IV. Новый тип на Руси и новое горе для духовенства
План далекого путешествия Владиславлева по городам и селам мутноводской епархии для свидания с близкими его сердцу людьми был одобрен и самим о. Петром, и матерые, и потому без всяких возражений с чьей либо стороны и препятствий герой наш принялся за выполнение этого плана на четвертый день после своих имянин. Как и было условлено, прежде всего Владиславлев отправился 19-го июля утром в село Пятницкое для свидания с Когносцендовым Петром и Златоустовскими. Там его приезда в это утро уже ожидали и молодая, прелестная крестовая его сестра, матушка Александра Григорьевна первая встретила его, как дорогого гостя.
– Как я рада видеть вас! – сказала она, целуясь с Владиславлевым, как со своим крестовым братом. – Очень жалею, что обстоятельство рождения мною дочери незадолго до ваших имянин не позволило мне быть у вас и лично поздравить вас с ангелом.
– Очень рад и я видеть вас после четырехлетней разлуки, – ответил ей Владиславлев. Первый мой вопрос вам: счастливы ли вы в своей жизни?
– И день и ночь благодарю Господа Бога за свое счастье… Бедно мы живем, но согласно, душа в душу, как редко кто живет... Чего же нам еще нужно?..
– Действительно это большое счастье и я очень радуюсь как за ваше личное счастье, так и за счастье своего бывшего друга и товарища... Я знаю, что он отнюдь не жалеет о том, что не пошел в высшее учебное заведение, и это больше всего зависит от вашей к нему любви. Но где же он сам и где Петр Григорьевич?
– Они пошли вместо меня в нашу школу.
– Да какое же теперь учение?.. Ведь теперь лето...
– Теперь-то и самая удобная для меня пора заниматься с девочками... Они обыкновенно теперь, в такую жаркую рабочую пору остаются в селе одни и матери с радостью не отпускают, а гонят их из дома на целый день ко мне, чтобы они дома не шалили и не наделали какой-нибудь большой беды, в роде пожара.
– Прекрасно... И они целый день здесь бывают у вас?
– Весь день, с раннего утра и до позднего вечера.
– И хорошо учатся?
– В сотни раз лучше, чем мальчики, потому что всегда ходят в школу, ревностнее занимаются всяким вообще делом и меньше шалят...
– Ну, а поют ли ваши ученики и ученицы в церкви?
– Непременно, всегда, и поют отлично... Я сама с ними пою, а вы знаете, что я мастерица петь.
– Отлично. Я уверен, что в скором времени ваша школа и субсидию получит от земства... Теперь ведь в нашей губернии вводится в действие положение о земских учреждениях... От земства все ожидают очень многого в деле народного образования: высочайшею волею оно призывается на помощь делу народного образования и, конечно, отнесется к этому делу вполне сочувственно, обеспечит существование школ, поощрит деятельность бедных тружеников школы.
– Ах, нет!.. Все действительно теперь такт, думают, но я почему-то уверена совсем в противном... я не жду от земства добра для наших школ... Я думаю, что, напротив, земством наши школы будут унижены и совсем убиты... и нас всех, бедных тружеников этих школ, земство скоро из них выгонит...
– Это невозможная вещь!.. Я с этим не согласен...
– А вот увидите, что будет... Мой Василий Михайлович каким-то чудом попал в земские гласные… Послушайте-ка от него, что он видел на самых даже выборах в эти гласные... просто слушаешь и ушам своим не веришь, чтобы священнику возможно было на этих выборах подвергнуться какому-нибудь глумлению над ним с чьей-либо стороны и тем более поруганию...
– Что же там такое было?
– Нарочно всех священников баллотировали, даже не спрашивая их о их желании пли нежелании баллотироваться, всех прокатили на черных и потом с хохотом считали эти черные шары.
– Однако же вот вашего мужа выбаллотировали?..
– Да. Но это именно нужно было так сделать. «Видите, – сказал после его баллотировки предводитель: – говорят, будто мы духовенство хотим изгнать из земских собраний. Нет, мы желаем его видеть в своей среде. Но мы умеем его расценивать... Вот вам доказательство этого: кого стоило избрать, избрали»... Как вам кажется: чем дышат эти слова?.. Не явно ли, что на духовенство наплевали, да потом еще плевки-то свои нарочно размазали по лицу каждого?..
– Удивляюсь... Но тем больше ваш муж должен теперь позаботиться о том, чтобы не ударить себя лицом в грязь на земских собраниях и поддержать честь всего своего духовенства… и я уверен, что это удастся ему.
– Конечно, он не ударит себя лицом в грязь... За то чего же это будет ему стоить?.. Каких тревог, каких усилий и какой твердости духа?.. И я уверена в том, что на следующее трехлетие и он сам не пожелает еще быть гласным, и господа земцы его прокатят на черных.
Пришли вскоре сам о. Василий и Петр Когносцендов, а потом собралась к обеду и вся семья. Владиславлев снова завел речь о земствах и школе.
– На тебе, друг мой, – сказал он о. Василию, – теперь лежит великая обязанность защищать интересы и самого духовенства и школ и расположить земство к обеспечению школ и к улучшению быта духовенства чрез пособие открытым духовенством школам.
– Ах, любезный друг, – со вздохом ответил ему о. Василий: – от души желал бы я сослужить в земстве великую службу и церкви, и духовенству, и делу народного образования; но вижу заранее, что доброго для нас и для школ от земства ждать нам нечего. Уже самые первые избирательные съезды не у нас только, но повсюду показали ясно, что нашему брату не место в земстве при настоящих у нас порядках в обществе и господстве у нас всякого рода кулаков и плутов, заправляющих общественными делами... Признаться, я много ждал от земства до этих выборов, а теперь я совершенно разочаровался в своих ожиданиях... Кроме посмеяния над духовенством и нового унижения духовенства я ничего не жду от предстоящих земских собраний...
– С этим я не могу согласиться...
– Потому что ты смотришь на это дело, как теоретик, а я смотрю с точки зрения практика...
– От земства все ждут разрешения вопроса об улучшении быта духовенства, и я думаю, что ожидания эти не напрасны, вполне осуществятся...
– Думаешь, и ошибешься... вот посмотри, что это будет так... Мало ли что можно думать?.. Мало ли чего можно ожидать?.. Только думы-то наши часто оказываются пустыми, несбыточными мечтами, а ожидания не более, как pia desideria. Ведь вот и от освобождения крестьян от крепостной зависимости тоже все ожидали улучшения быта сельского духовенства... А что же, друг мой, вышло на деле?..
– Что вышло, я этого хорошо не знаю... подумаю, что быт духовенства в значительной степени улучшился.
– Из тысячи в двух или трех селах, в прочих же местах не только не улучшился, а еще ухудшился.
– Совершенно невероятно... Что за нелепость ты говоришь?.. Ну, может ли это быть?.. Мыслимо ли это?
– Немыслимо по идее, но так есть на самом деле. Идея и действительность существуют каждая сама по себе и часто одна совершенно противоречит другой. Крестьяне освободились от крепостной зависимости; за то подпали под рабство египетское, попали в руки кулаков и плутов, а в руках этих людей в настоящее время не только крестьяне, но и сами помещики честные, но бедные, пищат, как мышонок в лапах жирного кота... Волостное правление – это место нравственной заразы и разврата, водка – это рычаг крестьянской деятельности, кулак – это мирская сила, воротило всего общества, испиватель пота и крови крестьянина, пьяница, привившаяся к организму крестьянского общества, висящая на нем и день, и нощь сосущая не только его кровь, но и все его жизненные соки... Вот ты будешь завтра у брата в Никольском, посмотри там на истого кулака, да если хочешь порадуйся на него, или поплачь о бедном крестьянстве, попавшем в ого жирные лапы... Такого-то рода люди и нашего брата теперь гнетом гнетут, в тиски зажимают и оставляют без крестьянской подмоги в работе, без денег в летнюю пору, когда они более всего нужны, а под час и без куска приходского хлеба... Крестьянство наше совсем пропилось, все позаложилось, позадолжало кулакам и обеднело так, как оно при помещиках никогда не было бедно... Бывало, у крестьянина весь год хлеб свой не переводится, а у многих скирды хлеба от года к году оставались, а ныне с Рождества ни у кого нет своего хлеба... И это при хорошем-то урожае!.. Что же будет при плохом?.. Нет! Плохо теперь стало жить нам при господстве этих кулаков и плутов... Теперь настоит насущная потребность радикально изменить порядок обеспечения сельского духовенства доходами.
В том же духе и после обеда о. Василий продолжал свою беседу с Владиславлевым. Все, что слышал от него теперь герой наш, было для Владиславлева и Петра Когносцендова совершенною новостью: удалившись на целые четыре года из своих родимых мест, они и не знали – не ведали, что здесь в эти годы творилось в жизни общественной, и теперь естественно недоверчиво относились к словам о. Василия, почитая их пристрастными. Естественно, что и по приезде потом в село Никольское на Красном Холме к о. Сергию Когносцендову Владиславлев прежде всего завел речь о современном положении местного причта в материальном отношении.
– Ты видишь, – ответил ему о. Сергий, – что сталось с нашим, так еще недавно богатейшим в уезде селом: у многих крестьян не только нет годовалых скирдов хлеба, но и ничего нет, как говорится, ни кола, ни двора, стоит одна пошатнувшаяся избенка да дворишко, о котором можно сказать по русской поговорке, что он небом покрыт, а чистым полем обгорожен, а на дворе одна кляченка, одна соха, да рыдванишко и более ничего, – ни коровенки, ни овечки, ни курочки нет... все давно разделено и в кабак поснесено. Можешь поэтому понят, каково наше теперь положение. Ты видишь, как мы бедно живем: не от доходов же больших нам так живется!.. Ты может быть этому не поверишь, но это святая истина: от фоминой недели и до сего дня мне пришло доходу денежного один рубль пять копеек, а хлебного десять пирогов да полковриги хлеба. Что ни треба, то все запиши и запиши. Не будь своего домашнего хозяйства, хоть с голоду умирай.
– Но как же так? Ведь ваше село давно все вышло на выкуп. Нужно было бы ожидать, что ваши поселяне всегда будут с деньгами: что ни день работы, то для них чистые деньги в руки.
– Казалось бы, что это должно быть так; но не так это на деле. У нашего крестьянина во все лето не бывает гроша за душою. Он еще с осени продал себя в работники или, лучше сказать, в полное рабство, а иные уже закабалили себя вперед на два, на три года.
– Удивительно. Но как же это возможно?
– Кулак, друг мой, есть у нас в селе и они все у него в полном рабстве. Они все ему должны, все поза ложились ему и не выпутаются из долга у него никогда. Он отлично знает их слабую сторону и эксплуатирует их до того, что даже и хлеб их весь становится прямо на его гумна в обеспечение их долга ему. Обмолотить их хлеб и зачтет его весь за их долги, а после их же хлеб им же и продает опять в долг, но уже в три-дорога. Стоить, например, мука у нас теперь 30 к. за пуд, а он берет за нее 80 или 90 коп. «Мне, говорит он, нет нужды продавать ее по дешевой цене здесь. Я ее за границу справлю за рубль. Хочешь, возьми ее за 90 коп. Запишу за тобою долг, а опосля сочтемся». Не имея гроша за душою, что тут будет делать крестьянин? Куда пойдет покупать муку без денег? Почешет свой затылок и скажет: «ну, запиши 90 коп., авось отработаю, не Бог весть какой это долг... только бы вот могарычек выпить под работу-то»... «Можно, – отвечает ему кулак: для меня стаканом водки тебя угостить все равно, что плюнуть»... И вот мужик наш уже попался к кулаку на удочку, запряжен им в соху, попал под ярмо и из него не вылезет до самой осени!..
– Да ведь это возмутительно. Что же тут делаешь ты, пастырь церкви? Отчего ты против этого не вооружаешься силою своего пастырского слова и не громишь этого беззакония?
– Отчего? Оттого, что не только уста мои, но и руки, и ноги мои связаны. Я ничем не гарантирован от преследований кулака за проповедь; ни у кого не найду себе защиты. Мало того, что тот же кулак буквально пустит меня по миру за грозную обличительную мою речь, он лишить меня честного имени, спокойствия духа и даже самого места. Ты знаешь нашу консисторию. Знакома она тебе? Ну, и можешь понять, что может сделать со мною кулак при порядках, существующих в нашей консистории.
– И ты этого-то боишься... Полно!.. Умей только ко времени и к месту сказать свое слово, нападай на порок, но не задевай личности, и никто тебе ничего не сделает... проповедь твоя рано пли поздно принесет плод.
– А вот не угодно ли тебе завтра отличиться?
– Отчего же?.. С удовольствием скажу такую проповедь, которая как раз будет подходить к делу.
На следующий день Владиславлев действительно, облачившись в стихарь, во время причащения священнослужителей взошел на амвон и сказал прекраснейшую, во всех отношениях блестящую простонародную проповедь на текст: «И рече Илия: не развращаю аз Израиля, но разве ты и дом отца твоего, егда остависте вы Господа Бога вашего и идосте в след Ваала» (3Цар.18:18), в которой после изложения исторического события развращения народа израилевского Ахаавом и Иезавелью он обратился к современной жизни и деятельности своих слушателей и показал им, что развивающееся в народе пьянство, а равно и плутовство и кулачество суть ничто иное в настоящее время, как служение языческим богам Бахусу и Мамоне, и потом действительно разгромил пьянство и кулачество. Все шло хорошо; народ внимал его слову, вздыхал и нередко говорил про себя: «это точно, правда истинная, прогневали мы Господа Бога, вдались в пьянство и поживиться на счет чужого не прочь»... Казалось бы, что проповедь эта, сильно подействовавшая на сердца слушателей, вразумит многих. По не то вышло на деле. В церкви был кулак, и он-то уничтожил труд нашего героя. Пока шла историческая часть рассказа, он стоял, выпучивши глаза, и слушал, но лишь только проповедник перешел к обличению, кулак сейчас же смекнул, в чем дело, и вот начал он переминаться с ноги на ногу, пыхтеть, кряхтеть, отплевываться и сопеть. Владиславлев кончил и сошел с амвона, и кулак сейчас же сделал свое дело. «Вишь, стрикулист, что выдумал нам сказать!» – пробормотал он в след ему довольно громко. Диви бы и правду говорил… все врал разбойник...
Сам небось горькую каждый день пьет смертною чашею, а мужик рюмку выпьет опосля трудов своих и то у него пьяница... Сам небось тысячи загребает и в карман кладет, а мы, значит, грош барыша получим за свои труды праведные, и то сейчас и плуты стали, и кулаки, и поры, и разбойники... В зашей бы тебя отсюда проводить следовало». Этого было совершению достаточно, чтобы уничтожить действие проповеди. «Ну, какой же это грех? – рассуждали мужики. Ну, выпьем и напьемся... ведь свое пропиваем... ведь мы трудимся... работаем – работаем да и не выпить?.. Ну, и барыш получить какой же грех?.. Тож это дело праведное... Савелич вас не грабит... Мы сами ему даем прибыль на все... договор дороже денег»...
Кончилась литургия и молебен св. пр. Илии. О. Сергий вышел со крестом и обратился к народу с краткою речью.
– Поздравляю вас, дети мои духовные, с праздником, – сказал он. – Вы сами знаете, что дни праздничные нужно проводить свято и богобоязненно, и чем больше праздник, тем святее его нужно проводить. К сожалению, я и ныне, как и прежде это делал, должен вам напомнить, что день св. пр. Илии вы проводите не по-праздничному, не по-божьему. В этот день вы имеете обыкновение справлять, так называемое, первожине, принесете сноп ржи, ставите его на приготовленном для того месте, вспрыскиваете водкою и потом начинаете пить, плясать и скакать вокруг этого первозажгиннаго снопа и доходите до полного неистовства. Полно, дети мои, прогневлять Бога таким грехом. Прошу и умоляю вас: не делайте этого сегодня.
– Жену свою поскудную учил бы, – крикнул кулак: – а нас нечего учить... мы не первый год на свете живем.
– Если бы, друг мой, жена моя делала что-либо нехорошее, я и ее поучил бы... это мой долг...
– Знаем мы вас, святошей... Чего его слухаете, ребята?.. Пойдемте... Ишь они тут собрались нас учить... Далека песня!.. Мы сами тебя поучим... Вечером, ребята, все приходи ко мне... у меня справите первожине... ничего для вас не пожалею... А вы не пойдете ко мне, в Тарасовку пошлю... оттуду придут...
– Други мои! подумайте хорошенько: кого больше должно вам слушать, Бога ли и Его служителей, или диавола и его пособников в деле развращения рода человеческого?.. Послушайтесь меня, вашего отца духовного, пастыря и наставника...
– А послухаетесь его, так ко мне тогда ни за чем, ни за деньгами, ни за хлебом ни ходите... Идите к нему... А что он вам даст?.. У него у самого трынки нет в доме...
Народ разошелся из церкви в большем недоумении на счет того, как ему быть и что делать с первожиньем: и отца своего духовного не послушаться не хотелось бы, и Савелича прогневать опасно. Очень может быть, что в конце концов благоразумие и одержало бы верх над безумием и суеверием, но кулак свое дело знал. Он сейчас же по возвращении своем домой послал в соседнее село Тарасовку звать народ на празднование у него первожиня, но с тем, чтобы тарасовцы, идя к нему, прошли по селу с песнями и плясками, с бубнами, балалайками и гармониками. И вот, часов около четырех по полудни бешеная толпа молодых парней, баб и девок с песнями и плясками и «своею музыкою» вихрем пронеслась чрез все село, из конца в конец, к бывшему барскому дому, ныне к дому кулака, сумевшего свою барыню кругом обворовать и в свои лапы заграбить ее прекрасное имение. Соблазн был слишком велик для того, чтобы можно было крестьянам не поддаться ему. Как один человек, поднялось все село и потянулась к дому кулака праздновать там первожинье.
– Вот, ребята, разлюбезное дело вы сделали, что не послухались попа, – сказал кулак. – Я для вас нужный человек, а поп что?.. ноне он тут, а завтра его не будет... Я и барыню свою «на корень посадил», чуть не по миру пустил, а попу-то я косу отрежу2.. мне это дело сделать все равно, что плюнуть да растереть... в нас теперь вся сила... Пляши, ребята и скачи; пой бабы и девки, и веселись… а вечером всем вам, значит, будет от меня угощение...
Началась около дома кулака настоящее бесовское игрище: неистовство произошло такое, что и описать его невозможно; дошло даже до того, что целый десяток пьяных и развратных бабе нок в полунагом виде пред самым балконом бывшего барского дома, где сидели жена и дети кулака, потешал пьяного «хама» своими самыми безобразными плясками, полными крайнего цинизма.
– Вот разлюбезное дело! – крикнул наконец кулак. Ну, ребята, бабы и девки, пейте водку с перцем и пиво с попушем (настоечное на табаке – попуше)... А потом... потом все разом марш к дому попа, да задайте там хорошего трепака с песнями и музыкой, чтоб он помнил нонешний день!.. Я и сам с вами пойду туда...
Сейчас же началась попойка. Как хватили все по стакану перцовки да и по чарке пива с попушем, так и «свету в глазах не взвидели». Одуренная, отуманенная, неистовая толпа вихрем потом понеслась к дому о. Сергия со свистом, гиканьем, песнями и «музыкою» и пред самыми окнами его такого задали трепока, что и уму не постижимо, как народ мог до того одуреть, чтобы сделать такое посрамление своему духовному отцу.
– Вот видишь, друг мой, что у нас теперь делается-то? – сказал о. Сергий, обратившись к Владиславлеву. Порадуйся нашему новому положению... появление кулака – этого нового типа на Руси есть появление нового горя для нас.
– Возмутительно... Но неужели нельзя их вразумить?..
Владиславлев вскочил и выбежал на улицу.
– Православные! – сказал он: – что вы делаете? Ведь здесь живет ваш духовный отец, ваш пастырь и наставник...
– Отойди! – крикнул кулак, наступая на Владиславлева. – Расшибу тебя... Душу тебе сейчас вышибу...
О. Сергий выскочил из дома и схватил Владиславлева за руки, чтобы поскорее увести его.
– Ага! – крикнул кулак: догадался!.. – Ну, счастлив... Как есть сейчас убил бы его тут... А тебе, поп, будет от меня... Я тебя выучу... узнаешь ты, как с живого – с мертвого шкуру драть... Завтра на тебя приговор составлю...
– Теперь жди беды, – сказал о. Сергий.