Похвала святителю Николаю

(Введение, перевод с греческого и комментарии Д.Е. Афиногенова¹)

Патриархом Константинопольским Мефодием I (843–847) написаны два текста, посвященные святителю Николаю Мирликийскому, особо почитаемому в его семье: Похвала (BHG 1347–1364m) и Житие к Феодору (BHG 1352y), причем второе является сокращенным переложением первой. Житие было в 880 г. переведено епископом Неапольским Иоанном на латинский язык и положило начало почитанию святителя Николая на Западе (Anrich. Bd. II. S. 84, 178–179). Таким образом, в конечном счете, именно к публикуемому здесь сочинению восходит европейский образ Санта Клауса. В греческом рукописном предании часто воспроизводилась не вся Похвала, а отдельные чудеса из нее, что привело к возникновению множества вариантов.

Перевод выполнен по изданию: Anrich G. Hagios Nikolaos (der heilige Nikolaos in der griechischen Kirche). Bd. I. B., 1913. S. 153–182.

* * *

Иже во святых отца нашего Мефодия,

архиепископа Константинопольского,

Похвала святому Николаю, епископу, в Мирах Ликийских просиявшему.

Очевидно, что стяжавшие себе в Господе известность величием добродетелей менее всего нуждаются в людской похвале, и особенно те, кто всегда благодатен чудесами и оттого ярко сияет, подобно солнцу. Ведь это действительно так: тайное разглашается и до поры неведомое выходит на свет; а оповещать об известном и стараться прояснить всем явное, как кажется, излишне и напрасный труд для берущегося за такое. И это можно было бы предположить и о других святых, а еще более это обнаружится при исследовании того, что касается богоблаженного Николая, молва о котором, как о божественных апостолах, разошлась по всей земле, а сила речей и чудес дошла до краев вселенной, настолько благодатная и настолько укоренившаяся в умах всех, что, кажется, даже варвары не остались непричастны величию его чудес. Но так как воспоминание о благих мужах для собравшихся ради него обычно становится увещанием к добродетели – ибо сказано: «При возвеличении праведного возрадуются народы многие» (Притч.29:2) – и одновременно благодарением и воспеванием Бога, благодаря Которому их предприятие, устремленное к лучшему, исполняется, и ему всегда сопутствует действие чудес, давайте мы, пока, отложив рассказ о других, воспомянем лишь святого Николая. Ведь ради него сегодняшнее собрание, и именно он устроил праздничное зрелище, предоставив нам для рассказа всего себя и свои невероятные чудотворения, о которых гласят и книги, и памятники, и истории, и уста всех людей.

Мы сделаем это без словесной пышности и риторической болтовни. Ибо те, кто восхищается отечеством, и родом, и воспитанием, богатством и знатностью, и всем, что относится к дольней смуте и этому миру, – мало или совсем не доставляя чести предмету похвалы – никоим образом не подвигаются на восхваление за вещи более важные и такие, которыми совершенствуется человек, возрастающий в Боге. Распрощавшись с ними, раз они ничем не могут быть нам полезны для нашей нынешней цели, мы расскажем только о тех достоинствах Николая, похвала за которые, как за его собственные, была бы по душе ему самому. И пусть никто не обвиняет меня в дерзости, когда я берусь за непосильное и пытаюсь восхвалять того, кто превосходит всякую силу слов, – скорее пусть извинит влечение, которое столь разожгло меня тем, что выше меня, что я предпочел, если случится, даже заслужить порицание от сильнейших, тех, кто пишет о нем лучше, чем совершенно остаться в стороне от столь желанного и замечательного повествования. Ведь раз Николай простирает на всех благодать своих чудес и каждодневно хранит нас под покровом собственных крыл, то нелепо, если и мы не будем вносить посильное восхваление, чтобы и его лучше удерживать в памяти, и самих себя приближать и приносить к нему. Вот поэтому, коль скоро речь эта нам необходима и есть наш жизнеполезный долг блаженному, мы без дальнейших отлагательств приступим уже к рассказу о преподобном Николае.

Итак, он – ангел земной, человек же небесный; тем, кто в нужде, горячий заступник, тем, кто в беде, готовый помощник; удручаемым споручник и оклеветанным спаситель вернейший; подражающий Божией милости к согрешающим и за это снискавший благодать поспевать ко всем, кто призывает Бога его именем; тезоименный победитель плотских страстей и бесовских ополчений²; «победой народной» наименованный и победы всегда верному народу Господню доставляющий; победительный военачальник спасаемых и руководитель уловленных грехом людей; знаменитый и прославленный; всем желанный и всех привечающий; медленный на кару и скорый во спасение призывающих его на помощь; гражданин горнего Сиона и сопричастник сонма первородных; бестелесный нравом и по-ангельски присещающий зовущих – как известно, был из области Ликии, а города Миры, если вам есть дело до города и области того, чье отечество – небесный Иерусалим, мать Павла и подобных ему. От родителей же он происходил и знатных, и праведных, обладавших при том, прежде всего остального, благочестием.

Всегда придерживаясь его и не имея ребенка, который бы унаследовал их состояние, они томились, страдали, оплакивали бесплодие бездетности, внимали естеству и в надеждах мечтали о даваемой тем плодовитости. Когда же естество отказало им в деторождении, и брак казался уже бесполезным, они прибегли к Богу, Который по Своему желанию может и плодовитых сделать бездетными, а из бездетных сотворить многочадных и дать прекрасных детей, когда сочтет это более подходящим. Умолив же Его молитвами и благодеяниями, они очень скоро и удивительнее всех чаяний обрели просимое – и когда естество уступило им деторождение, они от Бога зачали Николая, имевшего стать великим заступником вселенной. Ибо нужно было, я думаю, чтобы он, когда ему предстояло родиться в жизнь, родился не только от крови, и от хотения мужа, и от хотения плоти (ср. 1Ин.13), но оказался родившимся от дарования Божия, дабы его добродетель была предначертана с самого начала, и проявление благ воспоследовало уже с пеленок. Что прекрасным образом и произошло, и сей святой был дан родителям по Божественному откровению, и божественно от них родился, и удивительно и с великим изумлением был воспитан. Ибо Бог, предведавший осуществившуюся в нем позже добродетель, одарил его такой благодатью, что он как от преступных и левых дел, так отвращался и от левого сосца, а питался только от правой груди, и то раз в день, как если бы будущий причастник правых и добродетельных деяний должен был быть прекрасно вскормлен и возведен в меру возраста свершений. Из этого и видевшие догадывались о том, что и вышло в будущем; а родители скорее восхищались им с изумлением. Поэтому, лелея добродетель сына как свою собственную, они любили ее, желали ее, с благочестием помогали ей. Не было ничего, чего бы они не предпринимали для охранения его, целуя ребенка, собственноручно³ ухаживая за ним, гордясь им и радуясь, словно счастливейшие из людей.

Когда же мальчику исполнился уже пятый год, и приумножились у него дарования добродетелей, они отдали его учиться священным наукам. И когда он преисполнился ими, они принесли его даровавшему Богу словно святые первины, рукоположив его клириком тамошней святейшей церкви руками ее архиерея. И можно было видеть Николая всеми любимым с восхищением и восхваляемым за состояние нрава и проявления добродетелей. Упражняясь в них так, будто творил нечто новое, он с усердием жаждал их и исполнял, заботясь о плоти отчасти, всецело же занятый душою, пользуясь действием, как подходом к созерцанию, а созерцанием довольствуясь как учителем в действиях, так что из-за этого у него и движения страстей оставались в покое, зрение же души очищалось, и все ее три части приходили в состояние бесстрастия. Ибо разум у него надзирал за делами и всякое движение направлял к Богу, гнев же подвигался лишь против змея, из-за которого погиб первочеловек. А вожделение у него все полностью устремлялось к Богу. Сделавшись от этого мужественным и разумным, он проводил свою жизнь в праведности и целомудрии, словно наилучший возница восседая на троеконной колеснице⁴ добродетелей и стремительно несясь на ней к небесному конечному рубежу.

Итак, пока он пребывал таким и уже становился известен всем, родители его встретили конец жизни, с радостью испустив дух на его руках, и, наверное, из-за надежды на него думая, что и вовсе не умирают, но словно в долгих веках сохраняют сокровище памяти в подобающем ему прославлении. Что и случилось с ними, потому что из-за него они всегда и Богу благоугодны, и от людей имеют присноблаженную память. Возможно, другим, тем, кто смотрит на внешнее и старается хорошо распорядиться домашними делами, потеря родителей кажется началом беспокойства – для Николая же, который вместе с имением поскорее отделался и от забот, это событие стало почином всецелой беззаботности и покоя. Ибо, раздав имущество бедным, он оказался совершенно свободным от попечения о нем, заботясь и усердно занимаясь только тем, чтобы угодить Богу и исполниться Его благ, что естественно рождается от восприятия добродетели и уделения благодеяний.

Поскольку же я упомянул о милосердии этого мужа и сострадании к сородичам, давайте я представлю на обозрение и приснопамятное и знаменитое действо его благодеяния. Ибо этого дела, одного из многих, вместо многих, им совершенных, нам будет достаточно, чтобы получить представление о нем.

Когда один из благородных и богатых людей впал в нищету и из-за нее, казалось, утратил знатность, великий помощник удрученных, став неожиданным спасителем, прогнал от него уныние бедности и удержал от беззаконного дела, которое тот тогда как раз замыслил и которое показалось ему как бы правильным из-за мук нужды. А как и каким способом, я расскажу с самого начала.

Будучи отцом трех дочерей и из богатства впав в бедность, он увидел, что его собственного состояния никак не хватает, чтобы дать подрастающим детям утешение брачного союза. Поэтому, не находя никакого другого доступного людям средства, он утвердил свою мысль на некоем постыдном деле, решив превратить дом в блудилище и из платы за распутство приобрести для дочери приданое. Ибо стыдясь, как человек родовитый, выдать ее за бедняка, но не располагая деньгами для возмещения богатому, он легкомысленно придумал такую вот мерзость. И, наверное, он бы довел свой замысел до конца, если бы подражатель Бога Николай не бросил ему тайно в какое-то окошко деньги, достаточные для свадьбы. Найдя их, тот удержал дочь от мерзости и, целомудренно выдав ее замуж, не переставал благодарить Бога за то, что Он промыслил для него нечаянное спасение. Когда же и для второй приблизилось время брака, и человек этот снова решил и задумал прежнее, сострадательнейший Николай и во второй раз опять забросил ему деньги. А когда он, делая то же самое и для третьей дочери, забросил третий мешок с деньгами, и ему невозможно было утаиться, потому что на то была Божья воля, облагодетельствованный человек, внезапно схватив его, и обняв, и взирая на него будто на бога, – ибо он считал, что столь великое дело благодеяния и совершено не человеком – стал расспрашивать, кто он такой, и из каких побуждений доставил ему спасение со столькими благами, что не только от бедности [избавил], но и удержал и отвратил его от развратного действия. А так как, разглядев получше, он узнал его и заторопился провозгласить всем, неславолюбивый благодетель и скромный даритель Николай ничего другого не попросил у облагодетельствованного, кроме как держать при себе и никому не разглашать происшедшее, и затем отпустил его.

Хоть он и пытался скрываться от людей и не нуждался в славе от человеков, но Бог, прославляющий славящих Его (ср. 1Цар.2:30), делал его явным и заставлял видящих это уважать его и восхищаться им. И вот, пока молва о нем ширилась и каждодневно распространялась на слуху у всех, когда он был уже в числе пресвитеров и почитался всеми за стойкость нрава и скромность мыслей, а также за способность учить и приводить наставляемых к благочестию, тогдашний предстоятель Мирликийской церкви переселился к Господу. Итак, когда все стали усердствовать, не только клирики, священники и начальники, но даже и архиереи округи, и было выдвинуто много соискателей епископства, то, поскольку было сомнение и недоумение о том, кто достоин престола, у всех возобладало одно единодушное мнение, чтобы Бог высказался в пользу того, кто будет избран. И когда это было решено, каждый по отдельности и все сообща стали молить Божество, чтобы от Него был явлен достойный попечитель и учитель душ. Бог же, знающий все вещи прежде возникновения их и приведший из не сущего в бытие, желая призвать и прославить того, кого Он предузнал и предопределил, в ночном видении открыл епископам великого Николая, говоря: «Идите в церковь, и взяв того, кто придет в нее первым – его имя Николай – водрузите его с молитвой на архиерейский престол». Когда же архиереи быстро прибежали к святилищу, и уже наступил час утренних молитв, и время было причетнику возвестить народу, чтобы тот приходил, после ударов била первым в церковь прибыл Николай. Епископы сразу же хватают его и оповещают о его призвании. Когда же Николай отказался от их провозглашения, они, радостно возвестив народу о нем, даже против воли водрузили его на престоле архиерейства. И поставлена была на подсвечник присносиятельнейшая свеча добродетели, стал явным тот, кто из-за заключенных в нем благ и был, и виделся градом Божиим, стоящим на горе добродетелей. И оттуда он словно с какой-то видимой издалека вершины освещает всю вселенную, и озаряет спящих в ночи неведения ничуть не менее, чем ярчайшее солнце, только показавшееся из океанских потоков и разгоняющее ночное мракобесие.

А поскольку он, таким образом возведенный и так внезапно воссиявший, стал знаменит почти во все концы поднебесного мира, нужно ли излагать множество его свершений? Разве только вот что весьма удивительно слышать, что когда арианская ересь расползлась по всем землям и вводила разум простецов в заблуждение, будто Бог Отец велик, Сын же мал и чужд сущности Отца, а Дух исполняет службу и есть как бы раб и подчиненный, то одна лишь Мирликийская митрополия благодаря научениям этого святого даже не подпустила к себе эту порчу, но, отбросив ее подальше словно смертоносный яд, благочестиво учила, что Сын и Святой Дух равны Отцу, говоря, что все Отчее принадлежит Сыну, а все, принадлежащее Сыну, считая Духовым, ничто у Них не полагая обособленным, но все общим, как общее и само бытие. Ибо, познавая, что Трое одной природы и одной сущности, она везде провозглашала их равносильными и равнобожественными, не сливая и не смешивая Три в одно, но и не разделяя одно на трех чужеродных. Напротив, она и три разделяла прекрасно – ибо в лицах, – и одно сохраняла благочестиво – ибо в Божестве, – не савеллианствуя одним и не арианствуя тремя: ибо Божество есть одно в Трех, и Три, в Которых Божество, а вернее сказать, Которые есть Божество, суть одно. Итак, держась в этих пределах благодаря научениям и предстательству своего пастыря, она стерегла таинство благочестия, а более была охраняема Богом, Которому она соблюла веру неискаженной.

Таковы первые чудотворения Николая, таковы первые знаки его пастырского посоха. Таковы плоды его благочестия. Однако, вскармливая паству живым словом и доставляя ей небесную пищу, он не пренебрегал и чувственным пропитанием, но и его подавал и промысливал.

Когда Асию некогда охватил голод, и Мирликийская митрополия была в затруднении, откуда бы ей достать хлебных запасов, великий ее градодержец и бдительнейший попечитель, явившись на проплывающие мимо корабли и, как некий купец, заключив соглашение о продаже, а в качестве залога оставив им три золотых, пригласил их подплыть к своему городу. Но приказывающим это он показался корабельщику во сне. Когда же тот, проснувшись, увидел, что золотые монеты существуют не в воображении, а по самой истине, он как можно скорее пришел в гавань Мир, и удачно сделал, продав зерно, и снабдив город, и рассказав о заботе и попечении о нем его архиерея. Так Николай был ангелоподобен, даже еще видимый во плоти. Ибо какому ангельскому действию не подражает то, как он ночью взошел на корабль, пройдя по морю, и из любви к городу привлек к нему судно? Ибо то чудо, что именно сам Николай прошел по воде, было удостоверено, когда золото, данное им корабельщику, сохранилось у того не воображаемым образом, но поистине.

Так, став настолько известным и настолько всеми почитаемый, он был кроток по отношению к согрешающим, если они искупали свое поражение покаянием – а с грешащими безбоязненно он был даже очень суров, следуя пророческому гласу, истинно говорящему, что «праведный спокоен, как лев» (Притч.28:1).

Когда однажды Евстафий, стратиг Асии⁵, прибыл в Мирликийскую митрополию, и Евдоксий с Симонидом, видные ее граждане, уговорили его за деньги безвинно предать убиению мечом трех мужей, ревнитель доброго Пастыря нашего и Бога, душу Свою положившего за овец, предстал с дерзновением и вырвал этих людей у смерти, бросив меч из рук палача на землю, а самого игемона выбранил за злоумышление, и остановил и прекратил это дело как беззаконное, говоря: «я готов умереть вместо этих невиновных». И сделал он это, придя к нему не один, но с военачальниками Непотианом, Урсом и Ерпилионом, которые, будучи посланы великим Константином против мятежных тайфалов⁶, пребывали там в порту Андриака, который служит гаванью митрополии Мир.

Но слово уже зовет меня, раз я дошел до этого места в повествовании и упомянул этих трех военачальников, рассказать о невероятном чудотворении Николая, ради них же совершенном, которое поражает слушателей даже одним лишь рассказом, а святым заставляет восхищаться и воссылать благодарение Богу, так возвеличивающему славящих Его. После того, как три военачальника вместе со своими воинами совершили поход против бесчинства тайфалов, и вместо мятежа воцарился глубокий мир – тайфалы же суть непокорное племя во Фригии, а Фригия – часть Асии, и совсем не маленькая, – они вернулись во дворец, были великолепно приняты императором и получили от него похвалу за удачные действия. Тогда диавол, вечно завидующий человеческому спасению и особенно противоборствующий живущим добродетельно, возбудил против этих мужей невыносимую зависть видных придворных вельмож, и настолько, что они пришли к тому, кто тогда отправлял должность ипарха, и пообещали ему семнадцать талантов золота⁷, если он поскорее собственным наветом лишит тех жизни, – а сами они притворялись, что весьма благорасположены к императору, и клевещут на них как на его врагов и недоброжелателей. Итак, ипарх, убежденный внушениями клеветников и имея в виду получить деньги, а одновременно и приблизиться к императору, раскрыв злоумышляющих против него, быстро явился к нему и изложил суть дела. «Поскольку ты, – сказал он – справедливо и христолюбиво направляешь бразды власти, и после того, как враги покорились тебе, римляне живут в глубоком мире, противник мира диавол, позавидовав такому благу, устроил для вас внутренних недоброжелателей и тех самых военачальников, которых ты почитал как миротворцев и любил, подбил замыслить заговор против твоего царства, мой господин, – и они, по видимости неся мирные вести, сами стараются поднять восстание, и Фригию не умиротворив, и замышляя отложиться вместе с теми».

Император же, услышав это, а особенно то, что они устраивают восстание против него и его царства, удрученный нелепостью этого дела, да и пораженный внезапным известием, приказал схватить их одновременно и заключить в темницу, как будто заточением их доставляя себе надежное спасение. А поскольку по прошествии долгого времени эти мужи не терпели ничего ужасного, чего ожидали оклеветавшие их, а время отсрочки породило у многих предположение о человеколюбивом исходе, и самим этим мужам продолжительность срока внушила надежду на спасение, то недоброжелательнейшие клеветники, увидев, что от их навета ничего не останется, если оговоренные ими будут освобождены от оков, пришли к ипарху во второй раз и, доставив обещанные дары, стали побуждать и подстрекать его, чтобы те поскорее были устранены из жизни. Он же, поскольку его подзуживало золото – ведь золото говорит, даже если молчит, и весьма громогласно – снова докладывает императору об их деле, прибавив к этому, как бы для распаления гнева, что, мол, «эти негодяи, которых оставили в живых доныне, задумавшие покуситься на твое царство, не только не раскаиваются в том, что старались сделать, но даже содержимые в темнице не прекращают заниматься тем же самым, имея заступников извне, которые, будучи осведомлены об этом деле, пришли и рассказали мне». Император же, хотя в остальном был весьма человеколюбив и кроток, когда снова услышал об этом от ипарха, то, подумав, что тот говорит правду – ибо страшная вещь неведение, особенно если заполучит себе в помощники еще и клевету, – приказал, чтобы те мужи без суда и расследования были ночью умерщвлены мечом.

Итак, тюремному смотрителю было объявлено, дабы он подготовил этих мужей ночью (чтобы не узнал кто-нибудь из родных и близких и не помог им) претерпеть кончину от меча. Он же, хоть и занимал должность палача, со временем сдружился с ними и узнав, что им, несправедливо оклеветанным, беззаконно приказано умереть, будучи удручен нелепостью этого дела, со страхом, но вместе и смущением, открыл этим мужам горькую весть о смерти. «Подумайте, – сказал он, – господа мои, если и не о собственном спасении – ибо оно уже отнято у вас, – но, во всяком случае, о принадлежащем вам имуществе. Ибо только это позволяет быстро наступающий срок и внезапность смерти. Мне стыдно даже взглянуть вам в лицо – и хорошо, если я хоть как-нибудь вас распознаю. И желая скрыть от вас это дело, я в спешке тороплюсь оповестить вас – ибо нынешней ночью вам грозит расставание с этой жизнью посредством меча».

Когда же этим мужам была возвещена смерть против всех чаяний, и особенно то, что им предстоит принять ее вскоре, даже не будучи призванными на допрос, как злодеи, они, придя в смятение от нелепости этого дела – да и как же иначе, если они ожидали несправедливой смерти, – стали, жалобно причитая, горевать о своем несчастье, обращаясь друг к другу и плача со словами: «Что за вина, что за прегрешение наше, что мы, не удостоившись даже суда, как обычно злодеи, бессудно лишаемся жизни?» Говоря так, они, поскольку не находили помощи у людей, перенесли свою мольбу к единому Владыке Богу, надеясь найти жалость лишь у Него, Который легко отменяет противозаконные приговоры и предписывает взамен Свои законы. И когда они умилостивляли Бога и на память им пришел горячий предстатель в нужде Николай, они, выставляя его посредником перед Богом, стали все со слезами призывать: «Святой Николай, хоть ты и далеко от нас, но будто слыша наши слова своими ушами и созерцая наше несчастье, поспеши избавить нас от несправедливого оговора. С желанием твоим совпадет возможность, если ты принесешь Богу мольбу за нас. Ты зришь беду – утоли горе; видишь, что времени совсем мало – отбрось отлагательства, пламеннейший. Ты услышал некогда о несправедливой смерти трех мужей и удержал убийственную руку от заклания человеков – услышь и теперь наше стенание, сострадательнейший. Ибо и мы пребываем в пределах зрения Господа, Который над всем надзирает и всему внемлет, и нас тоже объемлет длань руки Его. Ибо в руке Его концы земли, и высоты гор Его же (Пс.95:4), и нет творения, невидимого для глаз Его, согласно великому апостолу (ср. Евр.4:13). Посему пожелай избавить нас от несправедливых наветов и горького суждения, ведущего нас на смерть – и вскоре решенное будет перерешено и изменено. Ибо легко Богу, как сотворившему в одиночку сердца человеческие, переложить их, куда захочет. Император благочестив, послушлив и справедлив – только сам появись и научи его, что он по незнанию поступает несправедливо, и он, быстро передумав, справедливо изменит дурно постановленное».

Говоря это, и больше сказанного – ибо чего не измыслит страждущая душа и какими жалобными речами не воспользуется, обращаясь к Богу в надежде на спасение? – они проводили ночные часы. Зритель же сердец и точнейший Испытатель мыслей, в одиночку сотворивший сердца и проницающий все дела наши благоволением Своим и благодатью, послав подражателя Своего, сострадательнейшего Николая, и устрашив царя сновидениями, избавил этих мужей от несправедливого приговора.

Ибо в ту же ночь, поставив святого наподобие ангелов перед императором во сне, Он сказал тому: «Константин, встань и освободи этих военачальников от смертоносного приговора и заточения, ибо они, несправедливо оклеветанные, были осуждены как страдающие справедливо. Сделав это, ты облагодетельствуешь самого себя, воздержавшись от неправедной крови, а от мужей этих отведешь несчастье, получившее начало от беспричинного подозрения. Если же ты, настаивая на неправедном решении, как на справедливом, постановишь ослушаться Меня, то я подниму против тебя войну в Диррахии, которая в тех краях с недавних пор замышляется, и ты, наученный опытом, узнаешь, сколь хорошо повиноваться, особенно если повеление исходит от Бога». А так как император, пораженный необычностью услышанного, спрашивал, кто это сказал и как он вошел во дворец в неурочную ночную пору, явившийся назвал себя, говоря: «я Николай, епископ церкви Мир Ликийских». И сказав это, он улетел прочь и, став возле постели ипарха, произнес: «Авлавий, повредившийся умом и рассудком, встань и, освободив от смертоносного приговора и оков тех трех военачальников, которых ты из-за сребролюбия замыслил убить, отпусти их. А если ты попробуешь ослушаться моих приказаний, то я обличу тебя перед великим Царем Христом, и ты станешь пищей червей, за то, что был сообщником невинной крови, и за накопленное тобой во зле весь дом твой будет предан расточению». Когда же и тот стал допытываться у говорившего это, кто он такой, он назвался Николаем, епископом Мир, как сказал и самому императору, и, оставив и ипарха, покинул то место.

После же того, как император сообщил ипарху о видении, и, опять-таки, ипарх поведал императору нечто подобное, они оба пока что отменили смертный приговор этим мужам и в то же время, поутру призвав их во дворец, стали расспрашивать о значении сновидений. При этом, когда император спросил, не навели ли они на него этот сон какими-либо заклинаниями или ухищрениями, те, как будто от них допытывались того, чего они не знают, пытались вызвать снисхождение больше молчанием, оправдываясь, что не знают за собой никакого колдовства и вообще никогда не согрешали против его царства. Когда же император сам первый произнес имя Николая, они, словно ободренные объявлением Николаева имени и рассудив, как оно в точности и было, что, стало быть, он сам с помощью сновидений и упразднил вынесенный им приговор, воскликнули: «Господи Боже Николая, как прежде Ты, помиловав тех, кому грозила несправедливая смерть, спас их через него, так и теперь Сам избавь нас от несправедливых обвинений».

Поскольку же император увидел, что они еще больше держатся за Николаево имя, он спросил у них, кто же это такой. А когда они сказали ему, каков он, прославленный деяниями, ведущий ангельскую жизнь и украшенный сладостной речью, и как он при них спас трех мужей, и что они тоже, осужденные на несправедливую смерть, призвали его предстательство для избавления, то христолюбивому и человеколюбивейшему императору приятность рассказа доставила удовольствие, и он сказал: «Вот, вы освобождаетесь от оков – благодарность же за избавление относите не ко мне, а к облагодетельствовавшему вас Николаю. И пойдите, упросите его за меня и доставьте ему от меня дары». А это было золотое Евангелие и два подсвечника, и другая утварь, вся сделанная из золота и серебра. Доставив это и получив от святого подобающее благословение, они с той поры преданнейшим образом служили императору, и никакая клевета уже не могла найти против них предлога.

Таковы у нас Николаевы чудотворения, таковы прекраснейшие повествования. В них он сам проявляется, мир же живет под его заступничеством. Ибо кто из людей, или на земле терпя испытания в несчастьях, или одержимый опасностями на море, не прибегает к святому Николаю и, выставляя его посредником и спасителем перед Богом, не добивается сразу исполнения просьбы? Кто, заточенный в темницу или гонимый людскими наветами, призвав Николаево имя, не достиг вскоре разрешения скорбей? Слава дерзновению Николаеву перед Богом, а паче слава сострадательному его расположению к людям, за которое досталось ему в удел от Бога защищать всех. Такие чудеса совершал Николай и при жизни, и сейчас, преставившись к Богу, не прекращает вершить. Ибо после того, как Бог положил для него, так прожившего и столь дивным ставшего из-за своих дел, предел здешней жизни, перенеся к Себе навечно стяжавшего жительство на небесах – что и говорить о чудотворениях с той поры, о том, как он, каждодневно вступаясь перед Богом за призывающих его в беде, не перестает многообразно благодетельствовать им? Но пишут ли его на иконе, поминают ли в молитве, просто ли призывают, он везде успевает, везде чудотворит, действует во всем, везде и всегда, избавляя тех, кто в болезни, заступаясь за тех, кто в нужде, выручая тех, кто в беде, делаясь всем для всех, чтобы всех спасти (ср. 1Кор.9:22) и чтобы никто, призывая его покровительство, не ушел огорченным. Но кто стал бы исчислять морской песок или дождевые капли, попробовал бы пересчитать звезды или попытался вычерпать ковшом Атлантическое море? А ведь легче охватить каждое из этого, чем рассказать о чудесах Николая. А что так оно и есть, засвидетельствует мир, как пользующийся его благодеяниями.

Поскольку же, при том, что при жизни им было совершено много чудес (никто не скажет, сколько и каковых), а мы упомянули только три всем знакомые, давайте и из деяний, которые после преставления отсюда он вершит, словно еще живой, я упомяну тоже три, причем такие, которые сам видел и слышал от видевших, а остальные уступлю желающим. И все мудрецы мира, нарочито доискиваясь, обнаружат, что Николаевых чудотворений на них хватит в качестве предмета для речей, а возможно, и что множество и величие этих чудес превышает их силы.

Родитель моего недостоинства, а был это блаженнейший⁸ Иоанн, с юного возраста полагаясь на этого святого и желая быть хранимым его предстательством, соорудил святому икону, превосходно ее украсил и старался чтить святого благочестием по отношению к ней, повсюду нося ее с собой и призывая его себе в охранение.

Когда же он однажды совершал плавание в Идрунт⁹ и приблизился к так называемому Ионическому заливу, на море задул встречный ветер, и корабль его грозил развалиться вместе с командой. И пока корабль качался поблизости от берега, не отплывая из-за сопротивления ветра и не оставаясь на месте из-за поднявшихся волн, какие-то семь человек из команды, сговорившись между собой, решили, сев в лодку, доплыть до суши. Когда же мой родитель узнал, что это уже вот-вот произойдет, он попросился выйти на сушу вместе с ними. Итак, когда они все сели в ладью и пытались приблизиться к берегу, волны разломились и накатив, вспенились еще сильнее, и плывшие в лодке, не выдержав их удара, потонули в пучине вместе с судном.

И тут смотрите на заступничество горячего заступника в нужде Николая. Когда все тонули в пучине, пошел на дно и Иоанн, поглощаемый морем; а поскольку острота мгновения не позволяла ему объясняться многословно и пресекала возможность моления, он, подражая быстроте молнии, сказал только, что смог: «Святой Николай, помоги», и стал погружаться в глубину. Что здесь сказать вначале? Какому свойству чудотворения этого святого буду дивиться? Превосходству силы, скорому слуху на просьбы, легкости исполнения, пламенности помощи, непосрамленной уверенности? О, чудо: смерть и пучина поделили человека, а он, противостав обоим, избавил просителя от горькой смерти и рождающей волны пучины.

Что в сравнении с этим Моисеевы чудотворения или пресловутые чудеса Илии и Елисея? Такое показал лишь Христос, древле спасший Иону из кита и первоверховного Петра, тонувшего в бурной пучине. явившись подражателем Его, Николай подобным же образом спас своего просителя. Ибо, представ перед тонущим, как тот сам рассказывал, и развернув фелонь, облаченным в которую он показался, он укрыл ею Иоанна и, тот, пройдя по морю, очутился на суше.

Вот чудотворение Николая, недавно совершенное с нами; вот благодарение ему за его дарования нам. Ибо что отцово, то и наше, поскольку от него наше рождение. Пусть никто не отказывается верить этому, но все пусть удивляются, и не презирают, как недавнее, но трепещут и возвещают, как дивное.

Я же расскажу вам и другую невероятную вещь, если вы не устанете слушать. А я знаю, собрание усердно, и желание слушателей пламенно, негодующее только на промедление, что я не рассказываю скорее. Поэтому и я сам поведаю вам с великим усердием, ободряемый и этим святым, а еще и истинностью события.

Некий пресвитер, происходивший из Митилены – а это город, расположенный на Лесбосе, одном из Кикладских островов, обтекаемых морем, – было у него в обычае на память святого ездить в Миры Ликийские, поклоняться его честной раке, брать изливающееся из нее святое миро и привозить для охранения себе самому и своей семье. И однажды, когда арабы напали на то место, они его захватили и повезли на остров Крит. И когда варвары разделили пленных на три части, для усечения мечом, заключения в темницу и продажи в рабство, пресвитеру выпала казнь посредством меча. И вот, когда он приблизился к месту усечения, стоя среди других и видя, как рубят головы тем, кто был перед ним, он, охваченный ужасом и трепетом и уже не предвидя для себя никакого спасения, стал упрашивать пламеннейшего заступника Николая стать свидетелем этого прискорбного дела, молясь хотя бы в будущем обрести через него разрешение грехов (ибо в настоящем он уже совершенно отчаялся), прося себе ангела мирна и светлое там жилище, чтобы удостоиться части спасенных и не быть извергнутым из лона Авраамова.

А в то время, как пресвитер был в таком состоянии и совершенно вне себя от страха, он, оглядевшись перед собой, увидел великого Николая, стоящего в том облике, в котором его пишут на иконах, и повелевающего ему ободриться в таком несчастье. Он же, пораженный невероятным видением и одновременно уже отчаявшись и не в силах что-либо произнести, стал, единственное, что смог, кивками молить святого помочь ему, попавшему в такую беду. А пока тот внушал ему быть увереннее, кивками возвещая ему спасение, а пресвитер всецело предался упованию на него и созерцанию, дошла и до него смертная участь, и державший меч приказал ему склониться к земле. А он, хоть и склонил голову, глазами воззрился на святого, который был тайно виден только ему – а тот даже тогда ободряюще кивал ему. Когда же варвар направил меч на шею, меч, страшно слышать, далеко отлетел из его рук, и проситель был сохранен невредимым.

Вот дела Бога дивных, Того, Кто не постыжает уповающих на Него, но творит волю боящихся Его, прославляющий славящих Его. Когда же варвар стал допытываться о причине происшествия и грозно говорил с пресвитером, как с колдуном, тот, отрицая за собой вину и провозглашая пламенность святого в заступничестве, рассказал все дело и что святой Николай невидимо промыслил для него спасение, и даже пытался показать святого, еще стоявшего там. А варвар, ослепленный неверием, говорил, что не видит его. Когда же имя Николая дошло до слуха варвара, который уже раньше слышал о многих других его чудесах, то он подарил святому и его, и его спутников, числом четверых, высадив их на Ромейской земле и велев идти восвояси ради триблаженного Николая.

Кто может по достоинству изъяснить это чудо? Какое мастерство риторов или какое хитросплетение философов может даже просто прибавить что-то к этому от себя, не то что возвеличить? Столь дивен Бог во святых Своих, дивны же и святые в Боге, от Которого им дано вершить невероятные дела.

Но вновь зовет меня последовательность речи добавить и третье чудное дело, и завершить течение рассказа. Не потому, что у нас нет в изобилии и других чудес – но чтобы, множеством слов породив у слушателей пресыщение, избытком сказанного не вызвать у них забвение, как если бы память не могла сохранить все о Николае, да и речь была не в силах простираться на все. Вот поэтому, упомянув о последнем этом чуде, прочее я предоставлю прибавлять желающим.

Некие монахи из наилучших и старающихся угождать Богу во всем, держащиеся, наряду с прочими добрыми вещами, и истины, рассказали мне об этом чуде, недавно совершенном всеблаженным Николаем.

Блаженной памяти Петр, ставший монахом из схолариев¹⁰, утверждал, что он ушел в монахи вот каким образом. Когда он служил в пятой схоле и вместе с различными войсками был послан в Сирию на войну, случилось так, как часто бывает у людей, что варвары взяли верх, и ромеи обратились в бегство, и те захватили многих живьем, вместе с которыми и его, захваченного, отослали в Самару¹¹ – а это сильно укрепленная и многолюднейшая арабская крепость – чтобы отдать предводителю их всех в качестве военной добычи. А когда тот посадил его в казенную тюрьму и забил ему ноги в кандалы, он, как бы более благоразумно рассмотрев свои поступки и осознав, что был отдан в добычу из-за того, что, много раз дав обет Богу стать монахом и отречься от мирских дел, откладывал исполнение обета, стал томиться, изнывать, негодовать, бранить себя за медлительность – и, как потерпевший по заслугам, с благодарностью переносил происходящее.

Когда же он провел в заточении долгое время, и неоткуда было ему почерпнуть надежду на спасение, будучи еще прежде хорошо знаком с чудесами святого Николая, а также научившись призывать его на помощь в беде, он, употребив происходящее от привычки дерзновение, сказал: «я, святой Божий Николай, знаю, что недостоин всякого спасения, много раз пообещав Богу стать монахом, но не исполнив обета, который дал Создателю. Поэтому я не дерзаю принести Ему мольбу об избавлении. К тебе же, для которого обычно брать на себя тяготы находящихся в нужде и склоняться к их молениям, я прибегаю смело и выставляю тебя посредником и поручителем перед Ним, чтобы, стало быть, мне, через тебя с Его согласия освободившись от этих оков, уже не оставаться в мирской смуте и не селиться на собственной родине, но отправиться в Рим и постричься в храме первоверховного Петра, и там пребывать, явившись вместо мирянина монахом и стараясь посильно благоугодить Богу».

Говоря так и одновременно предавшись посту и молитве, этот человек провел неделю без пищи. К концу же недели явился ему скорый помощник призывающим его, великий и пламенный Николай, и говорит ему: «Услышал я и молитву твою, и стенаниям сердца твоего внял, и умолял о тебе Бога. Но так как ты сам оказался медлителен на исполнение Его заповедей, знай, брат, что Он не хочет, чтобы ты был отпущен из оков, промыслив о твоем спасении лучше, чем нам доступно. Однако, поскольку это Его заповедь, что «просите и дано будет, стучите, и отворят вам» (ср. Мф.7:7), да не утомимся упрашивать благость Его – и что Он сочтет полезным, то обязательно и устроит для нас».

Сказав это и приказав ему быть стойким, и повелев вкусить пищи, святой Николай удалился от него. А после того, как тот тогда принял пищу, а затем снова устремился на моление с постом, святой опять, во второй раз, явился ему с неким мрачным выражением, как якобы просящий за него безуспешно, и говорит ему тихим и кротким голосом: «Поверь, брат, что я не переставал вынуждать о тебе Божию благость – но не знаю, по какому суждению или устроению она откладывает избавление. Но поскольку у Многомилостивого в обычае применять отсрочку для нашей пользы, чтобы мы, быстро получая, не презирали благодать, а может быть, Он хочет, чтобы за тебя попросил еще кто-нибудь из благоугодивших Ему, то я укажу тебе достойнейшего предстателя перед Ним. Итак, возьмем его оба в сподвижники – но только в неложных делах – и я знаю, Бог согласится исполнить наши просьбы о спасении». Когда же тот сказал: «Да кто же это, святой владыко, кто лучше тебя умилостивит Божество? Ведь твоим предстательством и заступничеством весь мир спасается!», Николай тут же ответил: «Знаешь ли ты Симеона Праведного, который, приняв на руки сорокадневного Господа, внес его в храм?». «Знаю, – говорит, – святой Божий, небезызвестен мне этот муж – ведь о нем написано в Евангелии». А человеколюбивейший Николай: «Вот, – дескать, – его и подвигнем оба на предстательство: ибо он это сможет, предстоя перед Владычним престолом вместе с Предтечей и Богородицей, – и безысходность наша обязательно обретет благоприятный исход».

После же того, как святой, сказав это, удалился, муж тот, пробудившись и снова предавшись молениям и посту, не прекратил призывать предстательство Николаево. И посмотрите тут на сострадательность святого, как, желая услужить просителю и промыслить для него исполнение просьбы, он не поколебался взять в сопредстатели и праведнейшего Симеона. явившись вместе с ним в третьем откровении, когда он и устроил для него разрешение от скорбей, он сказал: «Смелее, брат, отбрось великое свое уныние, и поверь свою просьбу общему посреднику и сопредстателю Симеону». Когда же тот поднял глаза и стал высматривать великого Симеона, и весь был охвачен дрожью от страха перед видением, праведный Симеон, представ перед ним с золотым посохом в руке, одетый в ефуд, кидар и наплечник, обратился к нему с такими словами: «Это ты досаждаешь брату Николаю просьбами освободить тебя от одержащей тебя беды, и здешнего заточения, и этих железных оков?» Тот же, еле-еле открыв рот, говорит: «Да, святой Божий, это я выставляю его поручителем и твою святость посредником и предстателем перед Богом». «А ты соблюдешь то, что обещал Ему, став монахом и воспрянув впредь к добродетельной жизни?» «Да», – отвечает тот. И это сказал в ответ проситель, а праведный говорит: «Раз ты утверждаешь, что будешь держаться обещанного, выходи беспрепятственно и иди, куда хочешь – ибо никакое из кажущихся препятствий тебе уже больше не помешает и не сможет удержать».

Когда же тот показал ему ноги, прикованные к кандалам, святой, протянув посох, бывший у него в руке, и коснувшись кандалов, уничтожил их, растопив так, как тает воск от лица огня. И сразу выйдя из темницы и следуя за ним, умоляя вместе с богоблаженным Николаем общего просителя, он оказался пребывающим вне города – ибо самому ему из-за невероятности происходящего казалось, что он видит сон. Симеон же, убедив его, что это, напротив, есть исполнение его молитв, сам исчез с их глаз, наказав великому Николаю заботится о нем, и человек тот остался один, следуя за попечителем своего спасения Николаем и внимая ему. А тот приказал ему взять съестные припасы. Когда же он ответил, что у него нет никакого пропитания, великий Николай, велев ему ободриться, посоветовал войти в один из тамошних садов и набрать оттуда сколько угодно плодов. Что и произошло, и у того человека стало много еды, но великий Николай не переставал вести его, пока не доставил невредимым в Романию.

Когда же тот муж вступил на Греческую землю, святой сразу покинул его, сказав только следующее: «Пора тебе как можно быстрее выполнить условия – а если нет, то тебя снова отправят в Самару в оковах». Тот же, одновременно и напуганный наказанием за первую отсрочку, и стараясь услужить святому, не пошел даже в собственный дом и не показался близким и знакомым, чтобы те не ослабили его рвения, а быстро что было сил поспешил в Рим, торопясь воздать Господу с исповеданием обеты, которые вышли из губ его и которые говорили уста его в тесноте сердца его (ср. Пс.66:14).

И рассмотри здесь несравненное Николаево попечение, как словно сострадательный отец или наилучший педагог, следуя за вверившимся ему, он сопровождал его, шел впереди, подготовлял предстоящее, подкреплял пройденным, во всем облегчал его путь, и не отступал от него, пока не привел его к Богу, как задумал. Ибо когда тот человек только собирался приблизиться к Риму, не зная тех мест и будучи неизвестен возглавлявшему тогда Римскую церковь, великий Николай сделал его явным и как бы заметным. Ибо он предстал перед папой ночью, держа этого мужа за руку, и, показывая его ему, по порядку рассказал, как он выручил его из Самары, и как тот дал обет постричься в храме Первоверховного, сообщив ему также и имя этого человека, что он прозывается Петром, и предложил папе посодействовать в том же деле, чтобы обет был быстрее приведен в исполнение.

Итак, папа, проснувшись и пойдя в святилище Первоверховного – ведь день был воскресный – оглядывал всех и всматривался в лица встречных, не распознает ли и увидит указанного ему во сне. И посмотрев на толпу, он увидел того человека, стоявшего среди других. Призвав его кивками и увидев, что тот не слушается, он принялся выкликать его по имени, говоря: «Петр, пришедший из Греции, не ты ли тот, кого великий Николай избавил в Самаре от оков и темницы?» Когда же тот признался, что это он, и был поражен невероятностью услышанного, папа ответил ему, сказав: «Нисколько не удивляйся, брат, что я назвал тебя по имени, хотя никогда не видел. Ибо великий Николай, представ передо мной ночью, открыл все относительно тебя, и что ты пришел, чтобы постричься и исполнить свои обеты Господу». Сказав это, папа постриг этого мужа и, согласно обещанию, посвятил его Богу.

Такое чудотворящим видим мы Николая, такие дивные дела совершает он, предстательствуя, такие невероятные вещи делает он, призываемый. Ими он явился украшенным и при жизни, и к Богу преставившись, не перестает отличаться, но словно некий отец, из сострадания склоняющийся к детям, берет на себя тяготы всех: с плавающими плывет, путешествующим сопутствует, за тех, кто в нужде, заступается, тех, кто в темнице, посещает; вдовам помогает, сирот защищает, пленников избавляет, больных исцеляет, бедствующих утешает, с радующимися делит веселье, с горюющими скорбит, терпящих несправедливость выручает, оклеветанным пособляет, клеветников посрамляет, хвалителей укрепляет, грешников обращает, поступающим правильно дает силы – ставший всем для всех, чтобы всех спасти; да и спасший, и не перестающий спасать. О, благое Николаево расположение! Каков спасительный заступник дан был миру, какой посредник перед Богом и непостыдный примиритель, каков помощник, и сотрудник, и споручник, ко всем приходящий и всех равно присещающий. И некто в Индии утесненный, а другой на Британских островах оклеветанный, а иной в опасности на море, другой же уводимый на смерть, и еще один, терзаемый несчастьями, одновременно призвав Николаево имя, все обрели спасение. А где-то призванием Николая отвращен варварский набег, прогнаны болезни, а бесы, те так просто рыдают от его имени. Посему блажен тот, кого охраняет Николаево предстательство, кто выставляет его посредником перед Богом, кто привержен ему и его заповедями руководствуется. Ибо такой человек и здешних скорбей не изведает, и в день судный найдет Бога милостивым. Да вкусим и мы его заступничества и насытимся его предстательством, чтобы и здешний путь завершить хорошо, и достичь через него вечных благ во Христе Иисусе Господе нашем, с Которым слава Отцу вместе со Святым Духом, ныне и присно, и во веки веков, аминь.