V. Письма в Брюссель 1927–1931 Некоторые письма к матери

Париж, Сергиево Подворье. 8/21 января, 1927 г.

Вчера Академию посетило горе, владыка Вениамин уехал в Сербию, быстро собравшись. Он уже давно хотел уехать из Парижа, академическая работа была ему не по духу, – хотелось пастырской, миссионерской работы и уединения.

Тебе: Вероятно и у меня что-то переменится. Хотелось бы последовать за Владыкой в Сербию и поселиться в одном из уединенных сербских монастырей. В последнее время я стал все острее чувствовать, что нельзя совместить монашество мое и священнослужение с учением в Академии. Если на мой отъезд не будет воли Божьей, я с радостью останусь и проживу здесь, сколько будет надо. Но, по-видимому (боюсь еще говорить об этом), воля Божия будет на мой отъезд. Работа над собой и духовная жизнь неизмеримо важнее наук, которые, кстати сказать, всегда смогут быть около меня, где бы я, в тишине и спокойствии не находился. Слишком много я жил в последнее время только «умственно»; надо сейчас всё внимание устремить на духовную сторону («Духа не угашайте», говорит апостол Павел). И мне не хочется угасить своего духа, который крепнет, с Божьей помощью. Что потом будет – неизвестно, нельзя говорить о послезавтрашнем и даже завтрашнем дне. Господь укажет, как Он и теперь, кажется, указывает.

Сербские монастырьки своеобразны, это скорее хутора, даже усадьбы, где живет монах, или два, или три, управляющие хозяйством и, иногда, заменяющие приходских священников. Вообще, сербское монашество в упадке в смысле духовном, но ведь я, если поеду в Сербию, поеду пожить уединенной жизнью, набраться мира и тишины, побезмолствовать с писаниями святых отцов. Для всего этого деревенская глушь какого-нибудь сербского монастырька (по выбору владыки) наиболее подходит.

Владыка, может быть, уедет и в Японию, а если будет в Сербии, то я буду с ним, что мне ценно очень. Отец Кирик написал мне, – попал как раз к случаю: «Держись за мантию Владыки Вениамина крепко и неопустительно, и спасен будешь благодатью Христовою». Как ты смотришь на все это?²⁶

У нас окончились вакации, начались занятия. Служил литургию каждый день и прочие службы почти всю неделю. Всё – слава Богу.

Твой Иоанн

Париж, Январь 1927 г.

На днях поехал к митрополиту Евлогию и беседовал с ним. Он сказал, что вполне понимает мое стремление к уединению, но просит меня подождать «по крайней мере до Пасхи», с окончательным решением. Мой отъезд может вызвать некоторый нежелательный, сейчас, отзвук в Академии, – его могут истолковать по злобе дня. На следующий день был у меня разговор с о. Сергием Булгаковым. О. Сергий очень разволновался, когда узнал, что я имею помысел уехать из Парижа. Наговорил мне кучу всяких вещей и хотел, чтобы я дал ему обещание не уезжать до конца учебного года. Я ему определенно ничего не обещал, но выразил «внутреннее удовлетворение» после того, как он изложил мне план маленьких реформ в академических занятиях во втором семестре, который начнется через неделю. Предполагается сделать два-три предмета необязательными и тем разгрузить, хоть немного, студентов, кои, даже и не имея духовных дел, погружены в занятия свыше человеческих сил. Реформа меня освободит немного. Кроме этого – дано нам разрешение (мне и о. Афанасию) служить по одной литургии на неделе (помимо воскресений). Таким образом состоится «оттяжка в духовную сторону». Это в значительной мере сглаживает остроту вопроса, который я поднял.

Пока, пребуду в Академии. Что Бог даст дальше, не знаю. От владыки Вениамина нет никаких сведений, – что-то он сообщит. Мысль о. г. о Льеже мне совсем не подходит. Во-первых, я не чувствую сил для священства и не чувствую сил быть в суете прихода. Пользу другим можно приносить духовно только, если себе не приносишь вреда. Только тот, мне кажется, приносит (в духовной жизни) пользу людям, кто приносит ее себе. И наоборот. Это верно для всякой духовной жизни, в миру и в отшельничестве. Духовная жизнь, с ее законами, одна для всех.

Среда, 1927. Конец января. Париж.

Опять перемена, по-видимому, окончательная. Владыка Вениамин вызывает в Сербию. После тех бесед, о которых тебе писал, я получил от Владыки из города «Белая Церковь» письмо следующего содержания: «... пишу Вам кратко. Советую, сокровенно, не откладывая, испросить у Митрополита Евлогия канонический отпуск для перехода в иную Епархию, – и собирайтесь в Сербию. Монастырь для Вас есть. Дальнейшее Бог укажет. На дорогу распродавайте все лишнее (книги)...». Дальше указания путешествия, как ехать. Оканчивалось письмо: «о подробностях перепишемся еще». В ответ на все это, я сейчас же написал длинное письмо, где просил Владыку сообщить хотя бы о некоторых подробностях – как он думает меня устроить. Я указал, что, по совести, признаю Митрополита Евлогия и не будет ли у меня конфликта с духовенством русским в Сербии. Так же написал, что с человеческой стороны не имею решительно никаких предпочтений в пользу отъезда или пребывания в Академии. Молюсь лишь о проявлении Божьей Воли.

Вчера получил такое указание, с приветствием, от владыки Вениамина: «Пишу Вам второй раз. Я, помня завет и о. Кирика, и по своим здешним соображениям, молитвенно желаю, чтобы Вы приехали в Сербию и именно ко мне.

Но, заранее предупреждаю, чтобы Вы не смущались послушанием, каково бы оно ни было; на что я надеюсь вполне, с Божьей помощью и за молитвы о. Кирика; зная к тому же, что намеченные мною Вам дела будут полезны и Вам и другим. – Не знаю: добыли ли Вы визу? Я ныне на всякий случай вчинил хлопоты о визе Вам в посольстве нашем. Сказали, что визу дадут; вероятно, дней через 10 она будет в Париже. По получении ее, с Богом отправляйтесь в Сербию таким путем... (Владыка подробно указал маршрут) до Белой Церкви, городка бывшей Австрийской Сербии».

У меня сейчас возникает несколько «фронтов»: 1) Митрополит, 2) Академия, 3) финансы. Митрополит не будет ли откладывать «до Пасхи» «канонический отпуск»? Не поймет ли Академия, в конце концов, мой отъезд как бегство от Митрополита и начало развала Академии? (Не все ведь могут понять те высшие мотивы, которыми владыка Вениамин всегда руководствуется). А по третьему «фронту» мне надо, приблизительно, около 1000 фр. на дорогу, паспорт, визы и т.д. Не знал, как ликвидировать книги; а сегодня приходит ко мне один немолодой вольнослушатель Академии (бывший юрист, теперь готовящий себя в священники), и я узнаю, что он занимается продажей старых книг. Сейчас же мы составили список книг моих, оценив их, в среднем, в 700 фр. Но время продажи – длительно. Я прямо ему говорю, для чего мне нужны деньги, и он дает мне 500 фр. Это – великодушно. Остальные 500 думаю получить за мое Добротолюбие знаменитое (у меня все 5 томов его на русском языке). Так, материальный вопрос решен.

17 февраля, 1927 г. Четверг, 11ч. ночи. Шварцах.

Кажется, впервые пишу тебе, дорогая, из Австрии. Сижу на перепутье между Цюрихом и Веной, – в первом был, до второй не доехал; жду скорого поезда на юго-славянскую границу, в нем будет вагон, который довезет меня до Загреба. В Загребе пересадка на пассажирский; в субботу, в 6 часов утра буду в Белграде, а 11 ч. вечера в Белой Церкви, на границе Румынии. Владыка там и определит меня на что-нибудь, а на что – не знаю.

Хотел тебе черкнуть в день отъезда из Парижа, но все ждал последней минуты, а день этот вчерашний был для меня хаосом. Академия «закатила» мне такие проводы, которых я во всю жизнь свою не видал, как своих глаз и ушей. В 3 часа дня был молебен. Отец Сергий сказал мне в церкви слово, и когда говорил, прерывался и чуть не плакал, что повергало меня в большое волнение; потом – благословил меня иконой Божьей Матери. Затем в аудитории старший студент сказал мне глубоко-трогательное слово, на которое я отвечал – очень не красноречиво, но, помню, от сердца²⁷. И здесь благословили меня... На вокзал, к половине десятого, собралось человек 20 и с такой душевностью, с такой любовью провожали меня, что ни глазам, ни ушам своим я не верил. Провизии мне надавали столько, что мы с владыкой Вениамином, вероятно, только ею будем питаться до Великого Поста.

Заказное письмо твое получил и когда получил, то у меня, сейчас же, сложилась в голове фраза: «Дорогая мама, ты безумствуешь». Эту фразу и говорю сейчас. Сделал как ты сказала, спрятал помощь твою «про запас», а для чего, про какой «запас», – не знаю, ведь я еду на «что-то», а не за «поисками счастья». Необходимое мне будет. Другие 500 франков тетя Маша сама мне предложила – купить духовные мои книги, с тем только условием, чтобы они бы оставались моими. Так я ей и «продал» часть своих книг, за которыми приехала ее дочь Татьяна на Подворье, да привезла мне еще две рубашки (в виде процентов за то, что я получил). Я заехал к тете Маше попрощаться – первый раз увидел ее в таком тяжелом состоянии: лежит на спине, а голова оттягивается под подбородок тяжестью. Финансовый наш разговор начался с того, что она предложила мне деньги на проезд через Бельгию, чтобы я повидал тебя (как это трогательно, не правда ли?) Часть духовных книг, значит, у тети Маши. Там есть одна книга про Афон, которую ты, потом, попроси дать тебе прочесть.

На днях должна быть в «Возрождении» моя статья – Письмо в редакцию о Маркове II-м, писанная по благословению митрополита Евлогия. Когда будешь писать мне, напиши, как восприняли ее в Бельгии.

Белая Церковь, 4 марта 1227.

Дорогая мама, вчера, в предвеликопостное воскресенье, я был хиротонисован, владыкой Вениамином, в пресвитеры, иеромонахи. Хиротония произошла в церкви русской колонии, как полагается, после херувимской песни. Оказались в Белой Церкви два архиерейских иподиакона русской церкви в Белграде. Когда я стоял, перед самой хиротонией у амвона, Владыка вышел на амвон и объяснил всем молящимся значение предстоящего Таинства и необходимость общих молитв о ниспослании Святого Духа в момент наложения рук; о молитве он просил от своего и от моего имени... Это было очень хорошо – вся церковь сознательно приняла участие в моем рукоположении, молилась о мне.

О проекте моего рукоположения я тебе ничего не писал, потому что был он очень проблематически высказан Владыкой, по моем приезде в Сербию. Ведь дело в том, что Владыку назначили заведывать здешним Приходом, а вместе с тем стали настаивать, чтобы он и преподавал в Кадетском Корпусе, где был со слишком мягким характером преподавателем архимандрит Ф. Вопрос о Корпусе поднялся с самого приезда Владыки в Белую Церковь. Владыка тогда сказал, что быть и в Корпусе, и на приходе он не может без помощника... Вот, что означало то послушание, о котором он мне писал в Париж.

Но, когда я приехал, вопрос этот еще не был решен, и у митрополита Антония явился новый проект: назначить Владыку инспектором Закона Божия во всех русских учебных заведениях в Сербии. Началась переписка по этому новому проекту, да и по старому тоже, и Владыка не знал, чем все окончится... В четверг, идя с вечерни, узнаю от одного человека, что в воскресенье «торжество»: меня рукополагают... Должен был сделать вид, что мне это известно. Но пришедши домой, и даже, кажется, не сразу, спрашиваю владыку о городских слухах. Оказывается, владыка получил окончательные сведения о назначении его в Корпус и объявил на происходившем в тот день церковном собрании, о рукоположении меня в иеромонаха в это воскресенье... В связи с этим и была телеграмма моя тебе, и надеюсь, ты ее получила вовремя.

В Париж ты мне как-то писала о якобы желании Владыки рукоположить меня в иеромонаха (о чем тебе писал о. Кирик). На самом же деле, обстояло несколько иначе: сам отец Кирик этого хотел, а владыка уже как-бы из послушания о. Кирику (который и его духовник), запросил митрополита Евлогия телеграммой (Митрополит был в это время в Берлине) о благословении рукоположить меня и послать на Рождество (дело было под Рождество) в Тур, где просили на праздник священника. Митрополит, из Берлина, – справедливо, конечно, – ответил, что «считает мое рукоположение преждевременным» (с чем я душою согласился).

Обязанности у меня теперь будут следующие: 1) жить в Корпусе, и держать двери своей кельи открытыми для кадет; 2) преподавать Закон Божий в трех классах (6 часов в неделю); 3) служить в корпусной Церкви, а воскресные службы – попеременно с владыкой (одно воскрес. он в городе, а я в Корпусе; другое воскресенье – наоборот); 4) преподавать на Пастырских Курсах по Ветхому Завету, и, может быть, по Догматическому Богословию (курсы – вечерние)... Вот мои официальные обязанности, а какие будут неофициальные – не знаю. По всей вероятности, придется помогать Владыке по Приходу. Кроме того, надо будет учить церковный устав, хотя, вероятно, он сам будет учить меня...

В Корпус перееду, когда съедет архимандрит Ф. Владыка будет жить в городе и выписал своего старого духовника и келейника иеросхимонаха Марка, живущего в одном из Сербских монастырей.

В Париже я думал об уединении. Но Господь его мне не дает, и я верю и знаю, это к моей пользе. Находясь в Париже и предчувствуя какие-то возможные перемены, я особо молился Господу, чтобы устроил Он меня по Своей Воле.

Благословляю тебя и обнимаю крепко, дорогая. Вчера же вечером служил первый свой молебен – о тебе. И первую свою панихиду – по папе.

Воистину Христос Воскресе!

Глубокоуважаемая княгиня!

Спасибо за приветствие. Да обрадует и укрепит Вас Христос! Слава Богу, живем здесь тихо. Церковных споров нет, слава Богу. Служим ежедневно. Отец Иоанн литургисает, мы (я и схимонах Марк) прислуживаем. Здоровье его удовлетворительное. И настроение – слава Богу.

На следующей неделе начнет преподавание. Пока в младших трех классах. Занимается богословским самообразованием.

Вам, конечно, напишет.

Помоги Вам Господь в Ваших трудах.

Просим молитв

Недостойный Епископ Вениамин

1927, 25/IV–8/V. Бела Церква, Крымский Кадетский Корпус.

28 апр./11 май, 1927 г. Белая Церковь

Ты меня спрашиваешь о моих «мелочах». Отвечаю: стал я теперь вставать немного раньше, чем раньше, так как служу сейчас литургию каждый день в своей корпусной церкви (петь приходят Владыко и иеросхим. Марк). Начинаю литургию в 7 ч. утра. Для этого нужно встать в 5.30 часов для молитвы и уборки. Вечерню и утреню слушаю в «беженской» церкви: десять минут ходьбы от Корпуса. Правило вычитываю вечером, перед сном или, часть – днем. Пищу мне приносят в мою келью, куда обедать приходят владыка и о. Марк. Пища меняется. Утром приносят чай и хлеб, принесли недавно банку меда, вечером приносят мне опять чай и пару яиц, часто сверх того – масло. В постные дни воздерживаюсь от молока и яиц, есть другие питательные продукты.

Утреню Пасхальную и Литургию служил один. Владыка был в беженской церкви, о. Марка услали в одну безцерковную колонию. Служба, с торжественным крестным ходом, прошла вполне хорошо, кажется. Кадеты в первый раз одели белые рубашки, угощенье им было после хорошее. Куличи и пасхи я освещал еще вечером, ходил в офицерский дом (воспитателей и преподавателей). Меня угостил после пасхальной литургии (на которой был весь Корпус) директор Корпуса; разоблачившись, мы, с о. дьяконом, отправились к нему наверх и разговелись с его семьей, старушкой-женой, сыном и дочерью, приехавшими из Белграда. Тут вскоре появился и Владыка, окончивший у себя службу.

Первые три дня отдыхал, не служил. За Страстную неделю немного устал, но хорошей усталостью физической. Но, вместо служб, надо было мне знакомиться с преподавательским и воспитательским персоналом Корпуса. Взял с собою одного кадета, епитрахиль, крест, евангелие и пошел делать молебные визиты. Приду, отслужу, маленький совсем пасхальный молебен, присяду, отведаю чего-нибудь, а иногда и винца, поговорю о каком-нибудь предмете минут пять, отсилы десять, и – дальше. Кадет мой возвращался навеселе, я же всегда несколько благочестиво обманывал добрых хозяев в отношении долга к налитому стакану, и таким образом, неизменно «сохранялся», не имея и вида, в то же время, «печального воздержника» ... Не даром святые отцы считали «рассудительность» – высшей добродетелью. Отдав дань, таким образом, своим сопреподавателям, я успокоился и, с середины Светлой Седьмицы, опять стал служить литургию.

Конечно, не успеваешь делать сейчас всего, что хотелось бы... С кадетами понемногу сближаешься, очень помогла исповедь. Важно их приучить к себе, некоторые уже заглядывают ко мне в келью.

11 мая 1927 г.

... Ты спрашиваешь, есть ли иконы «Иоанна Богослова – в молодости». – Конечно, есть. Художники Ренессанса очень любили изображать Любимого Ученика Господа восторженным юношей и красивым физически; вкус и манера этих художников имеют своих подражателей, главным образом в Католическом мире, но и в России, тоже. Я думаю, что есть большое количество изображений апостола, Иоанна, именно таким молодым, красивым, сияющим и патетическим. Но все это игра на земных чувствах, хотя и благородных. Православная иконопись иначе смотрела на дело изображения святых. Она оттеняла в святых не то, что у них общего с несвятыми, а – в чем они от последних отличаются, фигуры святых получались не «натуралистическими», и позы их как бы искусственными, но соблюдалось главное: иконописец помнил, что пишет не портрет, а икону, образ не бренного, а нетленного человека. Отсюда символичность православной иконописи, отрешенность от страстей, как плохих, так и хороших. Выражение даже хороших страстей (восторженности, например) все-таки дело «душевное», которое по Ап. Павлу христиане призваны переводить в «духовное», т. к. в Будущем Веке никакой человеческой земной душевности не будет, а одна богочеловеческая духовность. Православная символистическая иконопись ближе к вере Церкви чем религиозная живопись западных мастеров, смотрящих даже на Христа и на Божию Матерь «по-человечески».

Среда Пятидесятницы Июнь 1927 г.

У нас уже в Белой Церкви лето. Занятия торжественно окончились: оркестр проиграл «Царский отбой», и каждый кадет получил свою летнюю судьбу, заработанную во время года. В конце мая был парад, по случаю храмового праздника Корпуса. Фотографию подобного парада ты имеешь. Молебен в поле служил Владыка, в сослужении четырех священников (в том числе и меня грешного). Сейчас кадеты уже частью разъехались, частью разъезжаются. Некоторые остаются и будут работать на сельскохозяйственных работах. Восьмой класс держит «Матуру» (атт. зрелости). Вот – корпусные события. Моя жизнь по-прежнему идет тихо и мирно; день ото дня мало отличается. По-прежнему служим с владыкой, попеременно, Литургию в 7¼ ч. утра, в Корпусной церкви, в 5 ч. вечера идет у нас вечерня и утреня в беженской церкви. После литургии пью чай, или какао («какаву», как говорит о. Марк). Обедаем теперь, пораньше, в 2 часа дня. В 7–8 ч. ужинаю у себя. Остальное время распределяется на молитвенное правило, чтение, прогулку, беседу с кадетами, иногда писание кой-каких заметок.

Шлю тебе отдельные мысли святых умов:

Блаженный Диадох (V век)

Все мы люди: «по образу Божию»; быть же «по подобию Божию» есть принадлежность одних тех, которые, по великой любви, свободу свою поработили Богу. Ибо когда мы делаемся чужими самим себе (отвергаемся себя), тогда бываем подобны Тому, Кто по любви Своей примирил нас с Собою. Этого никто не может достигнуть, если не убедит души своей не увлекаться прелестями жизни самодовольной и самоугодливой.

* * *

«Гнев больше всех других страстей обыкновенно встревоживает и в смятение приводит душу; но есть случаи, когда он крайне полезен. Так, когда несмущенно гневаемся на нечествующих, или другим каким образом безстудствующих, да спасутся, или, по крайней мере, да устыдятся; тогда душе нашей доставляем то же, что кротость, потому что споспешествуем целям Божьей правды и благости».

* * *

«Как двери в бане часто отворяемые, скоро выпускают внутреннюю теплоту во вне, так и душа, когда много кто говорит, хотя бы говорил все хорошее, теряет сознательное стояние в строе духовных вещей через словесную дверь. Ум лишается чистейших помышлений, ибо не имеет уже Духа Святого, хранящего нашу мысль в целомудрии; сей Дух Благий, как чуждый всякого мятежа и мечтания, бегает многословия. – Молчание же напротив, благотворно, будучи матерью премудрых помышлений».

* * *

«Любящий Бога много более себя, или совсем нелюбящий себя, а одного только Бога, уже не заступается за свою честь, а одного того хочет, чтобы почитаема была правда Того, Кто почтил его честью вечной жизни бессмертной».

* * *

«Когда ум начинает с великим чувством вкушать блага всесвятого Духа, тогда знать мы должны, что благодать начинает как бы живописать не чертах образа Божия, черты богоподобия».

Монастырь Петковица. Июль, 1927 г. Шабац.

Пишу из монастыря. Послушание мое – молиться, продолжать образование и работать над переводом житий святых со славянского языка на русский. Сколь долго мы останемся в монастыре, неизвестно. Все зависит от владыки.

Предпразднество Успения, Август 1927 Белая Церковь

Пишу тебе снова из Белой Церкви, где, по-видимому, теперь останусь, как настоятель беженского русского Прихода. Неофициально это решено уже, а дня через три-четыре, думаю, это будет решено и официально. Владыка приедет в Белую Церковь только, чтобы сдать дела, – он остается в Шабацкой епархии, в монастыре.

Вероятно, ты удивишься нашему с Владыкой разделению. Но, может быть, оно промыслительно. Если бы я думал иначе, не уехал бы из Петковицы (откуда я 1-го августа ст. ст. уехал). Пред тем, владыка ездил в Белград и Карловцы и, пред надлежащими властями, отказался за себя и за меня от Корпуса. В Петковице владыка взял меня с собой в пешее путешествие (не очень большое), для осмотра нового монастыря и некоторых монастырских хуторов. Я узнал желание Владыки основаться в Петковице, или в другом монастыре. Когда я ехал в Петковицу, я допускал возможность монастырского жития в сербских, или полусербских монастырях. Но, пожив там, убедился, что это вещь, если не невозможная, то во всяком случае трудная. Трудная для меня, для моего духовного состояния. Я знал и раньше о духовном упадке сербских монастырей, но думал, что можно жить в них «закрыв глаза». Но это не оказалось для меня возможным.

В Петковице я несколько раз испытывал ощущение, что я живу не в монастыре, а в имении (в особенности, когда меня привозили или отвозили со станции на паре, в дышло, откормленных горячих лошадок). И при всем своем достатке, монастырь еще берет плату с тех немногих верующих больных и расслабленных, приезжающих помолиться у мощей преподобной Параскевы.

Русские монахи еще ведут себя более, или менее, достойно; но падение сербского и монашества и духовенства белого таково, что бумага не стерпит, если писать о всем. Жить в этой атмосфере – нет возможности; не солгу, сказав, что «бежал».

Зло, конечно, всюду, от зла не спрячешься. Но в мире для монаха одно только зло, а в монастыре сербском, кроме зла, есть еще и лицемерие. Да и грехи монашеские во много раз хуже немонашеских; у мирских людей нет обетов (кроме обета крещения).

По всему этому я и не смог остаться в Петковице. Владыка может смотреть поверх его теперь окружающего, а я не смог. Уехал – поистине – куда глаза глядят. Верил, что Господь не оставит и укажет путь. Решил ехать в Карловцы к Митр. Антонию. Митрополит принял меня очень хорошо. Живет он в огромном Патриаршем дворце. Прожил я там трое суток, очень много беседовал с Митрополитом. Но, гуляя по элегантному саду дворца, я снова недоумевал: бежал от помещичьей жизни, а попал, если не в царскую, то во всяком случае великокняжескую. В таком раздумье я провел трое суток. Митрополит поехал в Белград и взял меня с собою, пригласив остановиться у него на квартире, где я и пробыл еще двое суток.

Об устроении меня, Митрополит лишь разводил руками, что было естественно, так как в его ведении находится лишь восемь приходов. Но я видел, что ему очень хотелось устроить меня – по некоторым соображениям, о которых ты, может быть, догадаешься. Вскользь предложил мне ехать в Германию, на что я, немедленно, ответствовал в отрицательной форме. Привлекла его мысль об устройстве меня на богословский факультет сербского университета... но я ее тоже отклонил, имея многие причины к тому. Наконец, вспомнил про остающуюся, после ухода владыки Вениамина, вакансию прихода Белой Церкви. Я согласился условно – «если прихожане искренно согласятся», – и уехал в Белую Церковь, где весть о перспективах моих произвела – насколько мне это видно – благоприятное впечатление. На Успение будет приходское собрание, где и решится вопрос мой. Митрополит, конечно, утвердит приговор прихода, и – я останусь в Белой Церкви, на новой работе.

Понедельн. 31 октября, 1927 г. Белая Церковь

Здесь есть Братство, вместо Приходского Совета, выборные люди общего собрания Прихода. Братство заведует ремонтом, чисткой, уборкой церкви, есть небольшая ссуда на вспоможение бедным. Хотя меня и приглашают на ежемесячные заседания братства, но я держу себя, вполне сознательно, немного отдаленным от деятельности братства, ибо у меня своя линия – священнослужителя – своя область. Бесед специальных не бывает. Беседы частно, на дому происходят. Но в церкви, по завещанию Владыки, и по обычаю здешнему, я говорю и в субботу, после 1-го часа, и в воскресенье после литургии. Кроме этого, в 5.30 часов вечера, каждое воскресенье бывает Акафист – то Божьей Матери, то преподобному Серафиму, то Николаю-Угоднику, и другие Акафисты. После Акафиста, я опять говорю небольшое слово. Большей частью, пишу его предварительно, и читаю свое Слово. Иногда прочитываю по-русски Апостол, какой полагается в тот день, и разбираю его смысл. Вот подробности моего служения. Ты спрашиваешь еще, «доволен ли я приходом»? Это нужно у прихода спрашивать, доволен ли он священником. Я, слава Богу, очень доволен, действительно, доволен людьми, данными мне Богом. Прошу тебя, молись за них.

26 ноября 27.

Получил дароносицу от Золотницкого – антиквара; понял, конечно, сейчас же, чья рука мне ее послала. Это очень ценный подарок. Он очень ценен тем, что теперь, когда случится мне приобщать больных, Святые Дары будут у меня достойно охранены. Спасибо тебе.

Св. Даниила пророка и свв. трех отроков. 1927 г.

Наша Белая Церковь действительно сделалась белою. По снегу сегодня провожал одного моего прихожанина к месту его последнего упокоения. Скончался хозяин русской здешней библиотеки, офицер-юрист Миронов, года полтора лежавший в параличе ног и очень страдавший. В последнее время, я как-то сблизился с ним. Человек он был – жаждавший веры, но наследство интеллигентского рационализма тяготело над ним, и очень его мучило. Как хотелось ему выздороветь! Но, не судил Господь, – скончался – в покаянии, и приобщившись. Жена его (воспитательница в Институте) сказала мне, что перед самой кончиной он, вдруг, стал как-то метаться, сестра милосердия стала читать молитвы, и он, сие же мгновение, успокоился и тихо умер.

По случаю зимы, прихожане решили, что мне нужна теплая ряса. И хотя она мне вовсе уж не так была нужна (ибо я много теплого одеваю под мою широкую летнюю рясу), но ряса заказана, и скоро я облекусь в нее. Таким же образом дело вышло с сапогами, и теперь будут у меня полусапожки – на всякую погоду... На днях получил в конверте из Вршаца, теплые носки. Люди очень, вообще, заботливы.

Скоро Новый год. Миновал год моего иночества, скоро будет год моему пресвитерству. Да укрепит Господь всех нас, – за твои молитвы.

В перспективе Гетеова улица, где был дом-храм Св. Вел. Георгия, где совершилось мое рукоположение.

11/12 января 1928 г.

Кончились Праздники, возобновились занятия в Корпусе, приют мой разболелся, почти все мальчики в кроватках, попростужались. И из прихожан, в последнее время – болеют, сейчас три человека очень плохи, один молодой бывший военнопленный, умирает, по-видимому, от чахотки и слабого сердца, потом одна молодая женщина, жена русского на сербской службе военной, офицера, в уютно устроенном домике-гнездышке умирает от страшной сердечной болезни; несмотря на то, что ей лишь 26 лет, сердце у нее совсем больное, припадки ужасные. И третий умирающий – 84-х летний старик генерал, участник еще Турецкой кампании, умирает от старости; организм, начиная с сердца, отказывается служить, и старик весьма страдает. Всех их приобщал, все они верующие. Да, в моем положении видишь настоящую жизнь, такой, какова она на самом деле. Человек и жизнь его раскрываются передо мною с их истинной стороны.

Пятница 2-й недели В. П., февраль 1928

Поздравляю тебя с первым великопостным Приобщением Св. Таин. Говорю «первым», т. к. думаю, что оно не будет единственным, в Великом Посту. Радостна мне была твоя радость духовная, под впечатлением которой писалось твое письмо. Да, это слабый, слабый отблеск радости нездешней, – искорка с неба, из уготованных людям Христовых обителей. Не лишай и в году этого утешения себя, верь, что достойным приготовлением ко Причастию служит более всего – предыдущее Причастие, и чем оно ближе, тем достойнее человек приобщается. Это великая очистительная сила. Ты, как вдова, и уже пожилой человек, тем более, не должна лишать себя этого счастья духовного, и лучшего укрепления души человеческой. Не только себе, но и для других ты будешь более плодотворна духовно, принимая в себя силу Божью – Само Тело и Самою Кровь Христовы. А в молитвенной подготовке ко Причастию Св. Таин читай Акафист ко Причащению (его можно и в другие дни читать, понимая соединение со Христом – духовное, – постоянное приобщение к Его духу).

О свидании скажу, что, даже в самых лучших делах надо испытывать волю Божию, которая в данном случае и выяснится из ряда благоприятных, или неблагоприятных обстоятельств, для твоей поездки. Ибо, действительно, мы ничего о себе не знаем, не знаем даже, как день кончим. Свою волю подчинять Божьей (действующей очень открыто, для тех, кто привыкает искать ее во всем). Это истинный, непреткновенный путь.

Слава Богу, что идет понемногу твоя духовная жизнь. Крайне важно чувство постоянной виновности и ответственности пред Богом. Будучи истиной для каждого человека, оно движет его вперед. Как 50-й псалом говорит – мы ничего не можем принести Богу, кроме своего сокрушенного сердца. Великое дело – постичь это.

Твое письмо получил в день св. Ап. и Ев. Иоанна Богослова. В этот день было основано «Православно-Миссионерское Книгоиздательство».

Все, кто сколько-нибудь захотят принять участие в миссионерском распространении его изданий, или ежемесячном, все равно каком, взносе, будут «Сотрудниками» Книгоиздательства и будут иметь сотруднические билеты. Твой, семейный, взнос получил, спаси Господи.

Меня бы интересовало следующее: если бы ты собрала сведения о всех школах русских и приютах детских и группах русских детей, разбросанных по монастырям и иностранным школам, и предложила бы во все те места детскую литературу. («Заповеди в рассказах»).

Рождество Пресвятой Богородицы 21 сент. 1928 г.

Я начал свой второй год приходской работы, благодаря Бога. Прошу тебя, дорогая мама, когда поминаешь меня в своих молитвах, всегда благодари Бога за себя и за меня. Через благодарность Богу нисходит благодать Божия в сердце человека, благодарность – как бы (выражусь грубо) проволока, по которой сходит огонь неба. Нужно за все, всегда благодарить Бога, – тем более за высшую милость приближения к Нему.

Вторник 1-й седмицы В. П. 1929 г.

Дорогая Зина²⁸, Христос Воскресе!

Скоро, как будто, кончается срок ваш в Африке, и вы возвратитесь в Брюссель. Если веришь, что я тебе одни хорошие советы даю, сделай следующее: приехав в Европу, сейчас же отслужи благодарственный молебен Богу, и возможно скорее поговей. Пусть это будет первым делом конца одного периода твоей жизни и началом второго. На исповедь и Причастие, прошу тебя, смотри по-настоящему, как на насущную пищу души, без которой она влачит полумертвое – если не мертвое! – существование. Преп. Серафим говорил: «Как бы ни был недостоин человек, но если он только с истинным сознанием своего недостоинства и с верою во всемогущество Божие приступает, то с каждым принятием Св. Таин все более и более будет очищаться, просветляться, пока совсем не очистит его благодать Божья, великая благодать Таинства Приобщения»... Настоящее благоговение к Плоти и Крови Христовым есть вкушение их во оставление грехов своих, на что они и даны миру. «Достойным» человек никогда не может быть, и боящиеся частым Приобщением нарушить свое благоговение забывают, что лучшая, благодатная подготовка к Причастию есть прежде всего само Причастие, до этого принятое. К чему лишать себя высочайшего милосердия Божия? жизнь так изменчива, так шатка, подует ветер и погасит нас.

Ты спрашиваешь меня о противоречиях в жизни христианина. Ты пишешь, что «путь христиан в миру может быть только один: принимаю крест, но следовать за Христом, отказаться от всего, что немного украшает нашу жизнь – любовь к родным, к поэзии, к музыке – мне не под силу. Крест мой это мое раскаяние, ежеминутное страдание от того, что я делаю не то, что нужно». Слава Богу, что есть раскаяние, есть это «внутренне страдание от неудовлетворения тем, что «украшает» жизнь, но не имеет связи с Духом Святым. Страдает душа человеческая не от естественного, но от противоестественного. Естественна в мире любовь к родным, чувство прекрасного, музыка, и это не противоречит Кресту Христову (помыслиться даже не может, как противоречие). Противоречат данному тебе таланту жизни все болезненные наросты на душе, называемые «страстями»: 1) гордость (тщеславие, самолюбие, зависть и все ветки гордости), 2) сребролюбие (скупость равна воровству). 3) блуд (брачная жизнь, кроме особых дней воздержания, свята), блуд не только в самом совершении, но и в начале его, кокетстве, игре с мужчинами, двусмысленные истории и анекдоты. 4) чревоугодие – невоздержание в пище, капризное к ней отношение. Укрощающий чрево силен укротить всего себя. 5) гнев, раздражительность, вспыльчивость, злопамятство, 6) печаль («не по Богу», т.е. не о несовершенствах своих; огорчение из-за тленного, печаль века сего, 7) страх (но страх Суда Божия хороший, – оскорбить святыню, не исполнить заповеди Христовы). Страх же за себя, – болезни, одиночества, внезапных бед, тяжелого материального положения – это страхи, разрушающие веру во Христа. 8) Уныние безнадежности, страсть расслабления душевного, потеря надежды на Бога. Конец этого самоубийство, отказ от данной Милосердным Творцом жизни.

Эти страсти описаны у Лествичника и у Ис. Сирина. Нужно знать эту духовную медицину. Вот видишь, не добрые чувства должны быть оставлены нами, но злые, тяжелые, в сердце и уме тяготящие всякого человека. Чем более чуток человек духовно, тем менее терпимо для него его собственное зловоние, разложение душевное. Путь счастья и радости идет об руку с крестным отвержением, с отказом от своего ветхого злого человека. Апостол Петр был женат, и это не помешало ему быть первоверховным апостолом. Ничто естественное не может мешать очищению сердца. Все дело веры в том, чтобы не вести с собой абстрактной борьбы, но вымолить у Христа сознание веры любовью к Нему. Когда ляжет на сердце человека любовь к Богу, тогда в этой любви человек меняется совершенно, отвергая зло не в его отвлеченности, а во Имя Бога Живого.

Благодать Духа очищает человека. Человек сам только соглашается, хочет плыть по Божьей реке под Божьим святым Солнцем Христом. Всякая красота тогда делается еще красивее, но по новому, во Христе. Близкими делаются все люди по слову Христову: «нет никого, кто бы оставил мать или отца или братьев, и не получил бы во сто крат более отцов и матерей, и братьев» ... в жизни сей, а по смерти – жизнь вечную». «Оставить» вовсе не значит забыть, но – приблизить к своему сердцу весь мир, а особенно всех обидящих тебя, ненавидящих и проклинающих. Тайна веры – Преображение, и люботрудное возрастание Царствия Божия в человеке, через очищение человека.

Неверно смотреть на «крест», как на только скорбь и тесноту. Да, это скорбь для низшей природы нашей. Нарыв взрезаемый и йод причиняют боль. Но это – радость для нашего нового, вечного, бессмертного во Христе человека, несоизмеримая со скорбями этой нашей жалкой пятикопеечной жизни, так быстро исчезающей. Дух Божий не назывался бы Утешителем, если бы жизнь во Христе не была бы высшим утешением человеку. «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам, не так, как мир дает, Я даю вам: да не смущается сердце ваше, и да не устрашается» (Ин.14:27).

В Нем брат твой Иоанн иеромонах

20/ 3 мая 1930

Великий Пост, слава Богу, прошел хорошо. На Крестопоклонной ездил в Вршац, а оттуда с псаломщиком в город, лежащий около Венгрии, числящийся большим в нашей стране, – Осек, где было говение всей колонии русской, конечно, не всей буквально, ибо повсюду есть люди, не входящие в церковь, но во всяком случае, было довольно много говеющих, так что приходилось их два дня исповедовать, не только в церкви, но и у себя в отведенной мне комнате, – в продолжении дня.

Афонские иноки отозвались на просьбу пожертвовать книги и прислали два ящика. Так что библиотека духовная у нас ширится.

3/16 июня 1930

Да, я понимаю, что «не таких» писем ты ждешь от меня, какие я тебе пишу. Но я тебе их пишу такими, потому что именно я хочу быть прост с тобою, и не выказывать того, чего у меня нет, и что не нужно ни тебе ни мне. Я не могу сейчас жить «в семье», – даже так плохо и несовершенно, как жил до пострига. Конечно, я не был семьянином, не был добрым твоим сыном в миру, ибо все беря от тебя, ничего тебе никогда не давал.

Ты мне сделала все, и довела меня до пострига своим исключительно любовным, жертвенным и чутким служением материнским. У Господа все это записано в Книгу, Господь тебе воздаст за это – и независимо от того, буду ли я, или не буду Ему угоден.

Промыслом Божьим, мое непопечительное (все берущее и ничего не дающее) отношение к семье, обратилось в облегчение моего выхода из семьи. Как вот уходят странники, чтоб ничем и никак не быть связанными на земле, так я ушел, и иду по-человечески совсем «одиноко», духовно же с Господом, несмотря на все мои слабости и немощи. «Оборачиваться», как обернулась жена Лота, не хочу. Жизнь прошедшая моя была глубиною неведения, Господь меня простил за нее, но касаться ее я не хочу. Пусть все будет новое, все отношения будут новыми, по-новому искренними и сознательными.

Я мог бы подделаться под то, что тебя интересует (в семье, и вокруг меня), и беседовать с тобою об этом. Но, у меня ничего не выходит в этом направлении, ты верно это заметила. Было время это проверить. Я хочу быть для Господа «странником», отошедшим от своего «вчера» не знающим своего «завтра». Слишком тяжелый груз – своя греховность, слишком краток срок земного пути. И слишком много дел посредничества священнического меж людьми и Богом. Все – даже доброе – но что не относится к прямому делу моему, должно быть оставлено. «Мир» втягивает своими отношениями и надо постоянно «грести против».

Преп. Серафим был угодник Божий, осиянный Благодатию с младенчества Он имел силы большие; и если бы я мог последовать ему в любви к Богу, то конечно, и в выражениях любви к матери мог бы последовать. Примеры угодников Божьих всякие бывали. Так что здесь важно совесть свою соблюсти. Господь, через совесть говорит; она нелицеприятный судья. Род переписки с тобой мне представляется лишь как духовный (т. е. о переживаниях веры), либо «деловой» (в гораздо меньшей степени).

15/28 окт. 1930 г.

Не унывай, мать! Это очень хорошо, когда мы видим нашу немощь и болеем от суеты мира сего и своих собственных страстей. Когда горит дерево, бывает дым и треск, а, перегорев, обратится в спокойный уголь, раскаченный от внутреннего огня, в нем живущего. Так и с нами. Главное здесь не с обстоятельствами, а с собою бороться. «Борьба» же не в чем ином, как в ясном и глубоком сознании пред Богом своей нравственной и духовной слабости, с постоянным понуждением себя к надежде на Христа. Надо нам иметь постоянное внутреннее предстояние пред Богом, на всяком месте.

А мучит злая сила (реальная в жизни духа). Мы ею «наказываемся», вразумляемся от Бога за наши – пусть самые мимолетные – отступления от веры. И в этом – будь совершенно уверена – скрыта особая милость Божия к нам. И потому, я благодарю Господа, что Он тебе дает идти путем узким. Молись об умножении веры, никогда не думай, что у тебя ее достаточно: верой нельзя насытиться; важно, чтобы человек постоянно жаждал тех благ духовных, которые будут представлять наше единственное богатство в будущем веке (близком от нас – очень).

Иное дело – уныние. Этого нельзя допускать, как нельзя допускать безблагодатную печаль (печаль – по поводу бедности, «оскорбленного самолюбия», неудач житейских и т. д.). Это все зло. Печаль же о своей греховности (и даже плач о ней), замечание греха в мире и в себе – это действие самой благодати Божьей. В письме всего не скажешь, что хотелось бы.

Если видишь во мне грех против тебя, – прости меня, и тем облегчи свою и мою душу. И если видишь во мне слабость, немощь, – тоже прости. Ибо я немощен. А что трудно и тяжело может быть сейчас твоей душе, то это не всегда будет так. Это должно быть в твоем положении, ибо многими скорбями надлежит человеку войти в Царствие Божие. А меня еще понимай вот с какой стороны: когда что-либо человек хочет сделать для Бога, то не всегда он поистине делает, но Господь судит намерения. Помолись Господу, чтобы всегда мои намерения были чисты пред Ним, очищены от всякого самоугодия и самолюбия. Миллионы людей, миллионы сыновей не имеют Господа Иисуса на первом месте в душе своей. Если же я, по неведению своему, делаю больше (в смысле духовного уединения моего), чем следует мне, то по молитвам твоим и по кротости твоей, Господь мне не вменит этого. Я же очень боюсь не исполнить воли Божьей.

Ноябрь 1930 г.

Если угодно будет Господу, я на очень недолгий срок поеду в Швейцарию в самом начале декабря – по миссионерским делам. Если будет угодно Господу, и ты это ясно почувствуешь, и сложится все материальное так, что это будет возможным – приезжай тоже. Повидаемся и поговорим о путях Господних. Очень прошу тебя, помолись об этом, ибо я очень боюсь поступить против воли Господа, в Коем вся наша жизнь и каждое дыхание.

Я тебе уже писал, что для меня все – в действительной воле Божией, я очень хочу быть Господу верным и не жить по своей человеческой воле. Я ничего не могу дать Господу, как только покорность. Воля же Господня проявляется очень реально, и надо следовать ей без всяких колебаний. Сейчас я ничего не вижу ни за, ни против твоей поездки в Швейцарию для нашего свидания. И т. к. ничего не вижу сейчас против, то пишу тебе, зная, что ты бы хотела повидать меня и из духовных соображений тоже. Ради этого Господь может дать Свое благословение на нашу встречу; но, зная волю Божию, уже раз отрицательно проявленную в этом направлении, прошу тебя помолиться и внимательно посмотреть на свои обстоятельства и свою совесть, как зеркало воли Господней²⁹.

4/17 марта 1931 г.

Строить Храм с чистою мыслью только воздать славу и благодарение Творцу и Спасителю сейчас трудно: люди просто не понимают, что цель всей жизни – прославление (всецелое!) Бога. Не говорю даже о людях, ослепленных врагом Божьим, танцующих свою жизнь над пропастью и проваливающихся в нее в минуту смерти. Возьмем даже христиан, добрых, хороших людей: сколь многим из них понятнее, если преданность Богу и чистое славословие Его Имени «оживить» человеческими мотивами: национальными, местными, благотворительными, даже тщеславными чувствами. Легче просачивается людская копеечка в дело, связанное с земным чувством. Но какая радость идти против всего течения этого мира и хоть бы самым заслуженным и придушенным голосом говорить и вопиять (хотя бы на чистый Божий ветер – бесплотным силам!) О славе Одного только Господа, о сладкой возможности для человека поклоняться сердцем Ему Единому – Только.

Ну, вот видишь, какую написал тебе «православную философию». Да, так верую, так исповедую. Невольно лукавлю в жизни и не приношу всю свою душу (как Авраам Исаака) в жертву тому, что исповедую. Силен грех и предлежит путь борьбы, каждую минуту, каждое мгновение. Надо претерпеть до конца в исповедании правом. «Будь верен до смерти и дам тебе венец жизни». Но не ради «венца» хочется быть верным, а ради Того, Кто хочет дать этот венец Жизни – Себя Самого, Неизреченного и Непостижимого Творца света и любви, Отца, близкого, близкого к нам. Жизнь вечная близка к нам. (Мы даже не можем себе представить, как она близка!) ... И надо потому, все сводить к Нему. Он «Альфа и Омега – начало и конец» и средоточие жизни. То, что строится на Нем – строится на Камне вечном. Утешительно сознавать, что ты готова идти к Нему и хочешь этого не умом одним, но и сердцем. Это самое главное, сердцем, духом захотеть. Кто начинает так хотеть, тот будет напоен и насыщен... и не только – но и развиты будут в человеке жажда и алкание последней правды Христовой, – необходимые чувства для понимания Царства Божьего и ощущения его. (Отсюда близок вопрос, часто разбираемый в жизни: какова разница между просто «добром», и добром, творимым «во Христе» ?.. Разница огромная. Беседа преп. Серафима с Мотовиловым хорошо объясняет это).

Сейчас мы с о. диаконом и псаломщиком находимся в пути. Начали свою миссионерскую поездку: богослужебную (говение) и лекционную. Везем с собою аппарат-эпидиоскоп для иллюстрирования лекций о Евангелии. Если Господь дарует, побываем в нескольких местах северо-восточного края Югославии. Предполагаем быть в путешествии недели две.

После Пасхи вероятно приступим к постройке храма. С проекта инженер наш снял клише и заказывает открытки, которые дадут представление о внешнем виде храма.