Едва ли можно отвергнуть тот грустный факт, что в большинстве мыслящих людей светского круга установилось незавидное мнение о способах усвоения и выражения, в духовном нашем сословии, мысли посредством слова – в литературе ли, или в нашем духовном образовании. В убеждениях большинства этих людей, духовные кружатся в области форм, искусственно уложенных, вдали от живой мысли, действительности, жизни, – словом, погружены в схоластику. Можно оставлять без внимания крайности этого мнения, но едва ли следует легко или с пренебрежением относиться к сущности его. Неоспоримо, что это мнение высказывается многими серьёзными людьми, и еще более верно, что многих оно ведет к невыгодным заключениям о самом предмете, который они видят в схоластической форме, т. е. о нашей вере. В том и другом случае, такое мнение, значит, очень важно, и нелишце прояснять его основания. Свое разъяснение мы поведем издалека; но, надеемся, нить наших мыслей не будет протянута ни произвольно, ни схоластически, что в существе дела одно и то же.
Мы оставим в покое древних греческих софитстов, этих отцов схоластики, оставим также в покое и тех их преемников, которые перевели схоластику в христианский, латинский мир средних веков. Мы ограничимся кратким, общеизвестным понятием о схоластике и обратим главное внимание на ту почву, где она разработана с отеческою заботливостию и откуда перенесена к нам.
Схоластика в обширном смысле – это искусственное соединение мыслей без соответствия их действительности, искусственное соединение понятий по внешним признакам их сродства, и вывод из них столь же искусственных следствий, которые здравый смысл отвергает.
В крайних своих проявлениях схоластика есть глумление над мыслию и словом человеческим, но в обыкновенных видах она есть поверхностное раскрытие предмета с видимыми признаками глубокого изследования. На первый раз может показаться очень странным, что такой способ мышления мог быть усвоен столь многими серьёзными, умными людьми, какие неоспоримо были между средневековыми латинскими схоластиками; но на деле тут не было ничего странного. Датинство – самая жизненная почва для схоластики. Оно основалось на таких началах, сложилось из таких элементов, которые боятся прикосвовения живой мысли и могут быть разъясняемы безвредно только схоластическим путем, т. е. с видимою убедительностию, с мнимою истинностию. В самом деле, там, где в области веры установлено безчисленное множество догматов, где для всего и везде установлен неизменный чертеж, ненарушимая норма до самых мелочей, где добросовестное изучение веры изпокон веков составляет запретный плод, – там естественно и неизбежно – занимать умы внешнею перестановкою предметов, искусственным сопоставлением их и механическим выводом следствий, т. е. схоластикою. Схоластика – лучшее средство уклонить мысль от внутренней, жизненной разработки дела. Глубокая, средневековая вера на западе в латинство придавала обаяние этому способу мышления, а всеподавляющая сила папства обращала к нему умы так неотразимо, что им нелегко было понять принуждение и неестественность их работы. Когда же эта вера и эта сила стали падать, когда живая мысль стала подкапываться под основы папства (с появлением протестантства), тогда явились особые учители всевозможной схоластики – иезуиты, которых неизменною задачею всегда было отвращать людей от живого изучения веры и забавлять их видимою, внешнею искусственностию и видимою истинностию системы латинства. Ум человека, воспитываемого или руководимого иезуитами, много имел работы, не касаясь самого дела; энергия его падала прежде, чем он понимал суетность своего труда, а это было лучшим для иезуитов результатом. Вот почему они так горячо брались везде за схоластику и так много написали в её духе книг с прекраснейшею формою без жизненного содержания. По нашему убеждению, ни один средневековой ученый не доводил схоластики до таких серьёзных крайностей, как иезуиты, потому что ни один из них не был так способен, как иезуиты, произвольно соединять понятия и факты, ни один так строго не следовал, как они, правилу, что цель оправдывает средства, что для известной цели, как в жизни, так в слове и в мысли, все годится. Схоластика у иезуитов была и в мысли и в жизни, т. е. развилась во всеобъемлющую и самую строгую систему. С этою-то системою, с этою страшною схоластикою иезуиты, как известно, перешли, в половине XVI столетия, в Польшу и вступили здесь в борьбу с так называемыми диссидентами и, между прочим, с западно-русскими православными, посредством унии, в которой от начала до конца воплотили схоластику, хотя сами извлекали из неё результат далеко не схоластический.
У западно-русских православных было, по-видимому, верное средство против этой схоластики. Под влиянием протестантского научного движения в Литве того времени и еще больше под влиянием многих ученых греков, между западно-русскими православными к концу XVI столетия сильно поднялось образование, чуждое схоластического направления, и первые опыты1 борьбы с иезуитами людей, усвоивших это образование, доказали самым блистательным образом, что истина православная, высказанная просто, но глубоко и искренно прочувствованная, одерживает решительную победу над иезуитскою схоластикою, несмотря на всю её утонченность и изворотливость. Но, к сожалению, это убеждение, оправдывавшееся тогда многими случаями и ясно сознаваемое и высказываемое многими православными, стало уступать, в XVII столетии, другим соображениям.
Искусство иезуитов одолевать литовско-польских диссидентов ослепило всех своими громадными успехами. Все стали думать, что иезуитское образование – лучшее средство защищать свое убеждение. С этою целию православные чаще и чаще обращались к этому образованию; а когда умножилось число таких людей между православными, т. е. получивших иезуитское образование, и когда успех их действий, по-видимому, подтверждал достоинство иезуитского образования, то явилась мысль завести у себя образование по этой системе. Пришлось осуществить эту мысль такому человеку, который, при своем неоспоримом горячем усердии к истинному благу западно-русской Церкви, поставлен был в самые неблагоприятные условия для того, чтобы зрело и верно оценить все последствия этой научной реформы западно-русских училищ. Мы говорим об известном ревнителе западно-русского православия, митрополите западно-русском Петре Могиле. По происхождению он был иностранец (молдавский воеводичь, как его называли), воспитание получил в латинских странах, затем служил (будучи светским человеком) в польской военной службе. Он много имел времени и случаев присмотреться к явлениям латинской жизни, но мало имел времени и возможности сопоставить ее строго с положением православной западно-русской жизни. Между тем, обстоятельства западно-русской Церкви были так тревожны, требовали так настойчиво скорых, решительных мер против латинства, что естественнее всего было Петру Могиле, при его обстановке, воспользоваться готовым, известным тогда средством для борьбы с латинством, схватить, так сказать, на лету образовавшуюся в его обществе мысль об иезуитском образовании. Петр (Могила) так и сделал. Он, как известно, устроил по схоластической системе киевскую академию. Нет сомнения в том, что это был значительный промах, прекрасно оцененный тогдашним киевским народом, собиравшимся было разрушить киевскую академию, но неоспоримо также, что ревнители православия и ненавистники всего иезуитского и латинского напрасно боялись слишком большего вреда от этого преобразования западно-русских училищ, в которых с этого времени латинская схоластика так видно выступала на место греческого элемента, господствовавшего везде до сих пор.
Западно-русская Церковь, как Церковь православная, не имела нужды в схоластике. Истина её не нуждалась в искусственной постановке и могла от этого только страдать, что раньше или позже могло быть замечаемо, и, действительно, замечалось некоторыми. Следовательно, схоластика в ней не могла проявить своей полной жизни, как неприкрепленная к действительным её потребностям и даже враждебная им. С другой стороны, западно-русская Церковь, а с нею и киевская академия и другия училища западно-русские находились в таком напряжении, в них всегда возбуждалось столько жизненных вопросов, что никакая схоластика не могла уклонить православные умы от живой мысли и живого слова. Самая жизнь разрушала большую половину дурного влияния схоластики. Поэтому-то, в сочинениях западно-русских времен Могилы, при всем обилии схоластических приемов, встречается много живых, светлых мыслей, прорывавшихся чрез самую крепкую скорлупу схоластики.
Отсюда-то из киевской академии и вообще из западной России схоластическое образование проникло во всю Россию. В слабых зачатках своих оно начало проникать сюда со второй половины XVII столетия, когда, с присоединением Малороссии, в Россию стало переезжать много западно-русских ученых; но особенно быстро и в широких размерах распространилось оно со времен Петра I, давшего такой большой ход в духовной сфере западно-руссам. Образование это легло, как известно, в основу всех наших духовных училищ.
Легко догадаться, какое положение должна была занять здесь схоластика. Почва здесь для неё была значительно отличная от почвы западно-русской. Конечно, и Церковь великорусская, так же, как и западно-русская, не имела и не имеет действительной нужды в схоластике, то есть в искусственном, натянутом доказательстве своей истины; но здесь не было тех обстоятельств, которые там не давали схоластике приносить много злых плодов. Состояние великорусской Церкви было вообще мирное, или, лучше сказать, такое, что жизнь не представляла или не могла представлять науке тревожных, громадных вопросов. Следовательно, схоластика здесь чаще, чем в западно-русской Церкви, могла вести умы к своим естественным результатам – к обеднению мысли, к господству в науке форм над сущностию дела. И это тем скорее и легче могло случиться, что здесь, в Великороссии, по справедливому замечанию некоторых ученых, вследствие исторического склада общества, сильно развиты были привычка и уважение к внешности, формальности. Таким образом, западно-руссы, занимавшие в XVIII столетии в России, в многочисленных местах, училищные и пастырские должности, без всякого, конечно, намерения и сознания, произвели здесь большое зло. Зло это обнаруживается прежде всего в нашем духовном образовании, где формальное знание слишком много занимает места в ущерб живой, фактической истине; обнаруживается оно, далее, в нашей литературе, в которой то и дело вы встречаетесь прежде всего с разнообразными знаками делений мыслей, разсчитанных измерений фактов, – делений и измерений, законность и необходимость которых реже всего очевидны, убедительны и безвредны для сущности дела. Но, собственно говоря, деления и измерения мысли сами по себе не так вредны; по крайней мере, они не могут быть признаны, особенно в настоящее время, слишком упорными против новых требований изложения мысли. Они могут даже отчасти служить противоядием против той разнузданности мысли, которая нередко проявляется в литературе и состоит в том, что не хочет знать никакого порядка и последовательности. Гораздо важнее самая привычка гоняться прежде всего за формами и произвольно укладывать в них сущность дела или, что еще хуже, привычка совершенно ненужная, а, напротив, страшно вредная и противная духу православной веры – мало заботиться о сущности дела, мало обращать на нее внимания, что, в свою очередь, порождает умственную лень, раздвоенность убеждений и низкую степень ученой добросовестности.
Вот, в коротких словах, допускающих пространнейшее разъяснение, история и значение нашей схоластики. Из этого очерка можно, кажется, видеть, что схоластическая метода знания чужда и совершенно не нужна для нашей религиозной истины и занесена к нам совершенно случайно. Нет сомнения, что она уже значительно ослабела у нас, и еще менее может быть оспариваемо, что настоящее глубоко-историческое движение России, вызвавшее уже много жизненных вопросов, скоро ослабит ее еще больше – надежда самая отрадная! Но никак нельзя ожидать и требовать того, чего ожидают и требуют в этом случае многие в нашем обществе. Многие желают, чтобы наше духовное образование и литература были точь в точь тем, что теперь у нас светское образование и светская литература. От всей души желаем разумного, искреннего сближения между тою и другою областию и обобщения хороших сторон их, но считаем долгом сознания и совести защищать одну особенность в духовном образовании и литературе, стоющую глубокого уважения и искреннего сочувствия. Нападая на нашу схоластику, многие разумеют вообще теоретическое направление нашей мысли и нашего знания (нашу философию) и желали бы решительно, совершенно заменить его тем фактическим званием, которое так исключительно господствует в светском кругу знания.
Нет спора, что философия проникла к нам в схоластических формах, от которых до сих пор с трудом освобождается, и что полнейшее освобождение её от этих форм очень желательно; но никак нельзя желать ослабления нашего философского образования и не следует нападать на него под видом нападок на схоластику. Это философское направление, требующее, как мы сказали, исправления, в существе своем составляет очень светлую сторону духовного образования и духовного знания, как единственное в нашем обществе явление, способное удержать от нашего развития те крайности, какие так часто встречаются в области светской, вследствие недостатка философского образования. В наше общество приходят теории со всех концов мира, в нас господствует глубокое сознание отсталости от западной Европы, и мы с естественною в таком положении поспешностию беремся за всякую теорию, за всякую группировку данных, – теорию и группировку выработанные часто на совершенно иной почве, чем наша. Труд для нашей мысли нужен в этом деле, может быть, не меньший, чем тот, каким произведена та или другая приходящая в нам теория; а где гарантия успешности этого труда, когда в нашем обществе так низок уровень философского образования, которое дает возможность ясно видеть первое и последнее слово теории и сводить их с коренными убеждениями человека?
Отсюда у нас такая необычайная легкость усвоения и переменчивость разнообразных систем и взглядов западно-европейских. Понятен общий результат такого состояния общества: это – ниспровержение домашних убеждений и уничтожение самой охоты к усвоению себе ценных, глубоких убеждений. Вот почему следовало бы дорожить, хотя слабою, гарантиею, какая у нас есть против этого ужасного зла; вот почему следует давать себе самый сознательный отчет в суждениях о схоластике, проявляющейся в нашей духовной сфере. Разъяснение подобных вопросов, по нашему мнению, больше всего может содействовать к укреплению той свази, какая должна установиться, и, без сомнения, установляется, между тем и другим кругом, т. е. духовным и светским, к раскрытию возможности и легкости идти им рядом, в духе христианского мира и взаимного содействия в общей цели того и другого – в правильному развитию русского сознания, русской мысли.
Михаил Коялович.
13 сентября 1861 г.
* * *
Примечания
Сочинения клирика Острожского, также Эктезис, Перестрога и отчасти Апокрисис.