(Память 10 Июня)
Под сению Великой Русской Державы, среди могучего Русского племени, как меньшие братья и сёстры, расселились издавна разные племена и народцы. Одни из них жили и живут, со всех сторон окружённые Русскими, тихо и мирно. Иные же осели в древние времена на границе русского царства и его соседей с Запада. Насколько мирна и спокойна была всегда жизнь первых, насколько тяжела и тревожна доля последних. Соседи, воюя с Россией, всегда старались оторвать эти племена и обратить в свою веру и народность и порою не без успеха.
Тяжела была прошлая жизнь карел, которые издавна осели сначала на берегах Северной Двины и Белого моря, а потом придвинулись ближе к берегам Ладожского и Онежского озёр и Балтийского моря. Это племя издавна подчинилось Русскому Царству. Постепенно и мирно сжились они с русскими, когда те, начиная с XI века, придвинулись к местам поселения карел. Православные не гнушались вступать в браки с карелами, заводили с ними торговые отношения и мало-помалу просветили их и светом веры Христовой. В великом деле просвещения карел светом истинной веры, главным образом, потрудились иноки Валаамского, Соловецкого, Коневского, Свирского и других северных монастырей. Сделавшись православными, карелы усвоили и весь быт русских людей. Вместе вели торговые дела, вместе и воевали против немцев и шведов, редко когда ссорясь между собою. Но тяжело было прошлое нашего отечества. Теснимое врагами отовсюду, оно, как и все другие царства, не раз в войнах терпело уроны и, во время одних неудачных войн теряя то те, то иные области, в следующие, происходившие вскоре же войны, возвращало потери назад, и так случалось иногда по несколько раз в одно два столетия. Карелы жили па границе России и Швеции. Шведы всегда старались оторвать север России и вели много войн с нами, пока Великий Пётр не нанёс им навеки непоправимого поражения. В такие войны в пору Смутного времени особенно, и ранее и попозже, часть областей, где жили карелы и русские, отошла к Швеции. Часть карел осталась под русским владычеством, а часть, называемая Приладожскою Карелией, оказалась под властью Шведов. При Государе Петре Великом вся Карелия была отвоёвана обратно, а при Государе Александре I, когда Выборгская губерния, по проискам нехороших сановников, была, к несчастью, присоединена к Финляндии, отошла туда и отвоёванная часть – Приладожская Карелия. С той поры и распалась Карелия на две части: чисто русскую – в пределах Архангельской и Олонецкой губернии, и финляндскую, где по примеру прежних веков и доныне стараются изгнать из жизни карел всё, что только напоминает русское имя и русскую веру. Судьба карельского племени далеко не одинакова в той и другой половине его поселений.
Тяжела, страдальческая, была доля карельского племени, будем говорить приблизительно, в пределах нынешней Финляндии. Издавна финны онемечились и стали сначала католиками, а потом протестантами. Они всеми мерами, как только под их владычество попадали карелы, стали стараться изгнать из жизни карел все следы их обрусения. Вера православная подверглась гонению и невозможному стеснению. Такие старания во всей полноте проявились после Столбового договора, 1617 г., когда Карелия стала принадлежать к Швеции и финнам в Финляндии, и с суровою жестокостью продолжалось такое гонение вплоть до времени Ништадтского мира, когда карелы были отвоеваны Россией обратно себе. Меры были приняты двоякого рода. С одной стороны вытеснялись русские, с другой – вводилось лютеранство. Карелия была освобождена от рекрутской повинности, а соседние уезды, напротив, были обязаны выставлять усиленное число рекрутов. Естественно, что сюда стремились многие поселиться. Бежавшим за границу преступникам шведским было разрешено безнаказанно возвращаться, если станут селиться в Карелии. Дворяне и мещане могли выселяться после Столбового мира в течение 14 дней, а духовенство и крестьяне – карелы, этого дозволения не получили. Но ещё более наглы и жестоки были меры против православия. Давались награды православным, которые выучат лютеранский катехизис, который и был переведен на русский язык. Пасторам, говорившим проповеди по-русски, также давались награды. Принимавшие лютеранство православные освобождались от платежей повинностей. А иногда говорившие по-фински прямо отчислялись к лютеранским приходам. Православное духовенство было подчинено выборгскому лютеранскому епископу. В приходы наряду со священниками назначались лютеранские пасторы и все, не смотря на православие, прихожане должны были чрез воскресенье слушать проповеди пасторов, платить не только на содержание православного духовенства, но и пасторов, а когда в приходе не было священника, его требы исполнял пастор. Дальше такого жестокого насилия над совестью православного человека идти было уже некуда... На такие жестокости православные карелы не оставались равнодушными. Не имея сил противиться лютеранским насильникам, – они толпами бежали в Россию. В разное время бежало более десяти тысяч карел.. Вот, чем и объясняется, что теперь часть карел живёт ещё в пределах губернии Новгородской, Тверской, С.-Петербургской, а по малым частям и в других местах нашей Родины: это потомки верных сынов правосл. церкви – страдальцев за святое дело от финского насилья! Много можно было бы привести и других примеров тому, как теснили православных карел их сродники по племенному сродству финны и шведы, но и сказанного довольно для первого знакомства... Желающие могут более подробно ознакомиться с прошлыми судьбами Карельского племени по капитальному труду В.П. Крохина: «История Карел» СПБ (Тип. Надежда) 1808 г. Из этой же книжки и из дополнения к ней, – «О Сердобольской Учительской Семинарии» 1910 г., видим, что такое гонение, только в более замаскированном виде продолжилось и после присоединения к Финляндии Карелии в начале прошлого века. Последствия дальнейшего теснения таковы, что двадцать тысяч православных карел уже совсем офиннились и столько же подвержено упорному натиску панфинской пропаганды. Финны мечтают о великой Финляндии, как самостоятельном государстве с включением всех северных губерний России. Вот и стараются прежде всего офиннить карел. А так как сделать это можно, только порвав их связь с православием и русским народом, то к этому и направлены все решительные их старания тайные и явные!..
Далеко не такова доля карел, которые навсегда жили и живут среди русского народа со всех сторон. Чем богат русский человек, тем и рад. Что сам имел и имеет, тем он делился и делится и с православными карелами, не различая ни племени, ни роду, охотно вступая с ними и в родство чрез браки. Русские школы одинаково охотно открывали и открывают и карелам свои двери. В храмах Божьих они всегда, как и другие чада церкви. Обители также давали и дают им свой приют. Карелы во многом слились с русскими – заметно обрусели. И в этом их великое и неоценённое счастье. Счастье это велико, но незаметно, как незаметно сразу бывает всё великое. Вот в чём состоит это счастье племени. Живя среди русских, карелы приняли истинную, неповреждённую, веру Христову. Не отпадшее от единения с православным миром, католичество, сделавшее вместо Христа Спасителя невидимой Главы Церкви Своей видимую главу-папу, человека подобострастного нам, лишившее людей Св. Причастия под видом хлеба и вина Тела и Крови Христовых вместе, а дающее только одно Тело, введшее безбрачие духовенства и тем распространившее язву разврата, и выдумавшее ряд новых догматов, с его иезуитским орденом, оправдывающим всякие преступные средства до убийства включительно ради достижения благих якобы целей – не оно стало верою карел. И не протестантство, отделившееся от католичества в XVI веке и само в себе носящее доказательство своей неистинности. Протестантство отрицает истину вне себя в католической и православной церкви, а само появилось только 300 лет тому назад, и выходит: до XVI века не было истинной церкви – значит – слова Христовы не верны, что врата адова не одолеют Его церкви, не исполнились, если было время, когда все христиане уклонились от чистоты Евангельского учения. А кто может принять эту несообразную мысль, верящий, что Иисус есть Христос, Сын Божий и Слово Его непреложно? Карелы православны – это значит – они принадлежат к той истинной церкви Христовой, которая от апостолов преемственно хранит всё Христово учение. Карелы живут под властью Самодержавного Русского Государя, для которого все дети и пользуются одинаковыми правами, не терпя ни насилий и никаких ограничений. Всё общее: ни податей особых на народ сей не наложено, стеснений никаких, язык не гонится. А безопасность, возможность жить и трудиться, где угодно в таком громадном царстве – полная. Счастье карел, что они живут среди Русской Народности, ибо русские – народ добрый и простой, никого не обижает и ничего себе не требует от меньшей братии – племён, среди него живущих. Умрёт ли православный карел, его имя часто-часто в храме вспоминается среди русских имён, как одно из родных. И в то время, когда финны только и знают, что всех карел стараются превратить в финнов и носятся со своими писателями и поэтами, как будто бы из карел не может и человека путного выйти, если он не офиннится, в России немало людей хороших не только вышло из карел на разных поприщах жизни, но и память о некоторых из них хранится, именно как о карелах. Правда, племенной кичливости у русских нет, нет поэтому и старания запомнить, кто из какого племени происходил, почему и не отмечается это особенно, как незначащее, ибо о Христе Иисусе несть еллин, ни иудей, ни варвар и скиф. Но, если просмотреть страницы прошлой русской жизни, мы найдём и карел – деятелей. Об одном таком замечательнейшем кареле мы и скажем здесь поподробнее. Это тем более необходимо отметить, что этот карел был православный подвижник, муж святой жизни, память которого и чтится как русскими, так равно и карелами, как память мужа святого. Этот Подвижник-карел Старец Наум Соловецкий, скончавшийся 10 июня 1853 г. Он в течение всей св. своей жизни был по характеру настоящий карел, тихий, труженик, молчаливый, терпеливый ко всем невзгодам угрюмой северной природы, опытный в ловле рыбы и постоянный работник. Все знали, что он карел и уважали и чтили этого замечательного человека, который до конца дней любил своих соплеменников, как и русских и горел желанием их духовного просветления.
Старец Отец Наум Соловецкий, Подвижник – Карел
Старец о. Наум был родом карел. Его родиной было с. Каменное, около Каменного озера, в Кемском уезде Архангельской губернии, в 300 верстах от Соловецкого монастыря. Родители его были простые и бедные поселяне-карелы, Пахомий и Мавра. Они скончались, когда Наум был ещё совсем малолетним. Круглый сирота он с первых дней сознательной жизни изведал и бедность и горе, труд и зависимость от чужих людей. Один богатый карел, по фамилии Немчинкин, содержал на откупе у Соловецкого монастыря тоню рыбную и звериную у Реболдской пристани, в 15 верстах от обители, куда и приезжал ежегодно на летние месяцы. Немчинкин был человек добрый. Часто бывая в Соловках и слушая там немало доброго, он сделался сострадательным и приютил к себе Наума, которого в 1791 г. и взял в первый раз на ловлю, в Соловки. Тогда Науму было 14 лет. Целое лето Наум работал с Немчинкиным, а когда настало время ехать обратно, он выпросился прожить зиму в монастыре.
С этого времени и начинается монастырская жизнь о. Наума. Ещё в пору раннего детства, как он сам говаривал впоследствии, ему нередко «являлись в сне добрые старцы в монашеском одеянии, которые и звали меня куда-то с собою. Я не видал ещё в то время иноков, но, побыв в монастыре, узнал к какому чину они принадлежали и куда меня приглашали эти таинственные посетители». Так Господь рано, призывая к подвигу, подготовлял душу Своего избранника к иноческой жизни в Соловецкой обители, которая и приняла потом его труженические останки.
Два есть пути, которыми может идти в жизни каждый человек и получать вечное спасение. Один путь – обычный путь семейной жизни. Другой – путь особенных подвигов – путь иноческий. «Могий вместити да вместит» каждый, тот путь, к которому чувствует призвание и расположение. Естественность пути жизни и семейной понятна каждому. Не все ясно представляют смысл жизни иноческой, а протестанты её и отвергают. Поэтому кратко скажем здесь несколько слов. Есть люди от природы не склонные к семейной жизни: «суть скопцы царствия ради небесного». Есть люди, которые всею душою пламенеют любовию к Богу и своим ближним и всецело отдаются на служение им, по заповеди св. Ап. Павла: «всяк подвизаяйся, от всех да воздержится» (1Кор.9:25). Есть люди, которые в жизни потерпев крушение семейного счастья, уже остаток дней отдают на всецелое служение Богу. Для всех таких и существует другой путь жизни – монашеский. Иноки при вступлении в этот род жизни дают три обета: послушания, нестяжания и девства. Об обете девства мы уже сказали. Обеты послушания и нестяжания также имеют евангельскую основу. Господь сказал богатому юноше: «Аще хощеши совершен быти, иди продаждь имение и даждь нищим и имети имаши сокровище на небеси». (Мф.19:21). И в другом месте (Мф.8:34): «Иже аще хощет по Мне идти, да отвержется себе и возьмёт крест свой и по Мне грядёт». Отвержение же себя без покорения своей воли опытным в духовной жизни старцам – немыслимо. А чтобы легче было спасаться на таком пути, из первых веков и вошло в обычай ревнителям такой жизни собираться в особые общины со строгим уставом жизни, с общею работою, столом и т.д. Эти общины и стали называться монастырями. Слово монастырь греческое и значит собственно жилище для одиночествующих. А обителями монастыри называются, как жилища людей, у которых во имя Божие всё общее, а своего нет ничего. Правда, и в монастырях немало бывает людей слабых, немощных, порою порочных. Но это неизбежно: где люди, там и немощи. И монастырь ведь есть врачебница, где человек постепенно совершенствуется нравственно... Соловецкий монастырь и есть один из древнейших на севере России. Он издавна служил рассадником просвещения среди русских и карел, а в смутное время был твёрдым оплотом против шведских нападений. В этой-то великой обители, которая издревле давала многим карелам и приют, и заработок, пищу духовную и хлеб в годы голодные, и нашёл исполнение стоим стремлениям к иноческой жизни отец Наум.
В течение нескольких лет о. Наум зимами работал на обитель и считался в числе трудников-добровольцев, а летами трудится с Немчинкиным на его промысле. Немчинкин за него платил и подати. В монастырях, особенно таких строгих, как Валаам и Соловки, не скоро даётся ново-поступившему постриг. Постригом называется тот обряд, когда после исповеди в церкви инока спрашивают о твёрдости его намерения и решимости посвятить жизнь на особенно полное служение Богу и по получении ответа одевают в иноческие одежды. Постригов три: малый, великий и схима. Малый состоит в одеянии лишь в одежды инока. Великий – когда инок даёт обеты на всю жизнь и его одевают уже во все, а не некоторые только, как при малом постриге, одежды, меняется имя на другое; после этого пострига человек уже навсегда становится отделённым, отрёкшимся от мира. Схима – это новое повторение обетов, сопровождающееся возложением ещё новых одежд. Схима принимается пред смертью и сопровождается полнейшим уединением, молчанием, постом особенно суровым. Схимник – это живой мертвец для всего страстного и греховного.
И о. Наум много лет был простым послушником. Потом его сделали рядовым полным иноком и хотели постричь в великий постриг или мантию, но он по особенному смирению уклонился от этого. Но его подвиги были так велики, что все его чтили, как самого истинного инока и оказывали ему должное уважение, которого он всячески уклонялся. Сначала он был послушником и жил в монастыре, потом трудился в Анзерах (Соловецкий скит) и в последнее время жизни, в самой обители. Первые годы послушничества, после того как Немчинкин отпустил его совсем в обитель, а та приняла его, о. Наум летними месяцами трудился на рыбной и звериной ловле. При этом уже и тогда заметны были черты высоко добродетельной его души. Он трудился, не зная устали, готовый каждому помочь и заменить где нужно. Молчаливый, он был сострадателен и доволен немногим. Эта умеренность и милосердие проявлялись даже и в отношении улова. Когда ему попадалось разом много тюленей, нерп, и др. зверей, он, отделяя нужное для монастыря количество, излишне попавших зверей отпускал на волю. В 1801 г. он целое лето прожил на Секирной горе, сторожа: не появятся ли английские суда, и дождь и непогоду переносил так, что от него никто не услыхал и одного слова недовольства своею долей. Прибыл о. Наум в Соловки неграмотным. Оп прекрасно понимал нужду грамоты. Он знал и видел, что русский язык – великая сокровищница знания. За целые девять веков христианства сколько творений св. отцов и учителей церкви, не говоря уже о всём Слове Божием, переведено на этот могучий язык, пред которым карельский, как маленький берестяной туесок (кружка, ведёрко) пред большою хрустальною или мраморною чашей. Сколько житий святых, общих всем христианам первых восьми веков бытия церкви Христовой на земле, и русских, сколько писаний мудрых русских святителей и подвижников! Сколько знаний для блага временной жизни! Сколько разных полезных и назидательных книг есть на нём! И какой могучий многомиллионный народ, народ один из самых великих Европейских народов ныне говорит на нём; народ, в лице своих святых, явивший миру великие примеры святой по евангелию жизни, народ, в лице Царей Самодержавных, показавший истинных Божьих помазанников народолюбцев, в лице полководцев великих мужей, как Суворов и др., в множестве художников, писателей духовных и светских и т.п. Изучить этот-то великий язык и постарался о. Наум, чтобы черпать из него обильно всё нужное ему для уразумения истинного евангельского неповреждённого Христова учения. И каких трудов стоило ему это. Самые малые часы отдыха, после тяжёлых трудов, посвящал он на изучение русского языка. Господь послал ему доброго друга – инока Досифея, который, сам уделяя те же минуты отдыха, и учил его чтению. И как велика была радость иноков – братьев во Христе, когда ученик стал свободно читать и петь дивные псалмы Давида и читая плакать над священными страницами Евангелия.
В течение всей многолетней жизни на Соловках о. Наум, постепенно нравственно совершенствуясь и укрепляясь при помощи благодати Божией, явил высокий пример истинного инока. Он в дивной полноте усвоил и осуществлял иноческие обеты и поистине был «ангел земной, человек небесный». Нестяжательный молитвенник, он суровою борьбою покорил все плотские страсти, явил пример безропотного послушания, чистого сердца, в трудах был неутомим, в братской жизни миротворец и кроток. Чистый сердцем он пламенно любил своих сородичей и служил им, чем мог. Сострадательный ко всем богомольцам, он заботился о нуждах обители, был милосерд и к скотам. А к концу жизни, он, получив благодатный дар прозрения в будущее, дар мудрого совета вопрошающим, дар действенной молитвы, этими Божьими дарами служил благу ближних, окутываясь глубоким смирением...
Друг юности, его, монах Досифей, потом был настоятелем Новгородского Кириллова монастыря. Отсюда в 1826 г. он был перемещён настоятелем в Соловки, где и встретился с о. Наумом, который к тому времени был уже измождённым старцем. Настоятель – друг взял его с Анзер в обитель и дал ему послушание: читать синодик в церкви преподобных Зосимы и Савватия и возжигать лампады в часовне преп. Германа и Иринарха. 27 лет, как свеча, тихо стоял у гробницы Преподобных Первоначальников обители старец Наум, весь погружаясь в молитву. Церковь Преподобных не отопляется. О. Наум ни в чём не изменил образа жизни и стоял тут в одном ветхом подряснике и ряске. Когда ему некоторые с чувством сострадания замечали: «Батюшка, ведь ты застыл?» Он, кротко улыбаясь, отвечал: «Ничего, не задремлется». Он усердно исполнял слово Господа: «Ищите прежде Царствия Божия и правды его, и сия вся приложатся вам» (Мф.6:33). И много было случаев, когда Господь за это усердие дивно его вознаграждал. Вот был какой случай. О. Науму пришлось выехать в Кемь для исхлопотания увольнительного свидетельства на право жить всегда в монастыре. Привезли его в г. Кемь. Он же, вместо того, чтобы идти и скорее хлопотать, прежде всего пошёл в храм на молитву. Дело было великим постом. Была Страстная. Он и стал так каждый день, чуть звон колокола раздастся, спешить в храм. А когда прошло Светлое Христово Воскресение, стал трудиться для пропитания и молиться. Денег на выкуп свидетельства у него не было. И что же! Несколько богатых жителей, узнав о его смирении, терпении и трудолюбии, достали ему выкупное свидетельство и он радостно уже навсегда свободный от всяких обязательств к обществу водворился в обители. По-прежнему ходил он неопустительно всю остальную жизнь в храм, и никто не запомнил, чтобы он пропустил хотя одну службу. Бывало, что из-за послушаний не поспевал к началу богослужения, – утрени, и тогда говаривал: «заспался я, ленивый и нерадивый, сегодня и не слыхал благовеста». Хотя сам, вставши ранее других, будил соседей к молитве. Бывало, что опаздывал с огородов и к вечерне. Когда кто-либо из неопытных и самомнительных говаривал ему: «что ты опоздал», старец, с улыбкою, отвечал: «Ну, что же, что опоздал я и ты небольшую мзду получишь в сравнении со мною, ибо наш Владыка и последних награждает наравне с первыми». Молитва его была пламенна и угодна Господу и многие по его молитвам получали избавление от опасностей. Вот пример тому. Соловецкий иеромонах Г., ездивший на богомолье в другие места, возвращался с поморами на судне. Много дней из-за затишья путники стояли в устье Двины. Приближался праздник Преп. Савватия (27 сентября). Иеромонах весьма печалился, что не придётся быть в этот день в родной обители. За день до праздника, он, молясь просил Преподобных устроить путь домой. Подумал он и об о. Науме. Мысленно обратившись к нему, со слезами, сказал: «Ты ежедневно находишься в храме Преподобных и ежедневно читаешь пред их святыми мощами канон. Умоли их, чтобы услышали моё желание и удостоили меня торжествовать с вами светлый день их праздника». Прошла ночь. Утром, проснувшись, он слышит, что кормчий велит поднять паруса: настал попутный ветер. Быстро пронеслось судно 300 вёрст и к обедне путники были в Соловках. Иеромонах прямо с судна поспешил в храм и пришёл к литургии. Там он встретил о. Наума, который и говорит ему: «вот, брат, как раз поспел к обедне». Да, отвечал тот, молитвами Преподобных. «А меня зачем поминал? Вспомни Архангельское устье: как ты молился. Я, земля и пепел, какие у меня молитвы? Однакож никому об этом не говори, пока я не умру. А теперь иди и молись Богу и Его Угодникам». Очистив дух свой молитвою и постом, о. Наум удостаивался видений и обладал даром знать не только будущее, но и сокровенное в сердцах людских. Однажды пред утреней он шёл с фонарём к часовне преп. Германа и удостоился видеть самого угодника Христова: он в мантии и клобуке шёл из собора в часовню. Потом о. Наум часто увещевал усердно чтить святых и почитать их раки.
Молитва церковная у него была лишь частью молитвенного подвига. Он постоянно пламенел молитвою. Как в Анзерах, так и в обители, старец любил, когда было возможно без ущерба для послушаний (все братские работы называются послушаниями потому, что делаются из послушания охотно), уединяться для молитвы. По ночам, насколько мог, он урывал время у сна на молитву. Никогда он не мылся в бане, не пил ни вина, ни пива, ни чаю, не носил тёплого платья, не носил даже и сорочки, а прямо на тело одевал тонкий ветхий подрясник и ряску. Эта одежда была настолько ветха, заплатана, что нищий, если бы её нашёл на улице, не поднял бы.. Зимою он часто купался в море или в озере и погружался в снег. Молитвенное настроение и постоянное самоиспытание настолько окрылили его дух и очистили сердце, что он постоянно почти проливал теплые слёзы умиления, особенно в храме и во время поучений. «О. Наум, что же это Ты плачешь, а я не могу?» – говорил ему один молодой инок. «Погоди, отвечал подвижник, придёт время, придёт»... Раз два молодых послушника во время молебнов скрылись за иконостасом в церкви Преподобных и там разговаривали. О. Наум быстро вошёл в алтарь, помолился, нашёл пустословов, выгнал их и сказал строго: «Что вы делаете? Смотрите: какой чад идёт от вас. Вы закоптите весь иконостас. Вот уж вас Преподобные!»
Будучи молитвенником, он был пламенным проповедником иноческой жизни, что особенно проявлялось, когда он давал советы новопостриженным. Старец высказывался так. При посвящении иноческом, называемом постригом, постригаются крестообразно волоса в знак полнейшего отречения от своей воли. Новопостриженным о. Наум советовал с пострижением волос, отрешаться от всех страстей души и тела. Он советовал «очи удалять от предметов суетных и обольстительных, уста хранить от празднословия и клеветы, желудок от невоздержания, руки от худых дел, а ноги чтобы знали только два пути: в церковь и на послушания, и особенно оберегать ум и сердце от греховных помыслов, и таким путём всецело прославлять Бога в душах и телах наших». Монашескую жизнь старец считал выше мирской и первую называл царством, а последнюю рабством. «Монахи имеют два царства. Они царствуют здесь и будут царствовать по смерти», говаривал он, имея в виду свободу иноков от мирской многопопечительности и от всяких соблазнов в тишине обители. Испытав в жизни много скорбей, он особенно тепло утешал скорбящих. «Не скорби, брат, говаривал он, бедами и искушениями мы идём в царство небесное». Скорби он уподоблял буре, которая временно шумит, но скоро сменяется тишиною и спокойствием. Как на ловле, так и в просфорне и за псалтирью в Анзерском ските, так и в обители, о. Наум по ночам пред ликом Пречистой возносил свои молитвы, а в минуты свободные от молений и трудов любил читать, кроме псалтири ещё «Лествицу» Иоанна Лествичника. Для летних трудов о. Наум имел пять огородов, которые он сам и устроил своими руками в разных местах. Самый ближайший был около его кельи, а остальные в расстоянии версты от монастыря. Здесь он, как неутомимый муравей, трудился ежедневно: сеял ячмень и овес, садил овощи. От плодов же рук своих он мало сам вкушал. Всё он раздавал братии и приезжим землякам-карелам. В келье его постоянными сожителями были кот и петух. Петух заменял ему часы и был символом бодрствования. Спал о. Наум очень мало. За час он вставал до прочих и будил братию в колокольчик. Постелью ему служила узкая доска, а изголовьем полено. В келье его не было ничего съестного. Кушать он ходил в трапезу и был крайне воздержан. Когда на трапезе был даваем белый хлеб, о. Наум свою часть раздавал соседям, чем те очень дорожили. «Читай одну псалтирь», говаривал старец и не одобрял, кто читает много книг, но не пользуется уроками для исправления своей жизни. Он не имел особого дара слова и был мало разговорчив, но его простые речи были очень действенны: они были полны опытной силы и священной веры в помощь Божию. «Келья та же пустыня», говаривал он, когда слушал сетования о пустыне неопытных ревнителей. Сам он ни к кому в кельи не ходил и особенного пристрастия ни к кому не имел: был со всеми равен в отношениях.
Суровою борьбою достиг Старец плотского бесстрастия и его наставления по этому поводу братии особенно поучительны и вместе с тем открывают и то, как боролся с плотскими страстными влечениями сам подвижник. В назидание он рассказывал, как тяжело досталось ему это бесстрастие. «Раз привели ко мне женщину, желавшую поговорить со мною. Не долга была моя беседа с посетительницею, но страстный помысл напал на меня и не давал покоя ни днём, ни ночью, и при том не день, не два, а целых три месяца мучился я в борьбе с лютою страстью. Чего не делал я. Не помогали и купания снеговые. Однажды, после вечерни вышел я полежать на снегу. На беду заперли за мною ворота обители? Что делать. Я побежал кругом ограды к другим третьим воротам – везде заперто. Побежал в кожевню, но там никто не живёт. Я был в одном подряснике и холод знобил меня до костей. Едва остался я жив и чуть живой добрался до кельи. Но страсть не утихала. Когда настал Филиппов пост, я пошёл к духовнику, со слезами исповедал ему своё горе и принял наставление. Тогда только благодатью Божьей я обрел покой». Зимою он занимался колотьем дров и деланием поплавков для сетей, коими и была завалена его келья. Неустанный молитвенник, чистый помыслами, нестяжательный, о. Наум был образом послушания во все дни своей монастырской жизни. Когда о. Наум уже довольно долго прожил в монастыре, раз при проверке оказалось, что он не имеет увольнительного свидетельства. Новый в то время настоятель приказал отвезти его в Кемь. Посадили о. Наума в карбас и повезли. Он повиновался беспрекословно. Вдруг поднялась буря, которая более недели не давала плыть, прибив судно к Заяцкому острову. Когда же вернулись назад, высадили о. Наума, вдруг поднялся попутный ветер и поморы благополучно поплыли домой. Все усмотрели в этом Божью волю и оставили на время его в обители. Свидетельство было получено уже в другой раз, о чём было сказано выше. Раз привезли в монастырь два карбаса сельдей, которые нужно было чистить. Всех собрали. О. Наум опоздал, за что и был выбранен приставником, который пригрозил ему изгнанием из монастыря. Старец не возражал и принялся за работу и в короткое время начистил рыбы более других. Приставнику он лишь кротко заметил: «сам раньше меня выйдешь», что и сбылось: чрез год последний навсегда оставил обитель. Находящимся на послушаниях и не имевшим возможности всегда бывать у служб он говорил: «С памятью о Боге усердное отправление всякого труда равно церковной молитве. То и другое равно благоугодно Богу и нам полезно». Наёмных людей, живших в монастыре, он увещевал: встав от сна, полагать с молитвою какое-либо число поклонов. Всем же спрашивавшим: как спастись, он говаривал «спрашивай у своей совести, слушайся её и она наставит тебя на путь спасения».
К начальству он был искренне почтителен и не терпел осуждений. Однажды у двух иноков в кельях было после вечерни по собеседнику, и разговоры клонились к осуждению настоятеля, будто слабо управляет монастырем и т.п. На другой день о. Наум встретился с обоими иноками и каждому дал строгое наставление. Одного он спросил: «О чём у тебя вчера вечером была беседа? Что архимандрит у нас слаб? Управлять не умеет? Мы с тобою лучше управили бы монастырём! А знаешь, что несть власть, аще не от Бога!» Брат, поражённый словами прозорливца, упал в ноги и просил прощения. «Бог простит», отвечал он, и стал тоже говорить другому. Но тот был горячий и несдержанный и вместо раскаяния, стал доказывать справедливость своих слов. «Ну, когда так, то увидим, как новый настоятель сломит тебе рога», прибавил старец и замолчал. Не прошло году, как этот своенравный инок за непослушание был изгнан из обители. Старец усердно молился о настоятелях, и ему была открыта их дальнейшая судьба, в чём можно убедиться из таких случаев. В августе 1852 г. Архимандрит Димитрий отправлялся в Архангельск. Ему старец, хотя тот на десять лет был его моложе, говаривал: «ты умрёшь раньше меня». Провожая настоятеля, старец был очень грустен и прикровенно предупреждал того о близкой смерти словами: «далёкий тебе предстоит путь». Когда же судно отплыло, он говорил инокам: «нужно бы взять своих досок, в дороге может в них случиться нужда». Чрез две недели архимандрит Димитрий в Архангельске умер и был для погребения привезён на Соловки. После него настоятелем был назначен Югский настоятель о. Варфоломей, но он отказался. Так как за зимним временем и отсутствием сообщения не знали, где настоятель и спрашивали о. Наума, он прикровенно говорил: «давно давно живёт в Архангельске: высокий такой ростом». Этими словами он указывал на новоназначенного настоятеля Архимандрита Александра из протоиереев архангельских.
Сочувствуя настоятелям и нравственно их поддерживая, о. Наум с сердечностью относился ко всей братии и всем старался принести посильную пользу, особенно страждущим. Монах сапожник очень заболел глазами. Обратился с просьбою о молитве к о. Науму. Тот помазал ему глава маслом от иконы, и больной выздоровел и до смерти уже видел хорошо. Одного послушника корова избодала так, что его замертво вынесли из хлева. Израненного доставили в монастырь. О. Наум в это время говорил: «Как осторожно надо обходиться с коровами! Оне по своему бессмыслию изувечат и того, кто ходит за ними». Не успел преданный ему послушник поведать своё горе, как старец спрашивает его: «Что, брат, веруешь ли, что Богу всё возможно и что Он может исцелить тебя!» Тот отвечал утвердительно. Старец переспросил: «Твёрдо ли и всем ли сердцем веруешь, что для Бога нет ничего невозможного?». По подтверждении тем веры, он взял ковш холодной воды, перекрестил, подал и сказал: «Пей во Имя Отца и Сына и Святого Духа». Тот выпил раз и два, а на третий отказался за невозможностью. Старец вылил ему на голову воду. И тотчас же боли утихли и послушник пошёл на работу, а чрез несколько дней не было и следа ушибов. Будучи так внимателен к братии, он не менее того участлив был и к богомольцам обители и всегда молился о них, особенно во время путевых их невзгод. Были такие случаи. Однажды, в 1847 г., весна была необычно холодна. Около Соловецких островов прибило массу льда и к началу июня ещё не было в обители богомольцев. 9 июня, за молебном Преподобным, арх. Димитрий плакал о богомольцах, представляя их страдания в море. Заметив слезы настоятеля, о. Наум спросил: «о чём, брат, плачешь?» «Как не плакать, отвечал тот, видно за мои грехи Господь не даёт тепла, и богомольцы страдают в море. Истомятся, быть может, воротятся домой, не побывав у Преподобных». «Полно, брат, малодушествовать. Вот что писано в каноне Преподобным – “утишите напасти и бед смущение”. Видишь, им дана благодать помогать и спасать страждущих. Они и пекутся о своих поклонниках, которые с верою и любовью стремятся к их святым мощам. И вот увидишь, что завтра же здесь будут все богомольцы». Потом прибавил: «Каково то в Анзерах? Как будто тесно? Гостиница не велика, а келий мало! Пожалуй и хлеба не хватит? Напрасно зимой не послали муки больше». Вечером того же дня, как происходил этот разговор, пришёл смельчак из Анзер и сообщил, что до двух тысяч богомольцев в Анзерах. Теснота и хлеба мало. Сейчас же отправили запасов, а на другой день все путники уже в обитель прибыли благополучно. Один из иноков рассказывал так: «в бытность послушником я похитил у одного богомольца немного чаю и остался вне всякого подозрения. Но оказалось, что кроме Бога есть и люди, знающие о моём проступке. Вскоре встретился я с о. Наумом, который, обращаясь ко мне, с весёлым видом, заметил ласково: «А что, брат, ныне попиваешь чаёк, и теперь у тебя его вдоволь, да спокойно ли на душе?». Сказав это он медленно отошёл от него. Какой это скромный и мудрый урок – не трогать чужого и не обижать богомольцев! Он был добрым и мудрым советником тем из прибывавших на богомолье, кто искал его совета, хотя иногда, из смирения, советы давал прикровенно. Из Архангельска приехала раз благочестивая пожилая купчиха и пришла к нему за благословением. Старец, давая ей из висевшего над дверями снопа три колоса, сказал: «Вот тебе благословение. Теперь их побереги, а после, когда будет нужно, сей и от плода их корми своих дочерей». У той же было только двое детей взрослых: сын и дочь. Смутилась благочестивая женщина, не думавшая о новом замужестве. Не могла она понять слов старца, но они невольно глубоко запали в её душу. Прошло много лет: эта вдова стала игуменьей Шенкурского женского монастыря, который и содержался только от земледелия сестер.
Когда старцу кланялись в ноги, он говаривал: «Богу надо кланяться, а не карельцу». Этим он ясно высказывал свое постоянное памятование о своём происхождении. И к карелам относился с особенным вниманием и болел душой об их духовной темноте. Его любовь к родному пленени и заботы о нём очень хорошо выразились в его разговоре с преосвященным Игнатием Олонецким (который родом был из Архангельцев). При всём старании Старца укрыться от людей, его посещали многие люди важные и сановные. Преосвященные Архангельский Варлаам и Олонецкий Игнатий очень любили о. Наума и, когда бывали в Соловках, непременно посещали келлью старца. Раз преосвященный Игнатий обратил внимание на массу обделанных за зиму о. Наумом поплавков, коими была завалена келья его, сказал: «Вот ты, отец, труждаешься неутомимо, а я провожу время в лености и бездеятельности». «Нет, отвечал с чувством старец, Владыко святый, твои труды весьма велики и богоугодны. И меня особенно радует то, что начал учить наших священников карельскому языку, чтобы они могли учить наших земляков на карельском наречии. Русский язык многие не понимают. До тебя этого не было». Нужно заметить, что владыка в то время ввел преподавание карельского языка в олонецкой семинарии в Петрозаводске.
Во время этой беседы зашумел петух, сидевший за дровами. Владыка спросил: зачем он держит петуха. «С ним жить, владыка, очень полезно, отвечал старец, как он запоёт ночью, вот и вспомнишь Петрово отречение, как гласом петела он пробудился к плачу о своем грехе. Не раз приходил к о. Науму тот и другой владыки, присылали ему просфоры, поклоны, просили его молитв.
Любя свою великую обитель, о. Наум любил и берёг и всё монастырское достояние. Сердобольный старец был милостив и к скоту. Он заботился о монастырских коровах, их корме и охране. В монастыре тогда молодой рогатый скот, который жертвовали прибережные поморы, на лето пускался на волю на островах. Однажды о. Наум приходит к наместнику и усиленно просит, чтобы позаботились осмотреть скот, что на поле. Он говорил: – «Заботимся мы о своём телесном спокойствии. Надо позаботиться и о скоте. Пустили молодых быков без всякого присмотра. Легко случиться может, что забредут куда-либо и погибнут». Но наместник был глух к слову отца Наума. Прошло немного дней. Встретив Наума, наместник спросил его: «что же – нужно пересчитать быков? Покачав головой, старец сказал: «теперь поздно». И что же? Вскоре нашли семь молодых, самых лучших быков погибшими: они зашли в одну из изб, затворили невольно двери, выйти не могли и от голода и жажды погибли: вот как дорого обошлось презрение наместника к слову старца. Хлеб дар Божий, говорит русская пословица, и старец, верный этому взгляду, охранял монастырский хлеб, как великое сокровище. В 1848 г. монастырское начальство весь годовой запас ржи сложило не в амбары за монастырем, а в одну из стенных башен, вблизи мельницы, и сверху закрыли деревянным потолком. Старец не одобрял этого распоряжения и говорил: «Бог весть, иногда сквозь доски польётся вода ручьём на рожь. Она негодна будет на муку, а разве на солод», и предлагал сделать вместо деревянного каменный сводчатый потолок. Но его не послушали, и пожалели. Случился пожар: загорелся близко стоявший там лесопильный завод. Когда тушили, несколько сот четвертей ржи промочили, которая и годилась только на солод.
Но особенно полно проявилось попечение о достоянии обители, когда старец, далеко прозирая в будущее, предвидел Английское бомбардирование монастыря и давал ряд советов к охране монастырского добра. Ещё в тридцатых годах, когда строились за монастырем гостиницы, о. Наум говорил, что лучше бы их строить не на возвышенных холмах, а под горою. «Тогда не задела бы их буря, не коснулась бы молния». В время бомбардирования впоследствии одна из этих гостиниц была вся простреляна и стала как решето. В 1848 г., когда и самые дальновидные политики не думали о войне с англичанами, о. Наум уже предсказывал эту войну. За год до смерти он усилил свои заботы об охране обители от грядущей великой опасности. Он начал нередко выходить на крепостную стену даже по ночам и встречавшимся говорил: «Как бы хорошо было, если бы заложить все эти окна (амбразуры) толстыми кирпичами, а по стене вместо деревянной крыши сделать каменную сводом и покрыть дёрном. Бог весть, что случиться может». В пояснение этого говорил: «Вдруг взволнуются стихии, загремят громы, посыплется град, налетят молнии... Далеко ли тут до беды!». О сбережении хлеба он говорил: «Хорошо бы хлеб схоронить в лесу, выкопать там большую яму, ссыпать в неё хлеб, закрыть досками и дёрном». Когда началось бомбардирование, так с хлебом и было поступлено по совету о. Наума. О сохранении скота на Муксалемском островке он говорил: «Лучше бы нам коров перевести на здешний остров, сделав для того из бревен большой плот, а для помещения устроить широкую из досок загородку». Не понимая тогда его мыслей, спрашивали: «для чего это, когда там им привольнее и покойнее». «Ну, да после их туда же бы снова перевезли». И этот совет в своё время был использован. «С завистью на наших коров смотрят англичане», говорил о. Наум. И что же?! Англичане присылали парламентера, прося скота, а когда им отказали, отвечали с досады пальбою ядрами. Эти советы Старца и весьма поучительны. В них сказалась и типичная черта карельского жителя: его сообразительность и строительное искусство, а известно, что в прежние века карелы успешно плотничали по всей Руси и в летописях часто при именах плотников были прибавки: «корелянин». Но ещё более дороги эти советы, как показатели его великой, пламенной любви к обители и Родине. Правда, тогда эти советы были непонятны. Но и они пригодились. Когда гроза нашествия врагов грянула, и все невольно растерялись, тут то и были вспомнены советы Старца и сделались они руководящими. Эти практические советы были применены, и обитель не потерпела большого ущерба. А сознание, что это нашествие было предвидено святым человеком и им же даны отрадные уверения в конечном торжестве, – оно укрепило дух бодрости и светлой надежды. Старец же, предсказывая нашествие англичан, всегда в конце говаривал, что Господь не до конца прогневается над отечеством. Месяца за три до смерти он раз стоял на паперти Преображенского собора, обернулся лицом на запад, долго смотрел вдаль, поднял взоры кверху и стоял как бы потрясённый каким-то видением, а потом промолвил: «очень жарко здесь будет». Впоследствии одно ядро попало в край чудотворного образа Знамения Пресвятой Богородицы. «Бог милостив и святые Угодники сохранят свою обитель от беды и погибели», часто повторял святой прозорливец....
Старец в это время быстро ослабевал. Он точно спешил сделать все нужные предостережения и распоряжения на день испытания, а сам готовился уйти туда, где ангелы и святые Божьи человеки, чтобы у Престола Господня вместе с Преподобными Первоначальниками и всеми позднейшими подвижниками обители ходатайствовать за неё и Родину в приближавшуюся тяжёлую годину Севастопольской обороны!
1853 г. был последним в жизни о. Наума здесь. Он до последних дней ходил в храм и на послушание своё и был так духом бодр, что никто и не ожидал такой скорой его кончины. За четыре дня до смерти он был крайне бледен и едва дошёл до церкви. За два дня до смерти он, едва передвигая ноги, за вечернею, едва мог зажечь свечу пред иконою Божией Матери. Один инок поспешил помочь ему. «В последний раз сам зажгу» сказал он, и действительно, после этого уже не был более в церкви. Ему было приставлено для услуг два послушника, но он сам себе служил до самой смерти. За сутки до кончины он вошёл в озеро до пояса, но выйти не мог: его вывел встретившийся инок. Вечером было совершено елеопомазание, а на другой день после литургии приобщили его Св. Христовых Таин. До последнего вздоха он тихо творил молитвы. Братия приходили, молча прощались с ним, не нарушая его молитвенного подвига. В 2 часа пополудни большой монастырский колокол редкими ударами возвестил, что дух подвижника покинул свою ветхую храмину плоти. Это было 10 июня 1853 г.
12 июня его похоронили за алтарем Преображенского собора, близ усыпальницы Преп. Зосимы. Со слезами торжественно отдав последний молитвенный долг, погребла братия своего духовного наставника в ряду настоятелей, а не на братском кладбище. На могиле его положена плита. На плите начертаны слова:
«Блаженни мертвии, умирающие о Господе. Ей, глаголет
“Дух: почиют от трудов своих” (Ап.14:13)».
Вот какого мужа, святого старца, дала наша глухая Карелия! Но он не один. Как светлый луч солнца отпечатлевается в чистой тишине реки ярче и полнее, чем в маленькой мутной лужице, так и в жизни великих духом людей полнее, чем в обыкновенных отпечатлевается учение Евангельское Божественного Искупителя нашего Господа Иисуса Христа. Великие люди и более известны, чем обыкновенные, что вполне естественно. Неудивительно, поэтому, что у нас немного сведений о русских деятелях из карельского племени: племенным происхождением никто не интересуется. И о старце Науме, как кареле только потому и стало известно, что он – один из замечательных подвижников нового времени. Но, конечно, были и другие, в разной степени, подобные ему, как из карельского, так и из других племен. Чтобы не быть голословными, мы укажем на другого подвижника Соловецкого нового времени – о. Зосиму схимонаха, скончавшегося в 1855 г. 23 июня, который происходил из Чудского племени. О нём можно читать в том же «Соловецком патерике», откуда взяты нами сведения и о старце Науме.
Карельское происхождение о. Наума очень дорого для нас в том отношении, что показывает, что русские не только не угнетают племени карел, как стараются доказать то финские сепаратисты, но и дают им все блага истинно-христианской жизни. И нельзя не пожелать, чтобы в будущем это благотворное просветительно-культурное влияние на карел всё крепло и крепло и это племя всё теснее и теснее сливалось с русским народом, против чего собственно и воюют финские агитаторы. А они ведут войну, не гнушаясь средствами, и войну упорную против русских и православия. Что они это делают – неудивительно. Малое племя финнов, вкусившее западного культурного блага, возгордилось в тиши и преисполнилось мечтами о своём великом финском государстве. А своих сил мало. Вот и надо сродные по племенным, но чуждые по духовному устроению племена карел, лопарей, чуди, сначала им офиннить, а потом забрать под своё влияние и чисто русские области. К этому и направлены все старания финляндских деятелей. Желающие познакомиться подробно с этим делом, могут обстоятельные сведения найти в «Очерке деятельности Православного Карельского Братства св. Вел.-Муч. Георгия в Олонецкой губернии», в отчётах за 1907–1909 г.г. Карельского Братства, Олон. отд. и Арх. отд. «Беломорского Братства Архистр. Михаила», и др. изданиях братских. Поэтому мы ограничимся лишь самым кратким обзором деятельности панфинистов. Не только в пределах Финляндии всеми мерами стараются лишить карел православия и русского влияния, по делаются хищнические набеги наиболее ретивых финнов и в пределы Олонецкой и Архангельской губерний. Под видом путешественников, коробейников, учителей, странствуют по нашим дебрям проповедники отчуждения карел от России. Они поносят все русское: и веру, и жизнь, и порядки. В тысячах распространяют на карельском, русском и финском языках разные книжки и листки с возмутительными нападками на православие, самодержавие и т.д. Стараются всеми мерами выжить каждого русского из Финляндии и Карелии. Школы в карельских местностях Финляндии наполнены ненавистниками России и всего русского. Всего и не перечесть, что делается в Финляндии, а порою вылазками и в соседних наших губерниях. Действуют иезуитски: сначала отучают от порядков русской жизни, а потом заменяют православную веру лютеранством.
Опасность тем более велика, что наш север в силу многих общегосударственных причин в прошлом был забыт и жить не только карелам, но и русским здесь было тяжело. Духовное просвещение на местах не могло быть поставлено хорошо. Экономически край тесно был связан с Финляндией. Следы этого неустройства очень сильны и теперь. А это значительно облегчает деятельность панфинистов. Два года тому назад образовалось Православное Карельское Братство для Финляндии и Олонецкой губернии в честь Св. Великомуч. Георгия, а в Архангельской – Беломорское в честь Архистратига Михаила. Братство усердно и успешно ведёт своё дело. Но полагать всё на одно Братство, мало. Братство сильно лишь сочувствием и содействием нашего общества. И долг каждого, как карела, так и русского помочь посильно святому делу охранения Родины. Борьба с панфинскою пропагандою – есть ничто, как именно охрана нашей Родины! А защищать Родину долг каждого. К чему стремятся панфинисты? Изгнать православие. Это значит – заменить истинное христианство, апостольское – непрерывное предание и Писание священное, значительно повреждёнными позднейшими его пониманиями, каково и есть лютеранство. Потом – стремятся к отделению от Самодержавной России – что значит: вместо Богопоставленного Царя и его слуг подпасть под власть толпы, ибо кто не знает, что в конституционных государствах не все лучшие люди попадают в «народные избранники», а члены разных партий, чаще всего противохристианских. Деятельность же их не сдерживается в должных размерах Царем Самодержавным. И сколько горя от того.... Стремление к отделению от России выражается в изгнании всего русского. Это – поход против господства русской народности. А каково жить под властью финнов, то ярко показывает прошлое карельского племени, так много пролившего крови за свою веру православную. Бот почему все, кому только дорога святая Вера наша и Родина, должны все силы свои принести на благо Родины и всемерно помочь труженикам Братства. Помощь эту русские люди могут оказать самым разнообразным способом. Здесь нужны храмы и школы, библиотеки. Всякая денежная лепта, всякое пожертвование дорого здесь. И икона семейная, и духовный журнал за старый год, и книга хорошая – всё пойдёт на пользу. Теперь трудами Братства обитель Афанасиево-Сяндебская превращена в женскую. Одно это сколько даёт места для образованных девушек и женщин, не избравших семейной жизни, но имеющих медицинское, хозяйственное и иное полезное образование, которые здесь могут принести истинно великую пользу. Здесь нужны дороги, хозяйственные улучшения. Какое место молодым людям с техническим образоварием, где они могут поистине быть созидателями величия и культурной мощи родной земли. Нужны больницы, приюты. Сколько места тут всякой доброй душе принести свою лепту. И кто знает, если бы поболее было Немчинкиных, не было ли бы и поболее отцов Наумов?! Умирает ли у кого дочь невеста. Остаётся приданое. Отчего бы в память дорогой дочери не отдать всё это сюда, на бедных карельских сироток. Умирает ли единственное дитя. Вместо богатого мраморного памятника, под которым так тяжело косточкам дитяти, отчего бы не создать на эту сумму, какой стоило построение мавзолея, школы в убогой Карелии. Правда, это не так видно. Но не видно у людей, а на небе виднее... Умер жених, или невеста – отчего бы оставшейся в живых любящей душе не отдать себя на служение в этом краю, чтобы таким путём создать себе и почившему другу светлую храмину в беспечальных небесах. Мало ли есть и других способов помощи здесь русского человека. Всего не указать. Сердце, любящее веру Христову и ближних, само найдёт новые и новые пути полезного содействия...
Но наряду с русскими и сами карелы должны оберегать своё сокровище: веру истинную православную и жизнь среди русских, длящуюся уже много веков. И прежде всего – долг карел: оберегаться от финских возмутителей. Затем – нужно приложить всё своё старание к подъёму своей нравственной и трудовой жизни. А самое главное и самое нужное, это самим и взрослым, и мужчинам и женщинам, научаться говорить по-русски. Детей же прямо таки надо растить в русском говоре. Карельский язык – бедный и сколько на него не переводите книг, все-таки из русского языка многих и многих заимствований не избежать. Финны те прямо-таки стараются поскорее перевести карел на финский язык. Правда, теперь Св. Синод прибавил содержание священникам карельских приходов и те должны знать карельский язык. Это как раз то, чего в своё время горячо желал старец о. Наум. Но – это мера временная. Всех книг на карельский язык не перевести, ни с русского, ни с финского языков, сколько бы ни старались. На это не хватит ни сил переводческих, ни средств. Несравненно легче и лучше, когда все карелы станут в совершенстве владеть сами русским языком. Когда, скажем, к примеру, село находит новую хорошую землю, то что делает? все снимаются с издавна насиженных мест и едут часто за тысячи вёрст на новые места. И это вполне разумно. Или когда, даже не вдали, найдут хорошее рыболовное озеро, то не станут копать канала, чтобы с водою поближе подходила рыба к их речке. А переселятся поближе к озеру и на воле ловят уже рыбу. Рыба ищет где глубже, а человек – где лучше. Так и в отношении языка. Нужно, чтобы и сами учились и детей учили. Старец о. Наум уже в зрелых летах изучил русский язык и как был рад, что овладел этим сокровищем. Кому, как не матери и отцу дороги дети и никто не желает добра им, как родители. Из любви к детям, из любви к святой церкви, и должны все карелы усердно изучать русский язык. Когда это будет сделано, какая сокровищница знаний и для вечной жизни и для временного счастья откроется целому племени?! Жизнь святого старца о. Наума да послужит примером для всех карел. Его молитвами да крепнет в твёрдой преданности святой вере православной и русскому народу всё карельское племя. Его молитвы да будут споспешествовать в этом святом подвиге. И да будет вечно у русских и карел память Праведного сего с похвалами.
Архимандрит Никодим