Глава 6. Время испытаний: лето 1922 г.

Начало архипастырского пути епископа Петергофского Николая пришлось на время грозных испытаний для Российской Православной Церкви. В мае 1922 г. в ней начался обновленческий раскол, к возникновению которого напрямую были причастны власти, желавшие раздробления и ослабления Церкви. Вождями обновленчества заявлялась широкая программа реформ в богослужебной и канонических областях, первоначально даже и в вероучительной. Вскоре многие требования радикального характера самими же обновленцами были дезавуированы, но по Российской Церкви был нанесен сильнейший удар.

Обращаясь к предыстории раскола, следует напомнить, что в Российской Церкви со времени Поместного Собора 1917–1918 гг. укреплялось выборное начало, происходили избрания архиереев паствой и наместников монастырей их насельниками, организовывались съезды монашествующих и т. д. Значительное оживление приходской жизни, связанное во многом с деятельностью митрополита Вениамина, наблюдалось и в Петроградской епархии. Выше говорилось о введении в соборные и храмовые богослужения по инициативе священномученика Вениамина чинов Воздвижения Креста Господня и Погребения Божией Матери, пассий и пр. В храмах епархии широко практиковалось народное пение, использовался русский язык при чтении часов, шестопсалмия и пении акафистов. По благословению владыки Вениамина один из руководителей Александро-Невского братства архимандрит Варлаам (Сацердотский) перевел на русский язык каноны утрени всех Двунадесятых праздников.

Святейший Патриарх Тихон, первоначально одобрительно относившийся к подобным инициативам, позже пришел к выводу, что введение в богослужение даже незначительных изменений должно решаться всею церковной полнотой и относится к компетенции Поместного Собора. Когда же новшества стали широко распространяться по епархиям, Первосвятитель прибегнул к прещениям, издав 17 ноября 1920 г. соответствующее послание. С этим посланием Святейшего не согласились многие священнослужители северной столицы, ратовавшие за оживление церковной жизни, в том числе и архимандрит Николай (Ярушевич). К митрополиту Вениамину направилась делегация петроградского духовенства, возглавляемая наместником Александро-Невской лавры. Стоит отметить, что пятеро других членов делегации вскоре окажутся в первых рядах раскольников, а протоиерей Александр Введенский впоследствии станет первоиерархом обновленческой организации. Впрочем, будущий «первоиерарх» давно был известен своими либеральными взглядами: еще в марте 1917 г. он стал секретарем Всероссийского союза демократического православного духовенства и мирян, а в годы Гражданской войны пытался заручиться поддержкой властей для будущей борьбы «прогрессивного» духовенства с иерархией. Как вспоминал Введенский, сочувствия у владыки Вениамина члены делегации не встретили, но митрополит все-таки благословил их «служить и работать по-прежнему, невзирая на волю <Патриарха> Тихона. Это был своего рода революционный шаг со стороны Вениамина. По другим епархиям декрет Тихона принимается к сведению и исполнению»²⁷².

Но уже 20 декабря 1921 г. священномученик Вениамин издал обращение к пастырям Петроградской Церкви, в котором предлагал при совершении богослужений обязательно руководствоваться указаниями, принятыми на собрании благочинных храмов Петрограда, отредактированных митрополитом и напечатанных в Православном календаре на 1922 г.²⁷³. Тем самым владыка фактически отменил данное им годом ранее благословение группе священнослужителей, очевидно, усмотрев в их деятельности отсутствие духа подлинной церковности.

К сожалению, некоторые «ревностные не по разуму» пастыри проявили непослушание священноначалию. Движимые не только стремлением оживить богослужебно-приходскую жизнь, но и уязвленным честолюбием, они вошли в тесный контакт с представителями советской власти, готовившей массированное наступление на Церковь. Еще 24 февраля 1919 г. в составе ВЧК был образован секретный отдел, одной из задач которого ставилась борьба с «враждебной деятельностью церковников и сектантов», для чего создавалась сеть информаторов и агентов в церковной среде. В 1921 г. эти функции перешли особому «церковному» отделению секретного отдела ГПУ, усилившему агентурную работу среди амбициозного духовенства и мирян.

Поводом к антирелигиозной кампании стали трагические последствия страшного голода в Поволжье. 23 февраля 1922 г. был издан Декрет ВЦИК об изъятии местными Советами для помощи голодающим церковно-богослужебной утвари, несмотря на то, что Российская Православная Церковь еще в 1921 г. для помощи голодающим собрала значительную сумму. 28 февраля Святейший Патриарх Тихон в своем послании назвал насильственное изъятие богослужебных предметов святотатством и запретил церковным общинам передачу церковных предметов, при этом верующие призывались к милосердию и щедрости при сборе других средств. Изъятие церковных ценностей началось с кровавого столкновения в Шуе. В Петрограде митрополит Вениамин, стремясь избежать подобных конфликтов, занял компромиссную позицию, согласившись уступить ценности, но без насильственного изъятия, как вольную жертву, о чем и сообщил в своем послании от 5 марта 1922 г. С городскими властями было достигнуто компромиссное соглашение, сорванное по вине последних. 14 марта началось «силовое» изъятие церковных ценностей из храмов северной столицы, сопровождавшееся столкновением с верующими. Это дало властям повод обвинить Церковь в антисоветской деятельности. 25 марта в петроградских газетах было опубликовано провокационное воззвание 12 наиболее лояльных по отношению к властям священнослужителей, укорявших своих собратьев в контрреволюционности и политической игре на народном голоде.

И все же в городе на Неве изъятие церковных ценностей проходило относительно спокойно, без пролития крови²⁷⁴. В своем послании от 14 апреля Петроградский архипастырь подтвердил готовность уступить церковные ценности, кроме всенародно чтимых вместилищ святых мощей с их украшениями – за них должен был вноситься выкуп. Верующие стали собирать золотые и серебряные монеты и украшения, чтобы выкупить изъятые церковные сосуды и богослужебные предметы. Так, в счет выкупа церковных ценностей лаврских храмов к 20 мая 1922 г. было собрано более 11 пудов лома драгоценных металлов²⁷⁵. Стремясь спровоцировать Петроградского святителя на «контрреволюционный выпад», власти назначили на 12 мая 1922 г. вскрытие мощей и изъятие раки св. князя Александра Невского. По этому вопросу наместник лавры епископ Петергофский Николай 8 мая ездил в Смольный²⁷⁶. 12 мая делегаты от фабрик и заводов, красноармейцы и представители советской власти по особым пропускам прибыли в Свято-Троицкий собор Александро-Невской лавры, где их ожидали митрополит Вениамин, епископ Николай и представители верующих. Остатки схимы святого благоверного князя и частицы его мощей извлекались исключительно священнослужителями. Ковчежец с мощами был опечатан и передан в алтарь собора, а серебряная рака была изъята и по частям перевезена в Эрмитаж. Несмотря на истерию в прессе, вскрытие мощей св. князя Александра Невского прошло достаточно спокойно, что подтвердил епископ Николай на допросе 19 мая²⁷⁷. Вызванный в этот день в Петроградское ГПУ в связи с этим процессом и по вопросу изъятия церковных ценностей из храмов лавры (владыка подтвердил, что и здесь происшествий не было), он был быстро отпущен, несмотря на то, что к тому времени на него в ГПУ уже поступило несколько доносов.

В это же самое время власти нанесли удар по Церкви изнутри. 8 мая 1922 г. в Москву из Петрограда прибыли несколько представителей «прогрессивного духовенства». После консультаций с ГПУ протоиерей Александр Введенский, священники Владимир Красницкий, Евгений Белков и псаломщик Стефан Стадник 12 мая были допущены к находившемуся под домашним арестом Патриарху Тихону и потребовали у Первосвятителя отказаться от Патриаршей власти, мотивировав свое требование невозможностью исполнения Патриархом своих обязанностей и необходимостью созыва нового Поместного Собора для устройства церковных дел в новых исторических условиях. Святейший ответил, что готов временно во главе Церковного управления поставить или митрополита Ярославского Агафангела, или митрополита Петроградского Вениамина. 18 мая Патриарх Тихон разрешил вновь посетившим его священнослужителям лишь создание канцелярии до прибытия владыки Агафангела. Но планы «реформаторов» были значительно масштабнее. 19 мая начало функционировать созданное обновленцами неканоническое Высшее церковное управление (ВЦУ). А 29 мая в Москве раскольники организовали т. н. «Живую церковь» и приняли решение готовить «Поместный собор» для закрепления церковной реформы.

По епархиям стали распространяться тревожные слухи. После возвращения из Москвы одного из членов Петроградской делегации, псаломщика С. Стадника, с ним встретился епископ Петергофский Николай. 23 мая он информировал митрополита Вениамина, в тот день служившего в храме Богословского института, что Стадник не сообщил ничего определенного и лишь указал, что Патриарх передал некие письма митрополитам Агафангелу и Вениамину²⁷⁸. А когда 26 мая в Александро-Невскую лавру явился «полномочный ВЦУ» протоиерей А. Введенский, пытавшийся склонить на свою сторону Петроградского святителя, владыка Вениамин не стал вступать с ним ни в какие переговоры, сказав, что он не позволит учинять священникам своей епархии самочинного сборища и что Введенский, Красницкий и Белков подлежат отлучению от церковного общения впредь до раскаяния²⁷⁹.

Желания принести покаяние в антиканонических деяниях обновленцы не изъявили. В день Святого Духа 28 мая в Николо-Богоявленском соборе митрополит Вениамин зачитал постановление, которым они отлучались от церковного общения. В ответ ВЦУ 30 мая «отстранило» владыку от Петроградской кафедры, а в печати началась травля святителя. Обновленцы именовали его врагом народа и обвиняли в отказе пожертвовать церковные ценности на нужды голодающих²⁸⁰. Накануне этого беззаконного деяния, 29 мая Введенский вновь появился в Александро-Невской лавре, на этот раз в качестве сопровождавшего руководителя процесса изъятия церковных ценностей в Петрограде И. Бакаева. Последний, ранее являвшийся председателем Петроградской ЧК, был известен суровостью нрава и склонностью к жестким мерам. Митрополит Вениамин, 18 мая уже допрашивавшийся по делу о «сопротивлении изъятию церковных ценностей» и давший тогда подписку о невыезде, на этот раз был помещен под домашний арест. Мельком увидев стоявшего в коридоре митрополичьих покоев А. Введенского, сына которого он некогда крестил, святитель произнес: «Как все это похоже на Гефсиманский сад»²⁸¹. 4 дня подряд Введенский с Бакаевым безуспешно требовали от владыки снять наложенное им прещение – митрополит был непреклонен. В эти дни лишь епископу Николаю, как наместнику лавры, было разрешено навещать Предстоятеля Петроградской епархии.

С 30 мая, вопреки требованию ГПУ, чтобы вопрос о замещении Петроградской кафедры оставался открытым, во временное управление епархией вступил первый викарий – епископ Ямбургский Алексий (Симанский). Введенский, стараясь добиться отмены наложенного на обновленцев отлучения, попытался воздействовать на викариев. 1 июня по инициативе И. Бакаева и А. Введенского епископы Ямбургский Алексий, Кронштадтский Венедикт (Плотников), Петергофский Николай и Ладожский Иннокентий (Тихонов) собрались в покоях владыки Алексия в Александро-Невской лавре, где Введенский ультимативно потребовал от них снятия наложенного митрополитом Вениамином отлучения. По этому вопросу между викариями возникло разномыслие. Ведь и само отлучение, как утверждал в конце июня один из служащих лавры в письме-доносе А. Введенскому, было составлено епископом Иннокентием (Тихоновым) и по его же настоянию обнародовано владыкой Вениамином, в то время как епископы Алексий и Николай умоляли митрополита не делать этого²⁸².

О ходе совещания викарных Преосвященных рассказал в своих воспоминаниях известный петроградский протоиерей Михаил Чельцов, опиравшийся на свидетельство владыки Венедикта (Плотникова). От принятия ультиматума властей и обновленцев все иерархи вначале отказывались, ссылаясь на общецерковные правила, согласно которым снять прещение мог только митрополит Вениамин. «Введенский требует, Бакаев настаивает и грозит, викарии не сдаются. Не один час толковали. Алексий сдавался на разрешение и склонял к тому прочих викариев. Николай все время молчал. Венедикт сильно, но тактично не соглашался, а Иннокентий резко и категорично отказывал. В конце собрания даже и Николай сказал, что не согласен дать разрешение на священнодействие Введенскому. С этим концом все разошлись по домам.

А наутро, к своему ужасу и удивлению, читают в газетах о снятии запрещения с протоиерея Введенского епископом Алексием»²⁸³. Преосвященный Алексий за это единолично принятое решение неоднократно подвергался критике, но, представляется, что нет оснований сомневаться в искренности его намерений, о которых он поведал в письме от 2 июня к духовнику: «Страшно тяжело все эти дни. Вы не можете представить, как разрывается все мое существо. Митр[ополит] сегодня ночью увезен куда-то. Скоро суд, на коем будет повторение того, что было в Москве. Положение грозное.

Чрезвычайное решение по снятии отлучения с Пр[отоиерея] Введенского явилось неизбежным. Б[ыть] может, этим охранится безопасность тех многочисленных несчастных, которые стоят у раскрытых могил».²⁸⁴ В ночь с 1 на 2 июня 1922 г. митрополит Вениамин, отказавшийся выполнить требование Введенского и Бакаева, был арестован Петроградским ГПУ. Следом были арестованы епископы Венедикт и Иннокентий, заведующий митрополичьей канцелярией протоиерей Михаил Чельцов и помощник секретаря митрополита Л. Н. Парийский. Вместе с ними был взят и наместник Александро-Невской лавры епископ Петергофский Николай, первый ордер на арест которого был выписан ГПУ еще 30 мая 1922 г., повторный – 1 июня²⁸⁵. Арестованных разделили и доставили в разные тюрьмы города. Были серьезные основания считать, что власти пойдут на самые жесткие меры по отношению к обвиняемым в сопротивлении изъятию церковных ценностей – Введенский и Бакаев угрожали митрополиту Вениамину судебным процессом с вынесением смертного приговора, а за две недели до того Политбюро РКП(б) утвердило 6 смертных приговоров из 11, вынесенных на аналогичном московском церковном процессе. Возможно, епископу Алексию было дано обещание сохранить жизнь Петроградскому святителю и освободить других заключенных в случае принятия отлученных клириков в церковное общение. Не случайно находившийся тогда в заключении настоятель Казанского собора протоиерей Николай Чуков сделал 3 июня 1922 г. в своем дневнике следующую запись: «Преосвященный Алексий снял отлучение с Введенского, дабы облегчить положение заключенных. В частности, ему будто бы обещано мое освобождение». А на следующий день о. Николай записал в дневнике, что о его освобождении из заключения епископ Алексий вел переговоры с Введенским²⁸⁶.

Состоявшееся 5 июня под председательством Преосвященного Алексия в помещении Богословского института собрание духовенства Петроградской епархии, на котором присутствовало более 150 священнослужителей, признало законной власть епископа Ямбургского и приняло решение просить советскую власть об освобождении владыки Вениамина, обязавшись взять его «на поруки».²⁸⁷ Епископ Алексий, сам в 1920 г. в Новгороде приговоренный к 5 годам лишения свободы условно за контрреволюционную пропаганду, старался обезопасить Петроградского архипастыря от возможных политических обвинений. Но именно обвинение в контрреволюционности, которое в то время могло повлечь самые серьезные последствия, использовали обновленцы, стремившиеся с помощью лжесвидетельств и доносов поскорее убрать со своего пути священноначалие и верное законной церковной власти духовенство. Так, В. Красницкий писал на страницах журнала «Живая церковь» (обновленцы сразу же получили возможность выпуска периодических изданий, чего Российская Церковь была лишена уже несколько лет): «Петроград оказался первым городом, где церковная буржуазия осмелилась на отлучение от Церкви церковных революционеров. <.. > На пастырском Собрании 5-го июня духовенство совершенно не признало произошедшего переворота и не только не поддержало революционеров <обновленцев>, пытавшихся взять управление епархией от викарного епископа Алексия, но еще послало двух своих наиболее реакционных представителей в Москву, которые желали непременно войти в личные сношения с патриархом Тихоном и получить от него полное одобрение своему контрреволюционному выступлению».²⁸⁸ Позднее обвинение в контрреволюционности раскольники использовали и против епископа Петергофского Николая. Власти же, заинтересованные в углублении кризиса в Церкви, не медлили с репрессивными мерами в отношении верного законной церковной власти духовенства.

Как вспоминал протоиерей Михаил Чельцов, оказавшиеся в заключении священнослужители полагали, что основной интерес следствия вызовет их отношение к обновленчеству, развивавшемуся при прямой поддержке властей²⁸⁹. Это предположение подтвердилось уже в ходе первых допросов. Так, хотя епископ Петергофский Николай проходил по делу «Петроградских православных братств», допрашивавшего его следователя интересовало в первую очередь его отношение к посланиям митрополита Вениамина от 5 марта и 14 апреля 1922 г. и к посланию владыки от 28 мая об отлучении обновленческих священнослужителей. Ответы владыки Николая были довольно уклончивыми. Послание Петроградского архипастыря от 5 марта он назвал правильным, поскольку в вопросе об изъятии церковных ценностей митрополит Вениамин был связан распоряжением Патриарха Тихона; в послании же митрополита от 14 апреля, ни в чем не противоречившего предыдущему, имелись некоторые упущения в разъяснении первого письма. Об отлучении от Церкви вождей раскола епископ Петергофский высказался не менее дипломатично: «Платформу действий протоиерея Введенского о недопущении политики в церковной жизни и лояльности всем законам и декретам Республики считаю совершенно правильной. Послание митрополита от 28/5 к пастве – не отлучение, а как предупредительная мера – в этом послании ничуть не говорится о лишении сана».²⁹⁰ Следует согласиться с предположением М. В. Шкаровского, что этим ответом владыка пытался облегчить участь митрополита Вениамина, истинной причиной ареста которого было наложенное им на обновленцев прещение²⁹¹.

Епископ Николай также показал, что в Александро-Невском братстве он не состоял и не состоит, о различных слухах вокруг него ему ничего не известно. Из его показаний следователь сделал вывод, что, хотя владыка действительно не принадлежал к братству, но отлично знал о его деятельности и не считал нужным поделиться этими сведениями с ГПУ²⁹². В это время были арестованы почти все руководители Александро-Невского братства, и следствие, возможно, рассчитывало получить некоторую компрометирующую их информацию от наместника лавры, но безрезультатно. Уклончивые ответы архиерея, по-видимому, убедили следователей в его аполитичности, и уже 3 июня он был освобожден, возможно, дав подписку о невыезде за пределы Петроградской губернии. Отметим, что хотя в следственном деле имеется «талон на немедленное освобождение Ярушевича Н. Д», датированный 7 мая 1922 г., этот очевидный анахронизм является лишь одной из неточностей, характерных для документов ГПУ того времени²⁹³. Обвинение в антисоветской деятельности было полностью снято с епископа Николая 13 сентября 1922 г.

Как прикровенно отмечал протоиерей Николай Посунько, «первые дни святительства нашего Владыки были омрачены тяжелыми переживаниями его любвеобильной души. Чего стоило ему перенести весною 1922 года разлуку со своим архипастырем-митрополитом и другими собратьями Владыки».²⁹⁴ Стремительный рост влияния «прогрессивного духовенства», растерянность епископа Ямбургского Алексия (Симанского) грозили обернуться хаосом в Петроградской епархии. Митрополит Николай впоследствии вспоминал, что в июне 1922 г. церковная власть в Петрограде лишь номинально принадлежала епископу Алексию, который дела епархии так и не принял, проживая в немом «затворе» у своего отца на Дворянской улице²⁹⁵. Впрочем, трудно осуждать за бездействие Преосвященного Алексия, оказавшегося в крайне тяжелом положении: митрополит и двое викариев были арестованы, Епархиальный совет не действовал, связь с законной Высшей церковной властью отсутствовала, сам он подвергался критике духовенства и мирян за единоличное снятие отлучения с обновленцев. 5 июня протоиерей Николай Чуков записал в дневнике, что, по его сведениям, собрание викарных епископов высказалось за недостаточность полномочий ВЦУ, в то же время отметив: «Я очень не завидую Преосвященному Алексию, что он на свободе в это крайне ответственное время. Осуждений кругом много, а помочь некому. И наши отцы здесь только осуждают, а как выйти из положения – не говорят, потому что не знают». День спустя отец Николай подтвердил в дневнике, что общество очень настроено против епископа Алексия²⁹⁶.

А Преосвященный Николай Петергофский в отношении «церковных революционеров» избрал тактику «задержек и проволочек», в полной мере проявив свой дипломатический талант. Авторы известных «Очерков по истории русской церковной смуты» А. Левитин-Краснов и В. Шавров характеризовали действия владыки в тот период следующим образом: «Епископ Николай несколько напоминал (по наружности), когда был молодым, портреты Александра I. Еще больше походил он на него внутренне: совершенно очаровательная любезность, ласковость, приветливость и за всем этим непроницаемая скрытность и тонкий дипломатический расчет. <.. .> Тактика отсрочек и оттяжек применялась им необыкновенно умело и ловко, чему в значительной мере способствовала природная уклончивость его характера».²⁹⁷ Какие бы общие интересы ни связывали его в недавнем прошлом с А. Введенским и другими вождями церковного раскола, в беззаконных действиях обновленцев слишком легко угадывалась прежде всего жажда удовлетворения нереализованных амбиций. В. И. Алексеев приводит отзыв одного американского профессора-эмигранта из России, бывшего гимназическим товарищем Б. Ярушевича и оставшегося близким к епископу Николаю лицом в начале 1920-х гг.: «Епископ Николай считал Введенского и других обновленцев авантюристами. Несолидность церковных революционеров была слишком очевидна блестяще образованному епископу и не могла ни с какой стороны увлечь его».²⁹⁸ Для специалиста в области канонического права, каковым являлся Петергофский владыка, несоответствие инициатив «реформаторов» церковным канонам было слишком очевидным.

К концу июня 1922 г. ситуация в Петроградской епархии стала критической. 24 июня из Москвы прибыл В. Красницкий и ультимативно потребовал от Преосвященного Алексия признать ВЦУ и вступить в обязанности председателя обновленческого Петроградского епархиального управления (ПЕУ), которое должно было возникнуть в ближайшее время. Владыка Алексий подал в ВЦУ прошение об отпуске, в котором писал, что ввиду настоящих условий признает для себя невозможным дальнейшее управление Петроградской епархией, каковые обязанности с сего числа с себя слагает. Не дожидаясь ответа, он покинул пределы епархии, уехав в Псков. 26 июня в Москве без пострижения в монашество был рукоположен во «архиепископа Петроградского и Гдовского» протоиерей Николай Соболев, настоятель Введенской церкви на Петроградской стороне. 28 июня было образовано обновленческое Петроградское епархиальное управление, в тот же день состоялось собрание благочинных Петрограда, которое 14 голосами «за» при пяти воздержавшихся признало лозунги «Живой церкви» – женатый епископат, пресвитерское церковное управление под председательством епископа и пр.²⁹⁹ 1 июля ВЦУ официально устранило епископа Алексия от церковного управления, согласно поданного прошения³⁰⁰. В Петрограде на свободе остался единственный законный епископ – Преосвященный Николай Петергофский, так как епископ Лужский Артемий признал обновленцев. Характеризуя этот период деятельности владыки Николая, протоиерей Николай Посунько дипломатично указал: «В архипастырских заботах по управлению викариатством пролетело лето 1922 года; произошел братский разрыв с епископом Артемием».³⁰¹

Еще 17 июня, согласно резолюции Преосвященного Алексия, епископ Николай вступил в полноправное управление Александро-Невской лаврой³⁰². В тревожные дни церковной смуты нестроения коснулись и прославленной обители. Ранее заседания Духовного собора проходили раз в неделю, но после 16 мая собор был созван лишь 13 июня. Один из монашествующих, игумен Амфилохий, 3 июля перешел в римо-католичество³⁰³. Духовный центр епархии, разумеется, не мог остаться вне поля зрения обновленцев³⁰⁴. Понимая, что в случае открытого сопротивления «реформаторам» лавре будет грозить закрытие, епископ Николай в начале июля предоставил бессрочные (!) отпуска или содействовал переходу в другие храмы насельников, не желавших оставаться в обители при обновленческом начальстве: иеродиаконов Нестора и Серафима (Вавиловых), схимонаха Павла и иеромонаха Варлаама (Сацердотского). Последний возглавил Александро-Невское братство после ареста его руководителей. С уходом о. Варлаама с 15 июля 1922 г. в ведение лавры окончательно перешла Крестовая митрополичья церковь³⁰⁵.

Часть оставшейся братии лавры была настроена прообновленчески, другая часть выступала за внешние уступки обновленцам, но против вступления с ними в евхаристическое общение. К последней партии примыкали духовник лавры архимандрит Сергий (Бирюков) и иеромонах Варнава (Муравьев)³⁰⁶. 12 июля в северную столицу прибыл «архиепископ» Николай Соболев. Было известно, что в ближайшее время он появится в обители. Епископ Николай высказался против приема Соболева в лавре, но его помощник иеромонах Иоасаф (Журманов), занимавший должность казначея, выступил за формальное признание ПЕУ и прием обновленческого архиерея, предлагая в то же время управлять лаврой самостоятельно и не допускать канонических новшеств, опираясь на древнее право ставропигии: ведь Н. Соболев архимандритом лавры обновленческим ВЦУ назначен не был. Следует напомнить, что в синодальный период лавра подчинялась Святейшему Синоду, а после избрания Святейшего Патриарха Тихона – ему, то есть непосредственно Главе Церкви, митрополиты же управляли лаврой не как епархиальные архиереи, а в качестве ее архимандритов.

17 июля «архиепископ Петроградский и Гдовский» прибыл в обитель. Его встречу с наместником лавры авторы «Очерков по истории русской церковной смуты» описали следующим образом: «Епископ Николай вышел из положения со свойственным ему умом и тактом: выйдя навстречу старцу, он публично с ним облобызался, а затем, в качестве гостеприимного хозяина, стал водить по Лавре – и пригласил к завтраку <.. .> Он осыпал Николая Соболева ласками, комплиментами, поцелуями, так что тот уехал совершенно очарованный и, возможно, в первый момент не заметил лишь одной детали: наместник не пригласил его служить в Лавре, – а без этого вся его ласковость не имела ровно никакого значения и ник чему его не обязывала (принимают же архиереи англиканских епископов, однако никакого признания это не означает».³⁰⁷ В действительности, Н. Соболев был встречен иеромонахом Иоасафом и частью братии, епископ Николай лишь наблюдал за ними из окна. Их личная встреча с обновленческим главой епархии состоялась позднее в митрополичьих покоях. Владыка был знаком с Н. Соболевым еще с начала 1910-х гг. – последний был духовником благочиния, в котором служил протоиерей Дорофей Ярушевич. Когда-то отец Николай Соболев был и духовником Введенской гимназии, которую позже закончил Борис Ярушевич. Но во времена церковной смуты былыми знакомствами и привязанностями нередко приходилось жертвовать. Облобызавшись с владыкой Николаем, обновленческий архиепископ стал жаловаться на «тяжелый крест» возглавления епархии в столь непростое время, затем спросил наместника лавры, может ли тот быть его викарием, на что получил вполне отрицательный ответ³⁰⁸.

Позднее обновленцы, обвиняя епископа Николая в нарушении канонов, будут утверждать, что тот якобы признал Николая Соболева, а затем отказался от этого признания, тем самым лишив себя, согласно 13 правила Карфагенского собора, архиерейского достоинства до представления объяснений Собору епископов³⁰⁹. Но когда 25 июля ПЕУ официально уведомило Петергофского архипастыря о вступлении Н. Соболева в отправление обязанностей «главы Петроградской Церкви» и потребовало возношения имени «архиепископа Петроградского и Гдовского» за богослужениями, на следующий день владыка сообщил Духовному собору лавры о своей болезни и передал исполнение обязанностей наместника казначею иеромонаху Иоасафу (Журманову). 27 июля епископ Николай просил Духовный собор, ввиду больших затрат на лечение болезни сердца, выдать ему субсидию, каковая в размере 25 миллионов рублей (не слишком значительная сумма в те времена) и была выдана ему о. казначеем³¹⁰. А 25 августа в ПЕУ поступило следующее заявление епископа Николая: «Будучи вполне и безусловно лояльным в отношении ВЦУ и Петроградского епархиального управления, прошу П[етроградское]» епархиальное управление об оставлении меня в должности Настоятеля Лавры, чтобы я мог продолжать посильную работу в пользу Церкви в новых условиях ее существования. Ввиду же моей болезни и полного переутомления покорнейше прошу о разрешении мне сейчас отпуска в пределах Петроградской епархии на месяц с тем, что я оставляю за собой общее руководство Лаврою во время отпуска».³¹¹

Комментируя этот дипломатический шедевр, А. Левитин-Краснов и В. Шавров подчеркнули, что сумевший «одновременно уйти и остаться; и все признать и не признать ничего» епископ Николай получил возможность воздержаться от сослужения Николаю Соболеву, когда тот в конце августа все-таки начал служить в Свято-Троицком соборе лавры, оставив при этом открытым вопрос о своем признании ВЦУ. Особого внимания заслуживает «каучуковый» термин «лояльность», вокруг которого велось немало дискуссий и во второй половине 1920-х гг. Авторы «Очерков» пришли к выводу, что «термин «лояльность» (добросовестность), который может характеризовать отношение гражданина к своему государству, – совершенно недостаточен, когда речь идет об отношении духовного лица (да еще монаха) к церковной власти, которой он должен быть сыновне, беззаветно предан».³¹²

Следует отметить, что приведенное выше заявление было не единственным обращением иерарха в обновленческие органы церковной власти: 31 июля он подал в ПЕУ рапорт о возведении иеромонаха Иоасафа (Журманова) в сан архимандрита, коего последний и был удостоен 3 августа³¹³. Благодаря гибкой тактике Петергофского владыки, ПЕУ некоторое время продолжало считать его принадлежащим к рядам «прогрессивного духовенства». Но эта же тактика дискредитировала владыку в глазах некоторых пастырей и мирян, настроенных принципиально. Сам митрополит Николай, ознакомившись в феврале 1961 г. с машинописным текстом «Очерков», опроверг сведения о том, что он вступал в первые месяцы церковной смуты в непосредственные переговоры с обновленческими органами церковного управления³¹⁴. Но некоторым петроградским борцам за чистоту Православия для обвинения Преосвященных Алексия и Николая в осквернении обновленчеством было достаточно факта испрашивания ими у ВЦУ и ПЕУ разрешения об отпуске. На этот счет существует любопытное свидетельство протоиерея Михаила Чельцова: «На каком-то собрании духовенства <епископы> Алексий и Николай приносили покаяние перед священниками и были приняты от обновления как православные. Этому покаянию перед священниками как-то не верится, но оно было, это утверждают авторитетные из пастырей».³¹⁵

Следует сказать и об истории утверждения наместником лавры указа ПЕУ, касающегося поминовения законного Петроградского архипастыря: после того, как 4 июля ВЦУ «уволило на покой» митрополита Вениамина, по всем храмам и обителям Петрограда были разосланы циркуляры с требованием о прекращении возношения имени святителя за богослужением³¹⁶. 5 июля губернский революционный трибунал приговорил митрополита Вениамина и еще 9 подсудимых, обвиненных в подстрекательстве верующих к контрреволюционным выступлениям против изъятия церковных ценностей, к Высшей мере наказания, позднее шестерым она была заменена на тюремное заключение. Жестокий и несправедливый приговор Петроградскому архипастырю, которого он искренне любил и которому был обязан очень многим, тяжело переживалось владыкой Николаем. На престольный праздник 12 июля в переполненном Петропавловском соборе Петергофа епископ Николай, которому сослужили более 10 священнослужителей, демонстративно проигнорировав распоряжение ПЕУ, благословил поминовение Патриарха Тихона и митрополита Вениамина, которым по отпусте было пропето многолетие. Уполномоченный губернского отдела ГПУ, информируя руководство об этом событии, отмечал, что настроение у собравшихся было большей частью антисоветским, и просил принять меры³¹⁷. Но когда указанный циркуляр ПЕУ обсуждался на заседании Духовного собора лавры 15 июля, первым решением собравшихся стало постановление «принять к сведению», зафиксированное в протоколе заседания; вероятно, после серьезной дискуссии в том же протоколе несколько позже появилась иная резолюция, написанная другой рукой и чернилами – «и исполнению». 19 июля этот протокол был утвержден епископом Николаем³¹⁸. Вероятно, владыка решился на этот шаг, сопряженный для него с немалыми душевными терзаниями, чтобы избежать до времени открытого конфликта с ПЕУ и полного захвата лавры обновленцами. А митрополит Вениамин и трое других осужденных в ночь с 12 на 13 августа 1922 г. сподобились мученического венца.

Насколько можно судить, с начала августа, еще до своего «ухода с оставлением» в отпуск, епископ Николай участия в делах Александро-Невской лавры практически не принимал. Он отсутствовал на заседаниях Духовного собора 29 июля, 13 августа (на этом заседании и. д. наместника лавры уже значился архимандрит Иоасаф), 1 и 9 сентября³¹⁹. 14 сентября постановлением ПЕУ настоятелем обители был назначен архимандрит Иоасаф (Журманов)³²⁰. Некоторые насельники, не желавшие мириться с засильем обновленцев, но и не хотевшие покидать лавру, стали подавать прошения о выходе за штат. Так, 20 августа помощник епископа Николая по церковно-педагогической деятельности иеромонах Иларион (Вельский) просил Духовный собор освободить его от всех должностей ввиду сильного нервного расстройства, а 13 октября монах Симеон (Сивере) просил ввиду болезни считать его за штатом, но требовал разрешения остаться в своей келье³²¹.

Отстранившись от лаврских дел, в августе 1922 г. епископ Николай продолжал служить в храмах не только Петергофского викариатства, но и северной столицы, где постепенно нарастала оппозиция обновленцам. Так, архиепископ Михаил (Мудьюгин) вспоминал, что в 1923 г., когда самому ему было 10 лет, епископ Николай совершал чин Погребения Божией Матери в храме Зверинского подворья на улице Жуковского³²². Это является очевидным анахронизмом, поскольку в 1923 г. владыка Николай уже находился в ссылке. Разумно предположить, что эта служба в действительности состоялась годом ранее.

К исходу лета 1922 г. многим казалось, что победа обновленцев, пользовавшихся всемерной поддержкой заинтересованных в углублении раскола властей, является безоговорочной: по всей стране более половины Епархиальных архиереев признали ВЦУ. В Петрограде видимым образом торжествовало обновленческое ПЕУ. И все же, было очевидно, что в широкой народной среде идеи «церковной революции» сочувствия не встретили. Многие пастыри и миряне были попросту введены в заблуждение обновленцами, утверждавшими, что они опираются на волю Патриарха Тихона (имя Первосвятителя ВЦУ официально запретило возносить за богослужениями лишь 22 августа) и обещавшими вскоре созвать Поместный Собор для решения всех недоуменных вопросов церковной жизни. Но все чаще раздавались голоса священнослужителей и мирян, требовавших отказа от «реформ» и восстановления законной церковной власти. В городе на Неве эти настроения послужили причиной возникновения движения за чистоту Православия.