И.П. Воронин. Борис Солоневич, младший брат Ивана

Борис Лукьянович Солоневич прожил не менее яркую жизнь, чем его старший брат – Иван Лукьянович, автор «России в концлагере» и «Народной Монархии». Борису, казалось бы, вообще-то повезло больше, чем всем остальным его братьям: Всеволод погиб в Гражданскую, Евгения (единокровный брат) расстреляли в СССР в 1938-м, Иван умер от рака желудка сразу после операции в возрасте шестидесяти одного года. Борис дожил до девяноста лет и, можно сказать, увидел то, за что боролся – крах советской власти.

А вот по известности до старшего брата дотянуться не удалось, хоть талантами Бог и не обидел. Наверное, это могло бы стать трагедией всей его жизни. Но так можно было бы утверждать только в том случае, если бы трагедий этих в его судьбе было какое-то менее фантастическое число. Кажется, исследователи еще долго не смогут ответить на вопрос: сколько же раз в своей жизни Борис Солоневич лишался главного – свободы. Впрочем, наиболее яркие эпизоды мы упомянем в этом кратком, как эпитафия, очерке его жизни.

Итак, Борис родился 20 января 1898 г. (ст. ст.) в селе Рудники Пружанского уезда Гродненской губернии. Он был третьим сыном в семье Лукьяна Михайловича Солоневича и Юлии Викентьевны (урожд. Ярушевич). Старшие братья – Иван (1891–1953) и Всеволод (1895–1920). Отец буквально через год после рождения Бориса оставил учительство и стал мелким чиновником, а впоследствии прославился как историк-краевед и общественный деятель, издавал газету «Северо-Западная Жизнь», которую финансово поддерживал сам П.А. Столыпин.

Среднее образование Борис получал в Виленской Второй гимназии, завершил его уже в столице Империи – в 8-й Петроградской гимназии на Васильевском острове.

Во всех своих автобиографиях он с гордостью сообщал, что стал скаутом уже в 1912 г. Многих историков скаутинга это до сих пор вводит в смущение. Однако и основатель движения русских скаутов О.И. Пантюхов в 1909 г. тоже начинал с «потешных» отрядов, а история ведется именно с этой даты. Так что позднейшее признание Бориса Лукьяновича объясняет, что он имел в виду: «Я, лично, помню, как еще мальчиком в 1911–1912 гг. в Вильне мы объединились, как скауты, еще неясно понимая, что это такое»¹⁸¹.

Старший брат Иван примкнул к другому молодежному спортивно-патриотическому движению тех лет – «Соколу». Увлекался всеми возможными видами спорта – борьбой, боксом, футболом, гимнастикой. В 1914 г. стал вице-чемпионом России по гиревому спорту. Еще раньше начал работать журналистом в отцовской газете, которая выходила сначала в Вильно, потом в Гродно, а затем уже в Минске. Газета стояла на православно-монархических позициях, полемизировала с сепаратистами и революционерами, за что в «прогрессивном» обществе считалась органом Охранного отделения. Солоневичей это, впрочем, нисколько не смущало.

Младшие братья тянулись за Иваном не только в спорте (несмотря на то, что все страдали близорукостью и носили очки), захотелось попробовать себя и на газетном поприще. Журналистский дебют Бориса состоялся осенью 1914 г., в начале Первой мировой войны. Вот в номере «Северо-Западной Жизни» от 11 октября 1914 г. находим такой материал: «В Августовских лесах (письмо гимназиста)». Он сопровождается вводным предложением Лукьяна Михайловича Солоневича: «Редактор “Северо-Западной Жизни” получил от своих сыновей, гимназистов 8 и 6 классов Виленской Второй гимназии следующее письмо» – и далее собственно текст, повествующий о том, что они видели вблизи фронта. После коллективного творческого опыта с братом Всеволодом шестнадцатилетний Боб (семейное прозвище) 28 ноября отмечается в газете отца уже самостоятельно, опубликовав корреспонденцию «Виленские гимназисты на передовых позициях». Эту дату можно с полным основанием считать началом его журналистской и писательской деятельности, продолжавшейся примерно семь десятков лет – до тех пор, пока он совсем не ослеп.

Накануне революции Борис Солоневич поступает в Политехнический институт. Летом 1917-го он уезжает на каникулы к отцу на Кубань. Там его и застает большевистский переворот. Он записывается в Добровольческую армию – в офицерскую роту «Спасение Кубани». Помимо участия в боевых действиях, продолжает вести скаутскую работу. Его статья о спорте в этих молодежных организациях была опубликована в сборнике «Русский Скаут», вышедшем под редакцией Э. Цытовича в Армавире в 1919 г. Известно также, что на территориях, занятых белыми, Борис Солоневич сотрудничал в газетах «Единая Русь», «Кубанское Слово», «Свободная Речь» и «Осваг» (Осведомительное агентство).

В Киев, no ero собственным словам, «прорвался к брату в гости из Ростова только на несколько дней»¹⁸². Во время этой командировки Борис повидался и со средним братом Всеволодом. О нем мы знаем немного. Перед революцией Всеволод тоже был студентом, в Гражданскую воевал на стороне белых. Из воспоминаний Ивана Лукьяновича известно, что Всеволод Солоневич одно время служил комендором, то есть наводчиком артиллерийского орудия, на канонерской лодке «Некрасов», потом недолго на бронепоезде и вновь – на флоте¹⁸³. Последним местом его службы стал линейный корабль «Генерал Алексеев». До революции этот линкор Черноморского флота именовался «Император Александр III», после Февраля – «Воля», а уже в Гражданскую был назван в честь основателя Добровольческой армии. Жизнь Всеволода Солоневича оборвалась в 1920 г. в Севастополе. Борис не успел проститься с братом¹⁸⁴.

В Константинополь старший скаутмастер «дядя Боб» эвакуировался уже из Новороссийска. А когда в мае того же 1920-го начальник Политической части Главнокомандующего ВСЮР предложил О.И. Пантюхову вернуться из Константинополя в Крым для организации и возглавления Главной квартиры скаутов, тот послал в Крым вместо себя Бориса Солоневича. Обстановка не благоприятствовала созданию Главной квартиры, Б. Л. Солоневич вернулся в Константинополь с докладом О.И. Пантюхову, но не остался в Турции, а поехал обратно в Крым, к своим скаутам¹⁸⁵.

Он работал переводчиком в американском Красном Кресте, и о начале эвакуации белой армии Врангеля из Крыма узнал еще в Константинополе. «Передо мной во всей своей трагичности встал вопрос, – вспоминал Борис, – оставаться ли на чужбине или возвращаться на Родину, под чьей бы властью она ни была. В душе разыгралась буря мучительных противоречий. Победило желание остаться на родной земле, разделить с другими тревоги и опасности будущего, продолжить свою работу и свою борьбу на пользу Родине, и вот быстроходный американский миноносец несет меня обратно к русским берегам...»¹⁸⁶

Вскоре выяснилось, что в Севастополе уже заканчивалась эвакуация, американцы решили туда не идти, предложили Борису не сходить с корабля, зайти вместе в Керчь, а потом вернуться в Турцию. Он отказался и сошел на берег в Ялте, откуда уже ушли последние пароходы и куда еще не пришли большевики. Так начиналась его 14-летняя эпопея в Советской России.

С приключениями добравшись до Севастополя, «дядя Боб» был радушно принят в скаутской семье. Впрочем, скаутский отряд вскоре перешел под опеку от дела Всевобуча, в его состав даже пришлось включить политрука-комсомольца. Попутно Борис, как известный спортсмен, возглавил «Первый Севастопольский рабоче-крестьянский советский спортивный клуб им. Н.И. Подвойского» и стал председателем Крымского олимпийского комитета.

В 1921 г., увидев в газете «Красный спорт» фото брата (в ряду других спортсменов-чемпионов), Иван Солоневич послал почти «на деревню дедушке» – на адрес Севастопольского Всевобуча – письмо брату. После отсидки в ЧК с женой и маленьким сыном Иван обосновался, от греха подальше, под Одессой – в городке Ананьеве, и звал Бориса к себе: «В такое время плечо к плечу легче воевать с жизнью»¹⁸⁷.

Воевали по-разному: варили мыло из дохлого скота, пробовали «спекулировать», много чего пробовали. Самое колоритное: братья ходили по окрестным селам и устраивали незамысловатые спортивно-концертные представления, за которые сельчане расплачивались натуральными продуктами. Иногда компанию Солоневичам составлял... великий русский борец И.М. Поддубный, которого нелегкая судьба тоже занесла в Ананьев. Немногим позже, уже в Одессе, Поддубный устраивал борцовские ристалища в местном цирке, там Борис выступал под австралийским псевдонимом Боб Кальве.

Параллельно, как и всегда в его советские годы, шла скаутская работа, на тот момент в Одессе существовало три русских скаутских отряда и один еврейский. А кроме того служба в ARA. Помочь удалось многим, но тех, кто нуждался в помощи, – было много больше.

В 1922 г., несмотря на почти экстерриториальную работу, Борис Солоневич был арестован ЧК по обвинению в организации «антисоветских скаутских банд» (по одним данным – это произошло весной, по другим – осенью 1922-го). Срок – два года. Благодаря хлопотам друзей и знакомых отсидеть пришлось только половину, но так близко к смерти он, наверное, еще никогда не был.

После отсидки, чтобы не подвергать опасности семью старшего брата, Борис переезжает в Севастополь, где устраивается инструктором физкультуры в РК.КФ. В 1924-м он уже – инструктор физкультуры Черноморского флота, к концу того же года – инспектор физической подготовки Красного Флота в Москве (почти адмиральская должность, как писал Иван Солоневич).

Здесь он смог завершить прерванное революцией обучение и получить высшее образование, закончив экстерном Государственный институт физической культуры по кафедре врачебного контроля над физкультурой. Здесь он женился в конце 1925 (или начале 1926) г. на Ирине Францисковне Пеллингер¹⁸⁸.

25 мая 1926 г. (по другим данным – 2 июня) Борис вновь был арестован – шла целая волна по «зачистке» скаутских деятелей. Старший скаутмастер Солоневич получил пять лет Соловков. В ноябре жена и брат провожали его на Николаевском (ныне – Ленинградском) вокзале в Москве. Перед отправкой в СЛОН он впервые увидел своего первенца – сына Георгия (назван в честь небесного покровителя скаутов).

Именно соловецкие воспоминания легли в основу публикуемых в данном сборнике романа «Тайна Соловков» и отрывка из автобиографической книги «Молодежь и ГПУ».

Известный исследователь русского скаутинга пишет: «Его книга “Молодежь и ГПУ” посвящена памяти расстрелянных в лагере осенью 1929 г. скаута Д. Шипчинского и “сокола” С. Ірабовского. И хотя почти все герои носят вымышленные имена, тем не менее, по словам скаутов-ветеранов, они легко узнаваемы. Да и сам Солоневич в переписке с Пантюховым назвал некоторые истинные имена скаутов, отбывавших срок вместе с ним: Сергей Шорыгин, Владимир Зотов, Сергей Шибанов, Погодин, Леонид Старцев, Юрий Шипчинский, Веревкин, Владимир Сабинин, Глеб Бострем, Евгений Ивницкий, Вячеслав Юрканский, Дмитрий Шипчинский, Борис Зеленов, Семен Гурвич, Дмитрий Ганешин, Борис Соколовский – всего 15 скаутов и 2 герл-скаута»¹⁸⁹.

В главе «Знамя скаута» Борис Солоневич делает сноску: «На эту тему мною написана одноактная пьеса, которая уже ставилась русскими скаутами Гельсингфорса и Софии». Очевидно, он имеет в виду пьесу «Похороны старого знамени», публикации о ее постановке встречаются в эмигрантской прессе.

Сначала – Кемский пересыльный пункт, а потом – и на сам остров. В отделе труда СЛОНа Борис не задержался, выступив с проектом организации спортивной станции. Проект чекистам понравился. Когда в 1927 г. на святом острове снимали документальный фильм «Соловки», физкультурная часть стала одной из самых ярких, и первое место в ней было отведено Борису Солоневичу. Его лицо, как и лица многих других заключенных, впрочем, в кадр ни разу не попало, но знакомые узнавали по телосложению¹⁹⁰.

А весной 1928-го случилось и вовсе чудо чудное: «Пришла бумажка: “Заключенного Солоневича, Б.Л. направить в Ленинград, в тюремную больницу имени д-ра Гааза”... И вот, как-то вечером мне объявили, что рано утром я на лодке отправляюсь на материк...»¹⁹¹

После обследования Соловецкую каторгу ему заменили ссылкой в Томск. Там он работал в городском совете физической культуры, в Томской трудовой коммуне ОГПУ, а затем, по окончании срока, в 1930 г. был отправлен уже в Орел – из ссылки в высылку, как пораженный в правах и лишенный возможности жить, где заблагорассудится. Там предстояло провести еще три года под охраной «недреманного ока» ОГПУ. Работал сначала опять по физкультуре, а потом – фотографом в отделе технической пропаганды железной дороги.

Весной 1932-го – опять арест, Лубянка, Бутырка. В попытке соорудить очередное коллективное дело по скаутам Бориса продержали в тюрьме несколько месяцев без предъявления обвинения. Этот арест переполнил чашу терпения, и он наконец соглашается на предложение старшего брата бежать за границу под видом туристов через Карелию¹⁹².

Первая попытка побега оказалась неудачной, «туристы» заплутали в болотах, да еще и Иван некстати заболел. Пришлось возвращаться назад – к счастью, удалось избежать подозрений, и Борис возвращается в свой Орел, чтобы через год повторить попытку «вооруженного нелегального перехода границы».

В сентябре 1933 г. группу туристов пополнили Елена Пржиялговская, жена старого приятеля Ивана Солоневича, и ее новый жених – Николай Бабенко, оказавшийся сексотом. Перебежчики добрались только до Ленинграда, а потом в поезде их опоили снотворным и всех арестовали. Борис, впрочем, пару конечностей чекистам при задержании сломал.

В тюрьме на Шпалерной в одиночке пришлось провести три месяца, пока шли допросы и готовилось обвинительное заключение. По поводу Бориса в нем сказано следующее: «СОЛОНЕВИЧ Борис Лукьянович, 1898 г., сын волостного писаря, русский, подданства СССР, ур. Гродненской губ., Пружанского y., дер. Рудники, проживающий г. Орел – Железнодорожная ул., д. № 12, ответственный секретарь Стрелкового Комитета ж.д., женат, жена и 2-ое детей, неимущий, образование высшее, б/п, в 1926 г. осужден Коллегией ОГПУ по ст. 58–4 УК на 5 л. концлагеря. В 1932 г. по ст. 58–6 УК был под следствием – освобожден, в белой армии не служил, – обвиняется в том, что, находясь в ссылке в г. Орле – будучи антисоветски настроенным, был связан с шпионом КОРНИЛОВЫМ (ныне арестованным за шпионаж ОО ОГПУ – Москва), принимал активное участие в деятельности СОЛОНЕВИЧА Ивана – последнему пересылал фотоснимки Орловских депо и других сооружений, имеющих стратегическое значение, каковые использовались СОЛОНЕВИЧЕМ Иваном для шпионской цели. Участвовал на сборищах по поводу вооруженного перехода границы, где давал участникам установку без боя при переходе не сдаваться, т.е. в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58–6 и 58–10 УК. ВИНОВНЫМ СЕБЯ ПРИЗНАЛ ЧАСТИЧНО, изобличается показаниями остальных обвиняемых»¹⁹³.

Любопытно отметить, что статья 59–10 (нелегальный переход границы) содержится в обвинительном заключении только в отношении Юрия Солоневича и Ирины Пеллингер. Ивану, Борису и Никитину эту статью добавили уже в приговоре¹⁹⁴ .

Иван, Борис и Юрий встретились в пересыльной тюрьме на Нижегородской улице и – о, счастье – угодили в один этап, в ту же Карелию, до которой добраться не удалось. Жена Бориса отправилась в Дальлаг, в 1938 г. ей выдвинут новое обвинение и расстреляют. Дети – Георгий и Нина – сначала жили с родителями Ирины, а потом были отправлены в спецколонию для детей репрессированных, их следы теряются уже в конце 1930-х гг.

Иван с Юрой устроились в учетно-распределительной части БелБалтлага, Борис – в Свирьлаге стал начальником санитарной части в Лодейном Поле. Летом уговорились бежать в назначенный день – теперь уже из лагеря и сразу за границу. Для подготовки к побегу Ивану пришлось устроить ошеломляющую «халтуру» под названием Вселагерная спартакиада. Подробности побега Иван описал в своей знаменитой «России в концлагере», начиная с третьего издания в конце приложением неизменно идет рассказ Бориса о том, как он бежал параллельно и в одиночку. Это – отрывок из его самой известной книги «Молодежь и ГПУ».

После побега, новых допросов – уже в финской политической полиции – «три мушкетера», как их называли в лагере, воссоединяются. Первое время работают грузчиками в порту Гельсингфорса, при этом пишут свои воспоминания о жизни в СССР, пробиваются в русскую эмигрантскую и иностранную печать. Финляндия как место проживания, несмотря на свою гостеприимность, их не устраивает: за полтора года с трудом удалось добиться разрешения для проведения публичных докладов. Хочется пробиться к эмигрантским центрам – Париж, Берлин, Белград, ну хотя бы София. Визу в Болгарию весной 1936 г. удалось получить при помощи однокашника Бориса – капитана Клавдия Фосса, имевшего определенный вес в Русском Обще-Воинском союзе – организации, в которую превратились остатки белых армий.

Το, о чем в Финляндии не приходилось и мечтать, постепенно начинало приобретать реальные очертания. Речь шла, конечно, о своей газете, в которой без цензурных рамок можно будет рассказать всю правду о жизни в Советской России. А «левая» цензура была на высоте. И если Иван жаловался на редакторские ножницы «Последних Новостей», «Современных Записок» или «Иллюстрированной России», то от писаний Бориса те же «Современные Записки» отказались вовсе.

Гонорар Ивана за чешское издание «России в концлагере», Бориса – за шведский перевод «Молодежи и ГПУ» (книга вышла в Гельсингфоргсе только в 1937 г.), а также заработки Бориса на поприще вольно-американской борьбы – так складывался стартовый капитал для издания «Голоса России». С 18 июня 1936 г. газета начала свой еженедельный выход.

Издание Солоневичей ориентировалось на среднего эмигранта, условного «штабс-капитана» и очень быстро завоевало симпатии аудитории. Рос тираж, число стран, где появились представители, достигло полусотни, русские и иностранные СМИ целыми полосами перепечатывали материалы из «Голоса России». Уже через четыре месяца, в октябре Иван и Борис отправляются в лекционное турне по Югославии. Белград, Нови Сад, Земун – восемнадцать докладов за неделю. О своем побеге, о Красной Армии, о советской молодежи, о беспризорниках, о скаутах...

Потерялись на почте письма со статьями для газеты, и Иван вынужден вернуться в Софию раньше времени. А Борис еще неделю разъезжает с докладами: Загреб, Любляна, Бора, Крагуевец, Белая Церковь.

Прошло чуть более полугода с выхода первого номера «Голоса России», а уже одноименное издательство начинает выпуск книг, и первой выходит из печати в марте 1937-го книга Бориса Солоневича «Молодежь и ГПУ» с под заголовком «Жиэнь и борьба советской молодежи». Отрывки из воспоминаний начали печататься на «Литературной странице» газеты еще в июле 1936 г. (главка «Живая пыль»), и в окончательный текст книги «по техническим причинам» вошло не все: очерк «День врача в концлагере» опубликован в сокращении (хотя потом и вышел отдельной брошюрой и по-русски, и по-болгарски), а очерки «Советский быт», «Под колесами машины», «Комсомольское Рождество» и другие остались только в газетных публикациях. Отметим, что на болгарском языке в 1937–1938 гг. «Голос России» опубликовал также повесть Бориса «Тайна Соловецкого монастыря» (тогда это была только повесть размером в 53 страницы) и очерк «Моя встреча с товарищем Ягодой».

Предшественница Солоневичей по побегу, Татьяна Васильевна Чернавина опубликовала довольно сдержанную рецензию на «Молодежь и ГПУ» в журнале «Современные Записки». Борис вновь оказывается в тени таланта старшего брата. Напрямую рецензент об этом не пишет, но то, что подспудно сравнение имеет место быть, – несомненно. «Беда этой книги, – сетует Чернавина, – заключается в том, что в ней почти не осталось следа советской атмосферы ... К сожалению, при всей своей несомненной любви к молодежи, Б. Солоневич не смог дать ее реального облика»¹⁹⁵.

Лето 1937-го – пик популярности братьев Солоневичей. Они совершают еще одно лекционное турне, на сей раз по Франции, Швейцарии, Австрии и Бельгии. Весь цвет парижской эмиграции рукоплещет им. «В чем успех, выпавший на долю братьев Солоневичей? – спрашивал обозреватель газеты “Возрождение”. – Почему их поездка по Европе, их турне по эмигрантским центрам и выступления на закрытых собраниях, посещаемых лишь эмигрантами, находят такой горячий отклик?

Дело и не в содержании докладов, и не в их изложении. Не в том, что они приводят новые акты или пережевывают старые. Все в том, что бр. Солоневичи, вырвавшись из СССР и Соловков, сумели до сего времени сохранить ощущение тамошних условий жизни. В том, что свои ощущения они умеют передавать эмигрантской аудитории. В том, что благодаря им между закабаленной Россией и Россией свободной протянулись живые нити. К пониманию умом прибавилось освеженное, омоложенное, если так можно сказать, понимание сердцем»¹⁹⁶.

В Брюсселе, и это стало полной неожиданностью для Ивана, Борис заявил, что остается лечить глаза и в Софию возвращаться не намерен. Это предопределило разрыв отношений между братьями, который произошел только через полтора года. А пока Борис оставался сотрудником редакции, в издательстве «Голоса России» в 1938-м вышла вторая книга его воспоминаний – «На низовке» (название на обложке – «На советской низовке с фото-пушкой»), Вокруг редакции постепенно образуется Народно-имперское (штабс-капитанское) движение. К нему примыкает и Русское общество спортсменов, созданное Борисом в Брюсселе. Он продолжает работать с молодежью, активно выступает в эмигрантской и иностранной прессе с антикоммунистическими статьями.

Политическая деятельность Ивана тем временем складывается так, что открытый конфликт с верхами эмиграции становится неизбежен. Идеология штабс-капитанов – это все те же «За Веру, Царя и Отечество», но с учетом революционных потрясений, главным виновником которых объявляется правящий слой старой России – и в первую очередь генералитет. Для большинства эмиграции это был подрыв устоев, если не провокация большевиков.

Советские спецслужбы, конечно, не оставались в стороне – стравливание одной части эмиграции с другой было излюбленным приемом иностранного отдела ОГПУ. Но использовались и другие методы – например, похищения возглавителей РОВС генералов Кутепова и Миллера. А Ивану Солоневичу, антисоветская деятельность которого носила уже международный характер, просто-напросто прислали в редакцию бомбу. От взрыва 3 февраля 1938 г. погибли его жена Тамара и секретарь редакции студент Николай Михайлов. Иван и Юра чудом уцелели. На похороны собралась вся русская София, Борис из Брюсселя приехать не смог, прислал телеграмму¹⁹⁷.

В марте Иван с Юрием переехали в Германию – она оказалась единственной страной, которая могла обеспечить их безопасность, болгарские власти никаких гарантий не давали. Пережитое, безусловно, отразилось на состоянии Ивана, его полемика с РОВСом становилась все более ожесточенной, даже несмотря на то, что далеко не все из сторонников соглашались с его утверждениями об эмигрантском филиале ОГПУ. Борис пытался увещевать, сгладить острые углы, призывал «не бить по своим», но Иван не обращал на это внимания. Тогда весной 1939 г. Борис решился на совсем уж отчаянный шаг и опубликовал брошюру «Не могу молчать!» с критикой высказываний брата. Иван назвал ее актом мести, «прежде всего самому себе», а эмигрантские газеты сообщили о политической ссоре двух братьев.

Нельзя утверждать категорически, но похоже, что примирения так и не состоялось. Хотя факты противоречивы. С одной стороны, известно, что в 1948 г. они обменивались письмами, Борис в своих послевоенных статьях неоднократно и с сочувствием цитировал статьи старшего брата. С другой – Иван в свой аргентинско-уругвайский период о Борисе никак не упоминает, даже когда пишет о побеге из лагеря.

После нападения Германии на Советский Союз по Брюсселю, столице оккупированной нацистами Бельгии, прокатилась волна арестов русских эмигрантов – не рядовых, конечно, а тех, кто играл хоть какую-то общественную роль. В их число попал и Борис Солоневич. Вроде бы странно, что известный антикоммунист, книги которого издавались и в Германии (кстати, и после ареста тоже) был квалифицирован гестапо как потенциальный просоветский элемент. Есть подозрения, что в дело вмешался случай, а именно: личный конфликт с Ю. Л. Войцеховским, возглавлявшим в Бельгии Русский христианский трудовой синдикат, а в апреле-мае 1941 года ставшим главой Управления делами русской эмиграции в Бельгии¹⁹⁸.

А во время войны и в годы заключения Бориса Солоневича вовсю издавались его произведения. На русском языке вышли романы: «Тайна старого монастыря» (Брюссель, 1941; Тянцзин, 1941; второе издание под названием «Тайна Соловков» – Брюссель, 1942) и «Рука адмирала» (два издания, Брюссель 1942 и 1943). Та же «Тайна Соловков» была опубликована в переводах на иностранные языки; фламандский (Антверпен, 1942), французский (Брюссель, 1942) и немецкий (Брюссель, 1944). «Рука адмирала» вышла дважды по-французски (Брюссель, 1942 и 1943). Кроме того, в 1941 году в Берлине вышла отдельной брошюрой глава из «Молодежи и ГПУ», а в 1942-м – второе полное издание книги на немецком языке (первое было в 1938 году).

Автор пребывал в заключении, а на страницах пронацистских эмигрантских изданий – «Парижского вестника» и берлинского «Нового слова» – преспокойно рекламировали его только что вышедшие книги. Борис оставался в заключении в замке Бриндонк, превращенном в каторжную тюрьму, до самого ухода немцев, то есть до сентября 1944 г. После освобождения он издал на французском языке книгу воспоминаний о пережитом¹⁹⁹. А в декабре 1945 г. СССР объявил его «военным преступником» и потребовал выдачи у Бельгии. Выдачи удалось избежать, но уже в январе 1946-го за публикацию антисоветских книг во время войны Военный суд Бельгии приговорил Бориса Солоневича к году тюрьмы. Впрочем, уже через три недели он был освобожден, но автоматически потерял все гражданские права – в том числе право на участие в прессе.

Этот запрет был нарушен. В августе 1950 г. вышел первый номер журнала «Родина». Родившись как информационный бюллетень Союза Андреевского Флага, «Родина» скоро перешла на более широкую платформу и стала журналом для подсоветской эмиграции – с подзаголовком «Независимый антикоммунистический орган. На правах рукописи». Основатель и редактор журнала – Борис Солоневич, который со временем остался единственным автором, периодически в собственные рассуждения вставляющим фрагменты из книг и статей брата.

Положение редактора Бориса Солоневича было двусмысленным, при той активной полемике, которую он вел с различными политическими группировками, всегда можно было ждать доноса властям. Поэтому скоро, в 1952 г., пришлось передать издание журнала в руки смелой девушки антикоммунистки Матильды Лефевр (официальный издатель).

Настоящим скандалом окончилась полемика с журналом «Часовой», выходившим под редакцией капитана В.В. Орехова, которого поддержали РОВС, НТС и Российское Национальное Объединение, со взаимным обвинением в работе на МГБ. В 1953 г. Орехов подал в суд на Бориса Солоневича с указанием, что тот фактически редактирует журнал, чего по бельгийским законам делать не имел права. В 1954 г. суд приговорил Бориса Лукьяновича к году тюрьмы за нарушение закона. В наручниках он был из зала суда отправлен в тюрьму. Через полтора месяца Апелляционный суд отменил решение, и его вновь освободили. В это время «Родина» продолжала выходить – частично уже в Германии в Мюнхене²⁰⁰.

Все эти приговоры не помешали американскому консулу выдать Солоневичу визу в США, и с 1957 г. «Родина» возобновила свое издание в Нью-Йорке. «Американская» «Родина» уже не была типографской, а печаталась на мимеографе. Борис Солоневич сам карандашом вписывал заголовки. Упал и тираж журнала, существование удавалось поддерживать за счет благотворительности читателей, набиравших для каждого номера 50 долларов. Не было ни подписки, ни розничной продажи, журнал рассылался бесплатно. Редактор писал: «Честно признаться, тираж “Родины” в среднем 200 экз. В Нью-Йорке расходится штук 40»²⁰¹.

Β 1955 г. в Буэнос-Айресе вышел исторический роман Бориса Солоневича «Женщина с винтовкой», работу над которым он закончил еще в 1946 г. в бельгийской тюрьме. С7то даже не роман, а литературная обработка воспоминании Нины Крыловой, поручика «Женского батальона смерти», кавалера ордена Св. Георгия.

Еще один роман – «Заговор красного Бонапарта» о маршале Тухачевском – издательство «Сеятель» выпустило тоже в Буэнос-Айресе в 1958 г.

По просьбе издательства журнала «Свободное слово Карпатской Руси» Борис дописал концовку для посмертного издания незаконченного романа Ивана Солоневича «Две силы». Двухтомник вышел в 1968-м. Впрочем, эта работа была встречена неоднозначно, а уже в наше время, после переиздания книги на Родине, известный критик писал: «Окончание, приделанное к роману братом писателя, Борисом Солоневичем, к сожалению, безнадежно слабее остального»²⁰².

В 1969 г., после очередной операции на глазах, в доме Бориса Солоневича случился пожар, в результате которого его левый глаз совсем перестал видеть²⁰³. Правым, с помощью сильных очков, он еще мог читать одну страницу тек ста в час и слегка стучал на машинке с помощью своего доверенного Бориса Ганусовского. Он по-прежнему не мог спокойно доживать свой век, поэтому издавал свою «Родину».

Борис Солоневич всегда помнил о том, что он скаут. Именно он организовал установку знаменитой мемориальной бронзовой доски в честь русских скаутов, погибших во время революции в России, в штаб-квартире Национального штаба бойскаутов США в пригороде Далласа, штат Техас: «Светлой памяти русских бой-скаутов, погибших в период красного террора, защищая свои идеи Бога, Родины и свободы»²⁰⁴.

Последний номер «Родины» (№ 256) вышел в 1979 г., это был спецвыпуск на английском языке. Слепой и больной, с помощью друзей (деньги на лечение собирали по объявлениям в эмигрантской прессе, а также скауты по подписным листам) Борис еще в 1970 г. был помещен в дом престарелых Русско- американского союза в городе Глен-Ков на Лонг-Айленде, где и скончался 24 февраля 1989 г. Похоронен в Ново-Дивеево под Нью-Йорком.

Публикации, вошедшие в сборник «Воспоминаний соловецких узников», – первые, открывающие современным русским читателям новое для них имя.

«Молодежь и ГПУ» и «Тайна Соловков» при жизни автора вышли на нескольких иностранных языках, а вот после его смерти, несмотря на падение советского режима, борьбе с которым он посвятил всю свою жизнь, на Родине не было переиздано ни одной его книги.