Глава III. Расколы, произошедшие вследствие гонения

Папа Маркеллин и воспоминания о нем. – Волнения в Риме по поводу отступников: Маркелл, Евсевии. – Египетские распри: разрыв между епископами Петром и Мелитием. – Мелитианский раскол. – Происхождение донатистского раскола. – Циртский собор – Карфагенские епископы: Менсурий и Цецилиан. – Раскол, направленный против Цецилиана: Майорин. – Вмешательство императора. – Соборы в Риме и Арле. – Третейский суд императора. – Сопротивление донатистов, организация раскола.

В то время, когда вспыхнуло гонение, во главе римской церкви уже около семи лет стоял епископ Маркеллин¹⁵⁰. Эдикт о конфискации движимых и недвижимых церковных имуществ был применен в Риме без всяких затруднений. Христианская община здесь была настолько значительна и известна, что всякое укрывательство было бы не только опасно, но и невозможно. Протоколы, составленные при отобрании имуществ, хранились довольно долго благодаря тому, что донатисты думали в них найти оружие против своих противников. Некоторые клирики были вызваны для сдачи конфискованных предметов (о священном писании не упоминается), и когда это стало вопросом совести в Африке, там придали большое значение их участию. Последовало предписание арестовать членов клира, но, по-видимому, им удалось избегнуть слишком широкого применения этого указа. Упоминается лишь о пресвитере Маркеллине и о заклинателе Петре, которые погибли по этому случаю. Епископ избег первых репрессивных мер, как избегли их епископы карфагенский, александрийский и антиохийский, но он умер 24 октября 304 года, в то самое время, когда Диоклетиан прибыл в Рим и гонение свирепствовало во всей силе.

Для столь важного лица было довольно предосудительно умереть в такую минуту в своей постели. Память Маркеллина в течение IV века весьма попиралась донатистами. Не приводя ясных доказательств, они причисляли его к «предателям». Другие¹⁵¹ шли дальше и обвиняли его в более тяжком преступлении, – в курении фимиама на языческих жертвенниках. Последнее обвинение, по-видимому, раздавалось и в Риме к концу V века, по крайней мере в простонародье. Мы не имеем о том других документов кроме двух апокрифических произведений: подложных актов Синуесского собора (составленных немного позднее 501 г.) и жизни Маркеллина в Liber Pontificalis. Оба эти документа согласно свидетельствуют, что Маркеллин оправдался от взводимых на него обвинений. Согласно соборным документам, большое собрание епископов, установив его вину и раскаяние, отказалось осудить высшего епископа; по легенде Liber Pontificalis, виновный папа, будучи вновь арестован гонителями, проявил больше мужества и пролил кровь за веру.

Взятые сами по себе и оцененные по достоинству, свидетельства эти были бы не слишком компрометирующего свойства. В IV веке в Риме существовала колония донатистов, которые могли пустить в народ слух о папе, оказавшемся не на высоте своего долга во время гонения, молва же оформилась позднее в руках составителей легенд и подложных соборных актов, проявивших большую деятельность в начале VI века. Но следует принять во внимание факт гораздо бо́льшего значения, ибо он проливает свет не на народные росказни, а на настроение высших представителей римского клира и притом в ближайшее после гонения время. Во времена Константина римская церковь имела календарь, где были отмечены дни кончины пап и главнейших мучеников. Начиная с Фабиана (250 г.) до Марка (335 г.) там переименованы все папы, за исключением только одного, – Маркеллина. Такое опущение¹⁵², которое невозможно объяснить оплошностью переписчика или иным подобным образом, не могло быть беспричинным. В своей Церковной истории Евсевий ограничивается сообщением, что гонение застало Маркеллина на епископской кафедре: это – не более как хронологическое указание. Впрочем, он был мало осведомлен о том, что в его время происходило в Риме. В конце концов, несомненно, здесь имело место какое-то печальное обстоятельство; но в чем именно оно заключалось, нам в точности не известно.

Дезорганизованная гонением и опечаленная смертью своего епископа, римская церковь пережила весьма опасный кризис, и не столько, может быть, вследствие гонения, сколько по причине внутренних раздоров, которые за ним последовали. Жестокое гонение, по-видимому, очень ослабело в силе после отречения Диоклетиана; когда Максенций провозгласил себя императором, оно, вероятно, совсем стихло¹⁵³. Тем не менее римские христиане не спешили с избранием нового епископа. Максенций был узурпатор и бунтовщик. Его расположение не обеспечивало расположения Галерия, который находился в открытой вражде с ним и с минуты на минуту мог вернуться к власти. Однако, когда после Севера, Галерий был оттеснен от Рима, и Максенций, находившийся тогда в довольно хороших отношениях с Константином, казалось, упрочил свое положение, христиане рискнули приступить к выборам. К концу июня 308 г. на римскую кафедру был возведен Маркелл, после того как она четыре года оставалась незамещенной.

Вопрос об отступниках был поставлен и возбуждал волнение еще до его избрания¹⁵⁴. По миновании опасности отступники возвращались к церкви и хотели быть приняты без всяких условий, тогда как их пастыри и во главе их новый папа, верные традиционным принципам, требовали от них, чтобы они загладили свой проступок покаянием. Отступников был легион; поднятый ими спор превратился в настоящее возмущение. Из временных помещений, где происходили собрания христиан, так как церковные здания еще не были возвращены, распря скоро перешла на улицу, и общественное спокойствие было нарушено. Дело дошло до вмешательства правительства Максенция. По оговору одного отступника¹⁵⁵ ответственность за беспорядки пала на Маркелла, который был вследствие этого удален из Рима и умер в изгнании.

Вместо него, в этом ли самом году (309) или в следующем (310 г.), был избран Евсевий. На этот раз выборы не были единодушны. Другой кандидат, Ираклий, был провозглашен партией, противившейся покаянию. Раскол был полный; снова началась смута. По прошествии четырех месяцев полиция опять вмешалась в дело, арестовала обоих главарей и изгнала их из Рима. Евсевий, сосланный в Сицилию, умер там в скором времени.

Эдикт Галерия стал известен в Риме, по всей вероятности, в мае 311 года. Хотя Максенций не заявлял своего нерасположения к христианам, но не отменял и конфискации, наложенной в 303 году. В отношении веротерпимости он не хотел, по-видимому, отставать от Галерия и подчеркивал свое доброе расположение. После одного года или двух лет, в течение которых кафедра оставалась незамещенной, римская церковь избрала себе нового епископа в лице Мильтиада (2 июля 311 года), и последний добился от Максенция возвращения конфискованных имуществ. «Тиран» и его префект претории выдали грамоты, с которыми диаконы Мильтиада явились к римскому префекту: здания были им официально возвращены, и об этом был составлен протокол¹⁵⁶. На этот раз гонение совершенно прекратилось; римская церковь пользовалась внешним миром. По-видимому, удалось восстановить и внутренний мир, так как с этих пор более не слышно уже стало о расколе из-за покаяния.

В других церквах волнения были продолжительнее.

В Египте, как и в других местах, вопрос об отступниках порождал различные мнения и, следовательно, в силу тогдашних церковных нравов, распри. Было еще очень далеко до религиозного мира, когда весной 306 г. епископ александрийский издал правила по этому вопросу, руководствуясь чувствами милосердия. Он далек был от мысли принимать отступников без покаяния, но в оценке случаев и в размере определяемого наказания он проявлял некоторое снисхождение к грешникам и в то же время известное стремление восполнить ряды своей церкви, удивительно поредевшие вследствие стольких отпадений. Протест, который он предчувствовал¹⁵⁸ при обнародовании своего покаянного расценка, не замедлил обнаружиться. Один епископ из Верхнего Египта, Мелитий ликопольский, известный своим непримиримым ригоризмом, протестовал при некотором сочувствии других, заявляя, что эти правила несвоевременны, что нужно было сначала дождаться конца гонения и только уже потом протянуть руку отступникам и предъявить им строгие условия. Он не заходил так далеко, как Новациан за полвека перед тем, который отказывал отпавшим в какой-либо надежде на примирение с церковью. Между ним и епископом Петром была лишь разница оттенков и степеней, но и этого было достаточно, чтобы довести дело до крайнего обострения.

После кратковременной передышки, которая ошибочно была принята епископом александрийским за зарю серьезного мира, гонение вновь возгорелось на Востоке. Петр снова скрылся, и его представители в большом городе поступили так же. Мелитий странствовал по Египту, переходя от церкви к церкви, возбуждая волнение по вопросу о покаянии и вмешиваясь в дела посвящения помимо пастырей, которых гонение держало вдали от их паствы, и помимо избранных ими заместителей. Он посвящал даже епископов, не считаясь с правами митрополита Петра, единственно компетентнаго в делах этого рода. Такое поведение вызвало суровое письмо к нему со стороны четырех его собратий: Исихия, Пахомия, Феодора и Филея, которые в то время находились вместе в одной александрийской темнице¹⁵⁹. Епископ тмуиский и его трое товарищей вскоре погибли. Несмотря на это неугомонный ликопольский епископ не унимался. Он явился в Александрию, где вошел в соглашение с двумя честолюбивыми учителями, – Исидором и Арием¹⁶⁰; первый был аскет, второй более легких нравов¹⁶¹; они открыли ему убежище, где скрывались заместители епископа. Мелитий имел дерзость заменить их другими лицами; для этого он выбрал двух исповедников, из коих один находился в темнице, а другой в рудниках; обстоятельства эти могли внушить к ним уважение, но не облегчали им отправления их обязанностей.

Вскоре уведомленный об этом, Петр произнес отлучение против ликопольского епископа, которое должно было оставаться в силе до более тщательного расследования. Тем временем Мелития арестовали и отправили на рудники в Фэно, где он встретил единомышленников и между ними другого египетского епископа, по имени Пелея. Они стали сеять несогласия среди верующих из своих земляков, которые работали на тех же рудниках. Несчастные после тяжелой дневной работы проводили ночи в том, что предавали друг-друга анафеме. Когда их выпустили на свободу, их споры не утихли. Они вернулись в Египет с горечью в сердце и не столько против своих гонителей, сколько против братьев, которые не разделяли их взглядов. Мученическая кончина епископа Петра не смягчила их гнева¹⁶². Преемникам его были возвращены церкви. Их соперники устраивали отдельные собрания, величая себя «церковью мучеников». Странное наименование, так как в конце концов Филей, его сотоварищи и сам епископ Петр, считавшиеся покровителями отступников, положили жизнь за веру, тогда как Мелитий, вернувшись с каторги, скончался в своей постели.

Раскол продолжал существовать; он привел к учреждению оппозиционной иерархии, которая распространилась по всему Египту и сыграла известную роль для одного или даже для двух поколений. Мы скоро вновь встретимся с нею.

Африка тоже пострадала от раскола; дело там дошло даже до гораздо большего обострения, чем в Египте¹⁶³.

Вследствие отречения Максимиана, в 305 году, африканские провинции вошли в императорскую область кесаря Севера. Максенцию не без труда удалось заставить себя там признать. Африканский викарий, Александр, лавировал между римским «тираном» и другими законными, но отдаленными императорами. В конце концов он рассорился с Максенцием и, чтобы выйти из затруднительного положения, провозгласил себя самого императором (308 г.). Это африканское царствование продолжалось три года; Максенций положил ему конец в 311 году, перед тем как начать войну с Константином. Его префект претории, Руфий Волюзиан, явился с флотом из Италии и победил Александра, который был схвачен и казнен.

Гонение в Африке ослабело, по-видимому, очень рано. После того как церкви были разрушены, а книги свящ. писания сожжены (dies traditionis, 303), после того как в течение года слишком преследовали христиан, заставляя их курить фимиам (dies thurificationis), их сравнительно стали оставлять в покое. Явилась возможность собираться тайно, не подвергая себя большой опасности, и даже принимать меры к замещению выбывших епископов, что и имело место в Цирте весной 305 года. Около десяти епископов собрались здесь в частном доме¹⁶⁴, чтобы назначить преемника епископу Павлу. Последний, как видно из протокола, составленного в 303 г. по поводу конфискации его церкви, не был героем. То же можно сказать и о большинстве здесь присутствовавших. Председатель собрания, Секунд тигизиский, старший из нумидийских епископов, возымел похвальную мысль учинить расследование о поведении своих собратьев. Один из них отказался курить фимиам, но за год перед тем был «предателем», другой бросил в огонь четыре Евангелия, еще другие передали книги полицейским чинам, но то не были книги свящ. писания. Насчет Пурпурия, епископа лиматского, ходили недобрые слухи: его обвиняли в убийстве двух детей его сестры. Это была, очевидно, мало почтенная личность и весьма буйного нрава. Он вспылил против старшего епископа; тот испугался, сократил свое расследование и отказался от осуждения своих сослуживцев.

Сам он не был вполне чист от подозрений. Было известно, что куратор и городское управление предъявили ему требование выдать священные книги; менее ясно было, как он вышел из этого затруднения. Резкий в речах, Пурпурий, не стесняясь, высказал ему это в лицо. Сам Секунд по-своему рассказывал об этом деле¹⁶⁵: посланным от куратора он будто бы величественно ответил: «Я христианин и епископ, а не предатель». Сколько ни заставляли его выдать по крайней мере хоть что-нибудь, хотя бы какую-нибудь безделицу, он и от этого одинаково отказался.

Эти объяснения он давал Менсурию карфагенскому незадолго до Циртского собора¹⁶⁶. Неизвестно, по какому поводу Менсурин писал к нему, быть может для того, чтобы посоветоваться насчет мер, какие следовало принять после гонения. Карфагенский епископ рассказывал в своем письме, какими хитростями ему удалось отвертеться от обыска и подсунуть вместо священного писания еретические книги¹⁶⁷. Он говорил также о некоторых экзальтированных личностях, у которых никто не спрашивал писаний, а они сами шли в полицию, хвастаясь, что у них имеются свящ. книги, и крича, что они их не отдадут. Неприятности, которые они таким образом на себя навлекали, не одобрялись епископом, и он запрещал оказывать им знаки почтения. Не менее он был строг по отношению к некоторым христианам с плохой репутацией, явным преступникам и должникам казны, которые находили в гонении благовидный способ свести свои счета, восстановить свою репутацию и даже жить с удобствами в тюрьме, где щедрость верующих позволяла им скопить себе небольшой капиталец.

Из других документов видно, что Менсурий, изворотливость которого едва ли могла быть известна народу, слыл в Карфагене за «предателя», и если несерьезные христиане спускали ему такое поведение, то его очень строго осуждали в темницах, где исповедники терпели всякие скорби и лишения в ожидании смертной казни. Он считал нужным пользоваться мерами материального воздействия, чтобы сдерживать рвение верующих. Его диакон Цецилиан, которому он поручил это дело, необходимое, быть может, по мнению епископа, но во всяком случае само по себе одиозное, окликал людей возле тюрем и перехватывал пищу, которую туда несли. На эти жестокие поступки мученики отвечали отлучением: «Кто в общении с предателями, тот не будет иметь части вместе с нами в царствии небесном»¹⁶⁸.

Итак, в Карфагене создалась известная напряженность настроения. Опять, как во времена Декия, исповедники были в неладах с епископом, а Менсурий не был Киприаном. Старший нумидийский епископ, хорошо осведомленный об истинном положении дела, отвечал своему товарищу, выставляя на вид прекрасные примеры, явленные в его провинции, суровость гонения, отпор, который был ему дан, мужество мучеников, отказавшихся выдать священное писание и по этой причине претерпевших смерть. Они вполне заслужили, чтобы им оказывали почтение. Он рассказывал также и о своем личном поведении в вышеприведенных выражениях. Письмо это весьма напоминает послание, полученное Киприаном от римского клира после первых дней гонения¹⁶⁹. Отсюда можно заключить, что с очень ранних пор между нумидийским епископатом и наиболее ревностными карфагенскими верующими установилась известная общность взглядов, особенно в оценке епископа Менсурия и его поведения. Последствия этого не замедлили сказаться.

В числе лиц, замешанных в деле «узурпации» Александра, которых строго разыскивали во время реакции, наступившей при Максенции, находился один диакон, Феликс, обвинявшийся в составлении памфлета против Максенция. Он искал убежища у епископа. Несмотря на требование выдать его, Менсурий на это не соглашался¹⁷⁰. Должно быть, он занимал видное положение в Карфагене, ибо проконсул не счел себя в праве идти наперекор. Он послал доклад императору, который приказал в случае, если Менсурий будет упорствовать, прислать его к нему в Рим. Епископа действительно снарядили в плавание, но он сумел отстоять и выиграть свое дело. Получив разрешение вернуться домой, он умер, не доехав до Карфагена.

Как только известие о смерти Менсурия было получено, поспешили приступить к выборам ему преемника. Избран был диакон Цецилиан. Три соседних Карфагену епископа¹⁷¹, – Феликс аптунгский и двое других, – совершили рукоположение. Правильнее нельзя было поступить. К несчастью, в глазах ревнителей Цецилиан был весьма скомпрометирован. Подобно покойному епископу, он был в их глазах «традитором», врагом святых, гонителем в духовном сане. Тотчас образовалась оппозиционная партия. Два пресвитера, Ботр и Целестий, стояли внешним образом во главе партии. Впоследствии стали рассказывать, что перед своим отъездом в Италию Менсурий, опасаясь за сокровища своей церкви, вверил двум этим старцам на сохранение много драгоценных предметов и, не предупредив их, передал одной старушке лист с упоминанием об этом вкладе и с его описью. В случае несчастья с епископом она должна была дождаться водворения его преемника и вручить ему документ. Она так и сделала. Это крайне раздосадовало хранителей вклада, так как они вовсе не рассчитывали поступить честно, и обратило их во врагов Цецилиана. Но самым опасным его противником была Люцилла, знатная, очень набожная, богатая и влиятельная дама, весьма воинственного нрава¹⁷²; она была давно в ссоре с архидиаконом, который еще до гонения вызвал её недовольство, стеснив ее в проявлениях её благочестивых порывов¹⁷³. Теперь она воспользовалась случаем затеять против него дело. Известно, на что способны подобные особы.

Оппозиция сорганизовалась, отказалась признать Цецилиана и прибегла к поддержке нумидийских епископов, с которыми с давних пор находилась в сношениях. Один из этих духовных сановников, Донат из Casae Nigrae, с некоторых пор находился в Карфагене. Еще до рукоположения Цецилиана он проявил большое нерасположение к нему и уже держался особняком. В эти первые дни ему выпала видная роль. Что же касается старшего епископа, Секунда, то он собрал своих сторонников и поспешил в Карфаген, чтобы впутаться в то, что совсем его не касалось. Таким образом для борьбы с Цецилианом собралось семьдесят епископов. Хотя он был посвящен согласно правилам, но они решили не признавать его законным пастырем и собирались вне церковных зданий, которые сначала Максенций, а затем Константин предоставили в его распоряжение. Люцилла и её приспешники со всеми находившимися в Карфагене фанатиками и врагами существующего клира присоединились к ним. Цецилиану послали требование явиться перед ними. Он, понятно, отказался¹⁷⁴, считая себя ни в каком случае неподсудным незаконному собранию, первым долгом которого было бы признать его своим главой. Его дело было рассмотрено заочно. Решили, что Феликс аптунгский, посвятивший его, был традитор и что вследствие этого посвящение его было ничтожно и не имело никакого значения; ему поставили также в вину поведение по отношению к заключенным исповедникам в бытность его диаконом Менсурия. Как на соборе 256 года, каждый из присутствовавших епископов подал мотивированный голос. Вместе с Цецилианом подверглись осуждению, как виновные в выдаче книг, несколько епископов из окрестностей Карфагена и прежде всего Феликс аптунгский. Не расходясь, тут же избрали и посвятили на место Цецилиана одного чтеца, по имени Майорина, который числился между домашними Люциллы. Последняя, отмстив, наконец, своему епископу, не преминула вознаградить своих помощников и послала в Нумидию значительные суммы¹⁷⁵.

Для всякого осведомленного в этом деле, собор этот представляет странное зрелище. Из вполне достоверных документов известно, что между членами его многие, и притом самые влиятельные, были завзятыми традиторами, что над другими и над самим Секундом тяготели в этом отношении серьезные подозрения. Это не мешало им выставлять себя защитниками святых и возмущаться общественным положением лица, посвятившего Цецилиана. Но грехи их не были известны в Карфагене, и десять лет должно было пройти прежде, чем об этом узнали в народе. В глазах многих лиц они являлись беспристрастными и ревностными судьями; вокруг Майорина вскоре образовалась могущественная партия.

Однако церкви оставались в распоряжении Цецилиана, и правительство обращалось к нему по всем вопросам, касавшимся ликвидации последнего гонения¹⁷⁶. В письме, адресованном к нему императором¹⁷⁷, Константин, уже осведомленный о разделениях в африканской церкви, приглашает его прибегнуть к помощи проконсула Анулина и викария Патриция против виновников смуты.

Наступил апрель 313 года. В один прекрасный день проконсул был остановлен на улице большим скоплением народа, вожаки которого вручили ему две бумаги: одну запечатанную, другую открытую. Первая была озаглавлена: «Жалобы кафолической церкви против Цецилиана, предъявленные партией Майорина». Другая заключала в себе краткое прошение, составленное в следующих выражениях: «Мы обращаемся с просьбой к тебе, добрый император Константин, потому что ты происходишь из справедливого рода; твой отец один из всех императоров не был гонителем, и Галлия осталась непричастна этому преступлению. В Африке между нами и другими епископами возникли распри. Пусть милость твоя даст нам судей из Галлии. – Прошение это подано Лукианом, Дигном, Назутием, Капитоном, Фиденцием и другими епископами, сторонниками Майорина»¹⁷⁸. Проконсул принял документы и переслал их по назначению. Константин очутился таким образом в положении, в какое сорок лет назад был поставлен Аврелиан в Антиохии: ему был предъявлен спор между двумя партиями христиан, и, заботясь об общественном порядке, он был заинтересован в том, чтобы этот спор был разрешен самым действительным образом. Но он вносил в это дело личное отношение, совершенно отличное от того расположения, с каким отнесся к нему Аврелиан. С другой стороны, ему не предлагали самому быть судьей в этом деле, но просили подвергнуть возникшее несогласие рассмотрению епископов определенной страны. Африканские диссиденты получили тех судей, каких просили. Выбор императора пал на епископов Ретеция отенского, Матерна кельнского и Марина арльского. Однако он счел нужным отправить их в Рим и поручить дело председательства и руководства прениями папе Мильтиаду. С этой целью¹⁷⁹ он сообщил ему обвинительный акт, полученный Анулином, и просил принять меры, чтобы Цецилиан явился в Рим с десятью африканскими епископами своей партии и десятью епископами противной.

Суд собрался в доме Фаусты, на Латеране¹⁸⁰, 2 октября 313 года; было всего три заседания¹⁸¹. С согласия императора папа присоединил к епископам, прибывшим из Галлии, человек пятнадцать италийских предстоятелей¹⁸²; всего было таким образом девятнадцать епископов.

Донат из Casae Nigrae управлял хором оппозиции. На требование высказать обвинения против Цецилиана представители её заявили, что его лично они не обвиняют, и отложили до следующего заседания изложение и доказательство возражений, которые они возбуждали против его посвящения¹⁸³. Донат, однако формулировал несколько жалоб, которых он не мог обосновать. Это повело к его собственному обвинению. Было удостоверено, что еще раньше посвящения Цецилиана он был виновником раскола в Карфагене; он сознался, что совершал перекрещивание, разумеется, над отступниками¹⁸⁴ и что возлагал руки на падших епископов (lapsi), что было противно церковным правилам. На этом в первый день и остановились. На второе заседание противники Цецилиана не явились; третье заседание было посвящено подаче голосов, приносившихся судьями по очереди друг за другом сперва против Доната, а потом в пользу Цецилиана. До нас дошло мнение Мильтиада, который говорил последним: «В виду того, что Цецилиан не был обвинен теми, которые пришли с Донатом, как то было возвещено ими раньше¹⁸⁵, и что он ни в одном пункте не был уличен Донатом, я полагаю, что следует всецело удержать его в церковном общении»¹⁸⁶.

Итак, схизматики были осуждены и при этом теми самыми судьями, которых они себе потребовали. Они отправились обратно в Африку, но не сочли себя побежденными и вскоре вновь стали осаждать императора своими просьбами. Дело, говорили они, не было рассмотрено, как следовало и в подробностях. Константин с тех пор стал мало питать уважения к этим смутьянам. Он охотно положился бы на приговор римского собора, но сведения, которые передавались ему должностными лицами из Африки, были малоуспокоительны. Из малой искры разгорелся большой пожар. Разделение царило всюду. Одни епископы признавали Майорина, другие Цецилиана; часто в одном и том же городе партии сорганизовывались друг против друга. В Карфагене было два епископа; такое положение встречалось и в других местах. Возбуждение умов достигло крайних пределов: сторонники Майорина называли себя «церковью мучеников», точь-в-точь как мелитиане в Египте, а других – партией «предателей». В такой разгоряченной среде, как здесь, церковные распри сейчас же переходили в насилия и уличные побоища. Правительство, таким образом, имело основания обратить внимание на это злополучное дело, как ни было оно ничтожно, и употребить старание к его разрешению.

Константин решился вновь подвергнуть дело суду. С этой целью он созвал большой собор в Галлии, в Арле, к 1 августа 314 г.¹⁸⁷ Собор действительно состоялся¹⁸⁸. Схизматики защищали свое дело с обычной для них наглостью, что произвело самое невыгодное впечатление. Епископы с трудом узнавали христиан в этих яростных фанатиках¹⁸⁹. Они не только отвергли их обвинения, но осудили их самих. Они установили также принципы, которыми надлежало руководиться в этих вопросах: «Всякий, выдавший св. писания, или св. сосуды, или имена своих братьев, должен быть удален из среды клира, при условии однако, чтобы факты были удостоверены официальными документами (actis publicis), а не основаны на простом слухе. Если кто-нибудь из этих лиц совершал рукоположение, и поведение посвященных им безупречно, то такое рукоположение не может послужить ко вреду получившего его. И так как есть люди, которые, в противность церковным правилам, опираясь на подкупленных ими свидетелей, добиваются того, чтобы их допустили к обвинению, то таковых не следует допускать, разве только, как было сказано, они предъявят официальные документы»¹⁹⁰.

Трудно было вынести более благоразумное решение. Надо было покончить с этими обвинениями, которые всюду понемногу угрожали клиру со стороны недовольных; следовало наказать доказанную виновность, обеспечить мир невиновным и освободить от осуждения в сомнительных случаях.

Арльский собор воспользовался случаем, чтобы выработать правила по некоторым вопросам дисциплины. Следует отметить соглашение, установившееся тогда по вопросу о крещении еретиков между заморской церковью и африканцами или по крайней мере последователями Цецилиана. Последние отказались от обычая, за который шестьдесят лет тому назад ратовал с такой горячностью Киприан, и обещали сообразоваться с правилом, соблюдавшимся в Риме и других западных церквах¹⁹¹.

Постановления Арльского собора не прошли бесследно; известное число схизматиков воссоединились с Цецилианом¹⁹², но вожаки остались непреклонны. Столь же мало удовлетворенные Арльским собором, как и Римским, они поспешили подать апелляцию императору, который доставил им двойной случай оправдать свое поведение. Константин был очень раздражен их упорством. Однако он хотел истощить все меры примирения и принял апелляцию¹⁹³.

До или после Арльского собора¹⁹⁴ с той и другой стороны созрела решимость выяснить дело Феликса аптунгского и вопрос об его «предательстве». Донатисты¹⁹⁵ задумали обратиться к источникам и добиться от городских чиновников в Аптунге удостоверения, подтверждающего, что епископ Феликс действительно выдал священное писание в 303 г. Дуумвир, который тогда приводил в исполнение императорский эдикт, Альфий Цецилиан, был еще в живых. К нему отрядили некоего Ингенция, которому было поручено выудить от него желаемую бумагу. Альфий был честный язычник и довольно хитрый человек; он тотчас догадался, что им желают воспользоваться, и прервал разговор. Тогда прибегли к посредничеству одного из его друзей, Авгенция, имевшего на него влияние, и рассказали ему, что епископ Феликс, получив на хранение несколько драгоценных книг, которых ему не хочется отдавать, желает получить удостоверение в том, что они были сожжены во время гонения. Честный Альфий был возмущен этим разоблачением: «Вот, сказал он, добросовестность христиан». Он согласился, однако, написать Феликсу письмо, где напоминал ему о том, что произошло в 303 г., как в отсутствие епископа он наложил арест на церковь, вынес кафедру, сжег двери и переписку (epistolas salutatorias, приветственные послания). Донатистский агент должен был удовлетвориться этим малокомпрометирующим документом. Вернувшись к себе, он поспешил дополнить его припиской совершенно другого значения.

Письмо это, однако, не представляло официальной бумаги. Чтобы сообщить ей такой характер, придумали засвидетельствовать ее в карфагенской курии. Воспользовавшись поездкой дуумвира Альфия в главный город, его вызвали по просьбе другого донатистского агента, Максима, «к Аврелию Дидиму Сперецию, предоброму и превеликому жрецу Юпитера, дуумвиру блистательной карфагенской колонии», дабы удостоверить знаменитое письмо. К нему прибавлена была приписка. Оттого ли, что ему не полностью прочли письмо, или по какой иной причине, но Альфий признал себя автором документа. Эта явка к дуумвиру состоялась 19 августа 314 г.¹⁹⁶

Правительство с своей стороны производило расследование. По приказанию императора викарий Элий Павлин вытребовал к себе из Аптунг бывшего дуумвира Альфия и его секретаря. Им пришлось довольно долго ждать в Карфагене¹⁹⁷, потому что Элий Павлин был в это время смещен, а его преемник, Вер, был болен, так что проконсул Элиан принужден был взять на себя это дело. Он не только потребовал к себе Альфия, но еще и центуриона Суперия, бывшего куратора Сатурнина, куратора, находившегося в должности, Калибия, и общественного раба Солона. Все эти лица были тщательно допрошены на проконсульской аудиенции 15 февраля 315 г. Альфию предъявили его письмо; после более тщательного с ним ознакомления он заявил, что компрометирующие епископа Феликса фразы были прибавлены после и не были продиктованы им. Вызвали также составителя подлога, Ингенция; его не подвергли пытке, так как он оказался декурионом одного маленького городка; однако он и без пытки сознался, что сделал приписку к письму Альфия из мести к епископу Феликсу, против которого он питал некоторую неприязнь.

Был отправлен рапорт императору, который вытребовал к себе Ингенция¹⁹⁸.

Константин был очень озабочен этим делом, ясно видя, что не было никакой возможности привести таких фанатиков к добровольному подчинению. Одно время он остановился на мысли послать несколько внушающих доверие лиц в Африку, куда он отослал обратно¹⁹⁹ донатистских епископов, следивших при нем за делами своей партии. Но несколько дней спустя он одумался, задержал их²⁰⁰ и вызвал обе партии в Рим, где проводил лето. Донатисты приехали, а Цецилиан, неизвестно по какой причине, не явился. Император был этим весьма раздражен и пригрозил, что сам отправится в Африку и покажет тем и другим, «как следует почитать божество»²⁰¹.

Прошел еще год. Константину удалось вытребовать обоих главарей – Цецилиана и его противника, Доната, заменившего Майорина во главе протестующей церкви. Произошли перекрестные прения, на основании которых император принял сторону Цецилиана. Сообщение об его приговоре было тотчас передано африканскому викарию Евмелию²⁰².

Император хотел все-таки убедиться, нельзя ли в отсутствие обоих епископов достигнуть соединения церквей. С этой целью он задержал в Италии Доната и Цецилиана и отправил в Карфаген двух уполномоченных, епископов Евномия и Олимпия²⁰³; они провели там сорок дней, стараясь достигнуть соглашения, но их примирительная миссия столкнулась с насилием бунтовщиков. В конце концов епископы заявили, что отныне кафоликами будут считаться только те, которые будут в согласии с церковью, распространенной по всему миру, и на этом основании вступили в общение с цецилианским клиром. Наиболее разумные люди противной партии также присоединились к ним, но масса осталась непоколебимой. Донат ускользнул из-под надзора и вернулся в Карфаген. Цецилиан последовал его примеру, и религиозная борьба возобновилась с новым жаром.

Константин попробовал применить силу. Донатисты обладали в Карфагене известным количеством церквей. Он отдал приказ отобрать их²⁰⁴ у схизматиков, а так как они сопротивлялись, то это было осуществлено manu militari. Этого только и желали горячие головы партии: поборникам мучеников представился случай самим стать мучениками. О впечатлении, произведенном применением закона, сохранился любопытный документ об отобрании трех церквей в Карфагене²⁰⁵. В первой не было пролития крови, но в ней расположились солдаты и учинили оргию; во второй донатисты были избиты палками, и один из них, епископ Сицилибба, был ранен; в третьей произошло настоящее избиение; несколько человек поплатились жизнью и между ними епископ Авдокаты²⁰⁶. Подобные экзекуции, без сомнения, были допущены во многих местах; известное количество лиц подверглось изгнанию или из предосторожности, или за сопротивление при отобрании имущества²⁰⁷.

Но все было тщетно. Раскол распространялся из края в край по римской Африке, несмотря на все постановления и на ничтожность первоначального повода. Мирились со своей изолированностью, не обращали никакого внимания на епископские и императорские приговоры и общению с заморской церковью не придавали никакой цены. Для них церкви не было нигде, за исключением Африки и партии, во главе которой стоял Донат. Последний был не какой-нибудь проходимец: умный, образованный²⁰⁸, строгих нравов, он очень выдавался среди странного персонала, во главе которого находился, и в среде которого его не без удивления встречаешь. Но, подобно Тертуллиану, Донат был очень гордый человек и среди своих приверженцев, каковы бы они ни были, он первенствовал. Его сторонники, весьма им гордившиеся, почитали его за существо высшего порядка.

Если раскол процветал в Карфагене и проконсульской провинции, то все-же успех его здесь был ничтожен по сравнению с тем, что происходило в Нумидии. Там почти все поголовно были донатистами. Кафоликам там приходилось плохо. Им давали чувствовать тщету официального покровительства. С ними не желали иметь никакого общения не только в религиозном отношении, но и в обычной жизни. С ними не разговаривали, на письма их не отвечали, пользовались всяким случаем наделать им неприятностей и даже при случае избить. «Что общего между сынами мучеников и последователями предателей?»

С сынами мучеников случилась крупная неприятность в 320 г. В этом году между епископом г. Цирты (переименованной тогда в Константину) и одним из его диаконов возгорелась ссора. Епископом был Сильван, один из основателей и корифеев донатизма. Хорошо не известно, по какой причине диакон Нундинарий был отлучен им и, как уверял, даже слегка побит каменьями. Обиженный отправился с жалобой к различным епископам той области, грозя, что, если ему не дадут удовлетворения в Константине, он сделает ужасные разоблачения. Епископы, к которым он обратился, попытались уладить дело: некоторые из них были заинтересованы в молчании диакона. Но им не удалось принудить его к молчанию, и ссора привела к официальному расследованию, к которому торжественно приступил нумидийский консулярий Зинофил. Правительство было весьма не прочь уличить донатистских главарей и подорвать к ним уважение в общественном мнении. По просьбе Нундинария дело было рассмотрено в публичном заседании 13 декабря 320 года.

Был предъявлен протокол ареста, наложенного на циртскую церковь в 303 г., и из него обнаружилось, что Сильван, который в то время был иподиаконом, содействовал своему епископу в выдаче должностным лицам священных сосудов из своей церкви. Этот враг «предателей», столько лет поносивший их, сам оказался «предателем». Было удостоверено свидетельскими показаниями, что Сильван и знаменитый неистовый епископ лиматский Пурпурий были воры, что они присвоили себе сосуды с уксусом, принадлежавшие казне и сложенные в храме, причем один воспользовался содержимым, а другой содержащим; что Люцилла, великая покровительница раскола, вознаградила нумидийских епископов за их услугу или, – гораздо важнее, – что некоторые из них присвоили себе милостыню, которую она поручила им раздать нищим; что Сильван получил деньги за посвящение пресвитера. О выборах Сильвана Нундинарий также сделал разоблачения, установившие, с каким отвращением новый епископ был встречен со стороны известной части населения, и вдобавок к этому представил странный протокол, в котором лица, посвятившие Сильвана, сознавались в выдаче различных предметов²⁰⁹.

Обо всем этом был составлен тщательный протокол, от которого до нас дошла лишь часть. Сильван был сослан, но с достоверностью нельзя сказать, за что; проступки, в которых его обвинял Нундинарий, были преимущественно церковного порядка²¹⁰ и не подпадали под действие установленных законом наказаний; надо полагать, что в нем усмотрели зачинщика смут, и что наравне с некоторыми другими лицами он был удален по соображениям общественного порядка. Во времена бл. Августина донатисты утверждали, что Сильван был изгнан в гонение Урзакия и Зинофила за то, что он не хотел вступить в общение (communicare)²¹¹.

Он не замедлил вновь вернуться, а с ним и прочие изгнанники. Так как Константину не удалось побороть их мерами строгости, то вскоре, по их просьбе, он вернул им свободу. Письмо от 5 мая 321 года, в котором он сообщал об этом решении викарию Верину²¹², крайне сурово по отношению к донатистам. То же можно сказать относительно другого письма, написанного им немного позднее к кафолическим епископам, чтобы убедить их терпеливо переносить оскорбления от их необузданных противников²¹³. Император любил утешать себя мыслью, что нарушителей спокойствия немного, и что их можно победить кротостью. То была иллюзия правителя. Он скоро узнал, на какую благодарность мог рассчитывать. В Константине, в епархиальном городе знаменитого Сильвана, он выстроил на свой счет базилику для кафоликов. Когда она была закончена, донатисты завладели ею и никакими приказаниями, приговорами судей, императорскими письмами нельзя было добиться, чтобы они оттуда вышли. Константин был вынужден построить другую церковь. Лучшим доказательством всемогущества донатистов в Нумидии служит то, что им удалось добиться, чтобы кафолическим клирикам было отказано в тех куриальных и других льготах, которые им были дарованы государством. В этом случае императору опять пришлось вступиться в дело. Следует добавить, что, оставляя африканских кафоликов на произвол их судьбы, он старался им проповедовать в весьма поучительных выражениях о забвении обид²¹⁴. То была слабая поддержка в чересчур реальных испытаниях.