный памятник, под заглавием Bellum grammaticale, относящийся к началу XVI века. Автор этой «Войны в Грамматике» – А. Гуарна (Andrea Guarna) нашел многочисленных подражателей, притом отчасти в ближайшее к нему время. Новейшее издание и исследование памятника и его переработок представил J. Bolte (в Monumenta Germaniae Paedagogica, Bd. 43) под заглавием: А. Guarnas Bellum grammaticale und seine Nachahmungen. Отзывы об этом превосходном издании – в Korrespondenz-Blatt f. d. Höheren Schulen Würtembergs, XVI, 6–7 (B. ph. W. 1909, 44, 1386) и в ж. «Гермес» 1909, 4, 93–94. Текст памятника, переработанный Шпангенбергом, перевел с лат. на русский язык Д. Янчевецкий для ж. «Гимназия». Отдельный оттиск вышел под заглавием: J. Spangenbergius, Война в латинской грамматике, Ревель, 1893.
Hirzel, 25.
Г. Зенгер, Критические заметки к некоторым местам в латинских стихотворениях вновь изданных польских писателей XVI и XVII веков, в Сборнике статей в честь И. В. Помяловского (1897), стр. 25–54. Срав. в том же Сборнике, стр. 179–190, статью С. Пташицкого, К истории литературных заимствований в польской литературе XVI столетия. Известный Conrad Celtis еще в конце XV века учредил в Польше ученое общество – Sodalitas litteraria Vistulana. Bursian, Gesch. d. class. Philologie in Deutschland, I, 113.
Th. Sinko, G. K. Skop, ein Bauer – Humanist des 18 Jahrhunderts, в Eos, XIII, 1 (по B. ph. W., 1908, 42, 1324).
Об этом можно судить, например, по языку имеющейся у автора, любопытной и в других отношениях, брошюры: « Dissertatio de norma actionum studiosorum seu von dem Burschen-Comment, edita ab renommista rerum bursicosarum experientissimo eodemque intrepido horribilique Martiali Schluck Raufenfelsensi. MDCCLXXX».
Paulsen, II, 401.
Примеры можно видеть в изданиях: Fr. Ritschelii Opusc. philol., V; M. Hertz, Karl Lachmann. Eine Biographie (Berl. 1851); H. Koechly, Gottfried Hermann. Zu seinem hundertjährigen Geburtstage (Heidelberg, 1874).
Berl. ph. W. 1909, 37, 1166. В том же журнале (1910, 8, 254–255), под заголовком – «Ubersetzungsproben», напечатаны два латинских стихотворения, по поводу которых Dr. А. Müller, приславший их в редакцию, замечает: «Es muss in unserer lateinfeindlichen Zeit für Philologen von Interesse sein, zu sehen, dass es noch ausserhalb ihrer Zunft Leute gibt, die die Sprache des alten Rom hochhalten und bis zu einem gewissen Grade beherrschen».
А. Малеин, Латинский церковный язык – в № 6 «Богословского Вестника» за 1907 г. Оттиски статьи, в виде брошюры, вышли в том же году.
Автор предлагаемой статьи, конечно, не имеет в виду давать полного обзора предмета: это и невозможно, и нецелесообразно в сжатом очерке, где набрасываются лишь контуры предмета и, при случае, для пояснения сказанного, приводятся примеры из имеющихся под руками материалов.
К. Харлампович, Западнорусские православные школы XVI и начала XVII века (Казань, 1898).
Для примера можно сослаться на материалы, содержащиеся в Сборнике старых брошюр гражданской печати, принадлежащих спб. дух. академии, № А–13. Здесь содержатся латинские стихи и речи, составленные по особым случаям, в конце XVIII века, в московской Славяно-греко-латинской академии и крутицкой и нижегородской семинариях. Библиографические сведения об этих материалах сообщил А. Родосский в составленном им «Описании книг гражданской печати XXVIII-го столетия, хранящихся в библиотеке Спб. дух. академии (Спб., 1899), стр. 294, 331 и 505–506.
А. Тихов, Нижегородская дух. семинария в 1818–40 годах (Нижний Новгород, 1905, – отд. оттиск из «Нижег. Еп. Вед.» за 1905 г.), стр. 32: «лат. язык считался «классическим», на котором преподавались все главные предметы»; сравн. стр. 46 слл. об учебниках и пособиях. Стр. 41: «сочинения назначались и на русском, и на латинском языках. С 1820 г. по одному сочинению на лат. языке от каждого ученика высшего и среднего отделения семинарии отсылалось даже в Академию, по требованию последней»; сравн. на стр. 42–43 латинские темы, которые давались для латинских письменных работ на экзаменах. Стр. 57: «непременную часть декабрьских испытаний во всех отделениях семинарии составляли два сочинения – одно на русском языке, другое на латинском». Стр. 59: в программу публичного экзамена в 1828 г., между прочим, входила «приветственная речь одного из учеников высшего отделения, на латинском языке, к господам посетителям». Сравн. А. Тихов, Нижегор. дух. семинария в 1840–1851 гг. (Нижний Новгород, 1903, – перепеч. из «Н. Е. B.» за 1902 и 1903 г.), стр. 168 и друг. Замечательно, что еще в 1847 г. ректор Аполлоний выражал желание, чтобы ученики семинарии были ознакомлены с историей древних языков (стр. 138).
Baumeisteri Elementa philosophiae, большой том, в который вошли: Brevis historiae philosophicae narratio, Prolegomena philosophiae, Logica sive philosophia rationalis, Metaphysica, Physica sive philosophia naturalis, Philosophia practica; (издатель, Nicolaus Bantisch-Kamenski, пометил свое предисловие 1785 годом); Compendium orthodoxae theologicae doctrinae ab archim. H. Karpinski concinnatum (1786); Christianae orthodoxae, dogmatico-polemicae theologiae… compendium, in usum rossicae studiosae juventutis concinnatum atque… ab… Irenaeo Falkowski completum (1810), и друг.
Сообщение Е. фон-Леве – «Неизданные письма Елизаветы Кульман на латинском и греческом языках и ее комментарии к Илиаде и Одиссее» – в Обществе классич. филологии и педагогики, по отчету ж. «Гермес», 1908, 18, 489, и статья E. Thomson’a: Elisabeth Kulman – в Jahresbericht der Schule der reformierten Gemeinden für 1908/1909.
А. Малеин, Николай Феодорович Кошанский (Отд. оттиск из сборника: «Памяти Л. Н. Майкова»), 1901, стр. 12.
Ch. André, Le latin et le problème de la langue internationale. Avec une préface de M. P. Regnaud (Paris, 1903). Сравн. рецензию O. Weissenfels в B. ph. W. 1903, 35, 1111–1112. Интересные указания для истории вопроса дает П. Первов в ж. «Гермес», 1907, 5, 117–122.
С. Salvadori, D’una lingua internazionale в Ἑλλάς, по B. ph. W. 1890, 12, 388. Срав. E. Schwyzer, Die Weltsprachen des Altertums in ihrer geschichtlichen Stellung, 1902, S. 37–38. Этой брошюрой, относящейся вообще к теме настоящей статьи, автор последней мог воспользоваться только при чтении корректуры.
К. Brugmann und А. Leskien, Zur Kritik der künstlichen Weltsprachen (1907), и K. Bruchmann в рецензии на названную брошюру в B. ph. W. 1908, 48, 1510–1513. К Brugmann und А. Leskien, Zur Frage der Einführung einer künstl. internat. Hilfssprache, 1908. G. Baumann, Zum Problem einer internationalen Sprache, 1910.
Сравн. Sittl в Bursian-Müller’s Jahresbericht, Bd. 40 (1884, III), S. 356, и K. Brugmann und A. Leskien, Zur Kritik der künstlichen Weltsprachen, Zweiter Abdruck, 1907, S. 7.