профессор Алексей Петрович Лебедев

Гонение Марка Аврелия

Личность Марка Аврелия – можно ли было ожидать от него гонения? – Причины гонения: приверженность Марка Аврелия к языческой религии, стоическая философия Марка Аврелия и ее противоречия христианским воззрениям, политический идеал Марка Аврелия. – Замечания об указах императора против христиан. – Черты гонения Марка Аврелия. – Мученические акты св. Поликарпа Смирнского; вопросы науки касательно этих актов, содержание их, апологетико-полемическая цель их составления. – Мученические акты Лионских и Вьеннских мучеников, их содержание, цель, с какой они составлены. – Мученическая кончина св. Иустина Философа. – Справедливо ли древнее известие, что гонение было прекращено самим же императором, открывшим преследование христиан?

 

 

После царствования Траяна проходит целое полустолетие, в которое мы не встречаем новых законодательных мер против христиан и христианства. Лишь царствование знаменитого философа-императора Марка Аврелия (161 – 180 гг.) повторило собою в этом отношении царствование Траяна. Это было во второй половине II века. Марк Аврелий – философ-стоик, и гонение на христиан с первого раза представляется каким-то странным сочетанием. Ужели гуманного Марка Аврелия нужно было страшиться христианам? Разве в лице его не взошла на трон цезарей филантропическая и чистейшая философия древнего мира? Марка Аврелия описывают как образцового императора, царствование-которого одарило счастьем мир подданных. Историк Капитолии говорит: «Не было никакого различия между его царствованием и правлением самого свободного государства. Во всем он показывал великую умеренность, удерживая людей от зла и возбуждая к добру. Он ставил своею задачей злых делать добрыми, а добрых превосходными. Он старался за каждое преступление налагать меньшее наказание, чем какое положено по закону»107. Подданные любили Марка Аврелия, и из них юноши называли его «отцом», взрослые «братом», а старики «сыном»108. Гуманность его была всем известна. Он избегал всякого проявления жестокости: однажды он воскликнул: «Ничего на свете я так не желаю, как оживления многих мертвых, а не присуждения к смерти живых»109. Милосердие Марка казалось делом непонятным для современных римлян, и его за мягкосердие некоторые называли в насмешку «старой бабой-философессой»110. Спрашивается: почему же одни христиане составляли исключение для столь добродетельного и кроткого императора, почему только в отношении к ним он отказывался от своей обыкновенной снисходительности? Удивление наше удваивается, если мы знакомимся с его сочинением: «саморазмышления», или монологи (πρὸςέαυτо́ν), где встречаются возвышенные мысли, исполненные духа Сенеки, но Сенеки более последовательного, потому что Марк в самом императорском пурпуре строго следовал своим высоким правилам. Его «саморазмышления» показывают, что из культуры своего времени Марк усвоил все возвышеннейшее и чистейшее, он вдохнул в себя прекрасную гуманность Сенеки, которая должна была смягчать у Марка непримиримую римскую жестокость111. И тем более спрашивается: чем объяснить, что Марк был гонителем христиан и гонителем жестоким? Сами христиане, например апологет Мелитон, сначала, когда открылось гонение на христиан, не могли верить своим ушам и глазам, слыша и видя, как преследуются христиане, не могли понять: каким образом Марк Аврелий, кротчайший и любвеобильный, поступился на такое дело? Мелитон готов был заподозрить подлинность распоряжений относительно христиан, какие отдавались от лица Марка Аврелия, считая Марка человеком, «проникнутым высшею любовью к человечеству» (Евсев. IV, 26). Однако же факт был налицо; Марк решился гнать и гнал христиан.

Почему же Марк был гонителем христиан? Марк Аврелий по своему религиозно-умственному строю представлял странное смешение идей более чистых, философских, с грубым суеверием. Он принадлежал к числу тех нередких лиц в то время, которые хотели примирить в себе эти две крайности, как делали то эклектики-платоники, предшественники неоплатоников. Но, не достигая примирения таких двух непримиримых вещей, Марк Аврелий был в одно и то же время и жалким суевером, и возвышенным философом; и он не мог быть чем-нибудь одним, оставляя другое, потому что язычество и философия равно для него были дороги. Но такое равное сочувствие и язычеству, как религиозному культу, и философии в той форме гордого стоицизма, в какой он усвоил ее, – служило одинаково препятствием благодушно относиться к христианству.

Как строгий ревнитель языческой религии, он не мог охотно допускать религии, прямо ниспровергавшей языческие культы, какова была религия христианская. Он имел такую младенческую привязанность к язычеству, какую редко можно было встретить в то время, время упадка языческого богопочитания. Он питал самую живую веру в языческих богов. Так, например, на вопрос: «Где ты видел богов или откуда знаешь об их бытии, что ты столь почитаешь их?» он решительно отвечал: «Они позволяют видеть себя очами»112. Так отвечая, государь имел в виду или обоготворяемые стоиками звезды, или, что еще вероятнее, явления богов во сне и в видениях. Он верил в самое близкое, тесное общение языческих богов с людьми. «О сколь много вспомоществований и внушений даруется богами, – писал Марк, – сколь много в подобном роде излито от них даже на меня, так что я мог бы достигнуть жизни, сообразной с природою, и если я доселе еще не пришел к этой цели – это уже моя вина, и заключается она в том, что я не старательно следовал напоминаниям и, могу сказать, наставлениям богов». Он прямо верил в реальность языческих богов и их явлений, он верил, что они, являясь во сне, открывают лекарства против болезней113. Его многочисленные жертвы по случаю чумы и военных походов смешили самих язычников. В одной эпиграмме белые быки говорят императору: «Если ты победишь, мы погибли», т.е. все они будут заколоты в жертвах114. Когда началась война с маркоманнами (германское племя) (Маркоманнские войны шли на протяжении 166–180 гг. – Прим. Издателя), Марк со всех сторон собрал в Риме жрецов, приказал совершать даже чуждые (не римские) религиозные обряды, наложил на жителей семидневное покаяние, – и только тогда он двинулся в поход115.

Если так доверял Марк языческой религии, если так высоко ценил ее действия на дух человека116, то понятно, он не мог равнодушно смотреть на новую религию без всякого блестящего прошлого, без всякого авторитета, без «патента» на существование. При всем том, впрочем, языческое религиозное настроение Марка было лишь второстепенной причиной к гонению на христиан. В Марке философ брал верх над язычником. Но его философия при богатстве прекрасных мыслей должна была быть враждебной христианству. Стоическая философия, в той форме как усвоил в себе ее Марк, и христианство легко могли очутиться в борьбе одно с другим. Они были, по-видимому, родственны между собою, но в сущности их несходство было тоже велико117. Стоическая философия в лице Марка образовала такую школу, которая, слишком много думая о себе, потому что она была безмерно горда, имела притязание снова воскресить древний мир. На этом пути эта школа встретила презираемую ею секту христиан118, которая, без всякой претензии сообщая свои правила кому угодно, делала, однако же, такие успехи, каких не могла ожидать для себя сама школа стоическая; секта парализовала влияние школы! Сочинение Марка Аврелия «Саморазмышления» знакомит нас с тайными мотивами, которыми руководился он в своих отношениях к христианству. Марк был враг всякой метафизики, он не признавал законным стремления человека решать такие проблемы, какие не имели прямого приложения к жизни. Между тем такими-то метафизическими вопросами занят был каждый христианин, даже самый простой, ибо каждый христианин искал разрешения вечных проблем о Боге, мире, человеке. Уже с этой точки зрения Марк не мог понимать христианства, смотрел враждебно на него. Частности христианского учения также были неудобоприемлемы для его стоического миросозерцания. Центральная истина христианства – искупление – была совершенно чужда мысли Марка Аврелия. Марк учил, что человек должен искать помощи во всех случаях только в самом себе, в своих силах. Мудрец, по его учению, должен искать средства спасения против зла в глубине собственного сердца119. Это было прямым отрицанием христианского учения об искуплении человечества внешней Божественной силой. Марк не признавал никакой необходимости в прощении грехов человеку со стороны Божества, в чем состояла практическая сторона искупления; потому что Марк не признавал грехов против Бога: «Кто грешит, – говорит он, – грешит против самого себя» (Ο άμαρτάνει). Еще раз, Марк не понимал христианства. Наконец, Марк презирал христиан за их живое стремление к мученичеству. Для него мудрец – это человек без стремлений, без порывов, без восторгов, без воодушевления, человек, вполне преданный судьбе. «Тот блажен, кто любит, что происходит от Рока», – говорит Марк. «Будь подобен скале, о которую разбиваются волны»120, – еще замечает Марк. Между тем христиане его времени сильно стремятся к мученичеству, с одушевлением и восторгом встречают его и идут на смерть. Для Марка это не более как суетное хвастовство. Марк говорил: «Душа должна быть готова покинуть тело, если пришла минута к тому... Но эта готовность должна быть следствием рассудительности, а не простого упорства, как у христиан. И надобно встречать смерть с достоинством и рефлексией, а не с хвастовством и ложным блеском»121. Так враждебно сталкивалась философия Марка с христианством122.

Но это еще не все, что нужно сказать в объяснение происхождения гонения Марка Аврелия. Марк должен был гнать христиан как государственный муж, верный государственным идеям своей Империи. Быть может, ни один государь II и III века не был более исполнен языческой идеей о государстве и его правах в отношении к подданным, ни один не презирал более его права индивидуальной свободы совести, чем как это было у Марка Аврелия. В этом он был утвержден своим стоическим пантеизмом, который ценил целое и презирал частное, поглощаемое целым. «Цель разумного существа, – говорит Марк, – это подчиняться законам государства и древнейшему государственному устройству»123. Пантеистический закон универсума, по которому часть всегда жертвовалась целому, как, например, индивидуальная душа, по воззрению пантеизма, по смерти человека поглощалась бездной универсума124, этот закон в царствование Марка должен был найти себе применение и в государстве. «Так как ты служишь пополнением общества, – говорит многознаменательно Марк, – то и каждое из твоих действий служит пополнением социальной жизни. Если же какое из твоих действий так или иначе относится к общей цели – оно нарушает порядок твоей жизни, отнимает у ней ее единство. Ты становишься возмутителем, как если бы ты нарушил в нации гражданское единство. Что не приносит пользы, – говорит Марк метафорически, – пчелиному рою, не приносит пользы и пчеле»125. Другими словами: Марк твердо стоял за status quo государственного положения. Никакой сепаратизм, никакое отделение себя от общегосподствующих интересов не должно быть терпимо – хотел сказать он. Всякое стремление к индивидуальной свободе – будь то в общественной жизни, будь то в религии – есть государственное преступление. Это идея чисто римская. Но эта идея, как скоро она хорошо осознана, должна была сделаться опасной для христианства. Христиане во всем и всегда давали знать, что они граждане нового религиозного общества, не имевшего ничего общего с религиозным устройством и направлением государства римского, и за это должны были расплачиваться своей кровью, своей жизнью. Марк гнал христиан.

Гонение Марка Аврелия производилось по именному императорскому приказанию, утвердившему гонение на христиан. Что это было действительно так, в этом убеждает нас апологет Мелитон Сардийский, который в апологии своей, частью сохранившейся у Евсевия, свидетельствует об издании при Марке Аврелии новых указов против христиан. Он говорит: «Вышли новые указы, которыми преследуется род людей богобоязненных»; по характеру своему эти указы он называет столь жестокими, что их «не заслуживали бы и неприязненные варвары» (Евсев. IV, 26). К сожалению, наши изыскания о точном тексте указов императора Марка Аврелия, касающихся христиан, должны остаться тщетными. Ни в древних сборниках римских законов, ни у христианских писателей не сохранилось подлинника этих законов. Правда, один древнеримский юридический сборник (Дигесты) приводит какой-то закон Марка, по-видимому, имеющий отношение к нашему дело, но этот закон не поименовывает прямо христиан, хотя, быть может, по преимуществу был направлен против них. Указ этот показывает твердое намерение императора поддержать государственную религию. «Божественный Марк, – говорится в сборнике, – приказал ссылать на острова всякого, кто чрез суеверные обычаи будет приводить в смятение слабые души людей»126. Правда, в царствование Марка много было различных бродяг – волхвов и чародеев, и к ним, собственно, мог относиться указ, но едва ли можно сомневаться, чтобы гордый Марк не причислял и христиан к разряду пустых суеверов того же рода, как смотрел на христианство Цельс, писавший при Марке. Если вышеприведенный закон имел отношение и к христианам, то, однако же, нельзя думать, что Марк Аврелий в своем гонении на христиан ограничился этим одним законом. На основании некоторых данных можно утверждать, что Марком Аврелием изданы были и другие указы против христиан, но о них остается делать более или менее вероятные догадки127.

Чтобы составить себе более ясное представление об указах Марка Аврелия и самом гонении, нужно собрать характеристические черты гонения, как они указаны у христианских писателей, и это даст нам возможность хоть сколько-нибудь приблизиться к представлению, какие меры употреблял Марк в целях искоренения христианства. Черты гонения Марка новы в сравнении с гонением Траяна, если о гонении Траяна судить только по его указу, так что недаром Мелитон называл указы Марка новыми указами. Вот эти черты:

1) Правительство не только приказало хватать христиан, заявивших себя таковыми, и подвергать тому или другому наказанию, но приказывало отыскивать христиан, если они скрывались. Ничего подобного не разрешал император Траян. Теперь «сыщики, – по свидетельству Евсевия, – употребляли все старание к отысканию христиан». Эти сыщики иногда слишком далеко простирали свое усердие; так, когда они отыскивали Поликарпа Смирнского и когда, однако же, не нашли его там, где предполагали найти, то схватили двух его рабов, желая от них добиться, где находится Поликарп, и для большей внушительности своих допросов одного из них даже подвергли экзекуции (Евсев. IV, 15).

2) Правительство не хотело наказывать христиан как каких-нибудь преступников, а желало именно обращать их во что бы то ни стало снова к язычеству. Поэтому разрешены были самые различные пытки. Описывая, какие пытки применяли к христианам с этим намерением, Евсевий говорит: «Изумлялись зрители, видя, как мученики рассекаемы были бичами до самых глубоких жил и артерий, так что открывались взору даже внутренности; под них подстилали морские раковины и острые осколки и вообще проводили чрез всякие роды пыток». Христиан устрашали зверями и другими родами казни (Евсев. IV, 15). С той же целью, чтобы вынудить христиан к отречению, их сажали в мрачные и убийственные тюрьмы, растягивали ноги на деревянных колодах (Евсев. V, 1), нечто вроде наших древнерусских дыб. Только после всех этих истязаний исповедников предавали смерти. Опять эта черта отличительная для гонения Марка Аврелия, ибо Траян в своем известном указе ничего не говорит о пытках против христиан.

3) В правление Марка поощрялись доносы на христиан: т.е. не те только из христиан привлекаемы были к суду, кто объявляли себя христианами, но и те, кто скрытно были христианами. Доносчиков на христиан явилось многое множество. Ибо правдивым доносчикам обещано было, по Мелитону, хорошее вознаграждение, состоящее в получении имения обвиняемого128. И видно, что доносчики очень усердно пользовались этим средством обогащения. В этом смысле Мелитон замечает: «Бесстыдные доносчики и искатели чужого, находя в указах повод, явно разбойничают днем и ночью, разграбляя жителей ни в чем неповинных» (Евсев. IV, 26). Эта черта опять новая в гонении Марка. Ибо хотя Траян ранее и не запретил доносов на христиан, но и ничем не поощрял их, как это делается при Марке.

4) Замечательную особенность гонения Марка составляло то, что даже отрекшихся от христианства и тех продолжали морить в темницах. У Евсевия говорится: «Взятые под стражу при начале гонения и отрекшиеся от Христа были также заключаемы в тюрьму и претерпевали мучения; отречение не приносило им никакой пользы. Исповедавшие себя тем, чем они были, – христианами, заключаемы были как христиане, не обвиняясь ни в чем более, напротив, отрекшиеся содержались как человекоубийцы и беззаконники» (Евсев. V, 1). Чтобы понять, почему даже и отрекшихся от Христа держали в темнице, для этого нужно принять во внимание, что христиан, кроме христианства, обвиняли еще в разных самых страшных преступлениях, какие взводила на них народная толпа. А что христиан действительно обвиняли в это время в различных преступлениях, это видно из заявлений, которые делали исповедники среди мучений. Так, исповедница Вивлиа говорит: «Могут ли христиане есть детей, когда им не позволено употреблять в пищу даже кровь бессловесных животных?» (Евсев. Ibid.). Исповедник Аттал, когда его сажали на железную раскаленную скамью, говорил: «Вот это-то называется людоедством, между тем как мы и людей не едим, и не совершаем ничего подобного» (Евсев. Ibid.). Желая увериться, что христиане действительно такие тяжкие преступники, языческие власти позволяли себе прибегать к средствам незаконным и во всяком случае исключительным. Так, они заставляли слуг давать показания против христиан-господ; но это было запрещено законами Империи и дозволялось лишь в крайних случаях129. Эти слуги (язычники), боясь мучений, возводили на христиан «много такого, – по словам Евсевия (V, 1), – чего нельзя ни выразить, ни помыслить, и что невозможно между какими бы то ни было людьми». Обвинение и преследование христиан как тягчайших преступников на основании молвы народной составляет последнюю типическую черту этого гонения130. Обращаемся к мученическим актам, сохранившимся до нас от времени гонения Марка Аврелия. Таких актов немного, но тем драгоценнее они. Первое место между ними занимают мученические акты св. Поликарпа, епископа Смирнского. Кончина Поликарпа более основательными и точными учеными относится к 166 году131. Акты Поликарпа сохранились у Евсевия в «Церковной инстории» (IV, 15), но дошли до нас и в более подробной редакции, чем у Евсевия. Акты эти драгоценны как по своей древности, так и по правдивости132. По всем признакам они относятся ко времени смерти Поликарпа. Эти акты – не что иное, как собственно послание церкви Смирнской, извещающее прочие Церкви о мученической кончине епископа Смирнского и других христиан вместе с ним, т.е. одновременно с ним. Такими мучениками вместе с Поликарпом были 11 филадельфийцев, из которых по имени упоминается в актах только один – Германик. Повод к написанию этого послания в актах определяется так: смирнские христиане по смерти своего епископа в кратких чертах извещали об этом Церковь филомелийскую (Филомелия – город во Фригии), но эта Церковь не удовлетворилась кратким описанием и просила смирнян описать событие в подробности. Почему смирняне и составили впоследствии те самые акты Поликарпа, о которых мы говорим. Писателем их акты называют смирнянина Евареста133. В конце актов указана дата мученической кончины Поликарпа, находится приветствие филомелийцам и еще приложено нечто вроде истории их: так, упоминается, что кодекс актов имел Ириней, ученик Поликарпа, с этого кодекса списал некто Кай, а у Кая списал их некто Сократ Коринфский, а у этого последнего – Пионий134.

Мы сказали, что акты Поликарпа сохранились у Евсевия и еще дошли до нас в более полном виде, независимо от Евсевия. Акты, сохраненные у Евсевия, несмотря на их неполноту, считаются лучшими и более подлинными, неповрежденными в сравнении с актами, известными науке в более полной редакции. Но прежде чем указать на эту сторону дела, кратко рассмотрим, в каких отношениях акты, сохранившиеся у Евсевия, короче актов, дошедших до нас независимо от Евсевия. Евсевий в своей «Истории» опустил начало актов, именно опустил слова послания, заключающие взгляд смирнян на мученичество Поликарпа и других с ним, а также передал очень сжато общее описание страданий филадельфийских мучеников. Собственно, история очень мало бы потеряла от этих опущений, сделанных Евсевием умышленно и сознательно, как мы заметим об этом ниже, но для суждения о цели актов эти, опущенные Евсевием, параграфы очень важны. В середине актов есть также разница между обеими редакциями, но разница незначительная. Конец актов Евсевию совсем был не известен: здесь указывается историческая дата события, которая, впрочем, до настоящего времени служит предметом разногласия в науке по части понимания ее, и передается история актов так, как мы заметили об этом выше, но лишь несколько подробнее. Причина, по которой редакция Евсевия почитается лучшей, подлиннейшей, заключается в том, что в актах более полных есть такие сведения, которые основательно признаются позднейшей вставкой в этих последних актах. Так, эти полные акты, описывая Поликарпа возложенным на горящий костер, замечают о нем, что он представлял собою как бы «хлеб испекаемый» (ως ὸπτωμενος). Этого выражения, как «хлеб испекаемый», нет у Евсевия. И редакция Евсевия должны быть признаваема в этом случае лучшей, потому что вульгарное выражение «как хлеб испекаемый» дисгармонирует со стоящим подле него торжественным выражением «и как золото и серебро в горниле»135. Это выражение, «как хлеб испекаемый», к тому же находится не во всех рукописях полной редакции актов. Его нет в греческой рукописи, хранящейся в Московской Синодальной библиотеке136. Еще, у Евсевия нет замечания, какое находим в полной редакции актов, именно, что будто из костра, на котором находился в огне Поликарп, после того как он пронзен был мечом служителя казни, «вылетел голубь». Известия, что «вылетел голубь», повторим, у Евсевия нет. Выражение это нужно считать позднейшей вставкой в полной редакции актов. Потому что оно не встречается ни у Руфина, который в свое время перевел «Церковную историю» Евсевия на латинский язык, ни у Никифора Каллиста, который в XIV веке пользовался «Историей» Евсевия137. У Евсевия в его редакции есть, однако же, одна значительная ошибка, которую исправляют на основании полной редакции актов, ошибка, которая повторяется во всех рукописях Евсевиевой истории. О послании смирнян, в форме которого, как мы сказали, написаны акты, Евсевий говорит, что оно отправлено было к Церквам понтийским. В актах же говорится, что оно адресовано было к Церкви филомелийской и всем повсюду Церквам. Полагают, что почему-то Евсевий читал вместо κατά τо́πον – ко всем, повсюду, т.е. церквам, Πо́ντον – к понтийским Церквам.

Обращаемся к изложению содержания актов св. Поликарпа. Акты эти довольно подробны, мы же изложим их кратко. В них ничего не говорится о причине гонений на христиан, не указывается, имело ли это преследование какую-либо связь с указами Марка Аврелия против христиан, или возникло вследствие каких-нибудь местных причин, – акты ничего не говорят об этом138. После приветствия Церковью смирнской Церкви филомелииской и всех Церквей вселенной акты в немногих чертах описывают жестокость мучений, которым подвергнуты были мученики в Смирне, разумеются 11 филадельфийцев. Восхваляется их терпение и мужество. Затем передается эпизод с неким Квинтом-отступником. И только после всего этого начинается рассказ об обстоятельствах последних дней Поликарпа. Когда наступило гонение, рассказывают акты, Поликарп хотел было оставаться в городе Смирне, но христиане убедили его, чтобы он скрылся в деревню, из этой деревни он потом перебрался в другое место. Здесь, наконец, и нашли его сыщики. Для открытия места нахождения Поликарпа они употребили особое средство: они схватили двух рабов139 Поликарпа, подвергли одного из них пытке и таким образом выведали о месте, где находился исповедник. Когда сыщики отыскали епископа Смирнского, он не устрашился, а приказал накрыть стол и угостить их, сам же предался молитве. Затем на осле он отправлен был в город Смирну. На дороге ему встретился главный начальник полиции, посадил его к себе в экипаж и начал уговаривать его отречься от христианства. Когда же христианский епископ не внимал его убеждениям, полицейский начальник вытолкнул его из экипажа, так что исповедник повредил себе ногу, но бодро дошел до города. Затем он приведен был в стадию, т.е. в амфитеатр, для допроса140 проконсулом141. Проконсул всячески старался побудить его к отречению от Христа – указывал на его седину, грозил зверями, призывал одуматься. На все это Поликарп отвечал: «Мы не меняем лучшего на худшее: хорошо менять только зло на добро». «Вот уже 86 лет я служу Господу»142. Тогда глашатаи троекратно провозгласили вслух всем: «Поликарп объявил себя христианином». После этого народная толпа обратилась к распорядителю общественными зрелищами143 с требованием, чтобы Поликарп был отдан зверям на съедение в амфитеатре. Но он отказал в этом толпе, так как бой со зверями уже кончился. Очевидно, что в это время совершался какой-то языческий праздник в Смирне, в продолжение которого происходили кровавые игры амфитеатра. Тогда народ потребовал, чтобы Поликарп живой был сожжен. Это требование не встретило противодействия в начальстве. Сложен был костер, на нем распростерт мученик; Поликарпа хотели было пригвоздить к дереву, но так как он объявил, что он и без гвоздей останется неподвижен, то его только связали на костре. Костер наконец был зажжен, но тело мученика сопротивлялось разрушительному действию огня. Ввиду этого один из служителей казни подошел к мученику и пронзил его мечом. Кровь затушила пламя огня. Самого тела мученика, по словам актов, язычники не хотели отдавать христианам, чтобы они не начали поклоняться ему, оставив распятого. Но составители актов, опровергая такую нелепую мысль, ясно высказывали, в чем выражалось почитание мучеников в древней Церкви. «Они не понимают, что мы никогда не можем ни оставить Христа, Который пострадал за нас, ни поклоняться кому-нибудь другому, потому что Христу мы поклоняемся как Сыну Божию, а мучеников достойно любим как учеников и подражателей Господа, любим за их неизменную приверженность к своему Учителю, да сподобимся и мы быть их общниками». Акты прибавляют, что язычники сожгли тело Поликарпа, и христианам оставалось только собрать кости и пепел от него, что они и сделали, а также смирняне постановили вспоминать день его мученической кончины. Событие смерти Поликарпа случилось в Великую Субботу. Акты делают краткие замечания о даре пророчества Поликарпа, о видениях ему, о чудесах, сопровождавших его кончину, но об этом скажем чуть позже.

Окончив изложение содержания актов, мы хотим высказать наше мнение о цели, с какой они составлены. Мы считаем рассказ этот не чисто историческим, т.е. написанным не с тем, чтобы просто оповестить прочих христиан о том, что и как происходило с Поликарпом и другими мучениками в Смирне, а считаем повествование апологетико-полемическим, т.е. что составители хотели путем фактов нечто защитить и против кое-чего восстать, как против заблуждения. Акты хотят защитить честь и память Поликарпа против действительных или возможных нареканий и опровергнуть мечтательные взгляды на мученичество – взгляды некоторых современников. В Малой Азии в это время начал уже распространяться мечтательный монтанизм с его странностями144. Монтанисты поставляли себе за правило, прежде всего, стремиться к исповедничеству и мученичеству. Тех, кто сам не напрашивался на страдания во время гонений, они считали изменниками и глумились над теми, кто спокойно умирал в постели естественной смертью145. С этой точки зрения смерть Поликарпа между мечтательными христианами могла возбудить недоразумения, нарекания, порицания. Поликарп, по их воззрению, не осуществлял идеала истинного христианина. Им могло представляться зазорным, достойным сожаления, что Поликарп сначала позволил себе укрываться от гонения, переходил от одного места к другому, не сам предстал пред лицом гонителя, а был насильственно схвачен и представлен на суд. Толки мечтателей могли далеко в несветлом виде представлять событие смерти епископа Смирнского. Полагаем, что составители актов раскрытием своих воззрений на мученичество и рассказом о мученической кончине епископа Смирнского хотели опровергнуть мечтателей и утвердить светлую память о Поликарпе. Это намерение просвечивает в актах от начала до конца. Взгляды составителей актов на мученичество отличаются истинно христианской мудростью и благоразумием, предостерегают против мечтательного искания мученичества, внушают руководиться примером Поликарпа, ожидавшего, когда его возьмут и предадут казни. В начале актов составители прямо называют мученичество Поликарпа «сообразным с Евангелием» (Dress. P. 393, cap. 1). «Он, Поликарп, – говорят акты, – ожидал, когда предан будет, как поступил Господь, и мы должны быть подражателями Господа» (Dress. Ibid). В конце актов повторяется та же мысль не без ударения: «Поликарп, – говорят акты, – и учитель был превосходный, и мученик преславный; его мученичество было сообразно с Христовым Евангелием; все желаем подражать ему» (Dress. P. 405, cap. 19). Вообще, эта мысль повторяется в актах не менее четырех раз, очевидно, не без особенного намерения146. С очевидным намерением опровергнуть неистинные взгляды на мученичество писатели вставляют акты в рассказ об отступнике по имени Квинт, родом фригиец (припомним, кстати, что монтанизм – порождение Фригии). Квинт, который сам вызвался на мучения, но потом потерял твердость и мужество и отрекся от Христа. Акты при рассказе об этом событии замечают: «Поэтому братия, мы не одобряем тех, которые добровольно ищут мученической смерти; не так учит Евангелие» (Dress. P. 395, cap. 4). Акты этим рассказом о Квинте хотят вразумить мечтательных христиан, находившихся под влиянием монтанизма. Они хотят дать понять, как опасно напрашиваться на мучения; как легко, вместо того чтобы принять венец мученический, сделаться отступником от Христа. Нужно ожидать своего часа, который назначен Богом; так поступил Поликарп. С точки зрения монтанизирующих, конечно, самые предатели, т.е. лица, выдавшие и донесшие, что такой-то или такой-то человек есть христианин, суть добрые орудия и пособники мученичества; не так судят акты. Они решительно осуждают слуг Поликарпа, предавших своего господина. «Предатели его, – замечают акты, – достойны жребия Иуды» (Dress. P. 395, cap. 6). Составители актов с большим вниманием останавливаются на описании чудес, сопровождавших смерть Поликарпа. Они говорят о том, что пламень не коснулся плоти Поликарпа, образуя как бы свод вокруг его тела: далее, когда он был усечен мечом, кровь его затушила пламень; вокруг костра распространилось благоухание, подобно ладану. Сказанием об этих чудесах составители хотели внушить такую мысль: хотя, по мнению людей мечтательных, Поликарп поступил не так, как должно, когда скрывался от мучителей, но сам Бог, прославив мученика великими чудесами, тем самым засвидетельствовал, что никакие порицания касательно его не имеют основания. Наконец, монтанисты, считая себя людьми исключительной святости, утверждали, что их учитель есть сам Бог, открывающий Свою волю в видениях, пророчествах. Они приписывали себе и дар пророчества, и дар видений и отрицали возможность всего этого в кафолической Церкви, которую они считали плотской, обуреваемой духом мира сего. Составители актов, рассказывая о видении, бывшем Поликарпу, о пророческом даре его, тем самым хотели доказать, что лгут монтанисты, что в Церкви иссяк дар видений, дар пророчества. «Однажды, – говорят акты, – Поликарп во время молитвы в видении узрел, что изголовье его постели объято пламенем и сгорело. Он тогда же предсказал будущее, возвестив окружающим, что он скончается от огня» (Dress. P. 395, cap. 5). Передавая далее обстоятельства его смерти на костре, акты замечают, «что это так случилось потому, чтобы исполнилось его видение о горящем изголовье» (Ibid., 401, cap. 12). А о пророчествах его составители актов писали: «Всякое слово, сказанное устами Поликарпа, или сбылось, или сбудется» (Ibid., 403, cap. 14). Акты еще отмечают, что при вступлении в стадию, где его судили, Поликарп слышал глас с неба: «Крепись, Поликарп, и мужайся!» (Ibid., 307, cap. 9). В этих случаях акты имеют своим намерением доказать величие кафолической Церкви, суетность и ложь монтанистических притязаний, поскольку монтанисты хотели поставить себя выше кафолической Церкви.

Другим замечательным церковно-историческим документом, относящимся ко временам гонения Марка Аврелия, служат мученические акты Лионских и Вьеннских христиан в Галлии. Акты рассказывают о событиях гонения в Галлии, относящихся к 177 году. Они написаны в форме письма церквей Лионской и Вьеннской к Малоазийским; акты вполне сохранились у Евсевия (V, 1). Достоверность известий, передаваемых ими, не подлежит сомнению147. Акты упоминаются по именам 10 мучеников, но древность насчитывала их до 48148. Писателем их обыкновенно почитают Иринея149. Передаем содержание актов. Их можно разделить на две части. В первой рассказывается о допросе и пытках мучеников, во второй – об обстоятельствах самой мученической кончины исповедников. Акты открываются тем, что в самых ужасных чертах описывают народную ненависть к христианам. В них говорится: «Мало того, что для нас закрыт был вход в дома, бани, народные площади, нам нельзя было показываться в каком бы то ни было месте». Народ неистовствовал при появлении христиан, прибегал к побоям, бросал камнями, грабил, хватал и влачил христиан по улицам. Как замечательный случай на допросе христиан у проконсула, акты рассказывают следующее: один из христиан, Веттий Эпагаф, человек знаменитого рода, находя несправедливым, что христиане на суде остаются без адвоката, чего обыкновенно в римских судах не допускалось, взял на себя ходатайство за христиан и держал речь в их пользу, в которой доказывал, что у них нет ничего ни безбожного, ни нечестивого. Но его речь еще более раздражила проконсула. Далее замечается, что первомученики не скрывались, а готовы были перенести все за веру, но акты не обходят молчанием и того, что были и отступники от христианства, таких было до 10 человек. Затем документ с подробностью передает сказание о мужестве и терпении исповедников среди допроса и пыток. С особенным одушевлением акты говорят о рабыне Бландине, за которую все боялись, как бы она, по своей немощи, не отреклась от Христа, но которая, однако же, показала себя даже мужественнее мужей. «Бландина, – говорят акты, – исполнилась такой силы, что самые мучители ее, сменявшие друг друга и всячески мучившие ее с утра до вечера, наконец утомились, изнемогли и признали себя побежденными, потому что не знали уже, что более делать с нею». Как дело, достойное памяти потомства, акты обозначают поведение при допросе Санкта, диакона Вьеннского. «Между тем как язычники, – говорят акты, – удручали исповедника продолжительностью и тяжестью пыток, он с твердостью противостоял им, так что даже не объявил ни своего имени, ни народа, ни города, откуда он, ни того, раб ли он или свободный, но на все эти вопросы отвечал только: «Я христианин"». Это ожесточило мучителей, и они так тиранствовали над мучеником, что «все тело его сделалось раной и язвой, все стянулось и потеряло человеческий образ». Акты далее рассказывают о страданиях епископа Лионского Пофина. Он был стар, едва переводил дыхание, но он оставался твердым и мужественным. Его били, ругали, бросали в него что попадалось под руки, наконец ввергли в темницу, где он и умер.

Таково содержание первой части актов; во второй рассказывается о мученической кончине исповедников. Продержав известное время в темнице, исповедников снова подвергли пыткам и наконец предали смерти. Так как подоспела ярмарка в Лионе150, во время которой здесь открывался амфитеатр и проводился бой зверей, то большая часть мучеников была отдана на растерзание зверям в амфитеатре. Не составляли исключения и так называемые римские граждане, которые хотя по прямому приказу императора и обречены были на почетную казнь от меча, но из угождения толпе сделались жертвой амфитеатра, т.е. отданы зверям. В принятии мученической кончины между другими особенно прославились мужеством Санкт и Бландина. Бландина предстает пред глазами читателя с мальчиком Понтиком, лет пятнадцати, братом своим. Понтик, несмотря на свои отроческие лета, перенес с воодушевлением все муки, среди которых и испустил дух. Сама Бландина, по словам актов, пострадав под ударами бичей, под челюстями зверей, на разожженной сковороде, наконец была опутана сетью и брошена волу. Животное долго бросало ее вверх, и среди таких мучений она скончалась. Акты замечают, что язычники не ограничились истязаниями мучеников заживо, они издевались и над самими трупами их. «Тех, которые умерли в темнице, – говорится здесь, – язычники бросали собакам и стерегли останки днем и ночью, чтобы мы не погребли их; потом выставляли напоказ части мучеников, оставшиеся от зверей и от огня – то истерзанные, то обуглившиеся. Затем тела мучеников, различным образом поруганные и остававшиеся на открытом воздухе в продолжение шести дней, безбожниками были сожжены, превращены в пепел, который и высыпан в реку Рону. И это делали язычники для того, чтобы мученики не имели надежды на воскресение. Теперь посмотрим, говорили они, воскреснут ли они и возможет ли Бог помочь им». Акты в заключение указывают на глубокое смирение мучеников: «Несмотря на то, что они претерпели всевозможные мучения, и сами они не назывались мучениками, и нам не позволяли себя называть этим именем; напротив, негодовали, если кто в письме или разговоре называл их мучениками. «Мы только слабые и смиренные исповедники"», – говорили они о себе и просили братии молиться за них.

Какая была цель составления актов о Лионских и Вьеннских мучениках? Акты, как мы сказали выше, в существе дела есть послание церкви Галльской к церквам Малоазийским. Такое сношение этих Церквей объясняется тем, что Галльская церковь своим происхождением обязана церкви Малоазийской. Она создана была выходцами из Малой Азии. Например, Ириней был учеником Поликарпа151. Поэтому на послание Галльской церкви к Малоазийской нужно смотреть как на отчет, который Галльская церковь, в качестве почтительной дочери, давала церкви Малоазийской, высокочтимой своей матери. Это тем необходимее было сделать, что в Галлии пострадали многие из выходцев малоазийских; в актах, например, упоминается мученик Аттал, родом из Пергама, мученик Александр, по профессии врач, родом из Фригии. Таким образом, Галльская церковь своим посланием давала весть родным и знакомым мучеников на их родине о том, что некоторые близкие им люди удостоились доблестной кончины. Но кроме этой общей цели послание имело в виду и особую, специальную цель – полемическую.

Послание своим повествованием направляется против монтанизма, который в это время уже довольно распространяется в Малой Азии (Евсев. V, 3)152. Такую цель послания довольно ясно указывает Евсевий, когда замечает, что в послании галльских христиан заключается суд, праведный суд о монтанистах (Ibid). Цель эту и действительно нетрудно доказать из послания. Известно, что монтанисты не признавали своими братьями падших во время гонений, т.е. поколебавшихся в вере; чуждаясь таких, напротив, послание с особенным ударением говорит о галльских мучениках, что они «не превозносились над падшими» (Ibid. V, 2), – этим давался урок гордому монтанизму. Далее, монтанисты учили, что нужно всячески домогаться мученической кончины; напротив, галльские мученики, по сказанию послания, только тогда являются на суд, когда их требует толпа или проконсул, или когда к тому побуждает польза братии (Евсев. V, 1). Затем, монтанисты, если им удавалось потерпеть истязания за имя Христово, любили величаться прозвищем мучеников; напротив, галльские мученики, по изображению послания, чуждались подобного наименования как неприличного человеку и принадлежащего единственно Христу (Ibid. V, 2). Наконец, известно, что монтанисты были большими постниками, любили сажать себя на хлеб и воду; напротив, послание не одобряет подобного образа поведения. Оно рассказывает такой случай: один исповедник, Алкивиад, прежде вел жизнь строгую, не употреблял в пищу ничего, кроме хлеба и воды; когда же и в темнице он стал проводить подобную жизнь, то через другого исповедника ему было открыто, что он не хорошо делает, не употребляя в пищу творений Божиих (т.е. мяса). По этому случаю послание замечает: «Алкивиад повиновался откровению, стал вкушать без разбора всякую пищу и благодарить Бога» (Ibid. V, 3). Итак, полагаем, цель послания теперь ясна для нас.

Сохранились еще мученические акты св. Иустина Философа и его учеников;153 мученическая кончина их относится к 167 году154. Судьба этих актов примечательна. Их то совсем отвергали, как недостоверные, то относили появление их к временам, позднейшим гонения Марка Аврелия, – к временам Деция, Диоклетиана и даже ко временам после Константина Великого. Но после всех этих превратностей судьбы акты Иустина наконец в настоящее время достигли уважения и значения в науке, как достоверные и древние, относящиеся по своему происхождению ко II веку. Одним из главных побуждений, по которым акты Иустина не пользовались значением в науке, было то, что они не подтверждались свидетельством Евсевия, который сообщал совсем другое о мученической смерти Иустина, чем акты Иустина, вследствие чего, отдавая предпочтение свидетельству Евсевия, ученые низко ставили известия актов. Но в последнее время, в особенности благодаря критическим работам немецкого ученого Адольфа Гарнака, оказалось, что известия Евсевия по данному вопросу не заслуживают внимания, а известия актов весьма ценны. По суждению Гарнака155, «Евсевий об обстоятельствах мученической кончины Иустина ничего не знал и хотел скрыть свое незнание под покровом искусственных соображений». В сущности, вот все, что знал Евсевий (IV, 16) о кончине Иустина. Он знал, что Иустин был в оппозиции с некоторым киническим философом Кресцентом, знал, что этот философ, по словам Иустина, строил козни против него, так что Иустин ожидал себе всяких неприятностей от Кресцента (это Евсевий знал из Второй Апологии Иустина, гл. 3). Но чем кончились враждебные отношения Кресцента к Иустину, Евсевий совсем не знал. Принимая во внимание дошедшее до него из церковных писателей156 известие, что Иустин скончался мученически, он заключал, что, наверное, циник Кресцент был виновником смерти Иустина. Требовались исторические доказательства, но доказательств налицо у него не было. Ввиду этого Евсевий, провозгласив свою догадку о смерти Иустина по проискам Кресцента как действительный факт, в доказательство своего утверждения приводит такое свидетельство, которое ничего не подтверждает. Именно, в несколько искаженном (умышленно) виде он приводит свидетельство Татиана, ученика Иустинова, что «Кресцент, боясь сам смерти, старался подвергнуть ей, как великому злу, Иустина»157. Но удалось ли это Кресценту, Татиан не говорит, а между тем Евсевий, опираясь на слова Тациана, смело говорит: «Иустин окончил жизнь вследствие козней Кресцента, об этом свидетельствует Татиан...» Что касается мученических актов Иустина, то, по свидетельству того же ученого Гарнака, они «действительно принадлежат по своему происхождению II веку»158. Содержание актов очень просто. Иустин и несколько его учеников представлены на суд римского префекта Рустика (действительное историческое лицо); происходит допрос: Иустин объявляет о своем христианском исповедании, то же делают и его ученики; затем по приговору Рустика все они подвергаются бичеванию и казни. По суждению Гарнака, акты Иустина носят черты глубокой древности;159 в них нет никаких анахронизмов, которые бы доказывали их позднейшее происхождение: христианское «исповедание» Иустина так просто, что несомненно могло быть произнесено Иустином во II веке. Ответ Иустина на вопрос префекта «Где христиане собираются?», что они собираются «где случится», указывает на первохристианскую простоту церковных собраний; в словах учеников Иустина все носит печать полной достоверности; мягкое и гуманное отношение префекта к подсудимым во время судебного процесса не может давать оснований подозревать истинность актов160. Вместе с Иустином взяты были и представлены к префекту, а затем подверглись мученичеству следующие лица: Харитон и Харитина, Эвелпист, Гиеракс, Пеон и Либериан. Принимал ли какое-либо участие вышеназванный Кресцент в обстоятельствах последний дней жизни Иустина – остается неизвестным161.

По уверению Евсевия, гонение Марка Аврелия продолжалось не до конца его царствования. На 14-м году своего царствования будто бы он прекратил гонение. В объяснение этого события Евсевий рассказывает о чудесном событии, бывшем с так называемым громоносным легионом. Рассказ Евсевия заключается в следующем: Марк Аврелий вел войну с маркоманнами и квадами; во время этой войны войско Марка погибало от жажды. При этом случае воины мелитинского легиона, состоявшего из христиан, преклонили колена, помолились Богу, и совершилось чудо: вдруг пошел обильный дождь, утоливший жажду войска, и заблистала молния, поразившая врагов. Об этом свидетельствуют, говорит Евсевий, как христианские, так и языческие писатели. После этого, по Евсевию, Марк издал указ, прекращавший гонение на христиан и запрещавший даже доносить на них под угрозой смертной казни (Евсев. V, 5). Что действительно в названной войне Марка с маркоманнами и квадами произошло событие необычайного характера – спасение войска от жажды благодаря дождю, – это несомненно. Об этом согласно говорят и языческие, и христианские писатели. Но чтобы император Марк приписывал это спасение молитве христианских воинов – это доказано быть не может. Язычники спасение войска приписывали действию своих богов. Сам Марк подобное убеждение высказал в том, что приказал вычеканить монеты, на которых Юпитер изображен поражающим молниями врагов; тот же император в своих «саморазмышлениях» приписывает свою победу над квадами именно богам и Фортуне. Другие язычники приписывали происшествие их богам, их Юпитеру, молитвам императора или языческого войска. Существовали, наконец, изображения, на которых император представлен молящимся, а войско собирающим дождь в свои каски162. Значит, император отнюдь сказанного события не мог приписывать христианам. Если же сами христиане, как, например, апологеты Аполлинарий и Тертуллиан, приписывали событие действию молитвы христианских воинов, находившихся в войске, то это имеет мало значения в разбираемом вопросе. Да притом христианские писатели не имеют достаточных оснований для своего утверждения. Аполлинарий Иерапольский, по Евсевию, основывает свое мнение на том, что один легион – мелитинский, носил название громоносного (Евсев. V, 5) – fulminatrix, но такое название легиону дано не при Марке, оно встречается еще во времена Августа, да и произошло оно не от fulmen – молния, а от города Fulminea Melitena, так как вообще в древности название легионам давалось от местностей, где вербовались солдаты163. Тертуллиан же в своей'Апологии» (гл. 5) основывает свое мнение на том, что с именем Марка ходило послание, в котором будто бы данное чудесное событие приписывалось молитвам христианских солдат, но это невозможно, чтобы Марк приписывал событие действию молитв христианских солдат, когда из других источников несомненно известно, что он приписывал событие действию языческих богов и своих молитв. По всей вероятности, Тертуллиан в самом деле имел под руками послание Марково, но в нем говорилось вообще, что солдаты спаслись от гибели молитвами, а Тертуллиан в своих целях, именно как апологет и ходатай за христиан, в солдатах, о коих упоминал Марк, увидел христиан-солдат164. Итак, нет никаких действительных оснований предполагать, чтобы событие, случившееся в войне с названными выше народами, повлияло благодетельно на положение христиан во времена императора Марка Аврелия. Да этого и в самом деле не было. Вот очень твердое доказательство. Война с маркоманнами и квадами была на 14-м году царствования Марка Аврелия, а сильнейшее гонение его в Галлии падает на 17-й год его царствования – значит, чудесное событие с войсками нимало не изменило политики Марка Аврелия к христианам. Правда, для доказательства своей мысли, что гонение на христиан прекратилось после сказанного события, Евсевий (V, 5) ссылается на указ, изданный будто бы Марком и заключающий в себе запрещение делать доносы на христиан под угрозой смертной казни; но этот указ подложный – это ошибка Евсевия165. В заключение нужно сказать, что и сам Евсевий не совсем уверен в том, о чем мы выше рассказали с его слов; он замечает: «Впрочем, об этом пусть думает, кто как хочет». Итак, было бы неосновательно утверждать, что будто гонение Марка во вторую половину его царствования прекратилось или ослабело: этого вовсе не было.

* * *

107

Capitolini Marcus Antoninus philosophus, cap. 12, 24. (В Historia Augusta).

108

Ibid., cap. 18.

109

Vulcatii Gallicani De vita Avidii Cassii, cap. 12 (B Historia Augusta).

110

Philosopham aniculam. См.: Vulcatii, cap. 1.

111

Так характеризует Марка Аврелия Pressense. Op. cit. III, 105.

112

От Марка Аврелия сохранилось до нас одно сочинение, которое заглавляется в изданиях неодинаково: Το έαυτὸν. Оно переведено на русский язык под заглавием: «Размышления императора Марка Аврелия о том, что важно для самого себя». Перевод кн. Урусова. Тула, 1882. Но, к сожалению, перевод сделан с пропусками. В дальнейшей речи мы будем цитировать этот перевод, за исключением тех случаев, где то или другое нужное для нас место опущено переводчиком. Тогда мы будем ссылаться на другое, Кембриджское издание. Сейчас приведенное место в переводе – кн. XII, гл. 20.

113

Размышления. I, 14.

114

Свидетельство Аммиана Марцеллина. В Allg. Gesch. Neandera. I, 58, 59.

115

Capitolini Marcus. Ant., cap. 13.

116

Aube полагает (Р. 355), что благочестие Марка Аврелия было лицемерное, но это утверждение идет вопреки фактам, какие сообщаются древними историками.

117

Ренан справедливо замечает, что «философия, завоевавшая столь полно сердце Марка Аврелия, была враждебна христианству». Renan. Marc Aurele. Paris, 1882. P. 53.

118

Язычники смотрели на христианство как на одну из иудейских сект (Тертуллиан, см. его и другие сочинения).

119

«Совсем не так трудно освободиться от всякого непотребного, навязчивого помысла, нарушающего внутренний мир твой, и немедленно восстановить таким образом ясность и спокойствие духа» (V, 2). «Пойми, что ты давно мог бы освободиться от своих пороков. (Даже) твоей бездарности достало бы вполне на самоисправление» (V, 4). «Остановись, войди в себя, посоветуйся с совестью, прибегни к разумению, и ты не впадешь в ошибку и не совершишь неправды» (X, 7).

120

Размышления. IV, 35.

121

Размышления. II, 10; IX, 3; XI, 3.

122

Определяя отношения Марка Аврелия к христианам, Марка, который, будучи человеком мягким и гуманным, заявил себя такой жестокостью к христианам, не следует упускать из внимания еще следующего замечания Марка же: «В одном и том же человеке совмещаются и необузданность, и кротость» (I, 5).

123

Epistola Marci Ant. См.: Vulcatii Gallic, de vita Avidii, cap. 5.

124

Размышления. II, 7; IV, 10.

125

Marci Antonini De rebus suis (Τϖν έαυτо́ν). Cantabrigiae, 1652. Lib. IX. С 23; VI, 54.

126

Закон этот приводится у Pressense. Op. cit. Ill, 111. См. также Zeitschrift fflr wiss. Theolog. 1881. Heft. III. S. 325 (Hilgenfeld).

127

Эту сторону дела прекрасно раскрыл Keim. Rom und das Christenthum. S. 604–607. Ср.: Pressense. Op. cit. Ill, 111. Впрочем, встречаются ученые, которые отвергают, что Марк издавал новые указы против христиан, и утверждают, что при нем гонение происходило по традиции, по давнишнему указу Траяна. Таких воззрений держится Aube (Р. 388). Главным доказательством его воззрений служит то, что при конце царствования Марка Аврелия проконсул Галльской провинции (в 177 г.) обращается к императору с вопросом, как ему поступать с христианами, обвиняемыми в тяжких преступлениях; если бы Марк издавал определенные указы против христиан, заключает Обэ, не к чему было бы проконсулу обращаться к Марку с вышеуказанным вопросом. Но, как видно из Евсевия (V, 1), недоразумение проконсула Галльского касалось не общего вопроса, как поступать с христианами, а более частного, именно: как поступать с теми из христиан, кои оказывались римскими гражданами, а также с теми из христиан, кои отреклись от веры после устрашений (См.: Keim. Rom... S. 618).

128

Ruth. Reliquiae Sacr. I. P. 128.

129

Neander. Op. cit. S. I, 62; Аиbe. Op. cit. P. 382.

130

Почти такие же черты гонения, какие указываем мы, указывает и Hilgenfeld. Zeit. f. wiss. Theol. S. 327.

131

До последнего времени в науке единодушно утверждалось, что год смерти Поликарпа относится к 166 году, опираясь на авторитет Евсевия и Иеронима, из которых первый в «Церковной истории» и «Хронике» относил год смерти Поликарпа на 166 год, а Иероним только на год разнился в счете от Евсевия, относя кончину Поликарпа к 167 году. Но в недавнее время произошел сильный раскол в науке по указанному вопросу. Главным виновником раскола сделался французский ученый Ваддингтон, который в 1867 году напечатал Memoire sur la chronologie de la vie rheteur Aelius Aristide (в Memoires de l'institut de France. Academie des inscriptions). В этом сочинении на основании исследованного им труда древнего ритора Аристида, в котором упоминается некий проконсул Смирнский (собственно Азийский) Стаций Кодрат, а этим именем называется и тот проконсул, какой встречается и в актах Поликарпа (в appendix'e), при помощи некоторых искусных комбинаций, Ваддингтон доказывал, что этот проконсул исправлял свою должность не позже 155 года, а следовательно, выходило, что и Поликарп пострадал в этом же году (т.е. совсем в другое царствование, именно Антонина Пия). В первое время впечатление от ученых выкладок Ваддингтона было громадно в ученом мире. Можно сказать, вся западная наука сдалась на капитуляцию Ваддингтону. Ренан (Antechrist. Р. 207. Paris, 1873), Обэ (Р. 325), Гильгенфельд, Гебгардт, Липсиус, Гарнак – все разом признали полнейшую верность и убедительность вычислений Ваддингтона. Но такое восторженное и доверчивое отношение к ученому открытию Ваддингтона продолжалось недолго. Появились скептики, начались новые расследования (можно сказать, что о годе смерти Поликарпа возникла литература столь обширная, что она дала бы достаточный материал даже для диссертации на степень доктора богословия), новые справки и проверки, и слава Ваддингтонова открытия начала меркнуть. Самый сильный удар Ваддингтону, победоносный удар, нанес известный Keim (Aus dem Urchristenthum. Zurich, 1878. S. 90–170), одновременно с Кеймом выступил на борьбу с Ваддингтоном и его приверженцами Визелер (Die Christenverfolgungen der Casaren. Giitersloh, 1878. S. 34–101), затем Ревиль, посвятивший вопросу целую диссертацию (Reville. De anno dieque, quibus Polycarpus Smyrnae martyrium tulit. Genevae, 1880), потом Ульгорн (Real-Encykl. Band. XII, art. Polycarp, 1883). Соединенными усилиями этих сейчас названных ученых выяснилось следующее: 1) Доказательства Ваддингтона, что Кодрат был проконсулом в 155 году, основываются на весьма шатких основаниях (Reville, 47; Wieseler, 72–73). 2) По вычислению Ваддингтона днем смерти Поликарпа выходит суббота, но суббота простая, а по актам Поликарпа ясно видно, что это была Великая суббота, предпасхальная (Reville, 49). 3) Из биографии Поликарпа известно, что он предпринимал путешествие в Рим в правление папы Аникета, но папа этот вступил на кафедру, по лучшим новейшим исследованиям, именно в 155 году; следовательно, если допустить, что Поликарп пострадал в 155 году, то вместе с тем придется допустить следующие невероятные вещи: в 155 году Поликарп путешествует в Рим (несмотря на свою преклонную старость, какой он достиг пред кончиной), здесь пребывает некоторое время, ибо он, сколько известно, опровергал в Риме еретиков, затем снова возвращается домой и пред Пасхой того же года принимает мученическую кончину. Точно страница из Робинзона! (Uhlhorn; Reville, 63–64; Keim, 150 – 151). 4) Содержание мученических актов Поликарпа приличествует временам Марка Аврелия, и ни мало – временам Антонина Пия, например, в них ясно видно, что монтанизм уже начал действовать, но нельзя указать никаких следов существования монтанизма ранее царствования Марка Аврелия, или: на Востоке, в особенности в Смирне, в 155–156 году свирепствовала чума, а этим как нельзя больше объясняется та ярость Смирнской толпы против христиан, которая (ярость) в таких чертах описана в актах Поликарпа (Keim, 148–156). 5) Вычисления Ваддингтона составлены с полнейшим пренебрежением к церковным писателям и церковному преданию (Ульгорн, Ревиль). Вследствие всего этого наука снова возвращается к прежнему мнению, что Поликарп пострадал в 166 году.

132

Даже ученые-скептики отдают дань уважения актам Поликарпа. Кейл говорил: «Акты эти в высшей степени назидательны, прекрасны, в высшей степени просты и правдивы» (Aus dem Urchrist. S. 95); в противоположность легендарным сказаниям, «они носят характер точной истории» (Ibid. S. 97); «большая часть содержания их отличается достоверностию» (S. 131). Лишь разве мученические акты св. Иустина и Лионских мучеников могут быть поставлены выше актов Поликарпа по своей достоверности (S. 95).

133

Dressel. Opera patrum apostolicorum. P. 405. У Дресселя напечатан (Р. 391 – 407) полный текст мученических актов св. Поликарпа (De martyrio Sancti Polycarpi epistola circularis), которым мы и будем пользоваться в нашем исследовании. Некоторые ученые полагают, что акты Поликарпа составлены не в год смерти Поликарпа и даже не вскоре после нее, а значительно позже. К таким ученым относится Кейм. В сочинении «Aus dem Urchrist.» он указывает следующие признаки сравнительно позднего появления актов: 1) в актах слишком кратко говорится о тех филадельфийцах, которые пострадали одновременно с Поликарпом, из чего будто бы следует, что акты составлены тогда, когда подробности смерти филадельфийцев значительно забылись (S. 111); 2) в актах употребляется выражение «кафолическая Церковь», которое будто во времена Поликарпа не употреблялось (S. 116); 3) здесь слышится протест против тех, кто сами напрашивались на мучения, и также протест против неумеренного почитания мучеников. Но такого рода протесты, по мнению Кейма, появились много позже (S. 119–123). Из этого Кейм выводит заключение, что акты появились не ранее середины III века, хотя он признает достоверность их содержания. Но все доказательства Кейма натянуты и искусственны. 1) Кратко говорится в актах о филадельфийцах, вероятно, потому, что их кончина не ознаменовалась ничем необыкновенным, в особенности по сравнению со св. Поликарпом, так что не было необходимости много распространяться об их кончине. 2) Сам Кейм допускает, что выражение «кафолическая Церковь» стало употребляться в церковной литературе со времен императора Коммода (180 года) (S. 116): почему же за несколько лет пред тем, как составлены акты, не могло быть употребляемо то же выражение «кафолическая церковь»? 3) Протест против тех, кто сами напрашивались на мучения, был весьма уместен и тотчас после смерти Поликарпа (как это будет доказано ниже), а протеста против неумеренного почитания св. мучеников мы и совсем не усматриваем в актах Поликарпа. Не находят в мученических актах Поликарпа ничего такого, что побуждало бы относить время их происхождения к эпохе III века, такие ученые, как Ширер, Гебгардт, Цан, Гарнак, Визелер (Herzog. Encykl. art. Polykarp.). Впрочем, с другой стороны, едва ли есть основания утверждать, что акты составлены в год смерти Поликарпа, так как доказательств на это в самих актах нет (Reville. P. 18).

134

Конец актов, или так называемый appendix (прибавка), считается, и справедливо, позднейшей приставкой (cap. XXI и XXII Дресселева издания). Основания для такого признания следующие: 1) Этой прибавки не знал Евсевий, поместивший в своей истории почти в полном виде акты Поликарпа, и нельзя представить, зачем бы он мог выбросить эту прибавку, если она существовала в той редакции актов, какая была под руками Евсевия; прибавки этой не знал и Иероним. 2) Она излишняя, так как XX глава актов представляет собой формальное заключение актов. 3) В ней находится явная несообразность: утверждается, что Поликарп пострадал «в Великую Субботу» (согласно с актами), но при этом прибавляется, что это было во 2 день месяца Ксантика (6-й месяц так называемого македонского года), а это соответствует 23 февраля, на какой день «Великая» Суббота никогда не приходится. Вся эта прибавка возникла, по мнению ученых, не ранее 400–450 годов. Другие более специальные подробности касательно appendix'a см.: Keim. Aus dem Urchristenthum. S. 138–141, 158–163; Reville. Op. cit. P. 29–30, 31–35.

135

Впрочем, Кейм доказывает, что чтение «как хлеб испекаемый» находилось в первоначальном тексте и лишь почему-то опущено Евсевием; основанием для этого Кейму служит то, что дальше говорится о благовонии, распространившемся при сожжении мученика, т.е. он хочет сказать, что первое явление (или выражение) гармонирует со вторым (Aus dem Urchrist. S. 94).

136

Ученый мир узнал о хранящейся в Московской Синодальной библиотеке рукописи «Акты мученические Поликарпа» благодаря сообщениям, которые сделал о них Гебгардт в Zeitschrift fur die historische Theologie, в статье «Collation einer Moscauer Handschrift des martyrium Polycarpi» (1875. S. 355–395). В этой статье Гебгардт указал существенную разницу между Московским кодексом и изданием актов Поликарпа, сделанным Дресселем, и нашел, что Московский кодекс весьма близок к Евсевию, и тем доказал его высокую древность. В науке этот кодекс пользуется большим уважением.

137

Dressel. P. 402, примеч. Вследствие указанных достоинств Евсевиевой истории, передающей повесть о Поликарпе, пользуясь Дресселевым изданием актов Поликарпа, мы, где следует, будем держаться Евсевия.

138

Кейм отрицает мысль, что гонение в Смирне было лишь проявлением ярости толпы, и утверждает, что «оно укладывается в обычные правовые формы» (Rom und das Christ. S. 587).

139

Выражение подлинника παιδάρια в русском переводе Евсевия передано словом «мальчики», вследствие чего получается смысл неточный.

140

Странным представляется допрос исповедника в амфитеатре; поэтому Ренан предполагает, что допрос происходил близ амфитеатра, где помещалась судебная камера проконсула. L'eglise chretienne. Paris, 1879. P. 457.

141

Имя проконсула Азийского ни разу не упоминается в актах, в appendix'e же он назван Стадием Кодратом. Полагают, что позднейший сочинитель арpendix'a произвольно взял имя проконсула (Keim. Aus Urchrist. S. 157). Если так, то какую цену имеют в церковно-исторической науке старания Ваддингтона определить время жизни проконсула Кодрата?

142

Что указывается этим числом: долгота жизни Поликарпа или что другое, например, период принадлежности его к Церкви? Если первое, то как он мог быть учеником не только Иоанна Богослова, но и других апостолов? (Евсев. V, 20). Остается, кажется, предполагать второе и утверждать, что возраст его был свыше 86 лет. Нужно сознаться, что Ваддингтоновская гипотеза о том, что Поликарп почил в 155 году, более просто решает этот вопрос. Это единственный пункт, где сказанная гипотеза была бы небесполезна.

143

Акты именуют его азиархом Филиппом, а в другом случае архиереем. Азиархами назывались председатели общественных собраний в Асийской провинции и жили они в городе Траллы. Архиереем же азиарх назван вероятно потому, что этот последний в известных случаях исполнял должность жреца.

144

Евсевий. Церк. ист. IV, 27; Keim. Aus dem Urchrist. S. 153.

145

Такого рода воззрения встречаются у монтаниста Тертуллиана.

146

Все эти изречения опущены Евсевием (IV, 15) при передаче содержания актов Поликарпа и, полагаем, опущены неспроста, а тенденциозно. Этот взгляд, проводимый актами, не нравился Евсевию, так как он в своих исторических трудах (например, о Палестинских мучениках, гл. 4 и 5) с похвалой отзывается о тех, кто сам напрашивался на мучения во время гонений. Имея такое отношение к указанному явлению, при встрече с противоположным взглядом ему ничего не оставалось делать, как по возможности устранить его. Так он и сделал при передаче содержания актов Поликарпа.

147

Акты Лионских и Вьеннских мучеников составляют, быть может, единственный документ этого рода, пред которым замолкает всякий скепсис и гиперкритицизм. Обэ (Р. 337) говорит: «Это памятник конца II века, современный тем фактам, о которых здесь рассказывается, памятник несомненной подлинности». Ренан (Marc Aurele. P. 339–340) не без пафоса замечает: «Это один из необыкновеннейших документов, какого нет ни в одной литературе» (C'est un des morceaux les plus extraordinaires, que possede aucune litterature), «это перл христианской литературы II века». Ле-Блан называет их «произведением, поразительным по своей искренности» (Le Blant. Les actes des martyres. Paris, 1882. P. 37).

148

Keim. Rom. und das Christenthum. S. 621.

149

Mohler. Patrologie. Regensb., 1840. S. 413.

150

Обэ полагает (Р. 377), что в это время совершался здесь ежегодный праздник, посвященный храму Августа.

151

О малоазийском происхождении Галльской церкви обстоятельно говорят Обэ (Р. 379) и Ренан (L'eglise chret. P. 467).

152

Не без значения должно оставаться и то, что послание галльских христиан адресуется Церквам азийским (в тогдашнем смысле) и фригийским (Евсев. V, 1), а известно, что монтанизм именно и возник во Фригии.

153

Ruinart. Acta martyr. P. 105–107.

154

Mohler. Partologie... S. 191.

155

Texte und Untersuchungen zur. Gesch. der. altchristlichen Literatur. Band I. Heft. 1–2. Anmerk. 1882. Leipz. S. 143.

156

Св. Ириней, 1,31; Тертуллиан. Против Валентиниан, гл. 5. Но актов св. Иустина Евсевий совсем не знал.

157

Против эллинов, гл. 19; Ср.: Евсев. IV, 16.

158

Texte und Unters... S. 194.

159

За исключением, впрочем, пролога и эпилога актов: эти части актов Гарнак считает не принадлежащими по своему происхождению II веку.

160

Texte und Unters... S. 194.

161

До нас сохранились, в качестве принадлежащих к изучаемому нами гонению, мученические акты Симфариана (Ruinart. Р. 125–28), исповедника из Лионской области, подлинность которых, хотя и не без оговорок, защищает Неандер (S. 63), и еще акты Епиподия и Александра (Ruinart. P. 120–23), мучеников из города Лиона, но эти акты носят довольно ясные следы позднего происхождения и потому не могут рассматриваться наукой как важные документы при изучении гонения Марка Аврелия.

162

Эта сторона дела превосходно разработана в науке. См.: Aube. Op. cit. Р. 364–371; Renan. Marc Aurele, chap. XVII; Keim. Rom und das Christ. S. 628–630; см. примечания Валезия к изданию «Церковной истории» Евсевия в патрологии Миня (Т. 20); Чельцов. Церк. история. С. 161–163 (Петерб., 1861) и пр.

163

Это разъяснено в вышеуказанных примечаниях Валезия.

164

Догадка Неандера. Op. cit. Bd. I. S. 64.

165

Указ подобного содержания (его-то, без сомнения, и имеет в виду Евсевий, но не приводит буквально самого указа) с именем Марка Аврелия приложен ко Второй Апологии Иустина-философа, но этот указ не мог быть помещен в апологии самим Иустином, потому что он скончался мученически за несколько лет до войны Марка Аврелия с маркоманнами; да, есть все основания признавать этот указ неподлинным: «Слог его варварско-греческий, содержание невероятно и вычурно, так что подложность его бросается в глаза с первого взгляда», – говорит Гейнихен (Commentarii in historiam Eusebii ad lib. V, cap. 5. Lipsiae, 1870).

Комментарии для сайта Cackle