Отныне окончание каждого учебного года будет законченным моментом в истории нашего заведения и временем для решения ваших судеб…
Многие из вас, – в настоящие минуты в последний уже раз предстоят здесь в качестве воспитанников школы, приносят последнюю молитву в том храме, пред святыней которого молились так долго и так часто…
Вас ожидает первый решительный шаг в вашей еще молодой жизни, – и я уверен, что ваша мысль в настоящие минуты всецело устремлена в ваше будущее с вопросами, ожиданиями, недоумениями относительно этого будущего, всегда тревожного по своей неопределенности, а ныне, в переходную эпоху нашей жизни, особенно тревожного…
Минуя тех немногих, которые оставят нашу школу затем, чтобы продолжить и закончить начатое в ней образование в одном из центров русской богословской науки, – так близком к нам и пространством, и отчасти внутренним бытом1, я обращаюсь, прежде всего к тем из вас, которые уже закончили здесь свое научное развитие и из школы прямо должны перейти в жизнь, – на то великое служение, для которого и устроено собственно наше учебное заведение.
Но..., не о величии этого служения я хотел бы говорить с вами в эти последние минуты вашего пребывания среди нас. И о величии пастырского служения, равно как и о том, в чем должно состоять оно, вы уже слышали, слышали много, – а трудно передать в короткой беседе то, что служило содержанием целой науки и притом, не одной науки. Если бы, впрочем, мне нужно было в последние минуты вашей жизни среди нас вкоротке напомнить вам о том, что было предметом науки о пастырстве, священстве, я сказал бы вам следующее не многое; вы должны быть для остального общества представителями высших, идеальных начал человеческой жизни, т. е. того, что не дает человеческой мысли затеряться среди дробных явлений материи, того что единственно препятствует человеческому эгоизму обратить жизнь человеческих обществ в одну чисто животную «борьбу за существование», что единственно благородит эту жизнь мыслью о небе, о том, что есть нечто высшее обычных земных, эгоистических, меркантильных расчетов, того без чего наша жизнь сделалась бы бесплодным и бездельным процессом, за которым одно ничтожество, того наконец, без чего не только умерли бы все, так называемые нравственно-социальные интересы, но и едва ли уцелела бы сама наука… Вот ваше великое призвание в мире. Я, пожалуй, мог бы сократить это еще более и сказать только вот что: вы должны быть среди общества представителями духа любви. Да! Любви, потому что высшие начала жизни и проявляются в действительности, как нравственная любовь к человеку, – та любовь, что не может не скорбеть о человеческом невежестве, о человеческой испорченности, та любовь, что готова саму себя отдать на жертву ради высших целей человеческой жизни. Да! Священник, – это сердце общины, это ее друг-утешитель. Я прибавил бы к этому в заключение, что такой любви от вас давно уже ждет ваш бедный, темный, неразвитый народ, который под бременем тяготевшего над ним рабства и материальных лишений, до ныне еще сознательно и свободно на поднимал головы своей к Небу…
Но повторяю, – не об этом я хотел бы говорить с вами, потому что не об этом, по всей вероятности сами вы думаете теперь. Я боюсь, чтобы вы не возразили мне; к чему речь о пастырстве, священстве, когда это священство теперь еще далеко от нас, когда до него нужно пройти еще низшую степень служения и когда неизвестно еще, достигнем ли мы священства…
He удивительно, что новая реформа быта духовенства может порождать и порождает различного рода недоразумения. Но причина этих недоразумений, главным образом в том, что это ново, что этого прежде не было… Все новое, хотя бы и лучшее прежнего, старого, все нами не испытанное, действует на нас сначала не иначе, как так…
Священство дается не вдруг и непосредственно после того, как вы оставите школу. Но не затем ли это, чтобы возвысить до ныне униженный сан этого священства, чтобы положить конец тому печальному материальному положению русского духовенства, какого от начала христианской истории не знала ни одна христианская страна? He за тем ли это, чтобы русский священник перестал быть простым совершителем треб для народа, который смотрел на них иногда, как на какую-то непонятную для него необходимость, как на тяжелую повинность и платил за них часто с ропотом, неудовольствием? He затем ли это, чтобы русский священник перестал мыслиться, как какой-то чиновник, который поставлен у народа лишь затем, чтобы следить за важнейшими актами в жизни гражданина, – рождением, смертью, – и выдавать о том свидетельства, не более? He затем ли это, наконец, чтобы прекратить то по истине жалкое материальное положение священника, которое часто приравнивало его к быту простого поденщика, которое приковывало его мысль и чувство к земле, к вопросу о куске хлеба, отвлекая от высших интересов его служения? Да! Русское духовенство, взятое в массе, до ныне еще, кажется и не подозревало в себе того могущества, которое скрыто в нем, той нравственной власти над народом, которая гораздо выше всех высших чинов и отличий, до ныне не начинало еще, кажется, действовать на народ этим для него непривычным внутренним способом нравственного владычества… И не ужели нужно желать, чтобы продолжался этот порядок вещей, чтобы продолжалась инерция этой нравственной силы, некогда действовавшей, а затем парализованной под влиянием многих и различных исторических обстоятельств? А новый быт духовенства, требуя практической подготовки к пастырскому служению и обставляя довольством его материальное положение, и имеет в виду вызвать эту нормальную пастырскую деятельность…
Путь этого приготовления к священству лежит чрез низшую ступень служения, теперь так не почтенную, тяжелую… Но из того, что так было до ныне, не следует, что так будет и так должно быть. Воззрения на службу изменяются вместе с переменой лиц, занимающих известную должность, и с переменой обязанностей и значения, соединенных с этой должностью. В других христианских странах эти обязанности клирика исполняются лицами высшего богословского образования, с высшими учеными степенями и никто не думает видеть в этом унижение их достоинства. Я не говорю уже о том, что так было и в древней Церкви, что великие отцы Церкви начинали свое служение с тех же низших степеней. Но, что всего главнее, с этим низшим служением связана часть уже чисто пастырского служения, – учительство народа, то учительство, в котором так нуждается наша громадная страна… Вы напрасно думаете, если думаете. что кто-нибудь вполне заменит вас для народа в этом деле учительства. He кому заменить вас вполне в нашей необъятной стране, так нуждающейся в людях… Итак, вы, – начало действия той силы, великой нравственной силы, которая должна пробудить от сна спящую мысль могучего народа. Да! То могущество нашей необъятной страны, какое ожидается в будущем и которое так занимает все народы мира, то умственное развитие русского народа, которое неминуемо отзовется движением на целой, быть может, мировой истории, должно начаться с тех сел, деревень, лесных «починков», в которых живет теперь наш нынешний темный человек, пока ничем себя не заявляющий… Здесь, в этих лесах и дебрях, скрыта сила, которая должна преобразить лицо русской земли. Вы первые цивилизаторы этого многомиллионного народа… Вы деятели не для Церкви только, но и для государства, – и притом деятели, стоящие в самой основе государственной жизни. Участь даже завидная с нравственной точки зрения, приготовление к пастырству, вполне достойное того значения, к которому призывается священник, как душа общины, как ее нравственная власть и сила…
Да будет же мирен исход ваш в жизнь и да не смущается сердце ваше… Верьте, есть невидимый Правитель Церкви, Который, конечно, ко благу направляет дальнейшие судьбы Ее…
Другие из вас оставят нашу среду затем, чтобы, вместо богословской специальности, посвятить себя занятиям в других родах знания, – изучению человека в его физиологической стороне, изучению видимой природы и т. п. Наши заведения искони, со времени учреждения в России высших специальных школ, давали из себя деятелей для всех сфер знания и жизни, служа источником сил свежих, разумных. Наши заведения никогда не звали той узкой обособленности в своем устройстве, какая существовала и существует на западе в церковных школах. Быт наших духовно-учебных учреждений, служивших целям не церковным только, но и общественным, искони служил наглядным выражением того широкого воззрения нашей Церкви, по которому нет разделения между религией и наукой, между обществом и Церквью, той высокой, истинно христианской идеи, что всякое научное занятие, – изучение ли духа с его таинственными проявлениями или мертвой материи с ее механическими законами, одинаково есть, в известном смысле, служение Богу, Богу разумов, Богу истины… Новый быт наших заведений не изменил этого порядка вещей. Так было, так и будет. И, как бы ни прискорбно было, что в силу этого, нас оставляют иногда наши лучшие силы, сетовать на это мы не можем. Мы напутствуем исход их своими благожеланиями и предлагаем один совет, – не забывать среди занятий в других родах знания и жизни о том, во имя чего здесь, – у нас соединяются будущие деятели всех родов жизни, что действительно есть источная сила всей и всякой человеческой жизни, что одинаково нужно и медику, и юристу, и натуралисту, что есть единственная цивилизующая мир сила. Имя этой силе: евангельская истина, евангельская любовь…
Еще другие оставят нашу школу невольно, – вопреки своим желаниям и ожиданиям. К счастью, таких немного. Говорю к счастью, потому что невольный выход из школы воспитанников школы есть несчастье, – если не для них самих, то для самой школы. Школа существует затем, чтобы все успевали и есть страны, где хорошо организованные школы почти не знают того, что такое не успевающий, неисправимый воспитанник. К этому стремится и наш новый устав, усиливая педагогический надзор за успехами, и облегчая и осмысляя педагогические приемы. И в том нет сомнения, что вместе с временем и мы избавимся от этой печальной необходимости произносить «отлучения» от школы: нет сомнения, что с каждым годом этих отлученных будет меньше и меньше. Нынешнее явление этого отлучения есть еще результат старого порядка вещей. Правда, подобное утешение в будущем не может иметь никакого значения для тех, кто в настоящую минуту испытывает эту печальную участь. Я и не думаю утешать их, хотя мог бы сказать многое в их утешение. Я мог бы заметить, что собственно несчастья никакого нет в этом невольном исходе из нашей школы. Все вы еще слишком молоды, чтобы отчаиваться в своем будущем. Немного напряженных усилий с вашей стороны, – и участь ваша вдруг изменится. Россия слишком нуждается в людях, в молодых, свежих силах, чтобы вы не могли найти себе исхода в жизни, исхода, быть может, лучшего, чем какой ожидал бы вас при добровольном оставлении нашей школы. Мешает этому только наша сословная косность и нажитая, под влиянием сословности, инерция в жизни… Под влиянием этих сословных воззрений, мы привыкли думать, что все кончено для нас, как скоро разрывается связь с нашей средой, что под ногами нашими открывается бездна, как скоро мы принуждены оставить наше сословное заведение. Бездны в действительности никакой нет. Многое множество сфер и родов жизни зовет вас к себе. Всюду открыты двери. Кроме избитой рутинной колеи многое множество других путей. Пора уже оставить эти фальшивые взгляды, пора перестать чуждаться других сфер, как-будто не для нас назначенных, пора перестать смотреть и на наши заведения, как наше родовое достояние, как на какие то благотворительные сословные учреждения…
Все вы, наконец, на время оставите стены школы с ее монотонным порядком в жизни, с ее дисциплиной и со всем, что призывает вас к порядку. Школа на время отдает вас жизни и хорошо делает. Нужно освежить ваши напряженные силы притоком новых, свежих ощущений, которых не знает и не может знать наша школьная жизнь. И вот вы воротитесь в свои домы, к жизни семейной, с ее ласками и свободой, увидите родные поля и луга с их привольем. Хороша покажется вам эта жизнь после работы над книгой, которая казалась вам иногда скучной, после заключения в школе…
Но..., знаете ли, что несете вы с собой в свои родные дома, в свои родные леса и поля из этой школы с ее искусственно созданной жизнью?… Мысль, просвещенную светом веры, умственное развитие, чувство человеческого достоинства, – величайшие приобретения, без которых ничтожна, бессмысленна жизнь, мертва природа с ее красотами. Да! Вы воротитесь теперь в свои дома более людьми, чем прежде, более умными глазами будете смотреть на саму природу… Вот зачем нужны эти книги и эти порядки в вашей школьной жизни. Жизнь хороша, но к ней нужно приготовиться разумно; природа хороша, но когда мы понимаем ее, научаемся читать ее великую книгу, полную тайн, чудес. Возвращайтесь же из отчего крова и из под крова матери природы с новыми силами для новых и новых трудов…
А теперь еще раз, скажите хвалу нашему общему небесному Отцу за все, что совершили вы в течении протекшего года, при Его невидимой благодатной помощи.
Слава Ему, – Зиждителю и Охранителю нашей Церкви.
* * *
Примечания
Разумеется С.-Петербургская духовная академия. – Авт.