архим. Агапит

Глава X. Отношения старца о. Макария, в частности, к некоторым из оптинских братий – скитским и монастырским

Вообще должно сказать, что смиренный и любвеобильный старец батюшка о. Макарий ко всем братиям, и скитским, и монастырским, и старшим, и младшим относился с одинаковою отеческою любовию и благопопечительностию. Но особенное благорасположение оказывал он тем из братий, которые проводили более внимательную жизнь. Таких старец отличал от остальных братий. По рассказам старожилов-монахов, оказывал некое предпочтение скитянам перед жившими в монастыре, без сомнения, потому, что видел в них более склонности к жизни духовной. Имел еще старец большое расположение к некоторым из преданных ему, но чем-либо немоществовавших духовных чад его. Так сердце матери обычно более бывает склонно к любви и жалению малых болезненных своих детей.

Из скитских современных старцу Макарию подвижников известен иеромонах Амвросий, преемник его по старчеству, к которому батюшка о. Макарий, по словам о. игумена Марка, относился как к любезнейшему сыну о Христе и своему наперснику. Случалось неоднократно, что старец Макарий по обстоятельствам уезжал куда-либо на время из скита. В таком случае духовное окормление братства поручал он не иному кому, как только, главным образом, о. Амвросию. Сказывал о себе вышеупомянутый о. игумен Марк: «В Оптину Пустынь прибыл я в 1854 году, когда там старчествовал о. Макарий. Объяснив ему причины желания моего поступить в монастырь, я рассказал ему все обстоятельства своей жизни и просил его святого благословения на подвиг иноческий. Благословив меня и указав на келлию о. Амвросия, старец сказал: «Идите к нему; вон его келлия!» С тех пор я стал относиться к о. Амвросию как к старцу». Говорил еще тот же о. игумен Марк, живший в монастыре: «Входишь, бывало, в скит, встречаешь старца Макария с кучею писем на его имя; и кучу эту он, бывало, несет тоже к о. Амвросию». Без сомнения, батюшка о. Макарий был в полной уверенности, что о. Амвросий, по своей опытности духовной, сумеет, как и что ответить на эти письма и преподать полезный совет нуждающимся, несмотря на то, что был в то время еще в средних летах.

«Пришлось мне однажды, – сказывала Белевского женского монастыря монахиня м. Татиана Иванова, – пожаловаться батюшке старцу о. Макарию на батюшку о. Амвросия. Старец внушительно ответил: «Молчи, молчи! Если бы ты знала, кто будет Амвросий!..»

Упомянутый сейчас о. Марк сетовал однажды по поводу опасения, что с кончиною старца Макария оскудеет в Оптиной Пустыни старчество и даже совсем может прекратиться. Утешая его, старец сказал: «Ничего. Лучше меня еще будут». Конечно, имел он при этом в виду своего преемника о. Амвросия, который при слабых своих телесных силах более тридцати лет старчествовал в Оптиной Пустыни и слава о коем в свое время разнеслась по всей Православной Руси.

При всем том, следуя словам Св. Писания: Наказуй сына, и возлюбит тя (Притч.29:17), а также и наставлениям св. отцов-подвижников, старец Макарий при удобных случаях поступал с возлюбленным духовным сыном своим о. Амвросием грозно и взыскательно. Однажды просто без церемонии выгнал его вон из своей келлии за одну немилосердную барыню, которую, впрочем, и сам не принимал долгое время. Бывали неоднократно и другие, подобные сему, случаи.

Немало было в скиту при жизни старца Макария и других подвижников, старых монахов, к которым он имел особое благоволение. Таков, например, был иеромонах Иннокентий (в схиме Иов), духовник самого старца Макария, труженик и любитель безмолвия, в продолжение 18-летнего пребывания своего в скиту никогда и ни с кем не вступавший в праздные разговоры и вообще устранявшийся бесед. Рядом с ним в особой келлии жил болящий монах о. Макарий Грузинов. С этим только болящим монахом о. Иннокентий и имел по вечерам собеседование, и только о духовных предметах. Что днем вычитывал он назидательного из духовных книг, то, бывало, и пересказывал больному о. Макарию. Как иеромонах и духовник старца Макария, о. Иннокентий занимал в скиту видное положение, но, по своему смирению и любви к ближним, сам изъявил желание послужить болящему о. Макарию вместо келейника и отправлял эту обязанность с великим усердием до самой своей кончины, которая причинила оставшемуся после него больному невыразимую скорбь. Пред самою кончиною, когда о. Иннокентий находился уже в крайнем изнеможении сил, на вопрос одного из старших братий: «Не желаете ли чего, батюшка?» – он, собрав последний остаток сил, ответил с расстановкою: «Желаю... разрешитися... и со Христом быти». После чего вскоре и скончался.

Еще особенно замечателен был в скиту бывший Валаамский игумен Варлаам, уединенник, делатель умной молитвы Иисусовой, изливавший обильные слезы, что доказывали веки его глаз, опухшие и лишенные ресниц, – и при том крайний нестяжатель. У него в келлии положительно ничего не было, и дверь келлии никогда не запиралась. По поводу кончины сего подвижника и еще нескольких пожилых оптинских монахов старец Макарий с сожалением так писал к одному лицу: «Жаль старичков, особенно о. Варлаама. Без них как будто пусто. Молодые хороши при старичках».

Из младших же скитских монахов батюшка о. Макарий особенно был внимателен к получившим хорошее научное образование в средних или высших учебных заведениях, которые, впрочем, смирялись и были у него в беспрекословном послушании. Из этих можно упомянуть о монахе Ювеналии (впоследствии архиепископе Виленском). В миру назывался он Иван Андреевич Половцев. Воспитание получил в Артиллерийском училище и немного послужил на военной службе. В марте 1849 года поступил в Оптинский скит послушником под окормление старца о. Макария, пользовавшегося в то время широкою известностию за высокие нравственные качества и святость жизни.

Нелишне, думается, поместить здесь интересный рассказ владыки Ювеналия о самом первом его пребывании в скиту. «Некоторые родственники, – так передавал он своему племяннику А.В. П-ву, – уговорили второго брата моего Александра поехать ко мне, чтоб извлечь меня из Оптиной Пустыни. Он пришел ко мне и говорит: «Брат Михаил проигрался в карты. Но имение его Старая Мойна – это золотое дно. Я продал дом и мог бы уплатить долги брата; но для этого нужно, чтобы в Мойне был честный управляющий, который вел бы там дела года три. Тогда я и получил бы свои деньги обратно, и у брата Михаила осталось бы порядочное состояние».

Слушая это, я подумал: вот бес выдумал какую штуку; да не удастся. Я сказал, что без благословения старца ни на что не решусь. Мы пошли к о. Макарию, который принял нас в маленькой комнате, служившей ему приемною. Александр говорил красноречиво о пользе, которую я мог бы принести родным, о необходимости управляющего в Мойне и прочее.

– Да приискивайте, – сказал о. Макарий.

– Мы и нашли вот его, – ответил он, указав на меня.

– Нет. Это вы хотите часть у Бога взять. Этого нельзя. У вас другие братья есть.

И тут старец спросил меня: «Что ж ты, Иван Андреевич, молчишь? Как же ты думаешь об этом?»

Я не помню буквально, что я отвечал; но смысл был тот, что я отказываюсь. Александр очень огорчился. Игумен (о. Моисей) кормил его приличным обедом, занимал его. Условились мы, что я приду к нему на гостиницу после отдыха. Но Александр так был расстроен, что уехал, не дождавшись меня и даже позабыв передать мне переплетный инструмент, который прислала мне маменька».

Александр Андреевич (присовокупляет автор-племянник), передавая мне неоднократно этот рассказ, сообщал при этом любопытную подробность, касающуюся старца Макария. Раньше, чем повидать брата Ивана, который работал где-то на огороде, Александр Андреевич посидел некоторое время в келлии о. Макария, которому сказал только, что приехал повидать брата, не упоминая о действительной цели приезда. К удивлению Александра Андреевича, старец Макарий стал говорить с ним о Луи-Блане и о всевозможных событиях, происходивших тогда во Франции. В разговоре с братом Иваном Александр Андреевич спросил потом:

– Разве у вас получаются газеты?

– Почему ты думаешь? – возразил Иван Андреевич.

– Да вот, Макарий говорил со мной о самых новейших событиях во Франции.

– Да ты, вероятно, читал газету, когда ехал сюда? – Читал. Так что же?

– Так старец Макарий говорил тебе то самое, о чем ты думал. Он читал твои мысли. Мы к этому привыкли. Он очень часто не спрашивает тех, кто к нему приходит, – зачем они пришли, а прямо говорит, – что надо делать, чтобы помочь горю.

Об этом даре старца Макария записан мною со слов архиепископа Ювеналия еще следующий рассказ: мужик привел к нему своего сына бесноватого, который падал на землю в судорогах. «А ты зачем его проклинал?» – сказал Макарий без всяких расспросов о болезни. «Да это давно было», – возразил мужик. «То-то давно», – ответил о. Макарий. – А.В. Половцев68.

Живя немалое время при старце Макарии, о. Ювеналий всегда находился у него в строгом безусловном послушании. Вот для примера один, хотя, по-видимому, маловажный, но все-таки характерный случай. Однажды о. Ювеналий у старца в чайной вместе с его келейниками пил чай. Но вот отворяется дверь, показывается старец и зовет: «Ювеналий!» У о. Ювеналия оставалось на блюдце немного недопитого чая, может быть, глотка на два или на три, но он, нисколько не рассуждая, тотчас оставил свое чаепитие и хотел было уже идти к старцу. Заметив это, старец улыбнулся и велел ему сначала допить свой чай.

Годов через восемь по поступлении в скит о. Ювеналий, возведенный в сан иеромонаха, с другим иеромонахом, о. Леонидом Кавелиным, по воле высшего начальства назначен был к отправлению в Палестину в Иерусалимскую миссию. И вот, когда настало время выезжать ему из скита, батюшка о. Макарий привел его в церковь и велел приложиться к св. иконам, а сам в это время запел своим старческим, но приятным голоском: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром...» Ему стал подтягивать скитский бас о. Исаакий. Пение их было так приятно, что до глубины души трогало собравшихся и стоявших здесь скитян, сердца коих и без того уже предрасположены были к грустным чувствам по причине разлуки с отделявшимся от родной семьи собратом. После того, прощаясь с о. Ювеналием, старец сказал: «Здесь мы видимся теперь в последний раз». По приезде в Палестину о. Ювеналий вследствие неожиданно встретившихся обстоятельств хотел было через год возвратиться назад в Оптинский скит и стал просить у батюшки о. Макария на это благословения, но старец убеждал его еще послужить, сколько достанет у него сил. Потому он пробыл там еще года два. Наконец, по усиленной его просьбе, разрешено было ему старцем возвратиться; но только, возвратившись, он уже не застал старца в живых.

Еще особенным благоволением старца Макария пользовался из младших скитян вышеупомянутый монах Леонид, ездивший с о. Ювеналием в Иерусалимскую миссию (впоследствии архимандрит, наместник Троицко-Сергиевой лавры). В мире он назывался Лев Александрович Кавелин, происходил от благочестивых и благородных родителей; получил воспитание в кадетском корпусе и служил несколько времени на военной службе; а затем вышел в отставку и поступил в число братства в Оптинский скит. Был у Льва Александровича природный недостаток – сильная вспыльчивость. Вследствие чего он и против воли наносил иногда некоторым из братий оскорбления. За то вообще оптинские монахи его не любили. Так, однажды, в бытность белевской монахини Татианы Ивановой (бывшей крепостной гг. Кавелиных) в Оптиной Пустыни, какой-то иеродиакон в разговоре с нею назвал его даже бранным словом: «Сибирный». Под таким впечатлением и находилась м. Татиана в своем номере на гостинице. Но вот через четверть часа после разговора ее с иеродиаконом входит к ней батюшка о. Макарий и, обратившись к ней, в обличение ее помысла, говорит: «Таня! Так Леонид сибирный? Ну, не конфузься. Вот тебе пряник». Обличил старец, а вместе и утешил. Впрочем, к чести Льва Александровича должно сказать, что он имел прекрасные душевные качества. Был человек прямодушный, добросердечный и благожелательный. Если иногда кого-либо нечаянно и оскорблял, то немедленно после того шел к оскорбленному и просил у него прощения с земным поклонением. Бывшее имение гг. Кавелиных, сельцо Грива, находится верстах в 10-ти от Оптиной Пустыни, и старец Макарий ежегодно туда ездил. Имел он обыкновение, по словам вышеупомянутой м. Татианы, от г-жи Кавелиной, матери о. Леонида, всегда заезжать к ее золовкам, версты за три. Один раз в летнее время пошел он к ним в сопровождении о. Леонида пешком. С ними послан был от Кавелиных слуга, который нес их одежду. После слуга этот сказывал, что они всю дорогу разговаривали. О чем была их беседа, он не мог слышать, так как ему велено было идти от них поодаль, но лица обоих их в то время были так необыкновенны, что он шел за ними в каком-то страхе. Впоследствии, по свидетельству почившего оптинского настоятеля о. архимандрита Досифея, вероятно, уже незадолго до кончины старца Макария, о. Леонид, будучи в сане иеромонашеском, был некоторое время его духовником. Эти упомянутые три лица – иеромонах Амвросий и монахи Ювеналий и Леонид – под непосредственным надзором старца Макария в его келлии занимались в свое время изготовлением к печати переведенных с греческого на славянский язык известным старцем, настоятелем Молдавского Нямецкого монастыря, Паисием Величковским некоторых святоотеческих книг. К этому ученому обществу присоединен был еще один скитский рясофорный монах Павел Степанович Покровский (впоследствии иеросхимонах Платон). Об этом последнем также нелишним считаем сказать несколько слов.

Павел Степанович – сын священника, окончил курс наук в Тамбовской Духовной семинарии, где воспитывался и старец о. Амвросий, который только шел курсом после него. В одно с ним время Павел Степанович был и учителем в Липецком духовном училище. Человек он был умный и хороший латинист69 и потому был хорошим помощником прочим трудившимся при старце Макарии в книжных занятиях но только, – не в осуждение сказать – был он малодушен и пристрастен к мирским удовольствиям. В особенности, живя в миру, увлекался он скрипкой, на которой играл очень искусно, и картежной игрой, в которой был весьма счастлив. О монашестве же хотя он и думал иногда, но все день за день откладывал. И только холера загнала его в монастырь почти, можно сказать, поневоле. Потому духовно опытный и любвеобильный старец Макарий, очень хорошо понимавший положение и душевное расположение Павла Степановича, прилагал о нем всевозможное попечение и оказывал ему во многом великую снисходительность. Приехавши из мира в Оптину Пустынь, Павел Степанович поступил сначала в монастырь, где проходил послушание помощника монастырского письмоводителя; но, проживши тут два года, по благословению старца Макария, перешел в скит. Долго он не мог свыкнуться с монастырскою жизнию. Не раз смущала его мысль даже совсем уйти из монастыря. Потому почти каждый год в летнее время он просился у о. настоятеля в отпуск на родину для свидания с родными, имея в намерении уйти и уже не возвратиться в монастырь. Но настоятель о. архимандрит Моисей (Путилов), муж мудрый и подвижник, несмотря на то, что содержал братство в строгости, никому не дозволяя ездить на родину без крайней необходимости, всегда отпускал Павла Степановича беспрепятственно; так что некоторые из братий в этом завидовали ему. Причиною такой снисходительности было то, что о. настоятель видел в Павле Степановиче нерешительность и слабое произволение к иноческой жизни. Так, искусный рыболов попавшуюся на уду большую рыбу не вдруг вытаскивает на берег, а дает ей некую ослабу, пока она не обессилеет. Домой Павел Степанович не ездил на конях, а всегда ходил пешком. И вот как только он, бывало, попросится у о. настоятеля сходить повидаться с родными, настоятель даже одобрял его желание. Скажет, бывало, так: «Да уж, это хорошо, пройтиться, проветриться». Ободрив однажды его желание сходить к родным, о. настоятель примолвил: «Да уж, кажется, на дорожку нужно дать и горошку». «Какого же это горошку он хочет мне дать?» – подумал Павел Степанович. Но дело скоро разъяснилось. Сходивши к своему денежному ящику, о. настоятель вынес два рубля мелкою серебряною монетою – пятачками и, всыпав ему в руку, сказал: «Ну вот, брат, чайку-то с сахарком ты возьмешь отсюда; а на дороге попросишь, где поставить самоварчик, и заплатишь пятачок».

После каждого из таких странствий Павел Степанович, несмотря на смущавшие его по временам помыслы удалиться из Оптиной Пустыни, опять-таки возвращался в Оптину, куда влекла его в особенности любовь настоятеля и старца Макария. И если настоятель всегда оказывал ему родственное внимание, как отец сыну: то старец, по справедливости можно сказать, относился к нему как мудрая любящая мать или добрая богобоязненная няня. Сей последний следил за каждым шагом своего духовного сына и знал, когда и что ему посоветовать, ободрить, утешить, когда и взыскать за что-нибудь. Нередко смущали Павла Степановича, как человека даровитого, помыслы поступить в академию для продолжения образования с целью со временем занять высшую иерархическую должность. Но мудрый и благопопечительный старец всегда был против этого. Зная неустойчивый характер Павла Степановича, а вместе с тем и волю о нем Божию, он никак не хотел выпустить неоперенного птенца из-под своего крыла, опасаясь вреда для его нравственности70. Кроме того долго беспокоило Павла Степановича воспоминание о прежней жизни. И в особенности одно время долго смущала его скрипка. Шел ли он куда, стоял ли в храме Божием, исполнял ли порученное ему послушание, звучит, бывало, над его ухом эта невыносимая скрипка своими бесконечными магическими переливами. Моцартовские, бетховенские фантазии, польки, мазурки не давали ему покоя. Даже и во сне нередко он отхватывал такие отчаянные пьесы, что, проснувшись, сам удивлялся своему искусству; так как и наяву никогда так мастерски не играл. Между прочим, по неопытности своей, считал он все это делом естественным и не слишком беспокоился этими помыслами и представлениями, не вменяя их даже в грех; а потому и старцу не открывал их. «В одно время, – так рассказывал впоследствии о. Платон (бывший Павел Степанович), – когда я шел к старцу, скрипичная музыка в особенности одолевала меня. Всю дорогу воображением я наигрывал разные увертюры, вариации и т. п. Когда же вошел в келлию к батюшке, он, как старец прозорливый, встретил меня такими словами: «Что ты все играешь? Какие там польки, вальсы, мазурки? А по-нашему вот как...» И так как старец в миру сам был скрипач, то начал тут же руками представлять игру на скрипке, копируя Павла Степановича и вместе с тем приговаривая: «Барыня, барыня...» Старец действовал руками с проворством и искусством артиста и принял такую позу отчаянного скрипичного игрока, что Павел Степанович, удивленный этим явлением, рассмеялся и совершенно растерялся. «Вот как по-нашему! – прибавил батюшка, живо выпрямившись и приняв обычное свое, но веселое положение, – а то что там по-французски... завывает, завывает». – «Рассмешив меня этим до крайности, – говорил о. Платон – и вполне утешив, батюшка меня отпустил. Но в то самое время мне и в ум не пришло, для чего старец это сделал; а после, когда уже я ушел от него, сообразил, что этим батюшка обличил мое внутреннее недутование. А что еще удивительнее для меня было, так это то, что вот уже более десяти лет живу я в скиту, и прежние скрипичные грезы уже не беспокоят меня». Нелишне заметить здесь, что описанный случай, пожалуй, некоторым покажется несвойственным строгому подвижнику и соблазнительным; но святая жизнь старца Макария всех и каждого уверяла, что он стяжал сердце чистое, исполненное благодати Св. Духа, и потому всегда говорил и действовал безошибочно, по потребности каждого для его душевной пользы.

Остывшая таким образом у о. Платона любовь к светской инструментальной музыке теперь с силою стала проявляться у него к нотному партесному духовному пению, нередко в италианском вкусе. Он и сам пел на клиросе, и другими в качестве регента руководил до самых последних дней своей жизни. Но так как голосок у него был очень легонький басок, а певцов в скиту было мало, притом же поначалу он поставлен был на левый клирос: то пение его долго не ладилось. Начнет что-нибудь партесное, кто не доносит, кто переносит, а то и совсем собьются; и только, бывало, одно горе и служащим, и молящимся, и самим поющим. Случалось даже, что некоторые из служивших иеромонахов жаловались на него старцу Макарию, что во время служения смущались от его пения. Но так как о. Платон всегда после неудачного пения спешил к старцу с повинной головой, смиренно испрашивая прощения в неудаче; то старец, от всех искавший главным образом смирения и любивший смирявшихся, всегда защищал его от нападения других и самого его ободрял, говоря: «Ничего, ничего, пропели по-скитски». Бывали и такие случаи. Достанет о. Платон откуда-нибудь новенькую пьеску, затем увидит где-нибудь в скиту идущего по дорожке старца, подойдет, начнет ему показывать ее и просить благословения пропеть ее в церкви. Старец с обычною снисходительностию остановится. Станут оба тут же на дорожке пробовать, гудят, как пчелки, своими тихонькими голосками, и оба размахивают руками – меру дают. Картина! Если же о. Платон (в то время еще Павел Степанович) начнет иногда задумываться и смущаться: то сам старец при случае сунет ему в руку новенькую партитурку и скажет: «Павел, Павел! На-ко вот, распиши, разучи к празднику». Берет Павел, расписывает, разучивает. Впоследствии при воспоминании о сем о. Платон говаривал: «Вот, бывало, мне и работа на целую неделю, и развлечение». Так, с помощию Божиею, при участии благостного старца мало-помалу и свыкался малодушный послушник с монастырскою жизнию.

Был особенно замечательный случай, о котором так передавал о. Платон: «Пришел я однажды к батюшке испросить у него благословение пропеть в церкви вместо причастного стиха вновь расположенный по нотам догматик 6-го гласа: «Кто Тебе не ублажит, Пресвятая Дево». Батюшка в это время сидел в своей келлии один за письмами. На мою просьбу он, положив на стол перо, начал рассматривать принесенные мною ноты. Наконец, послушав от меня напев догматика и, без сомнения, желая преподать надлежащее понятие о пении церковном, и притом разумном, он сказал мне: «Ну что ты разучаешь все новое партесное? Ну что в нем особенного? Как его можно сравнить с нашим церковным пением? Мы вот как этот догматик певали». И старец запел его по церковному напеву. Строго церковное его нотное пение проникнуто было самым искренним чувством вполне понимаемого им песнопения. Он воспевал Небесную Царицу Деву, как бы стоя пред Нею и созерцая славу Ее. Я забыл свои ноты и с изумлением глядел на поющего старца и не мог надивиться: как это у такого маститого старца, строгого подвижника, мудрого учителя, такое детски нежное чувство, такая пламенная, младенчески верующая любовь к Божией Матери! Батюшка чем дальше пел, тем глубже проникался чувством песнопения. Голос его уже начал дрожать. И лишь только пропел он: быв человек нас ради, – пение его прервалось. Слезы полились у него ручьем. Склонив голову, он плакал сильнее и сильнее и наконец зарыдал, как дитя, оторванное от любящей его матери – единственного утешения. Долго стоял я, изумленный таким явлением. Прошло с полчаса, а рыдания батюшки не прекращались. Вместе с тем виделось в нем такое глубокое чувство смирения и пламенеющей любви к Господу и Пречистой Богоматери, что мне даже стало стыдно и смотреть на него. Так я и не дождался конца рыдания старца и, глубоко растроганный, пошел со своими нотами к себе в келлию».

Не всегда, впрочем, старец Макарий гладил по головке своего духовного сынка. Бывало и наоборот. Оптинский скит, как выше сказано, и совне окружен деревьями громадной величины, и внутри засажен разными плодовыми деревьями, ягодными кустарниками и множеством разнородных и разновидных цветов; так что все здания его в летнее время утопают в зелени и цветах. А известно, что роскошная растительность – излюбленное место для птичек. Здесь порхают и чирикают разных пород мелкие пташки. Но из всех них выделяются, как и всегда выделялись, своим приятным пением соловьи. Любили (да и теперь, вероятно, любят) некоторые из монахов в вечернюю летнюю прохладу послушать этих пернатых певцов. Но вот несчастье – соловьи мало-помалу стали исчезать. Причиною же сего оказались кошки, которые усердно ловили их для своей потребности, не различая соловьев от мышей. Между прочим, старец Макарий любил держать в своих келлиях кошек как полезных домашних зверьков, способных истреблять известных вредных грызунов; только отнюдь не любил ласкать их. Павел Степанович, как любитель соловьиного пения, возревновал против этих неразборчивых истребителей. В досаде на них и, вероятно, надеясь на обычную снисходительность старца, он пришел к нему и бесцеремонно начал говорить: «Благословите, батюшка, побить кошек». Озадаченный такой неожиданной просьбой и видя в просителе настойчивость и несмиренное расположение духа (что в монашестве считается нетерпимым злом), старец, со своей стороны, спрашивает: «За что же, за что их побить?» «Да как же, – отвечает тот, – они всех соловьев поели». «Ну так что ж? – продолжал старец. – Это их естественное свойство». Да как затопочет ногами, зашумит на Павла Степановича: «Ах ты, сякой-такой! Ишь затеял что!» Павел Степанович повернулся было к двери уходить, как старец начал поддавать ему подзатыльни. И стучит, и шумит, и под затылок поддает. Хотел было Павел Степанович поскорее выбежать вон, но так растерялся, что ощупывает руками дверь и никак не может ее найти; а старец продолжает штурмовать. Наконец он кое-как выбрался на дорожку и от сильного огорчения тут же дал себе слово непременно хоть куда-нибудь уйти из Оптиной Пустыни, говоря, что тут каторжная жизнь. Сложившись с таким помыслом, он уже и от старца отшатнулся: дня два или три ходит мимо старца, не кланяется ему, ни под благословение не подходит и даже не смотрит на него. Видит старец, что Павел огорчился до крайности. Пришел как-то сам к его келлии и сотворил по обычаю монастырскому молитву. Послышался внутри келлии ответный аминь. «Благослови, брате, войти», – сказал старец. Был ответ: «Бог благословит». Вошел старец, помолился на св. иконы и затем с краткою речью обратился к Павлу Степановичу: «Павел, Павел! Ты обиделся на меня? Обиделся? Ну, прости меня». И вдруг кланяется ему в ноги. При воспоминании о сем о. Платон сказывал: «Это глубочайшее смирение великого старца, имя которого в свое время славно было не только по всей России, но и за пределами ее, поразило меня до глубины души. Весь в слезах, мгновенно и сам я бросился к старцу в ноги, прося простить меня, малодушного, неразумного грешника. А любвеобильный старец тихо продолжал свою речь: «Что же ты уж и от меня-то ничего не хочешь понести? И если от меня не терпишь, то от кого же возможешь потерпеть что-либо?» Далее старец говорил о том, что терпеть скорби необходимо, что необходимы нам душевные потрясения для нашего же спасения. Так поучив меня, он удалился из моей келлии. Обуреваемый доселе разными сопротивными помыслами, я почувствовал в душе невозмутимый мир и тишину. И после такого случая, прибавлял о. Платон, еще более, бывало, полюбишь старца, а о выходе из обители и забудешь совершенно». Впрочем, это едва ли не единственный был случай во все время пребывания о. Платона в скиту при старце Макарии в продолжение лет десяти. Вообще же старец всегда относился к нему с любовию и снисходительностию.

Из монастырских же братий, которых старец Макарий отличал от других, минуя настоятеля обители о. игумена Моисея, к которому он питал великую любовь и уважение как к доброрассудному правителю иночествующими братиями, можно указать прежде всего на родного брата настоятеля о. игумена Антония, с 1853 года жившего в Оптиной Пустыни на покое. Старец также относился к нему с великим уважением и любовию, как к мужу, исполненному мудрости духовной и великому подвижнику71.

Затем, особенною любовию старца Макария пользовался иеромонах Пимен. По происхождению он был малоросс; в обители прожил 49 годов, а всех от роду 76. Он так был кроток и смирен, что старец Макарий называл его ангелом во плоти. Кто бы ни сделал ему в чем-либо замечание, он не имел обыкновения оправдываться; а, сложив крестообразно на груди руки, у всех просил прощения. Уже будучи в иеромонашеском сане, если где-либо, даже и при народе, встречался со своим духовным отцом, хотя бы младшим его по летам72, всегда кланялся ему в ноги и наравне с простым народом принимал от него благословение как от архиерея. Был великий подвижник, постник и, по замечанию современных ему монахов, на койку спать не ложился. О сем можно было заключать из того, что койка его всегда была завалена грудою разных вещей. Тут лежали в беспорядке и книги, и белье, и еще разные разности, которые, как видно было, никогда не убирались. А потому монахи в свое время говорили, что о. Пимен, без сомнения, предавался краткому сну, сидя на стуле. Ко всем службам церковным ходил он неупустительно и очень любил часто служить Божественную Литургию, говоря: «Я этим живу». Последние 20 лет жизни он был духовником и проходил эту обязанность с великим усердием. Случалось нередко, иного исповедника держал на исповеди час и даже более, подробно расспрашивая о всех обстоятельствах его жизни, во всем сочувствуя ему и наставляя его на путь добра и благочестия. Многие крестьянки-богомолки так любили его за такое его участливое отношение к ним, что, когда он скончался, придут, бывало, в Оптину, упадут на его могилку и плачут. Во все время своего духовничества, пока дозволяли ему силы, каждый день, отслушав утреню, он выходил пред царские врата и сначала прочитывал молитвы к исповеди для тех богомольцев, которые днем должны были исповедоваться; а затем для готовившихся уже к причастию Св. Таин на Литургии сам прочитывал правило ко Св. Причащению. Если кто-либо из исповедников почему-либо несколько опаздывал к правилу, о. Пимен, уже прочитавши несколько молитвословий, тотчас прекращал чтение и начинал читать правило сначала; хотя некоторые из нетерпеливых и недовольны были им за это. Пред самою кончиною о. Пимен принял постриг в схиму. По некоторым признакам можно было думать, что он имел от Господа дар прозорливости.

Еще старец Макарий особенно чтил в монастыре схимника о. Карпа, слепого, считая его за великого подвижника. О сем слепце предместник старца Макария старец о. Леонид (в схиме Лев) отзывался так: «О. Карп, хотя слеп, но видит свет». В свою очередь, и о. Карп, как и другие выдававшиеся в то время в монастыре подвижники, относился к старцу Макарию с великим благоговением и сыновнею любовию. Живший в скиту на покое вышеупомянутый о. игумен Варлаам вздумал однажды полюбопытствовать, как о. Карп относился к своей слепоте. «О. Карп! – сказал он. – Хорошо бы тебе съездить в Москву к докторам. Говорят, что там доктора стали так искусны, что и слепых делают зрячими». Услышав это, о. Карп как будто испугался и с тревогою душевной заговорил: «На что? На что мне зрение? Я слепотой спасаюсь!» Так оказалось, что смиренный слепец не только не тяготился своею слепотой, но и не желал иметь очи телесные, дабы не видеть растлевающей суеты и соблазнов мира сего.

Из младших монастырских братий пользовался особенным вниманием старца Макария юный послушник Феодор Попов (впоследствии настоятель Перемышльского Троицкого Лютикова монастыря Калужской епархии игумен Феодосий). Родом он был из г. Балашова Саратовской губернии. Замечательно было его поступление в Оптину Пустынь. Пришел он в монастырь пешком в юных летах и с поддельным годовым паспортом, так как по ревности к иноческой жизни ушел из дома тайно, вопреки воле своих родителей. В монастыре, как и в находящемся недалеко от него скиту, отправлялось в это время бдение. Феодору нужно было видеть старца Макария, для чего он и пришел в скит. Когда же доложили старцу о его приходе, что, дескать, какой-то странник желает его видеть и поговорить с ним; старец, никогда не знавший и не видевший пришельца, сказал: «Да это Феодор пришел». И велел своему келейнику отвести его в трапезу, накормить и уложить спать. Феодор, однако, по желанию своему, несмотря на усталость от пути, достоял до конца бдение и просил старцева келейника о. Иродиона разбудить его к обедне, которая в скиту прежде, как и теперь, начиналась в шесть часов. Старец же не велел будить. Усталый путник, как можно было ожидать, уснул мертвецким сном и проспал Литургию. Утром тот же о. Иродион пришел в трапезу, разбудил Феодора и сказал, что батюшка о. Макарий прислал за ним, чтобы шел к нему чай пить. Огорченный своею неисправностию, Феодор, однако, по зову старца немедленно пришел к нему. «Когда я вошел в переднюю старца, – так рассказывал впоследствии о. Феодосий – и увидел его тут сидевшим в простом белом худом балахончике с четками в руках и поклонился ему до земли, он, благословляя меня, сказал, улыбаясь: «Что, проспал?» «Простите, батюшка, – ответил я, – проспал». – «Что ж, приятен был сон для тебя?» – «Да, я всю ночь не просыпался; крепко спал». – «А что ж, поблагодарил Господа за приятный и здравый сон?» – «Нет, батюшка». – «Так иди же вот с келейным о. Иродионом и пейте там вместе с о. Амвросием чай а напившись чаю; положи тогда в келлии пятьдесят земных поклонов и поблагодари благого Господа за приятный и здравый сон. Знаешь ли, кому дает благий Господь приятный сон?» – «Не знаю, батюшка». – «Он дает такой сон любящим Его: Аще поспиши, сладостно поспиши (Притч.3:24)». Угостивши странника чаем, старец велел о. Амвросию, бывшему в то время иеродиаконом, взять его к себе в келлию, а через три дня сам старец отвел его в монастырь к о. игумену Моисею. Тут в настоятельских келлиях Феодор в первый раз увидел знаменитого Оптинского настоятеля, поклонился ему в ноги и принял от него благословение. А старец Макарий, обратившись к о. игумену, сказал: «Вот, батюшка о. игумен, я привел вам нового подвижника Феодора; он желает поступить в монастырь для испытания себя в иноческой жизни: благословите его принять?» «Благословен Господь, посылая к нам рабов Своих!» – последовал ответ о. игумена. И тут же новый подвижник обоими старцами одет был в смиренный заплатный монастырский подрясник, и ему определена была также смиренная убогая келлия. «Со слезами бросился я к ногам старцев, – сказывал потом о. Феодосий, – облобызал их в восторге радости, что меня приняли в обитель, и, поцеловав затем благословляющие их руки, пошел за игуменским келейником и водворился в назначенной мне келлии».

Только год прожил Феодор в Оптиной Пустыни. Долее он не мог здесь оставаться, так как вышел срок его поддельному паспорту, и ему нужно было уведомить о своем местопребывании своих родителей, которые и потребовали, чтобы он немедленно возвратился к ним. После сего он, по обстоятельствам, надолго оставался в миру; и наконец поступил в монастырь в другой раз уже окончательно и чрез несколько лет иноческой жизни, с именем Феодосия, настоятельствовал немалое время73.

Еще из младших монастырских братий пользовался особенным благоволением старца Макария послушник Алексей Зерцалов (впоследствии скитоначальник, братский духовник и старец иеросхимонах Анатолий)74. По временам батюшка о. Макарий называл его нежным именем Алешеньки. Впрочем, благоволение это не выходило у старца за пределы скромности и даже строгости. Будучи сам, как замечено выше, воплощенным смирением, старец и всех учеников своих более всего оберегал от пагубного увлеченияя людскими похвалами и от возношения. Того же искал он и требовал от любимого своего Алешеньки. Летом 1856 года посетил Оптину Пустынь полагавший в ней начало иноческой жизни настоятель Сергиевой пустыни Петроградской губернии архимандрит (впоследствии известный епископ) Игнатий Брянчанинов. Ему отведены были келлии в одном корпусе с послушником Алексеем. Однажды почетный этот гость и пригласил к себе брата Алексея на чай, за которым очень и очень расхваливал его, называя его Иосифом Прекрасным и приписывая ему большие достоинства. Молодой послушник по неопытности в жизни духовной увлекся этими похвалами и, весьма ими утешенный, тотчас по выходе от о. архимандрита отправился в скит сообщить батюшке о. Макарию свою великую радость. «На полдороге, – так сказывал сам о. Анатолий, – встречает меня батюшка, спереди и сзади окруженный множеством разного люда – монахинь, знатных женщин и крестьян обоего пола. Увидев меня очень веселого, и он с веселым видом встречает меня ласковыми словами: «Алешенька, Алешенька! Куда идешь?» «К вам, батюшка, – ответил я. – Я сейчас от петербургского архимандрита. Что он мне сказал, батюшка! Что я точно Иосиф Прекрасный, что он рад видеть меня и очень утешается мной...» Не успел еще я окончить свой рассказ, как батюшка отскочит от меня и, переменив вид и тон речи, как топнет ногой. «Как? – вскрикнул он грозно. – Ты такой-то!.. Так вот ты какой!.. Такой-то ты...» А сам в нападательной позе все ближе и ближе ко мне подходит. «Да как же ты смеешь так думать? А? Как смеешь?» – поднял затем батюшка свою палку (и палка-то на этот раз была у него не обычная черненькая, а какая-то длинная желтая), да прямо на меня и замахнул ею во весь размах. Сопровождавшие старца отскочили вдаль и, стоя от меня шагах в 30-ти, с ужасом смотрели на меня как на великого преступника. А батюшка все продолжал во весь размах замахиваться на меня палкою. Того и гляжу – разобьет мне голову. Я же и сам не понимал, что со мной творилось... Затем, обратившись к стоявшим поодаль зрителям, батюшка сказал: «Смотрите-ко, какой большой!.. (Брат был высокого роста) У! Какой большой! Экой!.. Ну-ко, ну-ко, давай смеряем...» И начал меня мерить своею палкою. Зрители при этом успокоились, видя, что преступник я не уголовный, но мне было от сего не легче, а им трудно было удерживаться от смеха. Измерив меня таким образом спереди и сзади, батюшка наконец подошел ко мне близко и начал тихо и убедительно, истинно отечески увещевать меня, а вместе, по обычаю, и смирять: «Ну, не дурак ли ты? Ведь он (архимандрит) – вельможа петербургский. Он день и ночь со знатью, да с какою знатью-то! Там похвала необходима. Он привык хвалить. А ты уж и в самом деле думал, что ты великий человек. Ты – длинный человек – вот и все тут. Плюнь. Забудь все это. Ступай. Бог тебя благословит! Поди, скажи о. Амвросию, как я тебя пробрал». И я поплелся скромненько в скит к о. Амвросию облегчить свою душу жалобою на поражение меня за возношение».

Брат этот однажды выразил старцу Макарию желание перейти из монастыря в скит, чтобы жить поближе к дорогому батюшке. Старец только сказал: «Будешь и в скиту жить». Предсказание это исполнилось лет через пятнадцать или, может быть, и более. В 1873 году, по кончине скитоначальника иеросхимонаха Илариона, когда брат Алексей был уже почтенным иеромонахом Анатолием и благочинным монастыря, он переведен был монастырским начальством в скит для занятия должности начальника скита

Чрез такие-то грозные проборки, всегда, впрочем, своевременные и всегда оканчивавшиеся отеческою снисходительностию и вразумлением старца Макария, воспитывались и возрастали в жизни духовной многие достойные мужи, как-то: преемник его по старчеству известный старец Амвросий, скитоначальники иеросхимонахи – Иларион и Анатолий, духовники мирских посетителей Оптиной Пустыни и некоторое время старца Амвросия – иеросхимонахи Пимен и Платон; затем монах Ювеналий, достигший архиепископского сана, архимандрит Леонид – наместник Троицко-Сергиевой лавры, архимандриты Исаакий и Досифей – настоятели Оптиной Пустыни, архимандрит Моисей – настоятель Тихоновой Калужской пустыни, архимандрит Пафнутий – настоятель Малоярославецкого Николаевского монастыря и предместник его архимандрит Никодим, игумен Марк – настоятель Мешовского Георгиевского монастыря, игумен Феодосий – настоятель Перемышльского Троицкого Лютикова монастыря, на которого старец Макарий также имел немалое влияние. А сколько еще воспитано было им монахов-подвижников, скромно живших и почивших в обители, имена которых оставались неведомы для мира! Сколько монахинь в разных женских обителях, между которыми были и достойные настоятельницы монастырей, и опытные в жизни духовной старицы – руководительницы дев, уневестивших себя Христу!

* * *

68

Московские Ведомости. 1904. № 120. Выписка из статьи «Страж Православия в Литве».

69

По благословению старца о. Макария он перевел с латинского на русский язык «Поучения преподобного аввы Исайи» , изданные Оптиною Пустынью.

70

Впоследствии, когда уже старец Макарий давно отошел в жизнь вечную, а Павел Степанович был уже о. Платоном и, кажется, иеродиаконом, один благодетельный знакомый ему человек, близкий к покойному Московскому митрополиту Филарету, зная еще неостывшее желание о. Платона поступить в академию, довел о сем до сведения митрополита, который дал на это такой ответ: «Пусть он явится ко мне, я ни о чем не стану его спрашивать и вообще экзаменовать; а только посмотрю на него». Но о. Платон струсил и не поехал. Тем и кончились его мечты об академии.

71

Оба брата, о. Моисей в сане архимандрита и о. игумен Антоний, похоронены вместе в храме во имя Казанской иконы Божией Матери возле южной стены за клиросом. О них составлены особые жизнеописания, имеющиеся в Оптиной Пустыни.

72

Последним духовником о. Пимена был скитоначальник иеромонах о. Анатолий, много моложе его по летам и по поступлению в монастырь.

73

Игумен Феодосии родился в 1824 году, скончался в 1903 году 20 октября в Оптинском скиту, где и похоронен.

74

Скончался в 1894 году в ночь на 25-е января.



Источник: Агапит (Беловидов Андрей Иванович; схиархим.; 1843-1922). Жизнеописание оптинского старца иеросхимонаха Макария / [Архимандрит Агапит; Коммент. Е. Болдиной и др.]. - М. : Отчий дом, 1997. - 415,[1] с., [16] л. ил., факс. : ил.; 24 см.; ISBN 5-7676-0035-X

Комментарии для сайта Cackle