Очерк 4. Общество и власть. Сопротивление советскому режиму. 1920–1941 гг.

Что за сила удерживает человека,

не позволяет сдаться перед злом...

пресмыкаться, подличать?

Даниил Гранин

В тяжелое время, полное неотступной

скорби для думающих и чувствующих,

чувствующих – по-человечески,

остается одна жизненная опора –

исполнение по мере сил принятого на себя долга.

Иван Павлов

Хотелось бы всех поименно назвать.

Анна Ахматова

Безрелигиозность, в которой я

прожил всю сознательную жизнь,

не сделала меня христианином.

Но более достойных людей,

чем религиозники, в лагерях я не видел.

Растление охватывало души всех,

и только религиозные держались.

Варлаам Шаламов

Гражданскую войну вели между собой противники старого режима. Но сами лагери белых и красных не были монолитными в своих представлениях о будущем. Не был монолитным и блок победителей. Прежде всего это проявилось в восстании (1921) военных моряков в Кронштадте, еще недавно бывших активной опорой советской власти. Заключительным аккордом Гражданской войны стали массовые крестьянские восстания, самым знаменитым из которых была антоновщина (1920–1921).

Не было единства и в самой большевистской партии. Об этом свидетельствуют дискуссии и «платформы», которые сотрясали РКП-ВКП(б) на протяжении почти пятнадцати лет после окончания Гражданской войны. Борьба завершилась в 1936–1938 гг. массовым уничтожением «старой партийной гвардии» – потенциальной опоры противников Сталина в рядах большевиков. Параллельно с консолидацией партии вокруг Сталина шел процесс уничтожения политических и идеологических противников режима.

С этой целью в 1922–1927 гг. были организационно разгромлены, физически изолированы или уничтожены эсеры, меньшевики, анархисты; высланы из страны наиболее значимые представители гуманитарной интеллигенции. С момента установления советской власти шла борьба против Православной и Католической Церквей. С середины 1920-х гг. преследованиям стали подвергаться все конфессии. К 1939 г. Православная Церковь перестала существовать как национальный институт. Как социально значимый институт перестала существовать и сломленная чистками и политическими процессами (1937–1938 гг.) Красная армия.

Параллельно с разгромом организованных политических противников и национально значимых институтов террор был направлен против потенциальных противников. У террора была своя логика. Уничтожению прежде всего подлежали те, кто был способен к организации сопротивления, и кто мог его оказать. Это были оставшиеся на свободе члены существовавших партий и организаций (эсеры, анархисты), в том числе и разгромленных фракций РКП: меньшевики, троцкисты, члены правой, левой и прочих оппозиций. Репрессированы были обладавшие опытом организации и борьбы старые большевики и герои Гражданской войны. Подлежали репрессиям бывшие царские офицеры, руководители кооперативного движения, дворяне, духовенство, все те, кого большевики рассматривали как препятствие на пути строительства «нового общества» и кто не принимал норм и образцов поведения, прокламируемых новой властью.

Кроме того, террор выполнял важную социально-политическую функцию. Как пишет современный историк Олег Хлевнюк, «форсированная индустриализация, ликвидация зажиточных крестьянских хозяйств и насаждение колхозов, идеологическая унификация и подавление любых форм инакомыслия были невозможны без широкомасштабного применения государством принуждения и террора»⁴⁷³.

В результате Гражданской войны, эмиграции, индустриализации, коллективизации и политики репрессий против инакомыслящих были уничтожены или лишены возможности заниматься профессиональной деятельностью целые социальные слои, в том числе те, что составляли культурную элиту российского общества (как те, кто принял революцию, так и те, кто ее не принял).

Были физически уничтожены поэты и писатели Николай Гумилев (1886–1921), Николай Клюев (1887–1937), Осип Мандельштам (1891–1938), Артем Веселый (1899–1939), Борис Пильняк (1894–1937). Долгие годы провел в лагере замечательный поэт Николай Заболоцкий (1903–1958). В науке были разгромлены целые научные школы и направления исследований: в истории – по делу академика Сергея Федоровича Платонова (1860–1933) были арестованы (январь 1930) и высланы из Ленинграда академики-историки Николай Петрович Лихачев (1862–1936), Матвей Кузьмич Любавский (1860–1936), Евгений Викторович Тарле (1875–1955)⁴⁷⁴, а также их ученики и сотрудники; в филологии – разгромлен Институт русского языка (дело, по которому проходил будущий академик Дмитрий Сергеевич Лихачев); в биологии – школы основателя отечественной экспериментальной биологии академика Н.К. Кольцова (1872–1940) и основоположника современного учения о биологических основах селекции академика Николая Ивановича Вавилова (1887–1943).

Через тюрьмы, лагеря, ссылки прошли тысячи инженеров, агрономов, врачей, священников и учителей. Среди них те, кто в дальнейшем составит гордость отечественной науки: нобелевский лауреат по физике Лев Давыдович Ландау (1908–1968), создатель практической космонавтики Сергей Петрович Королев (1906–1966), крупнейшие советские селекционеры Павел Пантелеевич Лукьяненко (1901–1973) и Василий Семенович Пустовойт (1886–1972), авиаконструктор Андрей Николаевич Туполев (1888–1972)⁴⁷⁵.

Писатель Илья Эренбург назвал в своих мемуарах («Люди, годы, жизнь») арест «лотереей». Ему возразил Александр Солженицын: «...не лотерея, а душевный отбор. Все, кто чище и лучше, попадали на Архипелаг».

Это понимали и простые люди. По словам матери, мой, сосланный с Урала на Кольский полуостров, дед (сельский печник и церковный староста) говорил своим детям: «Молитесь Богу за советскую власть. Здесь мы с хорошими людьми, а в деревне мы бы умерли с голоду».

Протоиерей Глеб Каледа вспоминает: «В 1929 г. я⁴⁷⁶ задал вопрос маме: “Мама, а почему всех арестовывают, а нас не арестовывают?” Вот впечатление ребенка – почему всех арестовывают, а нас не арестовывают? Мать ответила: “А мы недостойны пострадать за Христа”. Все мои пять первых духовников, – продолжает о. Глеб, – скончались там, в тюрьмах и лагерях: кто расстрелян, кто погиб от пыток и болезней»⁴⁷⁷.

В беспрецедентной по жестокости борьбе с политическими противниками и планомерном уничтожении неорганизованных миллионов граждан поражает только масштаб репрессий, а не они сами и их направленность. Террор и гражданская война со времен французской революции конца XVIII в. рассматривались революционерами всех мастей как нормальное средство в борьбе с противниками. И лидеры большевиков не стеснялись говорить об этом: и Ленин, и Троцкий, и Сталин, и другие.

«Пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная с расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как ни парадоксально это звучит, методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи», – писал Н. Бухарин, идеолог и жертва советского строя.

Большевистские лидеры не скрывали существования в стране сил, враждебных их власти. Более того, именно наличием таких сил оправдывались неслыханные репрессии и возведение террора в систему. Обоснованием террора был известный сталинский тезис о нарастании сопротивления со стороны классовых врагов по мере продвижения к цели.

Сталинский террор не исчерпывался насилием и физическим уничтожением реальных и потенциальных противников. Особой формой борьбы за укрепление режима и устрашения потенциальных противников был моральный террор, направленный против многих миллионов родственников репрессированных «врагов народа», и тех, у кого было сомнительное, с точки зрения власти, социальное происхождение, и их детей (дворян, духовенства, царского чиновничества и офицерства, «кулаков», городской мелкой и средней буржуазии). Десятилетиями эти категории считались «лишенцами» – были лишены не только избирательных прав, но и возможности работать по специальности, жить в больших городах (система «минусов»). Их дети не могли поступать в высшие учебные заведения. Не спасало даже участие лишенцев в Гражданской войне на стороне большевиков.

Средством создания и поддержания атмосферы морального террора были доносы. Предметом доносов могли быть: высказанная в случайном разговоре нелояльность по отношению к режиму, недоверие к официальной версии ареста известного деятеля, сокрытие социального происхождения и многое другое. Доносы вознаграждались продвижением по службе (на место арестованного), возможностью занять квартиру (комнату) арестованного. Атмосферу страха поддерживали пропагандистские кампании в поддержку доносов, например пропаганда «подвига» Павлика Морозова.

При этом не имели значения ни личность самого Павла⁴⁷⁸, ни трагедия в его семье (ушел отец), которой воспользовались власти (совместный с матерью донос) для уничтожения его отца – Трофима Морозова, бывшего председателя сельсовета⁴⁷⁹, ни таинственное убийство самого Павла и его брата Феди (1932). Не был он и пионером. Но из Павлика Морозова сделали пионера-мученика, обличившего отца – врага советской власти и погибшего от руки кулаков. Такой пионер должен был стать примером для советской молодежи⁴⁸⁰.

Атмосферу этих лет очень точно передают слова поэтов:

Мы живем, под собою не чуя страны...

О, Мандельштам (1891–1938)

С каждым днем все диче и все глуше,

Мертвенная цепенеет ночь,

Смрадный ветр, как свечи, души тушит.

Не позвать, не крикнуть, не помочь.

М. Волошин (1877–1932)

Это было, когда улыбался

Только мертвый, спокойствию рад.

И ненужным привеском болтался

Возле тюрем своих Ленинград.

А. Ахматова (1889–1966)

А вот свидетельство католического епископа Жан-Жака Неве, который в конце 1920-х наблюдал за обстановкой в СССР из французского посольства в Москве: «Все плохо; люди взвинчены, руководители партии – Бухарин, Рыков, Томский и др. – ведут борьбу с огромной блеющей, перепуганной массой партийцев, ведомой кавказцем Сталиным, который, может быть, боится больше всех. Ужасно жить в стране, где правит его величество Страх. ...Все боятся, боятся себя, жены, брата, соседа... боятся утром и особенно ночью, боятся на заводе, в трамвае и в постели. Всеобщий страх, боязнь тюрьмы, смерти и жизни. Образ ада!»

У морального террора была еще одна функция – «воспитательная». С ее помощью власти пытались сломить сформировавшихся до революции людей. «Страх деформирует душу», – написала в мемуарах Надежда Яковлевна Мандельштам, вдова великого поэта. «Нет большего порока, чем трусость», – сделал вывод Михаил Булгаков. Эти, неоднократно повторяемые на страницах «Мастера и Маргариты», слова звучат как рефрен в его романе. Показательно, что при первой публикации романа на страницах журнала «Москва» в 1966–1967 гг. большая часть из них была вырезана цензурой.

Самой распространенной и поощряемой властями формой морального «перевоспитания» человека было «публичное отречение»: дети отрекались от родителей, жены от мужей, мужья от жен, ученики от учителей. Отступничество открывало двери вузов, возможность сделать карьеру. Создавалось впечатление, что для детей репрессированных, раскулаченных и сосланных, отречение было в тех условиях «единственным жизненным шансом».

В период разгрома научных, художественных, театральных школ публичным отречением от своего научного (художественного) руководителя ученики спасали свою жизнь и возможность профессиональной карьеры (такая ситуация описана в романе Юрия Трифонова «Дом на набережной»). От отца-священника отрекся будущий полководец Великой Отечественной войны маршал Александр Михайлович Василевский. Перед этой проблемой был поставлен поэт Александр Твардовский – чтобы стать «пролетарским поэтом» (его слова), он должен был отречься от своего раскулаченного и высланного с семьей на север отца⁴⁸¹.

Такой же шанс давали духовенству. В случае публичного отречения от сана (и Бога) бывший священнослужитель мог сохранить жизнь и даже получить работу. Таким людям предоставлялись налоговые льготы. Отступничество (предательство) разрушало семьи, уничтожало научные и творческие школы.

Другим распространенным средством морального террора в период массовых репрессий было обязательное участие в организуемых на рабочих местах и в учебных заведениях митингах в поддержку показательных политических процессов. От присутствующих на них требовалось проголосовать «за» (поднять руку) смертный приговор очередной жертве сталинского режима. От известных стране людей требовали подписи под коллективными и индивидуальными письмами с осуждением очередных «врагов народа» и одобрением суровых приговоров. В партии дополнительным средством морального террора были регулярно проводимые «чистки».

В этой системе человек был обязан ежедневно и ежечасно демонстрировать активную лояльность коммунистической идее и генеральной линии партии. Ситуация, в которой оказывался в период «чистки» нормальный обыватель⁴⁸², описана Валентином Катаевым в сатирическом рассказе «Выдержал».

Показательно, что те, кто ступал на этот путь, становились самыми преданными сторонниками режима. Такими средствами создавался необходимый режиму «новый советский человек». Режиму была необходима любовь жертвы к палачу.

Спустя годы, Иван Твардовский спросил своего знаменитого старшего брата:

– Саша, скажи мне правду, как могло случиться, что ты писал хвалебные стихотворения о Сталине, пока он был живой? Как могло случиться, что ты так резко начал совсем по-другому о нем, о Сталине?

– Я так чувствовал. Я подчинялся моим чувствам.

Точно так же режим старался сделать граждан страны соучастниками своих преступлений. Механизм формирования такой «любви» и «соучастия» описан психиатрами. Его прекрасно показал в блестящем памфлете против коммунизма «1984» английский писатель Джордж Оруэлл: «Он остановил взгляд на громадном лице. Сорок лет ушло у него на то, чтобы понять, какая улыбка прячется в черных усах. О, жестокая, ненужная размолвка! О, упрямый, своенравный беглец, оторвавшийся от любящей груди! Две сдобренные джином слезы прокатились по крыльям носа. Но все хорошо, теперь все хорошо, борьба закончилась. Он одержал над собой победу. Он любил Старшего Брата».

Известный австрийский (а потом американский) психиатр Бруно Беттельгейм писал (в книге «The informed heart: autonomy in a mass age» – «Просвещенное сердце: автономия в эпоху масс»), что в сознании человека все время должна находиться сформированная им самим черта – граница, которую никогда, ни при каких условиях нельзя переступать. Совершая поступок, находящийся за этой чертой, человек просто перестает быть собой, и поэтому его существование уже не имеет смысла, и с ним можно делать все, что угодно.

А потом безразлично, что было вначале,

с какой целью все это свершали.

Тот, кого так переделать сумели,

будет пригоден для всякой цели, –

написал немецкий драматург и режиссер Бертольд Брехт (пьеса «Что тот солдат, что этот»).

XX съезд КПСС (февраль 1956 г.) осудил культ личности Сталина и всю систему террора. Последовала массовая реабилитация жертв репрессий. Больше всего КПСС сопротивлялась реабилитации, и возвращению запрещенных к упоминанию⁴⁸³ имен тех, кто никогда не верил во «всепобеждающее учение» или сопротивлялся ему, кто усомнился в нем и добровольно вышел из РКП-ВКП(б)⁴⁸⁴, кто осудил коммунизм, кто не вернулся из разрешенной командировки за границу, кто покинул страну. В то же время вопрос о возможном существовании организованного сопротивления режиму и Сталину (например, заговора военных) так и не получил разрешения. В официальную концепцию, согласно которой Сталин наносил удары «по своим», существование массового сопротивления и даже инакомыслия в советском обществе не вписывалось.

Обществу был навязан тезис об отсутствии массового сопротивления, о пассивном поведении обескровленного мировой войной, революцией и Гражданской войной населения, активная часть которого либо погибла, либо эмигрировала. Следы этой версии мы находим и в знаменитой книге Александра Исаевича Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ»:

«Если бы во времена массовых посадок, например в Ленинграде, когда сажали четверть города, люди бы не сидели по своим норкам, млея от ужаса при каждом хлопке парадной двери и шагах на лестнице, – а поняли бы, что терять им уже дальше нечего, и в своих передних бодро бы делали засады по несколько человек с топорами, молотками, кочергами, с чем придется? Ведь заранее известно, что эти ночные картузы не с добрыми намерениями идут, – так не ошибешься, хрястнув по душегубцу. Или тот воронок с одиноким шофером, оставшийся на улице, – угнать его, либо скаты проколоть. Органы быстро бы недосчитались сотрудников и подвижного состава – и, несмотря на всю жажду Сталина, остановилась бы проклятая машина!

Если бы... если бы... Мы просто заслужили все дальнейшее»⁴⁸⁵.

А вот вывод автора двухтомного исследования по истории России в советский период Алексея Константиновича Соколова: «Что же заставляло людей поддерживать этот чудовищный конвейер и даже жаждать крови? Объяснение следует искать не только в системе власти и механизмах манипулирования массовым сознанием. Общество оказалось подготовленным к восприятию подобных явлений. В нем не было к тому времени ни одной устойчивой социальной группы. Оно почти сплошь состояло из людей, потерявших связи со старой социальной средой, утративших прежние нравственные и моральные ориентиры, определяемых по пословице “ни в городе Богдан, ни в селе Селифан”. Такие люди представляют собой благодатную почву, на которой могут прорасти любые семена. Отсутствие правдивой информации и усиленное внедрение в массовое сознание неких стереотипов и стандартов поведения сопровождались таинственностью и неизвестностью происходившего наверху. Срабатывали примитивные штампы вроде “нет дыма без огня”, “зря у нас не сажают”, вносившие свою лепту в натужный и поддельный энтузиазм в кампании по выявлению и разоблачению врагов народа, граничивший с кликушеством. Немалую роль играли, как выясняется сегодня, и шкурные интересы, стремление продвинуться по службе и занять место оклеветанного коллеги, получить привилегии, занять освобождаемую жилплощадь и пр. В какой-то мере “ежовщину”, вслед за рядом авторов, можно считать порождением “общества разрушенных структур”. Нужно было время, чтобы новые социальные группы, возникшие в процессе “социалистического наступления”, начали осознавать истинные свои интересы. “Ежовщина”, без сомнения, имела свою социальную подоплеку»⁴⁸⁶.

Горькие и несправедливые слова. Все годы советской власти до начала Отечественной войны не прекращалось сопротивление сталинскому режиму. Но замечание о неспособности разрушенных социальных групп защищаться и защищать своих совершенно справедливо. Именно на разрушение общественных связей и был направлен террор. И именно крепкие социальные связи позволяли людям оказывать Сопротивление.

Когда мы ставим проблему сопротивления советской власти, прежде всего следует ответить на вопрос о формах возможного сопротивления в условиях диктаторской и стремящейся к тоталитарности системы. Исследователи антифашистского Сопротивления в Германии⁴⁸⁸ предлагают в качестве критерия понятия «сопротивление» вопрос: было ли определенное поведение человека или группы людей сопряжено с риском для жизни (положения) или нет ? Действительно, в советский период (по крайней мере, до середины 1980-х) любая позиция, стремившаяся избежать унифицирующего давления системы, была связана с определенным риском.

История идеологических диктатур показала, что понятия «оппозиции» и «сопротивления» должны постоянно соотноситься с конкретными условиями функционирования данной системы власти. Эти режимы требовали большего, чем просто установление своей монополии на власть. Они стремились наладить всеохватывающий контроль над населением, над всеми аспектами существования человека, над смыслом его жизни и его совестью. В СССР все должно было быть подчинено власти во имя торжества идеи строительства социализма.

Формируемая под воздействием воспитания в школе, агитации и разных форм террора позиция человека совершенно не отвечала традиционным представлениям о покорном государству подданном, ведущем себя пассивно, спокойно и «аполитично». От каждого советского человека требовалось постоянное признание в верности системе. В советской системе любое проявление несогласия с осуществляемой в данный момент генеральной линией рассматривалось как государственное преступление⁴⁸⁹. В этих условиях понятие «сопротивление» имеет крайне мало общего с традиционным понятием сопротивления врагу, который захватил твою страну.

Сопротивление было сознательным актом, и этим оно принципиально отличается от бунта, вызываемого безысходностью ситуации. Показательны размышления Михаила Михайловича Пришвина из его дневника за 1930 год: «29 мая. Непротивление злу. Надо разобраться, какое зло. Тот, кто требует непротивления злу, конечно же потому прибегает к этому, что непротивление злу представляется единственным средством борьбы. Но, если бы хоть какая-нибудь возможность была уничтожить зло прямой борьбой, то, конечно, никто бы не стал говорить о непротивлении. И такого рода зло живет среди нас постоянно: в сущности, это бессильное нетворческое, мелкое повседневное зло»⁴⁹⁰.

Террор и сопротивление террористическому режиму в 1920–1941 гг. выступают как формы взаимоотношения формирующейся советской власти и общества, еще не советского.

Формы сопротивления менялись в зависимости от изменения характера и политики режима.

Организованное сопротивление

По делу «Петроградской боевой организации» (1921) было арестовано и осуждено 100, в том числе на смерть 60 человек. Это дело (даже если оно было провокацией ВЧК) свидетельствует, что к активному организованному сопротивлению большевикам были готовы лучшие представители российской интеллигенции (профессора Николай Иванович Лазаревский, Михаил Михайлович Тихвинский, поэт Николай Гумилев, скульптор князь Сергей Александрович Ухтомский).

В начале 1920-х существовали оппозиционные советской власти философско-религиозные⁴⁹¹ и политические (эсеровские, сионистские, социал-демократические, анархистские) подпольные кружки. Их сопротивление выражалось не только в разработке альтернативных вариантов решения стоящих перед страной проблем (это задача любой оппозиции), но и в противостоянии той унификации «всех и вся», которая осуществлялась властью в рамках начавшейся «культурной революции». И та, и другая позиция рассматривалась властью как антисоветская. По мере укрепления советской власти были уничтожены все общественные организации, даже совершенно аполитичные, если они не были организованы и не руководились коммунистами.

Участником одного из таких кружков был известный впоследствии советский востоковед Иосиф Давыдович Амусин⁴⁹².

Существовали целые социальные слои и группы, обреченные на сопротивление, например, крестьяне и верующие.

Сопротивление крестьянства. Коллективизация

Об отношении сталинского руководства к методам коллективизации свидетельствует позиция В.М. Молотова, бывшего в 1930–1939 гг. главой правительства. Незадолго до смерти его спросили, как он смотрит на то, что во время этой акции «миллионы крестьян были отправлены в ссылки и лагеря. Земля лишилась самых деятельных людей, и вы хорошо знаете, что это пагубно отразилось на экономике страны. Можно ли считать оправданным такое насилие над миллионами судеб?». Молотов ответил вопросом: «А вы хотели бы, чтобы остались кулаки и продолжали эксплуатировать крестьян? Тогда зачем нужна была борьба за свержение капиталистического строя?» Эти слова были сказаны с нескрываемым сарказмом.

Спустя 60 лет после начала коллективизации, один из ее руководителей привел единственный аргумент в ее пользу, да и то чисто идеологический. Не стремление разрешить, хотя и недостойными методами, продовольственную проблему, а желание уничтожить кулака-мироеда.

Одним из краеугольных положений теории крестьянского хозяйства является категория «выживания» (А. В. Чаянов), понимаемая как защита своего существования в угрожающей социальной и природной среде. Этим объясняется и вековое долготерпение крестьян. Но на коллективизацию крестьянство ответило вооруженным сопротивлением. Оно началось одновременно с началом коллективизации в 1929 г. Складывается впечатление, что к этому времени активная часть крестьянства уже осознала, что никакого компромисса (в крестьянской терминологии «полегчания») с этой властью установить не удастся.

Подготовленные Лубянкой на основе поступающей из провинции информации аналитические обзоры за 1929 г. не оставляли власти надежд на мирное осуществление коллективизации. Там приводились характерные высказывания населения и цитаты из подпольных листовок:

«существующая система партийной диктатуры, сводящаяся к диктатуре Сталина... душит в стране все живое и ведет ее на край пропасти»;

«все идет к худшему, сейчас крестьянин хлеб не везет и нам делать нечего, но это заставит партию во главе со Сталиным сдаться или изменить свою программу»;

«да здравствует наш русский правитель, который дал бы всему народу свободу, а не угнетение»;

«на нас кругом напали коммунисты, задавили налогами, до каких пор мы будем терпеть, надо брать оружие и вилы, косы и идти в бой»;

«пусть будет Петлюра, поляки, Англия, царь, меньшевики, кто угодно, лишь бы не эти грабители»;

«на сердце тоска и печаль, как бы сегодня получить хлеб»; «долой векепевщину»; «вот дожили – деньги есть, а купить нечего – хоть голый и босый ходи»; «крестьян хотят уморить голодом»;

«12 лет правит советская власть, и что ни год, то достижение – сначала хлеба не стало, потом мануфактуры; дали бы частную торговлю – и все было бы»;

«советская власть разоряет мощные хозяйства с целью коллективизировать их, загнать зажиточных в коммуну, от одной бедноты пользы нет»;

«надо организовать восстание и воздать коммунистам по заслугам. Долой советскую власть»; «всюду жидовская власть. Не поднимаются руки для работы. Надо сеять только для себя»;

«политика грабительская и удушающая. Невозможно терпеть. Хлеб дадим тогда, когда пройдут через наши трупы»; «довольно пить кровь из рабочих... бей милицию – шкурников... бей финагентов-взяточников»;

«мы голые и босые, а у нас отбирают последний хлеб... Советская власть обдирает последнюю шкуру... Колхозы и совхозы не приносят никакой пользы... нам советская власть не нужна»;

«умрем, но церкви не сдадим, пусть приедут с пулеметами и стреляют в нас»;

«наши законодательные власти плохо руководят страной, и какие они сами, такие и издают законы»; «наша кооперация – жалкий отпрыск советского НЭПа»;

«эх, вы, русский безработный люд, на что вы надеетесь, если вы так будете действовать, то вы пропадете все, как мухи»; «даешь восстание!»⁴⁹³.

Документы, собранные ОГПУ, свидетельствуют, что население активно выступало против насильственно насаждавшихся колхозов, артелей, коммун, товариществ.

«Не желаю сдавать государству хлеб, пусть лучше никому не достанется» – это высказывание кулака с Урала можно считать типичным для того времени. Кулаки сжигали зерно, убивали активистов, комсомольцев, коммунистов, хлебозаготовителей. Часть крестьян поддерживала кулаков, а беднейшие слои требовали уничтожать кулаков, «не канителиться с ними».

ОГПУ сообщало о следующих высказываниях крестьян в разных районах СССР: «Вы хотите от общества отобрать барскую землю и сами сделаться помещиками... Бить, резать нужно коммунистов...»; «Коммуну нужно разогнать...»; «Если будет война, то надеяться на крестьянство нельзя, его слишком прижали налогами и выкачиванием хлеба»; «Государство, весь забирая хлеб, насильно тащит всех в коммуну»; «установить действительно крестьянскую власть»; «Правительство у нас рабочее, а не крестьянское»; «Коммуны нужно разгонять, мы нищие»; «Даешь хлеба»; «Вот едут землю отрезать коммуне, берите колья и гоните их с поля»; «Нам, крестьянам, для расширения своих прав необходимо организовать крестьянский союз, который бы имел влияние во всех законодательных органах власти; Сейчас как будто бы власть и хороша, но было бы лучше, если бы не было диктатуры пролетариата, она нам не нужна»⁴⁹⁴.

Подобные высказывания свидетельствовали не только о недовольстве, но и о развитом самосознании крестьянства и его готовности к организованному сопротивлению.

Похоже, руководство страны внимательно отнеслось к сигналам из провинции. Осенью 1929 г. были приняты необходимые для широкомасштабного наступления на деревню и подавления недовольства меры.

Однако сами масштабы крестьянского недовольства оказались неожиданными для властей. То, о чем крестьяне говорили и к чему призывали в листовках, реализовалось на практике. Можно говорить о широкомасштабном (с элементами организации) сопротивлении, которое крестьянство оказало коллективизации.

Сегодня историкам известно о 7976 массовых выступлениях против коллективизации только за период с января по март 1930 г. А всего в 1930 г. ОГПУ зафиксировало 13 755 массовых выступлений в деревне, в них приняло участие почти 2,5 млн. человек. В ряде случаев крестьяне организовывали вооруженные отряды. 176 выступлений 1930 г., по данным ОГПУ, носили «повстанческий характер». Этим термином обозначались широкомасштабные организованные восстания, которые охватывали порой целые районы и приводили к свержению там советской власти. В результате, на места была послана директива о смягчении курса, где признавалось, что над режимом нависла угроза «широкой волны повстанческих крестьянских выступлений» и уничтожения «половины низовых работников»⁴⁹⁵.

С Северного Кавказа на имя Сталина поступило такое сообщение от Анастаса Микояна: «Весь Карачай охвачен восстанием. Повстанцы имеют свои комитеты. Военные действия продолжаются. Требуется организация ревкома. Повстанцы упорно сопротивляются, предъявляют политические требования. Облисполком, обком бездействуют. Санкционируйте создание трибунала или политической тройки. Прокуратура и суд закрыты. Ждем срочных указаний».

Повстанцы заняли ряд аулов, дошли до Кисловодска, где и были разбиты регулярными войсками Красной армии.

На сопротивление крестьян Сталин ответил статьей «Головокружение от успехов», замедлением темпов коллективизации, возвращением к жизни закрытых храмов. Распалась заметная часть колхозов. О том, что организованное сопротивление приносило результаты, свидетельствуют события весны 1932 г., когда по стране начинаются волнения, вызванные нехваткой продовольствия. Особенно массовыми были волнения рабочих в Ивановской области. У них была одна важная особенность: активное участие в забастовках и демонстрациях принимали местные коммунисты (в ряде случаев они были их организаторами).

Забастовки получили поддержку крестьян. Начались коллективные отказы от работы в колхозах и усиление процесса распада колхозов. Перед лицом народного возмущения руководители бастовавших районов выказали полную беспомощность. Волнения в Ивановской области жестоко подавили. Но угроза повторения масштабных волнений в других промышленных центрах заставили власти пойти на серьезные уступки.

Как пишет О. Хлевнюк, «сбивая напряжение в Ивановской области, Совнарком СССР оперативно принял решение о направлении туда дополнительных продовольственных фондов.... В мае 1932 г. появились постановления СНК, ЦИК СССР и ЦК ВКП(б), означавшие новый поворот «генеральной линии». Значительно сократив государственный план хлебо- и скотозаготовок, правительство разрешило свободную торговлю хлебом (после завершения хлебопоставок с 15 января 1933 г.) и мясом (в случае регулярного выполнения поставок в централизованные фонды). Причем, если раньше торговля ущемлялась многочисленными налогами и низкими потолками цен, то отныне приезжавшие на рынок единоличники и колхозники могли торговать по свободным ценам... Одно за другим следовали постановления о недопустимости ликвидации личных подсобных хозяйств колхозников, о возвращении им ранее реквизированного для общественных ферм скота, о соблюдении законности и прекращении произвола государственных чиновников в деревне»⁴⁹⁶.

К этому времени относится письмо Михаила Шолохова Сталину, в котором он пишет о сопротивлении крестьян закрытию храмов и реквизиции скота⁴⁹⁷ (письмо от 20 апреля 1932 г.)⁴⁹⁸.

Другой формой крестьянского сопротивления было бегство из деревни. Это была пассивная форма сопротивления, и она коснулась всех слоев сельского населения, а не только подлежащих раскулачиванию. Всего за годы первых двух пятилеток деревню покинуло около 12 млн. человек (включая тех, кто завербовался на стройки и покинул деревню по инициативе властей).

Сопротивление верующих

Расчет советской власти на раскол, провокации и выборочный террор по отношению к Церкви и верующим не оправдали себя. Церковь в 1920-х выстояла. Трагическая ситуация сопровождалась духовным возрождением Церкви. По словам очевидца, «во всех приходах появились сестры-монахини. Они занимались по большей части благотворительностью, главным образом в отношении арестованного духовенства. Сильные приходские советы защищали свои церкви. Обычным делом стали сборы средств для узников совести, концерты церковной музыки, популярные богословские лекции. Церкви неизменно были переполнены. ...Престиж и авторитет преследуемого и гонимого духовенства был неизмеримо выше, нежели духовенства при царизме» (В.Ф. Марцинковский).

Из аналитического обзора НКВД за февраль 1929 г.:

«В ряде районов церковники с целью поднятия религиозности населения организуют общества (сестричества, братства), которые помогают духовенству в деле укрепления церковной дисциплины, вербовки новых верующих и т.п. Эти организации стремятся создать максимум возможностей для постоянного общения между собой “братьев” (устройство бесед, помощь нуждающимся верующим, путем посещения их жилищ). На лето некоторые общины приобретают “дома отдыха” для своих членов.

Много внимания церковниками уделяется молодежи, попы организуют своеобразные “союзы молодежи, любящих Христа”»⁴⁹⁹.

Из отчета НКВД за март 1929 г.:

«В одной из церквей был устроен специальный огороженный помост для детей. Для “воспитания детей общин приглашаются платные проповедники, берущие по 20 руб. за день” (Московская губ.).

В некоторых церквах созданы специальные фонды “помощи бедным прихожанам”, “общества трезвости” и т. п. <...>

Фактами, иллюстрирующими поднятие религиозности, являются: постройка и ремонт молитвенных домов (Минусинский округ), покупка и постройка квартир и для духовенства, в частности, в г. Москве наблюдались случаи покупки для попов квартир и дач по 3–5 тыс. руб.»⁵⁰⁰.

Противостояние верующих гонениям принимало самые разные формы: от организованного под руководством своих священников (защита храма, организация взаимопомощи, создание системы верных адресов для тайных священников), до активного индивидуального (помощь и поддержка) и морального противостояния. Одной из форм противостояния были организованные священниками крестные ходы в защиту отбираемых у церквей ценностей. В аналитических обзорах ОГПУ указываются на такие формы сопротивления, как организованная активная защита церквей от закрытия, организация диспутов с представителями властей, насмешки и применение насилия по отношению к участникам кощунственных карнавальных шествий на Пасху.

Формой активного (как организованного, так и индивидуального) противостояния были действия митрополитов и епископов по сохранению церковной структуры (иерархии). Прежде всего речь идет об официальных и многочисленных тайных хиротониях епископов (считается, что архиерейских хиротоний было не менее 200) и священников.

Храмы закрывались, но, свидетельствует протоиерей Глеб Каледа, появлялись катакомбные церкви двух типов: одни не признавали местоблюстительства митрополита Сергия, а другие признавали, сам же митрополит «одной рукой подписывал декларации, а другой рукой посвящал ставленников для подпольных храмов».

Часть духовенства публично отказалась от «приспособленчества» к новой власти в духе митрополита Сергия. Общим названием этих объединенных вокруг отдельных епископов и священников групп в истории Церкви стало название одной из них – «истинно-православная церковь» (ИПЦ), или «непоминающие»⁵⁰¹. Они не создали и не стремились к созданию «новой Церкви». Они спасали свою совесть православных христиан и вместе с ней авторитет Церкви среди верующих.

Из обращения (1928) «К чадам Русской Церкви» киевского духовенства: «...Что же они почувствуют, когда и оттуда, с высоты амвона, зазвучат слова лицемерия, человекоугодничества и клеветы <...> Одно из двух: или действительно Церковь – непорочная и чистая Невеста Христова – есть Царство Истины, и тогда Истина – это воздух, без которого мы не можем дышать, или же она, как и весь, лежащий во зле, мир, живет во лжи и ложью. И тогда все ложь. Ложь – каждое слово, каждая молитва, каждое таинство <...> Уже несутся из отдаленных ссылок голоса протеста, голоса скорби и негодования. К этим голосам присоединятся все наиболее стойкие и непоколебимые в церковных недрах. Немало найдется тех, для которых лучше умереть в Истине, чем жить по лжи, тех, кто не переменит своего знамени»⁵⁰².

В эти страшные годы сохранились и «до конца дней своих пронесли духовную связь между собою и в условиях советской власти просвещали новые поколения» (о. Глеб Каледа) возникшие до 1917 г. и в годы Гражданской войны православные общины, братства и сестричества: «мечевцы», «кружковцы», «гурьевцы» и т.д.

Еще об одной форме организованного противостояния тоже рассказал о. Глеб Каледа: «После революции Церкви была запрещена всякая благотворительность. Несмотря на это, деяния благотворительности и милосердия Церковь осуществляла. Это была индивидуальная помощь отдельным людям и семьям, уход за больными и инвалидами. Но иногда священниками организовывалась и направлялась более широкая благотворительность. Православные не афишируют свою деятельность. Они стараются во всем поступать так, чтобы правая рука не знала, что делает левая. В тридцатые годы очень многие семьи могли выжить только благодаря такой благотворительности»⁵⁰³.

Священник Владимир Амбарцумов «прикреплял» своих более состоятельных духовных чад к семьям репрессированного духовенства. Были установлены суммы и сроки, в которые должна была поставляться помощь. Сроки не должны были увеличиваться, суммы – сокращаться: семьи репрессированных могли планировать свои расходы и быть спокойными, что помощь в таком-то объеме и в такой-то день придет. О. Владимир также организовал поиск семей репрессированных священников. Академик Д.Н. Прянишников (учитель Н.И. Вавилова) каждый день выделял из своего академического пайка долю хлеба для семьи лишенца. Протоиерей Глеб Каледа вспоминает и о своем отце, который отвозил хлеб семье погибшего священника.

Протоиерей Владимир Воробьев рассказывал о своем дяде (Михаиле Иосифовиче Воробьеве), который, будучи начальником центральной бухгалтерии Наркомата пищепрома в Алма-Ате, устраивал на работу ссыльных и был за это репрессирован.

Особой формой противостояния гонениям было поддержание и развитие интеллектуального уровня верующих. Вот свидетельство о. Глеба Каледы:

«В 20-е и даже 30-е годы, не говоря уже о 40-х и 50-х, существовал православный, как сейчас принято говорить, “самиздат”. Тексты распространялись как переписанными от руки, так и размноженными на машинке. Большинство авторов было анонимно. Отметим большой труд о православной жизни в миру в условиях советской действительности и о построении семьи “Путь к совершенной радости”, подписанный инициалами Г. Р. Б. – грешный раб Божий». Под этим псевдонимом скрывался профессор, доктор химических наук, бывший комиссар Гражданской войны Николай Евграфович Пестов, пришедший к Богу еще в 1920-х.

Профессор Николай Николаевич Фиолетов перед самой войной написал «Очерки христианской апологетики». Появлялись работы об историчности Христа: сейчас можно с уверенностью сказать, что автором одной из них был С.С. Толстой, другой – тайный священник Николай Павлович Иванов (ум. 1990). Из рук в руки передавались труды и очерки по истории Церкви о. Сергия Мансурова, анонимные работы о сотворении мира, о нравственности и т. д.

До ареста в 1928 г. на этом поприще подвизался М.А. Новоселов (1864–1938), известный духовный писатель и церковный публицист, издатель «Религиозно-философской библиотеки», а после революции активный ревнитель православия. «Иными словами, в недрах Русской Православной Церкви шла напряженная умственная и духовная работа. Не будь ее, мы очень многого, что имеем сейчас, не видели бы»⁵⁰⁴.

Следует обратить внимание еще на два примера массового морального противостояния: участие в похоронах Патриарха Тихона (1925) и свидетельствование о своей вере во время Всесоюзной переписи населения в 1937 г. В похоронах Патриарха, по оценкам, приняло участие до 300 тыс. человек. По данным переписи, которые были опубликованы только в 1990 г., большинство населения страны не побоялось заявить о себе как о верующих (не отреклось от Бога).

Свидетельство о. Глеба Каледы: «В одном из районов Поволжья множество комсомольцев признало себя верующими. Местные власти потребовали представить им для просмотра все анкеты. Но уполномоченный по проведению переписи в данном регионе⁵⁰⁵ срочно отправил все анкеты в Центр, на счетную фабрику, откуда их извлечь было практически невозможно. Так значительное количество исповедовавших свою веру было спасено от проработки партийными и государственными органами и от репрессий»⁵⁰⁶.

Аксиомой для христианства с момента его возникновения была лояльность по отношению к любой власти («нет власти не от Бога»). В то же время христиане знали, что по-настоящему хорошей власти на земле быть не может. И миллионы верующих приняли советскую эту власть как данность. Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий) неоднократно говорил близким, что стал бы коммунистом, если бы власти не преследовали Церковь. Он, как и сотни тысяч других, считал своим гражданским долгом служить новой власти так же честно, как служил старой.

Но христианство изначально ограничивает лояльность по отношению к любой власти требованием «почитать Бога больше, чем людей» (ап. Петр). И верные этому принципу сотни тысяч верующих в условиях террора защищали свои церкви, прятали священнослужителей, создавали подпольные общины, сопровождали своих духовных отцов в ссылки, налаживали с ними связь, находили средства поддерживать их. Верующие мужественно вели себя в тюрьмах и лагерях⁵⁰⁷. Секретарь ЦК ВКП(б) Г.М. Маленков в письме Сталину (20 мая 1937 г.) оценил организованное церковное сопротивление в 600 тыс. человек⁵⁰⁸. Именно этим можно объяснить адресный террор против верующих во время коллективизации и массового террора 1930-х.

Моральное сопротивление. Формы морального сопротивления

Моральное сопротивление (в том числе «внутренняя эмиграция», то есть позиция неучастия) было самой масштабной формой неприятия советской власти. Его основополагающими принципами было «жить не по лжи» и «неучастие», а его основой – старая (дореволюционная) культура и христианские ценности человеческого общежития.

По словам Аллы Латыниной, «старая культура загонялась новой властью в катакомбы, где умирала и воскресала вместе со своими носителями». Но носители официальной (большевистской) культуры бдительно замечали ее любые проявления и уничтожали их как чуждые. Их принципами было «кто не с нами, тот против нас» (применительно к потребностям режима этот тезис воскресил М. Горький) и, «если враг не сдается, его уничтожают».

Самым распространенным средством борьбы с представителями старой культуры были доносы⁵⁰⁹. С их помощью расправлялись с соперниками и коллегами. Они принимали разные формы вплоть до критических статей, литературных и театральных рецензий⁵¹⁰. В 1930-х на страницах толстых научных журналов даже появилась специальная рубрика – «разоблачительные статьи».

О психологии морального сопротивления писал австрийский психиатр Бруно Беттельгейм, по мнению которого, сопротивляться – это значит найти способы самоутверждения при помощи создания независимой от власти «автономной сферы поведения». Это форма личного, индивидуального сопротивления. Человек, зная, против чего он борется, борется в одиночку. Предлагаемое Беттельгеймом правило сопротивления заключается в том, что человек должен сознательно отнестись к этой ситуации. Кроме того, во всех описанных им в книге «Просвещенное сердце» примерах сопротивлявшиеся лагерному режиму обладали в своей душе основанием, на которое можно было опереться. Это были заложенные воспитанием и самовоспитанием представления о том, что должно и чего нельзя делать ни при каких обстоятельствах. Беттельгейм даже называет две социальные группы, в большей мере, чем все остальные, способные к сопротивлению: верующие и аристократы, ибо они обладали большей, чем жизнь, ценностью – «верой в Бога» и «честью»⁵¹¹.

Эти «пережитки прошлого» в сознании людей и давали им силы занимать моральную позицию и активно сопротивляться давлению режима. Самостоятельные, продиктованные моральными принципами поступки в защиту своего «я» становились сильным душеукрепляющим средством. Главное из таких средств, по Беттельгейму, – отказ приспосабливаться к изменившейся ситуации (по выражению тех лет, отказ «колебаться вместе с линией партии»); отказ сегодня считать врагом человека, который вчера был твоим другом; отказ сжигать сегодня все, чему поклонялся вчера; отказ приспосабливаться к требованиям системы; отказ быть «как все», не участвовать в общей вакханалии страха и террора.

Отказываюсь – быть.

В Бедламе нелюдей

Отказываюсь – жить.

С волками площадей

Отказываюсь – выть.

С акулами равнин

Отказываюсь плыть –

Вниз – по теченью спин.

Не надо мне ни дыр

Ушных, ни вещих глаз.

На твой безумный мир

Ответ один – отказ.

Марина Цветаева

В советских условиях сопротивлением оказывались и свободное слово, и свободная мысль, и рукопись, лекция, книга, статья, запись в дневнике, письмо, несовместимая с официальным марксизмом научная концепция, вера в Бога. Сопротивлением был и отказ стать секретным осведомителем ГПУ-НКВД. Актом сопротивления было не отречься от родителей, от учителя⁵¹², от друга. Главный признак этих, осуждаемых по статье 58 политических преступлений, «если не борьба с режимом, то нравственное... противостояние ему» (А. Латынина).

А.И. Солженицын в «Архипелаге Гулаг» (в главе «Вместо политических») показывает, что такого рода «политические» были; что «их было больше, чем в царское время» и что они «проявили стойкость и мужество большие, чем прежние революционеры». Такими были люди, воспитанные до революции в церковно-приходских школах и гимназиях, выросшие в полных семьях. Они могли по разным причинам принять революцию – но не могли смириться с аморализмом новой системы.

Такая позиция ограничивала возможности власти, затрудняла осуществление ее тоталитарных замыслов в конкретных сферах. Но по своей сути она имела только оборонительный характер. И здесь встает вопрос о смысле сопротивления.

Отношение к советской власти как к чужой

Анализируя примеры морального сопротивления, мы сталкиваемся с проблемой сознательного разделения и противопоставления режима – стране (родине), отношения к власти как «чужой» при сохранении лояльности к стране.

Нет, и не под чуждым небосводом

И не под защитой чуждых крыл, –

Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был, –

выразит эту мысль Анна Ахматова («Реквием»).

«Умирать, так умирать с тобой, и с тобой, как Лазарь, встать из гроба», – ответит на предложение эмигрировать Макс Волошин («Дом поэта»). Об этом же свидетельствует и ответ великого ученого и богослова священника Павла Флоренского (1882–1937) своим духовным детям на вопрос: уезжать или оставаться в СССР: «Кто чувствует силы, что выдержит, пусть остается, а кто в этом не уверен, может уезжать».

Проблема разделения лояльности по отношению к тиранической власти и по отношению к родной стране возникла уже в глубокой древности. В книге, посвященной своему тестю Агриколе, великий римский историк Тацит писал: «И да будет ведомо тем, у кого в обычае восторгаться недозволенной дерзостью по отношению к наделенным верховной властью, что и при дурных принцепсах могут существовать выдающиеся мужи, и что послушание и скромность, если они сочетаются с трудолюбием и энергией, достойны не меньшей славы, чем та, которую многие снискали решительностью своего поведения и своею впечатляющей, но бесполезной для государства смертью» (курсив мой. – Б.Ф.).

Из дневника М.М. Пришвина за 1930 г.:

«2 ноября. Представляю себе возможный ответ, если бы приступили с ножом к горлу, вот он:

– Если будет война, я, как гражданин, готов защищать СССР и, если придется, умру с чистою совестью; мое слово верное, как сказал, так и будет. Но, если меня обяжут написать поэму о войне или даже просто о наших достижениях, то я этого сделать не властен. Напротив, чем больше будут понуждать меня, тем на дольше будет отодвигаться срок создания этой чрезвычайно желанной поэмы»⁵¹³.

Применительно к ситуации до 1941 г. можно говорить о людях, которые, сохраняя верность своей стране и принципам ее старой культуры, не приняли режим, хотя и по разным причинам:

– как антирелигиозного и антихристианского,

– как нарушающего изначальные понятия о добре и зле,

– как лишающего их возможности добросовестно трудиться на благо своей страны.

Но для многих из тех, кто пошел на сотрудничество с режимом во имя служения Родине (например, для академика И.П. Павлова), принцип пушкинского Савельича: «Плюнь, да поцелуй злодею ручку» – стал обоснованием внешней лояльности.

Родине, народу, а не власти служили великие ученые академики Иван Петрович Павлов, Владимир Иванович Вернадский, Дмитрий Иванович Прянишников и Николай Иванович Вавилов, физиолог Алексей Алексеевич Ухтомский, математик Дмитрий Федорович Егоров, епископ и хирург Лука (Войно-Ясенецкий), выдающийся ученый священник Павел Флоренский, писатели и поэты Марина Цветаева, Анна Ахматова, Михаил Булгаков, Андрей Платонов и многие другие, не принявшие этой власти или ее методов.

Среди них были и те, кто изначально не принял революции (ни Февральской, ни Октябрьской), и те, кто принял Февральскую, но не принял всего последующего, или принял Октябрьскую, но не принял аморализма новой власти. У всех у них не было иллюзий относительно характера власти, но они служили Родине, а не власти, и верность своему профессиональному долгу сохраняли даже в тюрьмах, лагерях и ссылках. Примером может служить поведение арестованного академика Николая Ивановича Вавилова, который не прекращал работу над своими книгами даже в тюрьме⁵¹⁴. В тюрьмах и ссылках завершил работу над монографией «Гнойная хирургия» святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Рискуя свободой и жизнью, боролся за сохранение памятников церковной архитектуры Петр Дмитриевич Барановский. В тюрьмах и лагерях продолжал свою научную работу и делал открытия священник Павел Флоренский.

Это был непростой выбор в пользу служения Родине, а не власти. Подавляющая часть общества признала эту власть своей и законной. О сложности такого выбора свидетельствует, например, запись (январь 1934 г.) в дневнике известного археолога Игнатия Яковлевича Стеллецкого, который, имея в виду И.В. Сталина, писал: «Когда Октавиан Август вместо того, чтобы казнить Ирода Великого, оказал ему полное доверие, то этим он привлек Ирода к себе навеки, превратив его в наивернейшего друга. И за высокое научное, и всякое доверие современного Октавия я чувствую себя в положении Ирода, охваченного чувствами приязни и преданности самыми искренними».

Творчество, верность профессиональному долгу как форма морального сопротивления

Формой морального сопротивления было творчество наших великих писателей, поэтов и композиторов. Они оставили пронзительные описания трагедии нашего народа. Назовем только самые известные произведения: «Реквием» Анны Ахматовой, «Котлован» Андрея Платонова, «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова, «Шестая симфония» Дмитрия Шостаковича. Формой морального сопротивления были написанные «в стол» работы историков, например исследования по истории опричнины Сергея Борисовича Веселовского (1876–1952).

Опять поминальный приблизился час,

Я вижу, я слышу, я чувствую вас:

И ту, что едва до окна довели,

И ту, что родимой не топчет земли,

И ту, что, красивой тряхнув головой,

Сказала: «Сюда прихожу как домой».

Хотелось бы всех поименно назвать,

Да отняли список, и негде узнать.

Для них соткала я широкий покров

Из бедных, у них же подслушанных слов.

О них вспоминаю всегда и везде,

О них не забуду и в новой беде,

И, если зажмут мой измученный рот,

Которым кричит стомильонный народ,

Пусть так же они поминают меня

В канун моего погребального дня.

Из «Реквиема» Анны Ахматовой

Сохранение культурного наследия

Формой морального сопротивления было сохранение запрещенных и написанных «в стол» произведений (что могло быть преступлением с точки зрения властей) – картин, икон, фотографий, документов. Их спасали друзья, дети, родственники и поклонники творчества. Благодаря этому, наследие запрещенных поэтов, писателей, художников и композиторов частично сохранилось до наших дней.

Руководитель Преображенской (старообрядцы федосеевского согласия) общины Михаил Иванович Чуванов⁵¹⁵ за время работы в типографии практически спас, а затем сохранил множество рукописей запрещенных и уничтоженных писателей и поэтов. В частности, рассыпанный набор поэмы Николая Клюева. М.И. Чуванов сохранял не только рукописи, но и древние иконы, и старопечатные издания, и книги по богословию и истории Церкви.

Инженер Михаил Ефимович Губонин собирал и сохранял документы (послания, указы, письма) Св. Патриарха Тихона⁵¹⁶. Художники-реставраторы спасали осужденные на продажу за границей древние иконы, подменяя их копиями. Надежда Яковлевна Мандельштам выучила наизусть неопубликованные произведения своего мужа Осипа Мандельштама и тем спасла его наследие. Наизусть заучивала стихи и поэмы Анны Ахматовой ее подруга Лидия Корнеевна Чуковская. Она же вела дневник, записывая в нем содержание своих бесед с Ахматовой⁵¹⁷.

Из протоколов допросов по делу сотрудников Центральных государственных реставрационных мастерских (ЦГРМ)⁵¹⁸: «Признались в “преступлениях”. Александр Тимофеевич Лебедев – в том, что “фотографировал преимущественно места слома церквей, соборов и других памятников старины, причем фотографировал их так, что фотоснимки являлись наглядным пособием некультурности большевиков и Советской власти в целом, не способных ничего построить нового и разрушающих старое”. Дмитрий Федорович Богословский – что “никогда не терпел и не терплю насилия, т. е. то, что я вижу при современном строе”. А именно: “Советская власть насильственно уничтожает религию и все с нею соприкасающееся (церкви, монастыри), воспитывая молодежь в антиморальном большевистском духе. Большевики уничтожают все связанное с прошлым, в том числе и памятники старины (Варварские ворота, церковь Николая Чудотворца <Большой крест>”, попытки снести Сухареву башню и т. д.), чем лишают подрастающее поколение воспитания героикой и пафосом старины, необходимого для привития чувства национальной гордости». «Без такого чувства, – зафиксированы в протоколе допроса его слова, – ни одна нация не может существовать и прогрессировать».

Искусствоведы Михаил Андреевич Ильин и Николай Николаевич Померанцев ни в чем себя виновными не признали. Заведующий архитектурной секцией ЦГРМ Борис Николаевич Засыпкин отвел обвинения в «активном противодействии мероприятиям правительства по сносу памятников старины», но не отрицал, что он и другие сотрудники ЦГРМ «обсуждали формы защиты памятников». На вопрос следователя: «Почему вы противодействовали сносу этих памятников?» – Б.Н. Засыпкин ответил: «Мы считали эти памятники ценными с точки зрения архитектурной и социальной значимости... Мы считали, что на этих памятниках должна обучаться молодежь»⁵¹⁹.

26 февраля 1934 г. было составлено обвинительное заключение, которое гласило: «Группа антисоветских научных сотрудников Центральных государственных реставрационных мастерских (ЦГРМ), являясь по своим убеждениям националистами, в своей практической работе активно противодействовали мероприятиям сов. правительства по слому и сносу ненужных памятников старины (церкви, старые усадьбы, часовни, монастыри), которые, по показаниям обвиняемых, должны были воспитывать молодежь в националистическом духе. Для дискредитации Соввласти члены группы фотографировали церкви и монастыри в момент их слома и распространяли фотоснимки, иллюстрируя “варварство большевиков”»⁵²⁰.

«Неучастие» как форма сопротивления

Усиление репрессий создало совершенно новую советскую форму сопротивления – «неучастие», когда человек, не желая принимать участия в постыдном деле, брал у врача справку о болезни, ложился в больницу или отправлялся в командировку. Во время выборов в Верховный и другие Советы большой популярностью (уже в послевоенное время) пользовались открепительные талоны на право голосования в поезде, на даче, в командировке, которыми можно было не воспользоваться и тем самым не участвовать в голосовании.

На писательском митинге Борис Пастернак отказался голосовать за резолюцию советских писателей, требовавших смертной казни для Н. Бухарина⁵²¹, и подписать соответствующее коллективное письмо⁵²². Такие письма в поддержку смертной казни противникам сталинского режима отказывался подписывать академик Вернадский.

Из дневника Вернадского за 13 марта 1938 г.:

«Как-то звонили от [президента АН СССР] Комарова – хотели, чтобы я подписался под заявлением академиков. Я лежал, не мог подойти к телефону и сказал, что, не зная, что [подписывать], – не подписываю. Боялся, что вставят [мою фамилию]. [Так] бывало – но не тогда, когда я прямо говорил, а когда меня не было; так [было] раз у Комарова – я ушел много раньше предложения [подписаться]; [это] был [прием] – очевидно, [сделано было] не злостно. Но все же заявление было с душком. Боялся, что [сейчас] появится [моя подпись] – но нет («Известия»).

Для меня неприемлемо всякое убийство – и смертная казнь в том числе: твердо и непреклонно. Чем больше жизнь идет, тем больше и яснее <это убеждение>».

Письма во власть

Авторам таких писем зачастую тоже грозило тюремное заключение, а иногда и смерть. Начинает эту традицию своими аналитическими письмами советским вождям В.Г. Короленко.

Владимир Галактионович написал шесть писем Анатолию Васильевичу Луначарскому, которые сразу же получили распространение в списках⁵²³, а в 1922 году были изданы в Париже. Таким же аналитическим, по сути, хотя и личным по форме было обращение Михаила Булгакова к советскому правительству, где он писал: «Я не шепотом в углу выражал эти мысли. Я заключил их в драматургический памфлет и поставил этот памфлет на сцене».

Из письма в СНК СССР академика, директора Института физиологии АН СССР И.П. Павлова. 21 декабря 1934 г.:

«Я решительно не могу расстаться с родиной и прервать здешнюю работу, которую считаю очень важной, способной не только хорошо послужить репутации русской науки, но и толкнуть вперед человеческую мысль вообще. – Но мне тяжело, по временам очень тяжело жить здесь – и это есть причина моего письма в Совет. Вы напрасно верите в мировую революцию. Вы сеете по культурному миру не революцию, а с огромным успехом фашизм. До Вашей революции фашизма не было. Ведь только политическим младенцам Временного правительства было мало даже двух Ваших репетиций перед Вашим Октябрьским торжеством. Все остальные правительства вовсе не желают видеть у себя то, что было и есть у нас, и, конечно, вовремя догадываются применить для предупреждения этого то, чем пользовались и пользуетесь Вы, – террор и насилие.

Но мне тяжело не оттого, что мировой фашизм попридержит на известный срок темп естественного человеческого прогресса, а оттого, что делается у нас и что, по моему мнению, грозит серьезной опасностью моей родине.

Во-первых, то, что Вы делаете, есть, конечно, только эксперимент и пусть даже грандиозный по отваге..., но не осуществление бесспорной насквозь жизненной правды – и, как всякий эксперимент, с неизвестным пока окончательным результатом. Во-вторых, эксперимент страшно дорогой (и в этом суть дела), с уничтожением всего культурного покоя и всей культурной красоты жизни»⁵²⁴.

В опубликованных в последние годы письмах простых людей «во власть» подчас поражает верность оценок происходящего и точность формулировок. Вот, в качестве примера, письмо Г. Соловьева, который, прослушав в августе 1941 г. ура-патриотическую речь писателя Алексея Николаевича Толстого на «Общеславянском митинге» в Москве, написал ему: «Знаете ли Вы о том, каково положение в местах заключения СССР? Знаете ли Вы о том, что они заполнены и переполнены в большинстве своем невинными людьми? <...> Знаете ли Вы о том, что заключенные находятся в кошмарных условиях, что их не считают за людей, что их содержат как животных под открытым небом, скопом, что их почти совершенно не кормят, не оказывают медицинской помощи и что, благодаря этому, они погибают мучительной смертью? <...> Знаете ли Вы о том, что среди миллионов заключенных немало женщин с грудными детьми, что тысячи женщин-заключенных рожают детей в нечеловеческих условиях, без всякой помощи медицинской?»⁵²⁵

Своеобразной формой проявления отношения к власти были анекдоты.

К сожалению, следующие поколения вместе с культурной питательной средой утратили и эту способность к оценке происходящего.

Поведение на допросах

На допросе известного историка академика Сергея Федоровича Платонова следователь А.А. Мосевич сказал ему, что «потомки судят о разных декабристах по их поведению на допросах, и наши потомки будут судить о Платонове, читая его показания, в которых он лукавил и прикидывался сторонником советского режима. Тогда честный и мужественный академик объявил себя монархистом: отрицая участие в каких-либо заговорах, он сказал, что до революции разделял программу Союза 17 октября, что он сознательно отстаивал Академию от вторжения коммунистов и окружал себя честной монархической молодежью»⁵²⁶. Из следственных документов по делу Церковного центра следует, что наиболее мужественно держались на допросах священники и епископы⁵²⁷.

Участие в защите репрессированных. Формы защиты и поддержки репрессированных в условиях массового террора

Особой формой морального сопротивления было участие в защите репрессированных, оказание им моральной и материальной поддержки. Они лично обращались к властям с ходатайствами о пересмотре дел или о помиловании, организовывали передачи в тюрьмы, отправляли письма и посылки в лагеря. Эти люди предупреждали о грозящей опасности подозреваемых, опекали детей и жен арестованных, помогали им уехать или устраивали на работу (учебу), давали деньги (например, Борис Пастернак – Осипу Мандельштаму). Они не голосовали за смертные приговоры на массовых митингах. Они не боялись писать письма с изложением своей позиции. Например, в ответ на выступления Максима Горького в поддержку советского режима дочь Владимира Галактионовича Короленко написала ему все, что по этому поводу думает («Я не псевдоним и не аноним», – говорилось в письме).

В изданной в 1997 г. книге «“Просим освободить из тюремного заключения”. Письма в защиту репрессированных» собрана малая толика писем, адресованных советским властям в защиту арестованных известных ученых, писателей, священников, художников. Все приведенные в ней имена (и тех, кто писал, и тех, в защиту которых писались эти письма) – гордость науки и культуры. Следует сказать, что выступать в защиту арестованных было делом опасным. Не защищали ни мировая слава, ни возраст, ни безусловная полезность работы того или иного человека, выступающего в защиту арестованного.

Известно, что уже в начале 1930-х президент ВАСХНИЛ Николай Иванович Вавилов приложил немало усилий, чтобы добиться освобождения 44 ученых-аграриев, арестованных по делу так называемой «Трудовой крестьянской партии». В 1935 г. после адресованной Сталину докладной записки вице-президента Академии сельскохозяйственных наук А.С. Бондаренко и парторга академии С. Климова, где Вавилову наряду с прочим ставилось в вину то, что «всегда горой стоит за вредителей», он был смещен с поста президента ВАСХНИЛ. Вавилов был арестован 6 августа 1940 г. и 9 июля 1941 г. приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к расстрелу по обвинению в том, что «являлся одним из руководителей контрреволюционной организации “Трудовая крестьянская партия”, активным участником антисоветской организации правых в системе Наркомзема СССР; занимался шпионажем в пользу иностранных разведок и имел антисоветскую связь с заграничными белоэмигрантскими кругами, проводил диверсионно-вредительскую работу, направленную на подрыв колхозного строя и ослабление социалистического земледелия в СССР».

После его ареста академик Дмитрий Иванович Прянишников безрезультатно защищал его на приеме у Берии, а затем выдвинул осужденного на смерть Вавилова на Сталинскую премию.

Корней Иванович Чуковский предупредил писателя Леонида Пантелеева о готовящемся против него «деле». Академик Петр Капица вызволил из тюрьмы будущего лауреата Нобелевской премии по физике Льва Ландау. В защиту своих сотрудников выступали академики Абрам Федорович Иоффе, Владимир Иванович Вернадский, Николай Митрофанович Крылов, Виктор Александрович Веснин, Иосиф Абгарович Орбели, Игорь Эммануилович Грабарь. За будущего создателя космических ракет ученого и конструктора Сергея Петровича Королева хлопотали знаменитые летчики, Герои Советского Союза, депутаты Верховного Совета Валентина Степановна Гризодубова и Михаил Михайлович Громов, которые, к слову, не были даже его близкими знакомыми.

Арестованному в 1930 г. историку Борису Александровичу Романову Центральная комиссия по улучшению быта ученых присвоила премию за книгу «Россия в Маньчжурии». Премия была переведена на имя его жены. Самого его освободили без права жить в Ленинграде только в августе 1933 г. Тем не менее, в 1938 г. Ученым советом Ленинградского государственного университета (ЛГУ) ему по совокупности работ была присуждена ученая степень кандидата исторических наук, а в феврале 1941 г. Ученый совет Института истории АН СССР в Москве принял к защите его докторскую диссертацию.

Материальная помощь и моральная поддержка оказывались и женам, и детям осужденных. Например, брали на работу жен осужденных, принимали в университет детей репрессированных.

Иосиф Давыдович Амусин рассказывал, что его как бывшего политического заключенного исключили из университета. Но, воспользовавшись заявлением Сталина о том, что «сын за отца не отвечает»⁵²⁸, декан исторического факультета Сергей Митрофанович Дубровский восстановил Амусина в университете.

Для старшего, сформировавшегося до революции поколения людей, защита осужденных была нормой поведения. Возможно, что, судя по адресованному Борису Пастернаку вопросу Сталина («Почему писательские организации не защищают своих членов?»)⁵²⁹, она воспринималась как норма и старшим поколением большевиков. Именно этим можно объяснить и длительное (1919–1938) существование первой в России правозащитной организации – «Политического Красного креста» (затем руководимая Екатериной Пешковой организация «Помощь политическим заключенным»).

Другие формы и примеры морального сопротивления

Иначе как моральным сопротивлением нельзя назвать поведение Патриаршего Местоблюстителя священномученика митрополита Петра (Полянского). Арестованный в 1927 г., он так и не вышел на свободу, и был расстрелян в 1937 г. Сохранились протоколы его допросов и письма, адресованные Е. Тучкову. Тяжелобольной старик отказывался ценой отречения от местоблюстительства обрести облегчение своих страданий и свободу. Его удерживал долг перед Церковью.

Когда в августе 1930 г. ОГПУ потребовало от Петра отказаться от местоблюстительства, он не согласился, а 27 марта 1931 г. в заявлении на имя председателя ОГПУ Вячеслава Рудольфовича Менжинского объяснил причины своего отказа: «Моя смена должна повлечь за собою и уход моего заместителя митрополита Сергия... К такому обстоятельству я не могу отнестись равнодушно. Наш одновременный уход не гарантирует церковную жизнь от возможных трений и, конечно, вина ляжет на меня»⁵³⁰. Также отказался старый митрополит и от предложения стать секретным осведомителем (сексотом) ОГПУ.

Демонстрацией морального сопротивления было строительство академиком И.П. Павловым церкви на территории своего института в Колтушах, служба академиков физиолога Алексея Алексеевича Ухтомского церковным старостой, а математика Дмитрия Федоровича Егорова – чтецом в церкви.

Эта позиция уходила из жизни страны вместе со своими носителями. Ей на смену шла новая форма сопротивления советской власти – сопротивление со стороны тех, кто искренне принял и служил ее идеям.

К началу Великой Отечественной войны в сознательную жизнь страны вступило новое поколение воспитанных в советских школах людей. У них были иные, чем у их родителей, ценности и идеалы. Иным было отношение к Сталину и системе. Новые поколения не знали ни старой культуры, ни старой жизни. Вместе со старым поколением исчезали и социальная среда старой культуры, и моральные формы оппозиции режиму. Вопрос о сопротивлении или оппозиции переходил в другую плоскость.

Отдельно следует сказать о сопротивлении Сталину внутри самой коммунистической партии. Его политические противники не были врагами складывающейся системы. В партии также существовали разные виды сопротивления: от организованной оппозиции до морального сопротивления, высшей формой которого можно считать самоубийства следователей ОГПУ-НКВД и партийных работников. В этой среде также оказывали помощь репрессированным и их семьям. Об атмосфере, которая царила в среде старых большевиков в период террора, свидетельствуют «Тетради красного профессора» (1912–1941) Александра Григорьевича Соловьева⁵³¹. До сих пор нет ответа на вопрос, существовало ли реальное сопротивление Сталину в руководстве Красной армии (и в частности, имело ли под собою основание «дело Тухачевского»)?

Новые формы оппозиции и сопротивления родились в молодежной, близкой властям среде. Именно у этих активных молодых комсомольцев зародилось подозрение, что страна развивается как-то не так. Не заставшие Гражданской войны и еще верящие в коммунистические идеалы, они пытались создавать коммунистические организации и распространять листовки. Другой, не менее опасной формой морального сопротивления было сопровождавшееся выходом из большевистской партии прозрение – осознание отдельными членами партии лживого характера коммунистических идей. Так, из коммунистической партии в 1921 г. вышел будущий известный русский писатель Андрей Платонов.

30 января (11 февраля) 1918 г. нарком юстиции советского правительства И.З. Штейнберг дал согласие на организацию в Москве Политического Красного Креста. Целью новой общественной организации явилось оказание помощи людям, арестованным по политическим мотивам, без различия их партийной принадлежности и убеждений. Формы помощи – юридическая, материальная, медицинская – предполагали: подачу прошений об изменении условий содержания заключенных, смягчения участи осужденных; оказание юридических услуг в ходе предварительного следствия и судебного разбирательства; снабжение продуктами питания, медикаментами, одеждой, периодическими изданиями, книгами и т. д.

Средства общества складывались из членских взносов, добровольных пожертвований и сборов от лекций.

Руководство текущей деятельностью Политического Красного Креста осуществлялось комитетом в составе 15 человек, избираемых собранием сроком на один год. К ведению комитета относились контакты с правительственными учреждениями и общественными организациями, осуществление всех видов помощи заключенным, подготовка сметной и нормативной документации и многое другое. Члены комитета выбирали более узкую коллегию – президиум в составе председателя, товарища председателя, секретаря, его помощника и казначея.

Первым председателем московского общества Политического Красного Креста (адрес: Кузнецкий мост, 24⁵³²) в апреле 1918 г. стал юрист Николай Константинович Муравьев, а заместителем – Екатерина Павловна Пешкова (первая жена Горького). Почетным председателем стала Вера Фигнер.

В секретариат президиума комитета вошли: Михаил Львович Винавер, Соломон Александрович Гуревич, Яков Николаевич Либсон. Должность казначея занял Евгений Павлович Ростковский.

В марте 1919 г. недостаток материальных средств обусловил появление концертно-театральной комиссии, которая должна была заняться организацией платных спектаклей и концертов и тем самым пополнять кассу общества. Только в первый год своей деятельности комиссия провела 11 концертов, давших 662 тыс. рублей прибыли.

Каждая комиссия имела свой круг полномочий и обязанностей. Финансовая комиссия занималась изысканием денежных и материальных средств.

Задачей хозяйственной комиссии было оказание помощи заключенным московских тюрем и лагерей в обеспечении продуктами питания и одеждой. Медицинская комиссия отвечала за санитарно-гигиенический контроль в местах лишения свободы, оказание необходимой медицинской помощи.

Президиум ВЧК на своем заседании от 3 февраля 1919 г. разрешил Политическому Красному Кресту посещать заключенных в камерах в присутствии представителей администрации мест заключения. Вполне естественно, что «политкрестовцы» дорожили этими допусками. В специальной инструкции членам Красного Креста, посещающим тюрьмы, строго оговаривались недопустимые действия. Запрещалось оставаться в стенах тюрьмы после вечерней поверки; принимать письма, записки и заявления на имя частных лиц; передавать медикаменты и лекарства, минуя тюремный врачебный персонал, и пр. Меры наказания к нарушителям были категоричны, начиная с лишения права посещать места заключения, вплоть до исключения из состава общества.

С марта 1919 по март 1920 г. юридическая комиссия комитета подготовила и направила в адрес Всероссийской и Московской чрезвычайных комиссий 1300 ходатайств.

Характерен социальный состав заключенных, за которых просил Политический Красный Крест. 130 ходатайств (10 %) касалось иностранцев, содержавшихся в московских тюрьмах и лагерях, 130 (10 %) – крестьян, 325 (25 %) – рабочих, 325 (25 %) – офицеров и предпринимателей, 390 (30 %) – интеллигенции (врачи, учителя, инженеры, адвокаты). По оценке юридической комиссии, около четверти прошений имели положительный результат, т. е. арестованные были выпущены на свободу.

Представители Политического Красного Креста выезжали в различные регионы России для помощи своим подопечным. В конце 1920 г. из московских лагерей на Урал была этапирована большая группа заключенных (1500 человек) и в Екатеринбург был направлен представитель Красного Креста с грузом продовольствия и одежды для них. Аналогичные акции проводились весной и осенью 1921 г. в отношении 300 социалистов и анархистов, а также значительной группы командного состава Балтийского флота. Разумеется, численный состав арестованных, пользующихся помощью, колебался в зависимости от хода Гражданской войны в стране. На протяжении 1921 г. помощь Политического Красного Креста была оказана примерно 4500 политическим заключенным.

3 августа 1922 г. ВЦИК и Совнарком приняли декрет «О порядке утверждения и регистрации обществ и союзов, не преследующих цели извлечения прибыли, и порядке надзора за ними». Подлежали закрытию те из них, что не доказали своей благонадежности, или были сочтены антисоветскими по целям и методам своей деятельности. Не прошел перерегистрации и Политический Красный Крест.

Однако, 11 ноября 1922 г. Е.П. Пешкова получила официальное разрешение на создание организации «Помощь политическим заключенным», которая по мере сил продолжила дело Политического Красного Креста. Но ее возможности были более ограниченными⁵³³. Эта организация просуществовала до июля 1938 г.

В «Ежедневной сводке информационного отдела ГПУ о работе комиссии по изъятию церковных ценностей за 3 апреля [1922 г.] № 12» так описаны события в Смоленске 28 марта при изъятии церковных ценностей (на основании госинформсводки полномочного представительства ГПУ № 6130 от 30 марта и сводки транспортного отдела ГПУ от 29 марта):

«Настроение Смоленского населения, возбужденное в связи с изъятием ценностей. 28/III во время прихода в собор КИЦЦ [комиссия по изъятию церковных ценностей] с колокольни раздался звон, на который сбежался народ. Под давлением толпы комиссии и прибывшим с ней курсантам пришлось уйти из собора. Толпа избила нескольких курсантов. Вызванной военной силой по толпе был открыт огонь. Есть убитые и раненые. Были случаи стрельбы по курсантам с балконов и из окон зданий. На Городском базаре велась погромная антисемитская агитация, были единичные случаи избиения евреев. Волнение частично перекинулось на ж[елезную] д[орогу]: рабочих, прекративших на ½ часа работу. Курсанты и стрелковые части вполне надежны в боевом отношении и стоят за необходимость изъятия церковных ценностей. УКЦЦ [уездные комиссии] в Демидовском, Ельницком, Мстиславском, Ярцевском и Духовщинском уездах к работе еще не приступили. Настроение верующих крестьян возбужденное, отношение к коммунистам крайне враждебное. На собрании верующих в Мстиславском уезде постановлено: ценности не сдавать, а жертвовать в пользу голодающих натурой».

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 497. Л. 26.

О массовом выступлении в г. Белорецке (Башкирия) на почве закрытия церквей

4 марта с.г. в г. Белорецке после решения, принятого на избирсобрании по выборам горсовета о закрытии церкви (из 10 755 избирателей за закрытие церкви дали подписи 8693 человек), религиозная часть населения в количестве до 150 человек, сагитированная попом, демонстративно явилась к горсовету, требуя отмены состоявшегося решения о закрытии церкви. Из толпы слышались угрозы по адресу председателя горсовета, который впоследствии подвергся избиению со стороны возбужденной толпы.

20 марта горсоветом г. Белорецка, по получении санкции Башкирского ЦИКа на закрытие церкви, была выделена для этой цели комиссия из представителей от горсовета – 2 человека, рабочих – 2 человека, церковного совета – 2 человека и настоятеля церкви.

Рабочие Белорецкого металлургического завода решили принять активное участие в деле закрытия церкви путем устройства организованной демонстрации, причем по инициативе партколлектива, несмотря на несогласие бюро парткома, потребовали оркестр музыки, с которым и прибыли к церкви. Одновременно с демонстрацией к церкви прибыла и комиссия, после входа коей в церковь ворота ограды были заперты, и ограда была оцеплена милицией. Вскоре после этого около рабочих стали группироваться небольшие кучки верующих, которые вступили в перебранку с демонстрантами-рабочими. К моменту снятия креста с колокольни набралась огромная толпа в несколько тысяч человек, которая, бросаясь к ограде, избивала палками демонстрантов-коммунистов, комсомольцев и рабочих, стаскивала милиционеров с лошадей, выкрикивая: «Надо стрелять тех, кто срывает кресты», «Бей их» и т. д. В результате оказались избитыми ряд партийцев, комсомольцев и рабочих. Милиция, считая, что толпу верующих нельзя убедить уговорами, дала несколько залпов в воздух. Отступившая толпа вскоре вновь стала наступать к ограде церкви. Партийцы и рабочие попросили у присутствующего там же военкома выдать им оружие. Последний согласился на это и вооружил винтовками, снабженными холостыми патронами, 32 человека, которые оцепили ограду. После этого лишь толпа стихла и стала расходиться.

К 5 часам вечера с колокольни были сняты крест и несколько колоколов. К этому времени комиссия так же закончила свою работу. При выходе комиссии из церкви поп был окружен верующими, которые, провожая его, кричали: «Батюшку арестовать не дадим». После этого толпа вскоре разошлась.

В связи с имевшим место эксцессом в этот же день милицией, комсомольцами и партийцами было задержано 14 человек. На другой день с утра комиссия вновь приступила к работе и сняла второй крест и колокола с церкви, около коей собралась толпа до 600 человек. Однако активного выступления со стороны собравшихся проявлено не было.

На третий день, когда снимали последний большой колокол, около церкви собралась лишь небольшая кучка верующих, со стороны коих никаких выступлений не было. По закрытии церкви, среди рабочих отмечались следующие разговоры: «Нас заставили подписываться путем запугивания и пристыживания», «Мы сами в церковь не ходим, в бога не веруем, но церковь закрывать не нужно было, не нужно возмущать население» и т. п.

Антисоветская агитация церковников в отдельных районах усилилась в связи с лишением их гражданских прав, как служителей культа (высокие ставки квартирной платы, лишение хлебных заборных книжек, исключение детей из учебных заведений). Помимо выступлений в церквах с призывами не верить коммунистам, роспуска нелепых слухов, за отчетный период наблюдались случаи распространения церковниками антисоветских документов, как-то: писем Бердяева, профессора Грум-Гржимайло (Московская губ.). В результате агитации попов отмечено несколько случаев массовых эксцессов (Пензенская, Московская, Тверская губ.) <...>

Бугурусланский округ (СВО). В с. Узел Коровинского района 18 апреля с.г. для проведения двухнедельника партучебы прибыл уполномоченный окружкома ВКП(б) Калдымов. Коровинский райком ВКП(б) поручил Калдымову использовать пребывание в селе для проведения антирелигиозной работы, добиваясь изъятия вновь отстроенной церкви под культурные учреждения.

По прибытии в село 18 и 19 апреля Калдымов проводит два бедняцких собрания, на которых ставит вопрос об изъятии церкви. За предложение об изъятии церкви высказалось большинство присутствовавших.

20 апреля Калдымов вызвал местного попа и предложил ему 21 апреля выступить на диспуте на тему: «Кому служит религия и церковь». Поп на это согласился. Однако, в тот день вечером он, сообщив о диспуте церковному старосте, заявил, что выступать не намерен, и предложил для этой цели от имени церковного совета вызвать попа из пос. Кулагинского, неоднократно выступавшего на диспутах. В результате последнему от имени религиозного общества и церковного совета было послано письмо с извещением о диспуте.

По приезде попа из пос. Кулагинского в доме дьякона с. Узели было устроено совещание церковников, на котором обсуждался вопрос о выступлении на диспуте и об изъятии церкви. Причем члены церковного совета широко развернули агитацию среди верующих за то, чтобы они все приходили на диспут отстаивать церковь. Церковный староста заявлял верующим: «Будет диспут и будут отбирать церковь, нужно приходить всем и церковь не отдавать».

21 апреля к 12 часам дня на диспут к зданию школы собралось до 700 человек крестьян. Руководитель кружка безбожников, открывавший диспут, со стороны собравшихся был встречен выкриками: «Укажите нам безбожников, мы на них посмотрим». Предложенные им кандидаты в президиум были провалены и прошли кандидаты, выставленные группой церковников, в том числе председатель церковного совета, церковный староста, член церковного совета и бывший арендатор мельницы.

После открытия диспута явились оба попа, причем поп с. Узели, обращаясь к собравшимся, заявил, что он выступать не будет, так как у него болят зубы, и просил допустить к выступлению попа пос. Кулагинского. Последний в свою очередь заявил, что он будет выступать при условии, если верующие напишут ему «уполномочие». «Уполномочие» ему было написано, и он согласился выступить.

Выступивший с докладом Калдымов говорил примерно 10–15 мин., так как присутствовавшие на собрании под влиянием агитации церковников больше говорить ему не дали. Во время его выступления раздавались выкрики: «Врет он. Долой его» и т. п.

После Калдымова выступил поп пос. Кулагинского, который в своем выступлении говорил: «Миряне, посмотрите, с кем имеем дело – с безбожником, и этот безбожник – скот, а скоты не имеют разума и мышления. Докладчик – дурак и сатанинскими словами опоганил христианскую веру, а вы, как камень, молчите. Долго ли вы будете без языков. Перед нами сытая овца, гадит на голый лубок, он сыт, одет, а вас весна встречает без семян и хлеба. Этот дурак умеет только врать, он не работал и не знает, как подойти к плугу, мы же, крестьяне, отдувайся. Моих сыновей было пять на гражданской войне и всех убили, а коммунисты были в тылу и сейчас вас мутят. Он нас, крестьян, называет темными и говорит, что мы – обманщики, но вы этого дурака спросите, где правда – у безбожников или у нас. Он ссылается на науку, а наука не едина. Сами безбожники даже не едины духом и между собою ругаются. Нет, братья, мы верим религии, а религия служит богу – Теперь спросите, кому служат безбожники – они служат только себе и сатане», и т. д.

Калдымов пытался выступить вторично, но толпа ему не дала говорить. Присутствовавший в толпе поп с. Узели и церковники призывали верующих расправиться с Калдымовым. Под влиянием их агитации со стороны женщин раздавались выкрики: «Долой антихриста. Долой безбожника» и т. п. Причем, присутствовавшей на диспуте, жене кандидата ВКП(б) разбили зубы.

Когда толпа расходилась, председатель церковного совета, обращаясь к группе женщин, заявил: «Вы идите обратно и требуйте протокол собрания бедноты о закрытии церкви и список безбожников». Вместе с ним женщины направились к руководителю кружка безбожников – члену ВЛКСМ – и потребовали от него список безбожников и протоколы бедняцких собраний. Однако, им удалось отобрать от него только протоколы.

К ответственности по ст. 59–7 УК привлекаются 12 человек, в том числе: два попа, дьякон, председатель церковного совета, церковный староста, один из членов церковного совета (он же председатель ревкомиссии сельсовета), бывший арендатор мельницы, сын кулака и два бедняка.

«Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране (1922–1934). Т. 7. М., 2004.

Я обращаюсь к Правительству СССР со следующим письмом:

После того, как все мои произведения были запрещены, среди многих граждан, которым я известен как писатель, стали раздаваться голоса, подающие мне один и тот же совет:

Сочинить «коммунистическую пьесу» (в кавычках я привожу цитаты), а кроме того, обратиться к Правительству СССР с покаянным письмом, содержащим в себе отказ от прежних моих взглядов, высказанных мною в литературных произведениях, и уверения в том, что отныне я буду работать, как преданный идее коммунизма писатель-попутчик.

Цель: спастись от гонений, нищеты и неизбежной гибели в финале.

Этого совета я не послушался. Навряд ли мне удалось бы предстать перед Правительством СССР в выгодном свете, написав лживое письмо, представляющее собой неопрятный, и к тому же, наивный политический курбет. Попыток же сочинить коммунистическую пьесу я даже не производил, зная заведомо, что такая пьеса у меня не выйдет.

Созревшее во мне желание прекратить мои писательские мучения заставляет меня обратиться к Правительству СССР с письмом правдивым.

<...> Я не берусь судить, насколько моя пьеса остроумна, но я сознаюсь в том, что в пьесе действительно встает зловещая тень, и это тень Главного Репертуарного Комитета. Это он воспитывает илотов, панегиристов и запуганных «услужающих». Это он убивает творческую мысль. Он губит советскую драматургию и погубит ее.

Я не шепотом в углу выражал эти мысли. Я заключил их в драматургический памфлет и поставил этот памфлет на сцене.

<...> Когда германская печать пишет, что «Багровый остров» – это «первый в СССР призыв к свободе печати» («Молодая гвардия» № 1 – 1929 г.), – она пишет правду. Я в этом сознаюсь. Борьба с цензурой, какая бы она ни была и при какой бы власти она ни существовала, мой писательский долг, так же, как и призывы к свободе печати. Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что, если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода.

Булгаков М.А. Письма. Жизнеописание в документах. М., 1989. С. 170–178.

Из Туруханска, куда был сослан епископ, он посылает поздравление академику Павлову:

«Возлюбленный во Христе брат мой и глубокоуважаемый коллега Иван Петрович! Изгнанный за Христа на край света (три месяца прожил я на 400 верст севернее Туруханска), почти совсем оторванный от мира, я только что узнал о прошедшем чествовании Вас по поводу 75-летия Вашей славной жизни и о предстоящем торжестве 200-летия Академии наук. Прошу Вас принять и мое запоздалое приветствие. Славлю Бога, давшего Вам столь великую силу ума и благословившего труды Ваши. Низко кланяюсь Вам за великий труд Ваш. И, кроме глубокого уважения моего, примите любовь мою и благословение мое за благочестие Ваше, о котором до меня дошел слух от знающих Вас.

Сожалею, что не может поспеть к академическому торжеству приветствие мое.

Благодать и милость Господа нашего Иисуса Христа да будет с Вами.

Смиренный Лука, епископ Ташкентский и Туркестанский (б. профессор топографической анатомии и оперативной хирургии Ясенецкий-Войно)

Туруханск. 28.8.1925».

В ответном письме Павлов писал:

«Ваше Преосвященство и дорогой товарищ!

Глубоко тронут Вашим теплым приветом и приношу за него сердечную благодарность. В тяжелое время, полное неотступной скорби для думающих и чувствующих, чувствующих – по-человечески, остается одна жизненная опора – исполнение по мере сил принятого на себя долга. Всей душой сочувствую Вам в Вашем мученичестве.

Иван Павлов».

Цит. по: Поповский М. Жизнь и житие святителя Луки Войно-Ясенецкого, архиепископа и хирурга. СПб., 2002. С. 171–172, 491.

...Я слышал от покойной Наталии Ивановны Столяровой, что своими наставницами в науке мужества – которое у нее самой носило вполне гражданский и секулярный характер – она считала встреченных ею в лагере старушек, терпевших за то, что принимали и прятали у себя преследуемых духовных лиц. От одной из них добивались на допросе, конечно, не без побоев, где скрывается такой-то опальный епископ: «Я знаю, но вам никогда не скажу; вы боитесь друг друга и ваших начальников, а я вас не боюсь». Воистину, «здесь терпение и вера святых» (Откр.13:10). Мне случалось разговаривать с образованным немцем, видным психиатром, который, повидав в русском плену таких старушек, принял православие. Все это – реальность, о которой мы вправе говорить, более того, обязаны говорить. Мученики нашей земли – то «облако свидетелей» (Евр.12:1), которое всегда перед нами и вокруг нас, если мы имеем глаза, чтобы видеть. Но, если страдальцев – тысячи, то отступников – миллионы.

Отступничество активное принимало у нас, особенно в 20-е – 30-е годы, формы чудовищной одержимости, отчасти сравнимой с тем, что повидали монастыри некоторых частей Испании в годы гражданской войны (однако, у нас бушевавшей гораздо дольше и на большем пространстве). Ребенком я слышал от старушки, приехавшей в Москву из деревни, как у них местные комсомольцы забирались на колокольню еще не закрытой церкви и – прости, читатель! – мочились сверху на крестный ход: на собственных отцов и матерей, дедушек и бабушек. Не «инородцы» с окраин, даже не партийцы из города: местные, деревенские, свои парни, плоть от плоти и кость от кости крестьянской Руси. Самое поразительное, может быть, что собеседница моя говорила, а я слушал без гнева и удивления, только удрученно, не более. Такой была повседневность, такими были скучные, однообразные будни нашей земли – из года в год, из десятилетия в десятилетие.

Но теперь подумаем: чтобы лихие мальчишки могли вести себя подобным образом, – до какой степени забитости должны были дойти старшие? И здесь сыграло свою роль, как кажется, то, что мы, русские, как-то чересчур жалеем своих деток. Возьмем семьи, где младшее поколение не рвалось участвовать в буйном антирелигиозном хулиганстве, где родителям удалось передать детям крупицу уважения к религиозной традиции, а в лучшем случае – трепещущий под ветром, но и разгорающийся от него огонек веры. Даже в таких семьях – часто ли родители находили нужные слова и нужную решимость, чтобы рассказать своим сыновьям и дочерям о живой истории Церкви и гонений на Церковь, той истории, которой сами были свидетелями? Чтобы передать память о боли из рук в руки?

Все это куда как понятно. Человек, который себя не пожалеет, ребенка своего – пожалеет. Притом чересчур малому дитяти естественным образом не доверяют страшных тайн, чтобы они не омрачили его сознания, а он не выдал их врагам в своем лепете, – но дитя вырастает неприметно и быстро, и пока родители будут собираться с духом для разговора, перед ними, глядишь, уже парень, оболваненный школой и комсомолом, с которым поздно беседовать о мученичестве старших. Вчера было рано, сегодня рано – завтра будет поздно: о, как хорошо был известен такой счет времени верующим родителям в нашей стране!

Когда сейчас корят высших иерархов, отрицавших самый факт антирелигиозного террора в СССР, с такими укорами не поспоришь; но мы-то, мы сами, русская нация как целое? Хранила ли имена мучеников народная память как нечто существенно отличное от воспоминаний отдельных лиц и от специальных разысканий диссидентов и «Мемориала»? Нечто непоправимое произошло, когда сошли в могилу поколения свидетелей Тихоновской эпохи, – а младшие поколения по обоюдной вине не расслышали свидетельств этих свидетелей.

Я стоял за богослужением в храме на окраине Москвы, когда священник объявил – надо сказать, в словах невразумительных и невыразительных («он был где-то мученик», без пояснений!) – о церковном прославлении святителя Тихона. О, Господи, тут плакать бы, вспоминая тех, кто не дожил! Но только на немногих лицах обнаружилось живое чувство и понимание, – и лица эти были молодые, надо думать, читают люди «Вестник РХД» и еще что-нибудь в таком же роде. Простые лица «церковных старушек» не выражали решительно ничего. Ведь много прошло времени, так что теперешние «церковные старушки» – не прежние; теперешние в 20-е – 30-е годы только рождались и были несмысленными младенцами; а от старших слишком мало слыхали. Попробуй, растолкуй таким, что их век прожит «там, где престол сатаны», – они искренно, чистосердечно будут недоумевать: о чем это им говорят, что стряслось? Среди них немало таких, что и в храм стали ходить, выйдя на пенсию (или дожив до «перестройки»), после беспорочно прожитой советской жизни: такая была хорошая жизнь, как все, так и я, начальство всегда хвалило и в пример ставило, – а теперь к Богу пора, только в чем же каяться? Ну, разве что для порядка настроиться на минутку покаянно, вроде того, как русский человек в согласии с употребительным текстом молитвы перед общей исповедью обязан каяться в «плясании» или «тайноядении», – но ведь серьезного-то ничего вроде не было?

О, святая простота, как сказал некогда Ян Гус по очень сходному поводу⁵³⁴.

Вот проблема, стоящая за всяческими «декларациями» церковных властей. Если держать ее в уме, непримиримость Зои Крахмальниковой покажется уж очень оптимистичной; словно бы немощь «Московской Патриархии» была совершенно инородным наростом на теле полноты русского Православия, который возможно устранить, и тогда зримо воссияет Церковь мучеников и исповедников.

Как будто компромиссы иерархии начались не после того, как большинство нации – будем называть вещи своими именами! – предало эту самую иерархию. Да, меньшинство хранило ее, и об эту верность разбились все усилия «живоцерковцев». Но как только мы начинаем рассматривать церковно-политическую историю в контексте истории всенародной, становится видно, что поддержка обновленчества была для официозного безбожия лишь сугубо случайным и сугубо временным маневром; чрезвычайно скоро оно перестало в подобных маневрах нуждаться. Для вступавших в жизнь поколений «простых советских людей», увы, уже не было вопроса, в чью «церкву» ходить, к обновленцам или приверженцам Патриарха. В течение всего довоенного времени безбожие набирало силу и сатанело от своих побед.

Полезно подумать – ради опыта «различения духов» – о том, как отступничество масс (и, разумеется, большинства интеллигенции) выглядело изнутри. Попытаемся понять то, что невозможно оправдать. Конечно, новые господа жизни за предательство, как сказано у Ахматовой, платили золотом; однако сводить проблему к этому было бы несправедливо, а говорить о продавшихся – неинтересно. Куда интереснее, что важную роль играли мотивы, человечески говоря, «возвышенные», даже чуть ли не «христианские», – но, конечно, в корне отличные от, собственно, христианской мотивации, той, которая указана в Евангелии: «Аще возлюбите Меня...» (Ин.14:15).

Во-первых, это была ложно направленная потребность в аскетическом «отсечении» своей воли и предания себя во власть непоблажливому наставнику, чем суровее, тем лучше (ср. обращение к большевику у Мандельштама: «Ты должен мной повелевать, / А я обязан быть послушным...»).

Во-вторых, это была столь же извращенная жажда «соборности», общинности (ср. у Маяковского: «...что общие даже слезы из глаз»).

В-третьих, это был восторг перед всеобъемлющим учением, которое берется осмыслить каждый факт через включение его в предельно универсальную авторитетную систему (богословие без Бога, даже мистика без Бога).

В-четвертых, наконец, это было не только корыстное, но и совершенно бескорыстное преклонение перед историческим успехом, подсознательно исходящее из очень трудно преодолеваемого представления, будто Бог всегда с победителями («История работает на нас», как пародия на «С нами Бог»). Сегодня «дети века сего» совершенно так же принимают и выдают свое злорадство по поводу исторического поражения коммунизма за духовную победу над его ложью. Но в христианстве имеет цену только то, что решительно не зависит ни от чьей победы и ни от чьего поражения в истории.

Когда пришла война и бесцеремонно возвратила людей от идеологического бреда к простейшим реальностям жизни и смерти, к «архетипам» народного самосознания, разгулявшаяся бесовщина принуждена была войти в берега. Но в берегах она чувствовала себя вполне уверенно, и еще вопрос, что хуже – буйный разлив злой силы или ее «упорядоченное», но зато и признанное почти всеми присутствие. Война и победа обернулись серьезным искушением для тех, кто не поддавался на прежние искушения, и особенно для иерархии. Чтобы понять атмосферу времени, вспомним военные стихи Пастернака, в которых великий поэт с немыслимой для него раньше, или позднее, сусальностью стилизовал облик советского воина под иконописный лик св. Георгия Драконоборца («Ожившая фреска»); вспомним мощный порыв эмиграции к возвращению в Россию, обернувшийся для столь многих годами ГУЛАГа. Ведь даже такие люди, как Бердяев, тогда дрогнули и заколебались. Возникала иллюзия возрожденного духовного единства нации, сбывшейся мечты о возврате к Святой Руси; иллюзия эта была тем опаснее, что основывалась на некоторой правде об опыте войны, густо перемешанной и с казенной ложью, и, что важнее, с искреннейшим самообманом.

Таков контекст, в котором необходимо рассматривать слова и дела тогдашних иерархов, получивших от Сталина некую резервацию, как казалось, для церковного делания. Формула «богоизбранный вождь» в применении к Сталину звучит для современного слуха ужасно, и она впрямь ужасна; но родилась она не когда-нибудь еще, а именно в годы войны, когда русский народ, в отчаянной борьбе защищавший свое национальное бытие, увы, не имел другого правителя. <...> Не будем изображать гневного непонимания; понять случившееся тогда нетрудно, война вправду была очень серьезным фактором в общей комбинации обстоятельств.

Но, что правда, то правда: тогда был сделан шаг в сторону ужасающей двусмысленности. Что получается? Епископ в самых узких пределах «резервации» делает свое дело, атеистический лектор-пропагандист на просторах шестой части суши делает свое дело; а оба они вместе что же, делают некое общее дело? Из теории всеобщего «морально-политического единства» получалось именно так. Думать об этом страшнее, чем о слабостях и компромиссах тех или иных персон. Не будь войны, формула из «Декларации» митрополита Сергия об общих радостях и неудачах осталась бы словесной завитушкой. Но в годы войны вправду были какие-то общие беды и общие радости. А потом уже нелегко было выбраться из тупика, в который сами зашли на предлагаемом пути к возрождению Руси.

Как бы ни было больно читать слова о «богоизбранном вожде», все же мне кажется, что главная ошибка была сделана не в те страшные годы, также и не в пору хрущевской антирелигиозной кампании, а позже, при Брежневе. В 70-е годы общественное мнение интеллигентских кругов, но также и так называемых масс, резко изменилось, став несравнимо более благоприятным в отношении религии. Интеллигенты, и не они одни, стали отыскивать возвратный путь в Церковь; обращения тех лет были, как правило, более серьезными, чем это имеет место сегодня. Иерархия, за немногими исключениями, продолжала вести себя так, словно не замечает этого.

Цит. по: Русская Православная Церковь в советское время (1971–1991). Т. 1. М., 1995. С. 22–27.

Всю свою профессиональную жизнь он (архитектор и искусствовед) спасал, сохранял, реставрировал памятники древнерусского зодчества: храмы, монастыри, жилые постройки и комплексы. Петр Дмитриевич фотографировал, измерял, фиксировал и составлял планы сознательно и целенаправленно уничтожаемых властями памятников. В апреле 1934 г. он был осужден на 3 года лагерей по статье 58–10–11 за защиту обреченного на слом собора Василия Блаженного на Красной площади. На встрече с заместителем председателя Моссовета Усовым (сент. 1933 г.), Петр Дмитриевич заявил: «Это преступление и глупость одновременно. Можете делать со мной что хотите. Будете ломать – покончу с собой». После этой встречи он послал телеграмму Сталину. Возможно, она подействовала. Собор устоял. В 1936 г., только что вернувшийся из ГУЛАГа и определенный на жительство в город Александров, Барановский узнает о начале разрушения ранее реставрированного им собора Казанской Божьей Матери на Красной площади в Москве. Он ежедневно нелегально приезжает в Москву и делает фотографии и обмеры разрушаемого собора. Сегодня собор восстановлен, в том числе и благодаря трудам Петра Дмитриевича, сохранившего его обмеры.

(Декабрь 1919) Исполняю свой долг доведения до конца дела исследования Азовского моря. Однако, по существу, я считаю правильным проводить такое исследование даже при тяжелом положении фронта. <...> Нельзя откладывать исполнение таких задач, как поднятие производительных сил, на после установление нормального порядка вещей. Этот порядок, может быть, установится через годы.

15 февраля 1938 г., утро. Была Шевякова. Сын ее в Соловках – [сидит] за православие, вернее, религиозный кружок. Теперь прекратились всякие о нем известия. Ненужная и опасная жестокость. Известий о Флоренском тоже нет. Преследование православных продолжаются и даже усиливаются.

27 февраля 1938 г., утро. Уже ровно год, как арестован Михаил Владимирович (Шик) в Малоярославце. Это – попытка удалить из общества верующего православного, никакой политикой не занимающегося. В ней, даже в наших условиях, они его обвинить не могли. Это – изолирование духовно сильной личности. Еврей, принявший православие, когда это опасно, искренне и глубоко верующий, ученик С. Трубецкого, человек высокой моральной высоты и широчайшего образования, отец пятерых детей с больной женой Наташей Шаховской.

2 марта 1938 г., утро. Деловой день: письма и бумаги. Предложение Отделения Математических и Естественных Наук [относительно Радиевого института] провалилось в Президиуме. Идет разрушение невеждами и дельцами. Люди в издательстве [Академии] все эти годы – ниже среднего уровня. Богатое собрание типов Щедрина–Гоголя–Островского. – Откуда их берут? Новый тип этого рода – евреи, получившие власть и силу. При всем моем филосемитстве не могу [с этим] не считаться.

19 марта 1938 г., утро. Огромное впечатление [от прошедшего] процесса несомненно, и удивительно, что власть не учла этого. Вместо Ягоды – Ежов, и его политика это [впечатление] поддерживает. Жестокость не пугает, а смотрят как на рок, – но доверия нет.

Создается фольклор: где-то (называют точно!) при обсуждении одна простая работница выступила и сказала:

«Я вижу, что можно верить одному Сталину; кому же еще – все вредители». Смущение и т. д.

Много арестов среди микробиологов и врачей, связанных с сыворотками – по военной линии. Полный разгром, и в случае какой-нибудь беды, вроде войны и т. п., [мы будем] совершенно безоружны.

Запись 14 января 1939 г.: «Приводится цифра 14–17 миллионов ссыльных и в тюрьмах. Думаю, что едва ли это преувеличение».

Запись 10 ноября 1940 г.: «Последнее время как-то невольно сталкиваешься с работой НКВД. На каждом шагу встречаешься с ее жертвами, бывшими и настоящими».

Запись 19 мая 1941 г.: «Миллионы каторжников (в том числе цвет нации)».

Запись 8 февраля 1940 г.: «Наше тоталитарное государство резко отличается от Германии и Италии тем, что его идеалы – лозунги вселенские».

У Вернадского (как и у многих его современников) были иллюзии относительно политики Ульянова-Ленина, но их не было у И.П. Павлова. Как записал его слова Вернадский, Павлов считал «что это – патологический тип волевого преступника» (запись 12 июня 1941 г.).

«Крупные неудачи нашей власти – результат ослабления ее культурности: средний уровень коммунистов – и морально, и интеллектуально – ниже среднего уровня беспартийных. Он сильно понизился в последние годы – в тюрьмах, ссылках, казнены и лучшие люди партии, делавшие революцию, и лучшие люди страны. Это сказалось очень ярко уже в первых столкновениях – в финляндской войне, и сейчас сказывается катастрофически» (из дневника 1941 г.).

Дружба народов. 1991. № 2. С. 219–248; Новый мир. 1995. № 5. С. 176–221.

12 февраля 1937 г.⁵³⁶

Товарищ Сталин.

<...> 2. Арест Фока есть акт грубого обращения с ученым, который так же, как и грубое обращение с машиной, портит его качество. Портить же работоспособность Фока – это наносить ущерб всей мировой науке.

3. Такое обращение с Фоком вызывает как у нас, так и у западных ученых внутреннюю реакцию, подобную, например, (реакции) на изгнание Эйнштейна из Германии.

4. Таких ученых, как Фок, у нас немного, и им Союзная наука может гордиться перед мировой наукой, но это затрудняется, когда его сажают в кутузку. <...>⁵³⁷

28 апреля 1938 г.

Товарищ Сталин.

Сегодня утром арестовали научного сотрудника Института Л.Д. Ландау. Несмотря на свои 29 лет, он вместе с Фоком – самые крупные физики-теоретики у нас в Союзе. Его работы по магнетизму и по квантовой теории часто цитируются как в нашей, так и в заграничной научной литературе. Только в прошлом году он опубликовал одну замечательную работу, где первый указал на новый источник энергии звездного лучеиспускания. . .

Нет сомнения, что утрата Ландау как ученого для нашего Института, как и для советской, так и для мировой науки, не пройдет незаметно и будет сильно чувствоваться...

У нас в институте с ним было нелегко, хотя он поддавался уговорам и становился лучше. Я прощал ему его выходки ввиду его исключительной даровитости. Но при всех своих недостатках в характере, мне очень трудно поверить, что Ландау был способен на что-то нечестное.

Ландау молод, ему представляется еще многое сделать в науке. Никто, как другой ученый, обо всем этом написать не может, поэтому я и пишу Вам⁵³⁸.

Цит. по: Фейнберг Е.Л. Ландау, Капица и Сталин. К 90-летию Л.Д. Ландау // Природа. 1998. № 1.

Ф. Чуев: Почему сидели Туполев, Стечкин, Королев?

В. Молотов: Они все сидели. Много болтали лишнего. И круг их знакомств, как и следовало ожидать... Они ведь не поддерживали нас…

В значительной части наша русская интеллигенция была тесно связана с зажиточным крестьянством, у которого прокулацкие настроения, страна-то крестьянская.

Тот же Туполев мог бы стать и опасным врагом. У него большие связи с враждебной нам интеллигенцией. И, если он помогает врагу, и еще, благодаря своему авторитету, втягивает других, которые не хотят разбираться, хотя и думает, что это полезно русскому народу... А люди попадают в фальшивое положение. Туполевы – они были в свое время очень серьезным вопросом для нас. Некоторое время они были противниками, и нужно было еще время, чтобы их приблизить к Советской власти.

Иван Петрович Павлов говорил студентам: «Вот из-за кого нам плохо живется!» – и указывал на портреты Ленина и Сталина. Этого открытого противника легко понять. С такими, как Туполев, сложнее было. Туполев из той категории интеллигенции, которая очень нужна Советскому государству, но в душе они – против, и по линии личных связей они опасную и разлагающую работу вели, а даже, если и не вели, то дышали этим. Да они и не могли иначе!

Вот тут надо найти способ, как этим делом овладеть. Туполевых посадили за решетку, чекистам приказали: обеспечивайте их самыми лучшими условиями, кормите пирожными, всем, чем только можно, больше, чем кому бы то ни было, но не выпускайте! Пускай работают, конструируют нужные стране военные вещи. Это нужнейшие люди. Не пропагандой, а своим личным влиянием они опасны. И не считаться с тем, что в трудный момент они могут стать особенно опасны, тоже нельзя. Без этого в политике не обойдешься. Своими руками они коммунизм не смогут построить.

Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым: Из дневников Ф. Чуева. М., 1991. С. 458–459.

Каледа Глеб, протоиерей. Очерки жизни православного народа в годы гонений: Воспоминания и размышления // Альфа и Омега. 1995. № 3. С. 127–144.

Пришвин Μ.М. Дневники 1930–1931 гг. Μ., 2007.

«Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране (1922–1934). Т. 1–7. М., 2001–2004.

Дамаскин (Орловский), игумен. Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви XX столетия. Кн. 1–6. Тверь, 1996–2003.

Поповский М. Жизнь и житие святителя Войно-Ясенецкого, архиепископа и хирурга. СПб., 2000.

Осипова И.И. История «Истинно-православной церкви» по материалам следственного дела // Ежегодная богословская конференция ПСТБИ. Материалы 1992–1996. М., 1996. С. 374–380.

Хлевнюк О.В. Государственный террор в 30-е годы // История политических репрессий и сопротивления несвободе в СССР. М., 2002. С. 117–148.

Gotto К., Gunter Н., Repgen К. Nationalsocialistische Herausforderung und kirchkiche Antwort. Eine Bilanz // Nationalsocialistische Diktatur, 1933–1945. Bonn, 1983.