Григорий Котошихин. О Московском государстве в середине XVII столетия

Григорий Карпович Котошихин, автор сочинения, условно называемого «О Московской государстве в середине XVII столетия», родился, по-видимому, в Москве ок. 1630 г., служил в Посольском приказе – сначала писцом, а примерно с 1658 г. подьячим; участвовал в посольствах и переговорах с поляками и шведами, с которыми в 50–60-х гг. XVII в. попеременно воевала Московская Русь. За пропуск слова «государя» в царском титуле в одном из посольских отчетов, датированной 19 апреля 1660 г., был бит розгами. Неприятности случились и у него дома: его отец, монастырский казначей, был обвинен в растрате, и хотя, как оказалось, она не превышала пяти алтын, дом и имущество Григория были конфискованы. На карьеру его, однако же, это не повлияло, и в 1661 г. ему было доверено ехать послом в Стокгольм для передачи Карлу XI послания о ратификации заключенного в Кардисе мира.

Не позже лета 1663 г. Котошихин начал через шведского дипломата Адольфа Эберса передавать шведам за деньги (по его словам, за 40 рублей, Эберс же писал, что за 100) секретную информацию. Но в конце 1663 г. он был послан в Брянск, в армию, которой командовали тогда князья Я. К. Черкасский и И. С. Прозоровский. В августе 1664 г. на их место в качестве командующего в польской кампании был прислан из Москвы князь Ю. А. Долгорукий, и он потребовал от Котошихина – тот позже этим объясняя свое бегство к полякам – обвинить князя Черкасского в неправильной ведении войны, за что обещал ему помочь в продвижении по службе и возвращении конфискованного имущества. Не желая якобы клеветать на Черкасского и боясь мести Долгорукого, но, вероятно, также опасаясь разоблачения своей изменнической деятельности в Москве, 1 сентября 1664 г, Котошихин бежал в Польшу.

Через четыре месяца он направил письмо королю Польши Яну Казимиру, из которого ясно, что король дал ему жалованье 100 рублей в год и постоянное место при литовском канцлере, но Котошихин не был этим удовлетворен и просил у короля информацию о том, «что делается на Москве и меж Москвою и Шведами, также и на Украйне и меж Татарами», желая давать королю «пристойные и годные» советы в военных делах. Вскоре затем он переменил свое имя на польский лад, назвавшись Яганом Александрой Селицким.

Из Польши, однако же, Котошихин-Селицкий бежал – сначала в Силезию, летом 1665 г., а затем в Пруссию и Любек, а оттуда, больной и обнищавший. – к шведам в Нарву. 24 ноября 1666 г. по его просьбе он был приият на шведскую службу, и 9 января 1666 г. за ним прибыл Эберс с 200 талеров для него. Русские требовали у шведов выдачи Котошихина, но те ответили, что он бежал, сами же препроводили его в Стокгольм, куда он и прибыл 5 февраля 1666 г.

28 марта 1666 г. после его письменных жалоб на безделие и прошений о какой-нибудь службе ему было выплачено 150 талеров, и государственный канцлер граф Магнус де ля Гарди, как можно думать, предложил ему создать подробное описание Московии. Этим эмигрант и занимался в течение более полутора лет, прожитых им в Стокгольме. В момент встречи русского и шведского послов в июне 1666 г. он скрывался из Стокгольма, боясь, что его выдадут русским, но его имени в списке перебежчиков у посла не оказалось, и он вернулся в Стокгольм. В середине декабря 1666 г. Котошихин поселился в доме служащего государственного архива переводчика с русского языка Даниила Анастасиуса. Сначала его отношения с хозяином были хорошими, но восемь месяцев спустя, 25 августа 1667 г., находясь оба в нетрезвой состоянии, они заспорили, может быть, потому, что гость не платил за стол и кров, а может, потому, что хозяин заподозрил его в связи со своей женой, и пьяный гость нанес пьяному хозяину несколько ударов кинжалом, от которых тот в ночь на 9 сентября скончался.

Убийца не делал попыток скрыться, а когда его приговорили к смертной казни, не просил о помиловании. Перед смертью он пожелал перейти в лютеранство, исповедался и причастился. По оценке посещавшего его в тюрьме человека, он дошел до чрезвычайной набожности. В начале ноября 1667 г. за южной заставой стокгольмского предместья палач секирой отсек ему голову. Тело его отвезли в Упсалу, где в соответствий со шведским законом об останках преступников оно было анатомировано. Там затем хранился его скелет, соединенный медными и стальными проволоками.

В Упсале же, в университетской библиотеке под № Слав. 29, хранится написанная на русском языке рукопись-автограф Котошихина на 249 листах. В 1669 и 1682 гг. его друг Улаф Баркхюсен переводил его произведение на шведский язык, по просьбе короля и сената. В Швеции сохранились пять шведских списков двух его переводов. В 1908 г. перевод 1669 г. был напечатай: Addе G. Beskrifning оm Muschofsche Rijkets Staat. Författat och skrifwin at een rysk canlzelisl Grigori Carpofsson Colossichin. Stocholm, 1908. На языке оригинала, т. e. на русском языке XVII в., сочинение Котошихина впервые было издано в 1840 г.:Бердников Я. О России в царствование Алексея Михайловича, сочинение Григория Котошихина. СПб., 1840, – и затем неоднократно переиздавалось (Н. Коркуновым и Н. Калачовым в СПб. в 1859 г. и А. А. Купиком и А. И. Тимофеевым в СПб. в 1884 г.). Последняя публикация, учитывающая особенности орфографии и пунктуации автора-переписчика, осуществлена английской исследовательницей Анн Пеннингтон: Pennington А. Е. Grigorij Kotosihin: О Rossii v carstvovanie Alekseja Mixajloviča. Oxford, 1980.

Сочинение Григория Котошихина состоит из тринадцати глав и охватывает разные стороны главным образом повседневной жизни Московского государства и его народа. Оно дает возможность составить представление о том, о чем до тех пор на Руси почти не писали, – о функционировании учреждений, порядках, быте разных слоев населения. Вероятно, именно удаленность от России позволила Котошихину выйти за пределы русских литературных норм и описать то, что ранее литературным описаниям не подлежало. Знавшие Котошихина люди отзывались о нем как об очень умном человеке. Этот изменник и убийца действительно был человеком ума живого, наблюдательного и критического. Время уравняло нас, русских читателей XIX–XXI вв., с его шведскими читателями XVII в., для которых он писал, и мы теперь можем только благодарить тот случай, те перипетии судьбы авантюриста с ослабленными «переходным» XVII в. корнями, которые заставили его писать о своей родине, глядя со стороны.