архиепископ Никон (Рождественский)

303. Дорогие строки из писем святителя Феофана Затворника

Есть имена, особенно близкие православному русскому сердцу: каждая строка из письма такого человека – нам дорога, как памятник отшедшего к Богу мудрого и любвеобильного наставника в духовной жизни, как бы его отголосок из того, другого мира, куда он ушел.

Таков был незабвенный подвижник-затворник епископ Феофан. Прошло уже более двух десятков лет, а в духовных изданиях и ныне еще появляются его драгоценные письма, и чем-то сердечным, родным, задушевным веет от этого, почти неизменного начала каждого письма: “Милость Божия буди с вами!” Искреннее спасибо тем, кто сохранил для нас его дорогие строки, чего бы они не касались; будто встречаешь живого старца-святителя, когда увидишь в оглавлении той или другой книжки: “Письма Епископа Феофана” к тому-то.

Недавно вышла как отдельный оттиск из “Трудов Киевской Духовной Академии”, книжка протоиерея отца И. Королькова: “Преосвященный Феофан, бывший Епископ Владимирский, и полковник С. А. Первухин в их взаимной переписке”. Особенность этой пере­писки, по справедливому замечанию о. издателя, заключается, в том, что Епископ Феофан не только преподавал С. А. Первухину советы по разным вопросам, но и сам спрашивал у него мнения по вопросам аскетического характера, придавая значение его суждениям. Это – непреложное свидетельство о его глубоком смирении и готовности отсечь свое смышление даже пред мирянином и чрез него узнать истинный путь Божий. Умилительно, напри­мер, читать эти строки великого подвижника-затворника: “Скажите мне, пожалуйста, как молиться. Совсем весь толк в этом потерял. То будто нечто, то совсем никуда негоже. Может быть, книжное дело мешает... но ведь надо же что-нибудь делать? Расскажите, пожа­луйста, как быть?”

В другом письме святитель говорит: “Вы не все сказали. Мне хотелось еще слышать вашу мысль о молитве. Я понимаю молитву чувства, которая и внимание сковывает единым, и благоговейную теплоту дает; но не умею в толк взять, что есть духовная молитва?.. Вообще же я очень скуден опытами духовными, – сознается великий подвижник-святитель (!) – И молитва моя обычно идет дурно. Все уходит ум в пустомыслие. Никак не сладишь. Как его ни тяни, никак не присадишь на место. Вы как думаете?” Как поучительно это смиренное мнение о своем духовном опыте в деле молитвы Епископа Феофана, особенно в наши дни, когда иной, только что надевший на себя рясу монах, уже мнит себя учителем молитвенного делания, пишет целые книги о предмете, коего и краем перста не касался, и в духе гордыни дерзает осуждать не только святителя-затворника, но и всю церковную власть за мнимую ересь, сам будучи близок к ереси!.. Печальное знамение времени, скорбное явление, сви­детельствующее об удалении от животворного духа смирения Христова даже тех, которые должны бы идти впереди других!

Тем же духом смирения и вместе неисчерпаемого благодушия веет и от письма, коим ответил преосвященный Феофан на желание Первухина поселиться близ Вышенской пустыни, чтобы постоянно пользоваться личною беседою с святителем: “Что вы намерены около меня поселиться, не могу одобрить. Самый худой делаете вы выбор. Соблазнов от моей дурной и нерадивой жизни не оберетесь. Речи иногда-таки бывают сносные, а уж дела – Боже упаси! Я затем и в пустыню ушел, чтобы не разорять душ христианских своею дур­нотою и чтоб не ведущих меня хоть словом попользовать, в чаянии, не сжалится ли ради того надо мною Господь и не даст ли хоть под конец жизни дух покаяния в очищение грехов моих – и великих, и бесчисленных”.

Особенною глубиною мысли отличаются те письма, в коих святитель говорит о бестелесности ангелов и души человеческой, в опровержение мыслей епископа Игнатия Брян­чанинова. “Мысли о форме души и ангелов лучше бы отложить в сторону. Лучше уж так говорить: они – дух, а как они есть – не ведаю. Рассуждениями о форме затемняется мысль о духовности. Дух, имеющий протяженную форму, предельность, очертание, подлежащий трем измерениям – в длину, ширину и высоту, – что за дух? Трехмерное протяжение мыс­лимо ли без частей разделяемых? И мыслим ли дух делимый? Следовательно, эти понятия несочетаваемы в одном и том же существе. Если дух, то не протяжен, и если протяженно что, то не дух”. Затем, приведя указания на святых отцов, которых святитель подробно уже разбирал в своей книжке: “Душа и ангел – не тело, а дух”, он говорит: “Остается решить, как они являются в протяженной форме и действуют на вещественные предметы? Лучшее решение, как им Бог определил, так и действуют, так и являются. Беда у нас одна – привычка все оформлять. О чем ни стань рассуждать, все вставляется в форму. И о Боге рассуждать не можем безформно, как ни толкуем себе, что этому не следует быть. Тут мы с собою ничего не поделаем. Остается одно, властно повелеть себе – не смей пространственной формности переносить в мир духовный. Хотя не можешь совершенно отрешиться от этой формности при размышлении даже о духовном мире и даже о Боге, но верь, что там эта категория не приложима”.

Положив это правило “указом”, святитель сознается однако же, что “трудно представить душу или ангела иначе, нежели как они являются. Спросите: кто, рассуждая об них, не воображает их такими? И я это всегда делаю, верно, и вы, и все другие. Признаюсь, мне часто приходит на мысль – не уступить ли тем, которые придают душе и ангелам оболочку тонко­вещественную? Тогда все недоумения относительно формы порешатся сами собою. Есте­ство души и ангелов будет дух, сознательная, свободно-разумная сила, а оболочка эфирная будет придаток к сему естеству, приданный ради необходимости их являться и действовать среди вещественного мира. И св. Максим Исповедник, порицая считавших душу и ангела телом, говорит, однако же: иное дело иметь тело, и иное быть телом. Он будто говорит, что ангел не тело, а имеет тело, по крайней мере, не порицает такой мысли. А я той мысли, что если уж не можем отрешиться от формы при представлении души и ангела, то гораздо рациональнее будет признать их облеченными в тонкое некое тело, нежели признавать их духом и вместе с тем допускать и доказывать, что они имеют и форму протяженную по своей природе, ибо в последнем противоречие себе, а в первом ничего сего нет”.

Святитель, видимо, глубоко вдумывался в вопрос о бестелесности духов, взвешивал все, что собрал в своих писаниях по этому вопросу преосвященный Игнатий и, нет сомнения, если бы последний дожил до того, что писал первый, то они оба сошлись бы в этом вопросе на подобном решении, какое только что приведено нами из письма епископа Феофана. Под­ходя к такому решению очень осторожно и “уступая” в вопросе о некоем “тонком теле”, какое имеют духи для воздействия на мир вещественный, епископ Феофан рассуждает: “Мы не можем ни о чем мыслить без значка, без черты какой-либо, означающей и отличающей мыслимый предмет. На самые отвлеченные идеальные предметы мысль кладет значок и под сим значком их представляет. Даже когда о Боге мыслит и свойствах Его, то же она делает”.

Как эти суждения было бы полезно принять к руководству тем афонитам, к которым, несомненно, относится строгое правило св. Григория Богослова: “Как больному глазами нельзя смотреть на солнце, так и неученому в богословских науках нельзя и учить о новых догматах”. Я разумею имебожников, которые – увы! – дерзнули и самого святителя Феофана обвинять в искажении св. отцов и упорно обвиняют как Вселенских Патриархов, так и наш Св. Синод чуть ли не в ереси.

Есть в письмах строки, очень характерные для самого святителя и поучительные для мирян, внимающих своему спасению. Так в одном письме он говорит: “Я совсем не жил среди молвы житейской. Все один да один. Потому совсем не могу судить, насколько смутительны шум и гам житейский и как держать душу свою прямо при них. – Когда я жил в Питере, помню, хаживал к Бурачку1 по Невскому, задавая себе, не принести ни к нему, ни от него домой никакого впечатления от того, что встречалось на Невском, а вы знаете, что это за толкотня?! – Иногда это удавалось. Бывают состояния, что человек видя не видит, слыша не слышит, оттого что войдет вниманием в иной предмет. Вот сию вещицу надо вам устроить у себя дома, т. е. в сердце. Тогда из пушек пали – и то не слышно. Архимед-язычник – и в вещи не первой важности вошел так глубоко вниманием, что его враги застали углубленным после взятия города, которое без большого шума не могло быть”.

Невольно вспоминается, что когда святитель был в Москве для совета с врачами по случаю болезни своих глаз, то приказывал афонцам Пантелеимоновского подворья, у коих останавливался, чтобы не сопровождали его по городу, а если нужно проводить, по незнанию улиц, то провожатый должен был идти позади, поодаль от него. Иноки так и полагали, что он и в путном шествии бывает погружен в молитву или богомыслие. Об этом с глубо­ким почтением к святителю-подвижнику тогда же передавали мне афонские иноки, жившие тогда в Москве.

Для богослова интересно прочитать мнение епископа Феофана о значении духовных видений: “Видения, пишет он, не суть представление духовного мира, как оно есть в действительности, а только назначаются для того, чтобы дать вкусить сладость оного века и тем очистить вкус души – к духовному и дать ей ощущать горечь всех сластей земных, челове­ческих, не исключая и тех, кои носят имя невинных удовольствий”. “Форма не выражает существа тамошних вещей, говорит он в другом письме, ибо они не похожи на наши, и виде­ния не для того даются, чтобы дать познание, а сердце оторвать от земли. Потому – форму надо в сторону, а все отдавать этой единой цели”. Святитель спрашивает Первухина: что он думает по сему вопросу? Впрочем, в другом месте оговаривается: “Речь о видениях уж не лучше ли оставить? Грешным куда лезть на такую высоту? Я припомнил подобный случай в Скитском околотке. Там старец один в подобном случае сказал: ну, монахи полезли на небо звезды считать и забыли про грехи, кои следует оплакивать”.

В заключение приведем здесь поучительную выдержку о времени празднования Нового года: “О времени Нового года что спорить? От этой минуты, в которую читаете сии строки, до соответственной ей минуты следующего года – ровно год пройдет и прошел уже с подобной минуты прошлого года. И извольте признать сию минуту началом Нового года, и как всякая минута такого же свойства, то всякую минуту и празднуйте Новый год! Есть у свя­тых Божиих мысль, что началом своей жизни должно считать минуту пробуждения страха Божия и решимости угождать Ему. Это есть настоящее начало нового лета. Потом иные учат: каждый день начинай, а иные – каждую минуту начинай, т. е. жизнь-то по Богу. Следова­тельно, каждая минута и да будет для нас началом новолетия духовного... чтоб, непрестанно обновляясь, расти в обновлении жизни по Богу в правде и преподобии истины. А эти граж­данские счеты – как себе хотят, так и пусть считают”.

Не приводим уже известного любителям слова Божия мнения святителя Феофана о переводе Священного Писания Ветхого Завета на русский язык: он крепко держался мысли, что не следует переводить с еврейского, что греческий перевод 70-ти для нас важнее еврейского подлинника.

Вообще письма святителя Феофана к разным лицам всякого общественного положения и звания составляют неиссякаемый источник назидания и читаются с таким захватывающим интересом, что нельзя не поблагодарить всех, кто тщательно сберег их и теперь дает возмож­ность любителям духовного чтения ими пользоваться. Особенно надо поблагодарить Афон­ский Пантелеимоновский монастырь за полное издание не только всех его писем (в 8 выпус­ках, с указателем к ним2), но и всего, что вышло из-под пера великого труженика-писателя о духовной жизни.

* * *

1

Бурачек Степан Онисимович, издатель “Маяка”.

2

      Каждый выпуск 75 к. Адрес: Москва, Никольская ул., часовня великомученика Пантелеймона.


Источник: Мои дневники / архиеп. Никон. - Сергиев Посад : Тип. Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 1914-. / Вып. 7. 1916 г. - 1916. - 188 с. - (Из "Троицкого Слова" : № 301-350).

Комментарии для сайта Cackle