Амфилохии 182–187

Мы богословствуем, что Божество есть одно и три: одно же и три применительно к этому сверхъестественному Богоначалию наше богословие священнословит, понимая одно или три не в собственном смысле, как у собственно и по природе исчисляемых вещей (ибо сверхначальное Благоначалие утверждено неизреченною мерою всеконечно превыше всякого числа и единиц, которые восполняют части числа и всякого иного количества), но через «одно» позволяет символически выразиться Его потаенности и невыразимости, и неисходимости, и (как и сказать?) сосредоточенности в Себе, и сокрытой молчанием природе, Которая превыше всякого ума и мышления. «Три» же священным словом тайноводствует и раскрывает Его изъявительную благость и исхождение, и простирание, не всем блеском озаряя, но насколько человеческая природа может воспринять, посредством чего созидательная и Самоипостасная Сила и Промысл сияет вместе с живорождающим и содержащим все действием. Ибо пребывание в невыразимой потаенности и совершенная неподвижность как скрывается в чертогах молчания, так же и недоступна никакому разуму, потому что нет ума, восходящего в то, что превыше ума. Посему в первую очередь боголепное представление созерцает пребывание, стояние, неподвижность и тождество и, насколько возможно человеческой природе воспринять премирные лучи осияния оттуда, совместность пребывания, стояния и неподвижности. Затем же оно священнолепно рассматривает единовидную и богодейственную инаковость и нераздельное движение в неподвижных Ипостасях, неизреченно и без всякого течения боголепно источаемое из потаенности как из источника. Итак, Божество есть одно и три не в смысле арифметического словоупотребления (οὐ κατὰ τὴν ἀριθμητικὴν τεχνολογίαν).

На это, стало быть, намекая, и до нас таинник неизреченного великий Дионисий, посвященный тайноводителем несказанных¹, говорил, что Виновник по превосходству всего умопостигаемого «не есть ни одно, ни единство»², полагая Его выше всего у нас драгоценного и, совершенно ясно, прежде всего и соисчисления. И вновь: «Мы видим Богоначалие священно воспеваемым как Единицу и Единство из–за простоты и единения сверхъестественной бесчастности, от которой мы как от единотворной силы соединяемся и, когда разделяемые наши инаковости премирно сворачиваются, связуемся в боговидную единицу и богоподражательное единение. Как Троицу же» – заметь, ведь он не говорит, что «как исчислимую», но «из-за триипостасного изъявления пресущественного родительства, от которой есть и именуется всякое отечество на небесах и на земле (Еф.3:15)»³. И много такого можно найти у боговещанного и достойного Павлова тайноводства зрителя незримых.

А что Троица не относится к исчисляемым в собственном смысле, и из вышесказанного можно усмотреть, и различные другие показывают рассуждения. Ведь применительно к исчисляемым в собственном смысле, как, скажем, людям или ангелам или многому другому, мы можем сказать и «троица ангелов», и «троица людей», но и «три ангела», «три человека»; о превышающей же всякий ум и всякое число Пресвятой Троице никто из благочестивых не сказал бы ни «Троица Богов», ни «три Бога». Опять–таки, принимаемые в Пресвятой и Животворящей Троице Лица, сохраняя [Свои] особенности ненарушимыми и неприкосновенными, как бы проницают Друг Друга: вся исполняет Отец, вся исполняет и Сын, так же и Дух Святой; и наоборот, где присутствует Дух, там и Сын, и Отец, но и в том, в чем присутствует Сын, с Ним и Отец, и Дух, – а у исчисляемых в собственном смысле ни о чем таком нельзя даже подумать.

К тому же у исчисляемых в собственном смысле бывает и прибавление, и отнимание исчисляемых, а у пресущественной и непостижимой Троицы как вообще можно это помыслить? И много такого еще можно было бы усмотреть.

«Один» и «три», богословствуемые о Богоначальной природе, не суть собственно число и не начало числа, но «один» есть символ немыслимой потаенности и намекает на неизреченность существования, а «три» распростирает изъявление и приоткрывает для делимых знание о неделимом и непостижимом Божестве. Ибо проявляется превосходящая ум и всякое постижение сущность, распростираясь наименованием Отца, и Сына, и Духа, так же как «одним» стягивается в потаенное и немыслимое, даже примышлением не лишаясь сверхъестественной потаенности. И когда имена отличаются друг от друга, через них богословствуется несказанная и несовпадающая совместность подразумеваемых и неумножаемое, не покидая единства, выступает, без умножения умножаемое троицей: и одно производит три, а три не отступают от простоты и совместности одного. Поэтому Бог поистине несообщителен – ведь ничего такого нет среди творений. Если же Божество было бы только одним или тремя, то повело бы за Собой тысячи общников, и творение являло бы Творца в одном ряду с собственными свойствами.

Если Бог и Божество во всех сущих и все проницает, что удивительного, если среди людей как человек? Ибо бытие во всем и прочее знает и речь о создании, а среди людей – восприятие творения по человеколюбию и причастие и приобщение к рождению, которое Он Сам сотворил, приемлющему вторую честь после первого. Из которых первую честь даровала созидающая десница, а вторую – Он Сам Своим происхождением. Посему как мы Его называем Создателем, потому что Он сотворил сущее из не–сущего, хотя происхождение гораздо выше создания, так и из–за того, что Он облагодетельствовал людей исключительным по сравнению с другими Промыслом, хотя Рождество от Девы и несказанное Рождение выше человеческого рождения, мы говорим, что Пребезначальный родился и Создатель природы стал человеком. Но мы не обожествляем человека, вовсе нет (ибо это поистине невозможно и не выдерживает суда разума), но исповедуем, что Бог произошел как человек, что и легко Богу, сотворившему природу, и провозглашает великое расположение человеколюбия.

Полагаю, что никто настолько не лишен Бога и Божественного озарения, чтобы не понимать общим и врожденным восприятием, что Божество везде и все исполняет. Если же Бог присутствует во всех сущих, причем ничто из Его сверхъестественной природы не изменяется вместе с их изменениями, и не умаляется вместе с умалением одного по отношению к другому по убыванию, и не оскорбляется вместе с пороками, появляющимися у творений, но присутствует в сущих утвержденным превыше в невыразимом и непостижимом превосходстве блаженства и бесстрастия, и содержит их, и управляет ими, то как будет невозможно или какое нанесет поругание, если Он будет присутствовать в человеческом составе и покажет через Воплощение Свое неизреченное человеколюбие? А вернее, разве это не хорошо, разве не благоприлично?

Но это рассуждение, как, может быть, возразит кто-нибудь из считающих Воплощение невозможным и недостойным Бога, предлагает мыслить, что Божество не только вочеловечилось, но и вошло в природу всех прочих творений и приняло ее к восуществлению. Но, дорогой мой, одобряя гибкость твоего разума, я не одобряю остальные подходы, потому что ты не узнал быстро и не обратил пристального внимания на то, что отрицаешь изначальное утверждение: ведь настаивающий, что невозможно Богу воплотиться и принять человеческий облик, настолько оказывается признающим это через второе недоумение, что утверждает, что Он не принял природы никакого из прочих творений, и видящий невозможность в отношении одного подтвердил возможность в отношении всех вместе, так что возможность Богу воплотиться даже у тебя не невозможно...⁵

Поскольку лишь очень немногим доступно умом и умозрением взойти к боголепному представлению о Божестве (и это ясно из того, что даже, казалось бы, достигшие вершин человеческой мудрости имеют и сами с собой и друг с другом величайшие разногласия), Бог вочеловечился затем, чтобы не только те, кто, как кажется, превосходят других знанием, но и рядовой человек, руководствующийся больше ощущением, нежели мыслью, смог бы перейти к благочестивому и спасительному помышлению о Боге через то, что видит и слышит, восходя через чувственное к умопостигаемому и от Божиих деяний через плоть – к созерцанию сверхъестественного и бестелесного Божества. И это ясно из того, что вышло: ведь с тех пор, как Бог вочеловечился и, нося наш облик, совершил необычайные и сверхъестественные дела, человек, отбросив нелепые и многообманчивые вымыслы и далеко проводив многословный вздор и идольские выдумки, исповедует истинным Богом Бога, явившегося во плоти, и Ему поклоняется, благодаря Пришествию Его в теле и превышающих слово дел удостоившись узнать Его, а через такое знание возведенный к познанию и созерцанию незримой природы.

Но это одно. А второе то, что сильного нельзя было связать, если бы более сильный не вступил бы в это соперничество и подвиг (ср. Мф.12:29; Мк.3:27); третье же, что учение, предлагаемое зрению и слуху, гораздо мощнее и точнее того, что возвещается издалека и через посредство других. А если угодно, потому что делание добродетели подражанием гораздо доступнее и может легче совершаться, нежели то, что истребуется без подражания; а подражание людям, пожалуй, не возвысит человеческую жизнь, если никто не проделает этого по–человечески; а как осуществилось бы человеческое деяние, если бы не было вочеловечения слова? Следовательно, Вочеловечение Слова произошло человеколюбиво и непревзойденным Промыслом, как и обоживающее общение и жительство с нами.

Почему это Сын, а не иная Ипостась Троицы воплотился, восприняв нашу природу? Отчего бы это? Чтобы вышний Сын остался Сыном и внизу, воплощаемый от пречистых и девических кровей, и нельзя было уличить неизменную природу в том, что она приняла какое–либо изменение или превращение от измененного отношения⁶.

Итак, это одно; а другое, что именно Сам Создатель и никто другой должен был воссоздать сокрушенное создание; если же Один создает, а Другой воссоздает, то нужда в другом показывает, будто у него нет того, что было у создавшего, а что дарует воссоздавший, того не было у создавшего. Но ничего такого нет в Богоначальной и Вседержительной Троице: создает Сын, присутствует же и Отец, и Дух; воссоздает снова Дух, благоволят же и содействуют воссозданию и Отец, и Дух. Един совет Троих, едина держава, не иное действие, одно царство.

Опять-таки, поскольку Сын Отца есть Слово, то воззвать впавших в бессловесность подобало Слову: ибо бессловесность упорядочивается словом и исправление отпавших от благодати имеет отношение к Слову.

Ясно, что Воплощение Слова относится лишь к человеческому спасению. Итак, если бы человеческую природу воспринял Отец или Пресвятой Дух, то наш род или не получил бы никакой пользы, или даже представил бы себя настроенным на нечто более тяжкое. Ведь если бы облеченный в плоть и присутствующий в жизни говорил: «Я Отец Божий» или, при том что груз плоти был видим, говорил: «Я – Дух», как иудей вообще вынес бы даже на слух воспринять звучание таких слов? Ведь если когда Спаситель называл себя Сыном Божиим, как и они многократно именовались, они, разжигая в себя ярость, вели гнев к убийству и кричали: не за доброе дело хотим побить Тебя камнями, но за богохульство и за то, что Ты, будучи человек, делаешь Себя Богом (Ин.10:33), какое бы из безобразий они пропустили, на что бы не осмелились, какое учение или законодательство потерпели бы принять, если бы старающийся о спасении [нашего] рода провозгласил себя Святым Духом или Отцом Божиим? Итак, человеколюбивая и всесвятая Троица устроила и воплощение, и воззвание наше именно через Того, через Кого знала, что мы вернее стяжаем спасение.

С другой стороны, тем, кто уклонился и впал в бессловесность было более естественно Словом освободиться от бессловесия, ибо из–за этого было устроено так, что Восседающий на Херувимах возлег в яслях бессловесных и Создатель всякой твари лежал спеленутый среди бессловесных животных.

Можно было бы обоснованно помыслить, что надлежало тем, кто возник по образу Божию и благодатью, но исказил и извратил подобие, вернуться к древнему облику и благолепию благодаря непременному и природному Образу Отца.

А ты сообрази и вот что: поскольку Сын есть Судия живых и мертвых (ибо сказано: весь суд отдал Сыну (Ин.5:22)⁷, потому Тот, Кому предстоит судить и выносить приговор прожившим жизнь, именно Он должен был являться Законодателем и Наставником надлежащих деяний, призывая к подражанию им не на словах (ведь это стало заботой и старанием и для многих других, и вообще, большинству затруднительно исполнять слова на деле), а на деятельных примерах, исполнитель которых в жизни стал бы и учителем, увещающий видится отнимающим всякие предлоги к прегрешению, как и подражание делает легче. Но и показавшим любовь, которую хранит к учащимся и подражающим, таким образом он познается лучше.

Но, конечно, и потому, что Сын есть Премудрость и одушевленный и непременный Образ Отца⁸ следовало, чтобы душа, образованная и украшенная по образу Божию, претворившаяся же поддельными красками и неподлинными цветами в уродство и безобразие греха, по этой причине через Него была избавлена от срама, и чтобы Он, как бы приложив руку Писания к истлевшему и испорченному начертанию, возобновил его и снова живописал в древнюю красоту, и человеколюбиво изображенный, безрассудно же поруганный и загрязненный образ обратил к Себе и восстановил вновь в изначальном благородстве.

Но ведь и если бы за нас воплотился Дух или Отец, ничего из призывающего их к спасению не осуществилось бы, когда этому противилась бы человеческая немощь или воля, настроенная на злобствование: ибо как было бы выносимо для иудейских ушей, если бы намеревающийся спасти, придя во плоти, говорил бы, что явившийся Моисею на горе Синайской, Которого они знали и призывали как Бога всяческих, Тот Самый общается с людьми как человек, и Он же есть в древности перстом начертавший скрижали, которые несли божественные законы, и бичевавший ради них египтян казнями, и благоволивший им идти пешком по влажной природе моря, не замочив стопы, и какие еще чудеса творило им Божество для возведения к богопочитанию?⁹ Как бы они послушались говорящего это? Какие только бесчинства не побуждались бы делать? Если когда Спаситель называл Себя Сыном, хотя неблагодарный и неразумный Израиль часто именовался сыном, они нападали и на это выражение, и роптали на истину, и возводили на говорившего вину в богохульстве, то до какой вершины зла они не взошли бы, если бы воспринявший нашу плоть и пришедший спасти человечество объявил себя Отцом? Вот поэтому, насколько можно понять человеческими размышлениями, человеком становится не Отец, но Сын, чтобы спасительная проповедь была наиболее приемлема для людей и владычное и человеколюбивое дело, превосходящее всякое понятие о милости и промысле, было доведено до конца.

Точно так же, если бы Дух Святой совершил воплощение, то у иудеев был такой же предлог для неблагодарности и неверия и прибежище для негодования и наглого поведения, казалось бы, отвращающее обвинения: ведь даже если они имели у себя в уме некое смутное представление о Святом Духе, но что Он выше человеческой природы и что нет ничего общего у плоти и духа, они узнавали, слушая пророческие вещания, и воображали относительно Него некую Божественность, когда то Исаия возвещал: Дух Господа Бога на Мне, ибо Господь помазал Меня (Ис.61:1), то Давид: Духа Твоего Святого не отними от меня (Пс.50:13), и Моисей, описывая миротворение: Дух Божий носился над водою (Быт.1:2), и множество другого. Из этого они заключали, что природа Духа более Божественна, нежели человеческая, хотя к Его богословию в чистом виде не возводились. Больше же фарисеи высмеивали бы и издевались бы над таинством и, если бы им кто позволил, руками и зубами растерзали бы и разорвали явившегося, поскольку они не терпели ни говорить, ни принимать в мыслях, что Он вообще существует, как и ангельская природа. Итак, поскольку воплощение Отца и Духа было для иудеев совершенно неприемлемо и спасение рода, которое было целью и Промыслом Божества и ради которого осуществилось истощание Неистощимого, когда воплотился Сын, не могло быть принято, Сын обоснованно и по другой великой премудрости, неизреченной и непостижимой человеческими помышлениями, благоволением Отца, действием же Всесвятого Духа восприняв нашу плоть, устроил общее спасение рода.

Photii Epistulae et Amphilochia. Vol. IV / ed. B. Laourdas, L. Westerink. Lipsiae, 1986.