За последние годы на Западе все чаще говорят о так называемой конвергенции двух различных и противостоящих друг другу общественных систем, распространяя эту идею на область экономики, политики, культуры, права и социальной идеологии. Как участники Христианского мирного движения, мы не можем не высказаться относительно этой тенденции уже потому, что некоторые сторонники теории конвергенции решительно утверждают, что постепенное преобразование обеих систем в направлении создания единого общества более совершенного типа, объединяющего их положительные стороны и устраняющего их недостатки, является будто бы единственной возможностью достичь всеобщего мира и избежать мирового конфликта.
Французский социолог Раймон Арон в своем труде «Развитие индустриального общества и социальная стратификация» писал, что выдвижение понятия индустриального общества рассматривается им как «способ избежать конфликта социализм – капитализм» (Raymond Aron. Le développement de la société industrielle et la stratification sociale. Paris, 1956, pp. 25–27). Голландский экономист Ян Тинберген утверждает еще определеннее, считая, что «главной причиной возможности возникновения всеобщей войны являются противоположные точки зрения западного и коммунистического мира относительно лучшей общественно-экономической системы» (см. его статью «Перед будущим», напечатанную в белградском журнале «Международная политика» от 5 июня 1965 года, с. 8). В таком же духе высказываются о конвергенции, как о необходимом условии и основе мирного сосуществования, П. Сорокин (P. Sorokin. The Basic Trends of Our Times. New Haven, 1964, p. 88), видный лейбористский деятель Джон Стрэчи (John Strachey. On the Prevention of War. London, 1962, p. 303) и некоторые другие авторы.
Если бы было возможно рассматривать идею конвергенции совершенно отвлеченно, безотносительно к действительной природе тех общественных систем, которые согласно этой теории должны интегрироваться в нечто единое, более совершенное, то, с чисто логической точки зрения, пожалуй, и трудно было бы возразить что-либо против такой схемы. И психологически такое решение вопроса может казаться не лишенным известной привлекательности. От антагонизма двух систем-антиподов через активную проэкзистенцию и взаимное обогащение – к гармоничному слиянию в едином обществе изобилия, лишенном каких-либо корней для возникновения опасных конфликтов, – что может быть более заманчивым для отвлеченной теоретической мысли?! Однако суровая действительность говорит не в пользу такого рода мечтаний, постоянно напоминая, что искание мира должно опираться на реальности и активную борьбу, а не на конструирование абстрактных схем, на практике неосуществимых. И те, кто, вопреки очевидности, все же стали бы утверждать, что прочный мир на земле наступит в результате наступившего путем конвергенции примирения противоположных систем, они, независимо от их субъективных желаний, причинили бы делу мира не пользу, а ущерб, уподобляясь «пророкам», которых некогда обличал Иеремия, говоря: «Вот пророки говорят народу: не увидите меча, и голода не будет у вас. (Но) они возвещают видения ложные и пустые гадания и мечты сердца своего» (Иер.14
13–14).
Справедливости ради следует сказать, что далеко не все западные экономисты и социологи уверены в реальной возможности процесса конвергенции. Так, американский экономист А. Грэчи, хотя и утверждает, что у противостоящих систем «имеются общие тенденции в их развитии», тем не менее на вопрос, происходит ли конвергенция экономических систем, отвечает решительным отрицанием. «В настоящее время, – говорит он, – нет никакой перспективы окончательной конвергенции экономических систем со столь в корне противоположными идеологиями» (Allan G. Gruchy. Comparative Economic Systems. Boston, 1966, pp. 883, 890). Даже Раймон Арон в конце своих «18 лекций об индустриальном обществе» ставит под некоторое сомнение наличие тенденции к конвергенции, хотя сначала он говорил о ней утвердительно (R. Aron. Dix-huit leçons sur la société industrielle. Paris, 1963, pp. 246, 374).
Полезно также вспомнить и о том, что не только на Востоке, но и на Западе есть решительные противники теории конвергенции. Из последних достаточно сослаться на профессора Мичиганского университета К. Гриффина, который утверждает, что «только советская система (1) должна развиваться в сторону американского, но не наоборот» (Griffin. The Free Society. Washington, 1965, p. 111).
***
Я полагаю, что у нас нет особенной надобности вдаваться в подробную специальную дискуссию для выяснения вопроса о том, почему в социалистическом обществе идея конвергенции признается нереальной и вследствие этого отклоняется мысль о том, что якобы только путем конвергенции может быть устранена опасность мировой войны. Для живущих в социалистическом обществе представляется, во всяком случае, очевидным следующий факт: никто из сторонников конвергенции на Западе не допускает и мысли о возможности и целесообразности устранения частной собственности на средства производства, следовательно, они или невольно примиряются с вытекающими из этого принципа злоупотреблениями, или идеализируют самый этот принцип, полагая, по-видимому, что с переменой нравов эти злоупотребления отпадут сами собой.
Мне хотелось бы в этой связи напомнить о некоторых важных изменениях в подходе к проблеме частной собственности, которые обнаружились за последние несколько лет в области христианской, в частности римско-католической, социальной мысли.
Если вплоть до самого Второго Ватиканского Собора в важнейших документах католической Церкви по социальным проблемам право на частную собственность на средства производства рассматривалось как «естественное» право, имеющее «постоянную ценность», и как «необходимое средство для утверждения личности» (см., например, энциклику «Mater et Magistra»), то, как справедливо отметил в своем докладе на Всемирной конференции «Церковь и общество» в Женеве в 1966 году митрополит Никодим, принятая Вторым Ватиканским Собором пастырская конституция «О Церкви в современном мире» уже не содержит в себе ни утверждений о незыблемости частной собственности, ни связанных с такими утверждениями выражений прямого или косвенного осуждения социалистического строя. Эта конституция прямо говорит, что «решать вопрос о формах собственности правомочен лишь народ» (Никодим, митрополит Ленинградский и Ладожский. Диалог с римо-католиками о современной христианской социальной мысли. «ЖМП», 1966, № 9, с. 74).
Такой более объективный взгляд католических ученых и отцов Второго Ватиканского Собора на проблему частной собственности можно, без сомнения, только приветствовать, ибо он устраняет мысль о каком-либо религиозном санкционировании права частной собственности и содействует свободному и реалистическому подходу к вопросу о его полезности или вредности в социальных отношениях.
Диаметрально противоположные взгляды на принцип частной собственности, свойственные представителям двух социальных систем, действительно составляют характернейшую черту нынешних идеологических противоречий. Но не они являются причиной существующей напряженности, порождающей опасность возникновения всеобщей войны, как это ошибочно полагает Тинберген. Сами эти противоположные взгляды являются следствием различной социальной структуры противостоящих друг другу систем, и невозможность устранения этого идеологического противостояния есть прямая функция невозможности конвергенции самих систем. Идеологические различия – это не основа разделения, а скорее внешний показатель глубины фактической разделенности.
Но наша христианская миротворческая задача заключается, очевидно, не в том, чтобы, констатировав эту глубокую раздольность, усилить нашим собственным внутрихристианским разномыслием по вопросу о конвергенции и без того напряженное противостояние. Мы должны «все испытывать, хорошего держаться» (1Сол.5:21). И потому будет гораздо полезнее для нашего Движения, если мы, не развертывая большой дискуссии по этой, в сущности утопической, проблематике конвергенции, задумаемся преимущественно над тем, что именно в теории конвергенции может являться и, как это показал нам д-р Розе, действительно является привлекательным для некоторых ее сторонников из числа прогрессивных общественных деятелей.
Думается, что за симпатиями этих немногих прогрессивных деятелей к идее конвергенции скрывается, главным образом, надежда на добрую волю большинства людей, где бы они ни жили, – волю не к взаимному отчуждению, а к искреннему и тесному сотрудничеству и сближению. Ведь люди, как правило, не выбирают себе ни родины, ни социального строя, в котором они рождаются и живут. Но все люди доброй воли хотят быть братьями и сотрудничать, в меру своих возможностей, на общее благо, ради повышения уровня материального благосостояния, ради беспрепятственного и свободного духовного развития, ради устранения социальной несправедливости, ради искоренения всякой дискриминации и, в конечном счете, ради полного изживания всякой возможности военных конфликтов, несущих с собой человеческое горе, смерть и разрушение.
Но ведь это и есть стремление к тому, что мы понимаем под мирным сосуществованием всех государств, к какой бы общественно-политической системе эти государства ни принадлежали. Сущность мирного сосуществования и заключается в самом тесном и самом искреннем сотрудничестве, и взаимной братской поддержке всех без исключения людей доброй воли. Быть может, мы еще недостаточно глубоко раскрыли в нашем Движении эту сущность идеи мирного сосуществования и в этом случае нам, по-видимому, следует продолжать и наши исследования, и нашу мирную пропаганду. Но было бы совершенно непонятным и неоправданным, если бы мы стали отходить от этой центральной и наиболее плодотворной идеи Христианского мирного движения, увлекаясь призраками конвергенции, вопрос о самой возможности которой так далек от разрешения даже в среде ученых специалистов – экономистов и социологов. Не следует упускать из виду и того обстоятельства, что, в соответствии со сказанным д-ром Розе, во многих случаях теориями конвергенции может прикрываться самое заурядное стремление дискредитировать социалистический строй и содействовать попыткам осуществить постепенное «поглощение» социализма капитализмом.
Если бы идея мирного сосуществования была воспринята всеми искренне, без желания воспользоваться ею для ослабления борьбы обездоленных против социальной несправедливости или для подавления национально-освободительной борьбы народов, то человечество получило бы возможность обратить колоссальные средства, расходуемые ныне на военные цели, на быстрое форсирование развития производительных сил во всех странах. При этом, несомненно, возросли бы чувства дружбы и солидарности между всеми народами, умножились бы ресурсы, использование которых если бы не устранило полностью, то, во всяком случае, значительно смягчило бы бедствия нищеты, голода, незанятости работой, недостатка в медицинской помощи во многих странах мира. Наконец, в условиях возросшей всеобщей безопасности явился бы стимул к быстрому прогрессу в сфере демократизации всех общественных отношений. В такой обстановке самые отношения между группами государств, принадлежащих к противоположным социальным системам, из опасного противостояния обратились бы в благородное соревнование ради лучшего и мирного будущего всего человечества.
Таким образом, оставаясь на почве реальной действительности и в то же время считая идею мира самой желанной, самой необходимой идеей современности, мы должны устремить усилия нашего Христианского мирного движения не на абстрактные споры об идеологических различиях и их влиянии на существующую напряженность, не на углубление в проблематику конвергенции, а на глубокое и всестороннее освещение идеи мирного сосуществования в ее различных, достойных серьезного внимания аспектах.
Профессор-протоиерей Л. Воронов