О борьбе христианства с язычеством в России

Славяно-русское язычество ещё не успело совершенно развиться, когда начала распространяться в России христианская вера. Оно застигнуто было последнею на переходной степени от непосредственного поклонения силам и явлениям природы к олицетворению этих сил и явлений в образах личных божеств, от первичного домашнего служения богам к служению им общественному с храмами, определённою обрядностью и сословием жрецов.

Славянин успел выработать в сознании своём образы, личности только для низших богов, олицетворявших русскую природу с её широкими реками и непроглядными лесами, водяных, русалок и леших, также для домовых, божеств семьи и домашнего крова. Эти только божества являются нам с резко обрисованными личностями, с вполне развитою личною жизнью. Имена высших божеств – Сварога, Перуна, Дажбога – не возбуждают в уме никакого определённого представления. Мы не имеем сведений ни об их характере, ни об их личной жизни; в народе они совершенно забыты. Если ясность и подробность, с какими в народе хранится память о низших богах, показывают удивительную живучесть верования, дают право заключать о древности и большем развитии этого верования в язычестве; то, наоборот, забвение высших божеств обнаруживает, что вера в них была сравнительно молода, не успела пустить крепких корней в сознании народа. Так по наружному виду дерева можно догадываться о глубине и крепости его корней. Создание личностей для высших божеств требовало большого отвлечения, малодоступного для детской фантазии и мысли народа.

За областью поэтических сказаний о леших, водяных, русалках, домовых открывается первобытное поле непосредственного служения предметам и явлениям природы. «Можно положительно сказать, – говорит г. Шейпинг в своих очерках славяно-русской мифологии, – что имена и личности божеств играют самую второстепенную роль в нашей русской мифологии. Обоготворение же природы и жизни во всех их многоразличных проявлениях – вот главнейшая основа всех верований нашего язычества. Песни, загадки, пословицы и изречения всякого рода, обычные сравнения и качественные эпитеты носят ещё доселе в языке нашем глубокие следы этого наблюдательного благоговения человека пред вечными законами природы и жизни».

В сохранившихся доселе остатках языческого богослужения непосредственное поклонение природе видимо преобладает над олицетворениями этих предметов, над аллегорическою обрядностью, из которой в развитых верах древнего мира выродились, так называемые, языческие мистерии. Жертвы и молитвы относились непосредственно к солнцу, луне, звёздам, огню, дереву и т.д. Олицетворения носят ещё первичный, наивный характер; вот народ нарядил в сарафан или зипун первый сноп и представил его ликующим именинником; вот топят соломенную чучелу зимы, составляется хоровод около троицкой берёзки – Лады, является на улице комический старик – представитель Ярилы, или с гамом едет на дровнях пьяная Масленица с полуштофом в руках. С другой стороны, все подобные обряды изменяются по месту, времени, по расположению духа толпы, зависят от произвола; они ещё не успели окаменеть, сделаться условными, постоянными и необходимыми, чем отличаются обряды вполне определившейся веры. В одном, напр., месте весенний хоровод кружится около берёзки, в другом – около разряженной чучелы, в третьем – около девушки. Один и тот же предмет празднования выражается в различных образах в начале, средине и конце праздника. Всё это показывает, что богослужение только лишь стало освобождаться от своего первичного, непосредственного характера, допускало произвол, зависело от временного, случайного удобства и вдохновения.

Очень естественно, что у наших предков не было ни храмов, ни жрецов; это, кажется, нужно почитать вполне доказанным положением нашей истории. Храмы и жрецы являются с развитием общественного богослужения. Но у нас самая жизнь в языческое время не развилась до общественности. Когда каждый жил замкнуто с родом своим, на своём месте, то необходимо преобладало домашнее богослужение. Каждая семья молилась отдельно; жрецом был большак семейства; изба была самым обычным храмом. Вот почему в нашей мифологии более всего развит миф о домовом; вот почему также гораздо более сохранилось у нас языческих обрядов зимнего, чем летнего полугодия; зима проводится в избе, среди семьи; летом крестьянин живёт в поле. Семейственность составляет самую отличительную черту русского язычества.

Общественное богослужение было ещё в зародыше. Несколько семейств, даже деревень собирались на игрище «межи селы» и совершали здесь свои обрядовые игры и пиры. Эти сборища стали приурочиваться к определённым местам, реке, озеру, лесу и пр. и наложили на последние печать особенной святыни. Явились боголесья, священные дубровы, камни, криницы, ручьи и озёра, которые доселе пользуются суеверным почтением. Все подобные водные, лесные, горные урочища несомненно были колыбелью общественного богослужения; при дальнейшем развитии язычества мы увидели бы на них языческие храмы. Наиболее замечательными начатками определённых мест богослужения, начатками храмов, служат городища.

Кто же совершал богослужение, когда семьи собирались вместе, когда в общем собрании их терялось значение частных большаков? Ответом на этот вопрос служат русский хоровод, обрядовые игры и русская братчина; в богослужении общественном участвовали все одинаково. Только в немногих случаях нужен был представитель общины: когда, напр., нужно было завести песню, руководить хороводом или игрою, распорядиться общественными приношениями или пиром. Тогда выступало выборное начало. Выбор обыкновенно падал или на девушку, или на старца-патриарха селения, главаря, большака целой общины. Это были жрецы тоже, если можно так выразиться, в зародыше. Такое же значение имели при общественном богослужении певцы, гудцы и прегудницы, гусляры, плясцы и т.п. люди, которые во времена христианские известны под именем скоморохов¹.

Более всех этих представителей общины жреческий характер выразился в классе волхвов, ведунов и ведьм, которые служили переходною ступенью к образованию настоящего жреческого класса². Каждая вера, как бы она ни была вначале жизненна и свободна в своих проявлениях, вследствие односторонне благоговейного отношения к ней людей закаменевает в своих формах и низводится в обрядность всё более и более по мере продолжительности своего существования. Священное действие, вначале свободное, основанное на движении благочестивого чувства одного лица, обращается в обязательный обряд. Благочестивая песнь, излившаяся из сердца одного верующего, естественное обращение его к божеству со словами молитвы превращаются наконец в такую молитву, из которой слова не выкинешь, в заговор и заклятие. В самых словах, в их том или другом сочетании поставляется сила молитвы, преклоняющая богов к милости и исполнению желания. Чем дальше идёт развитие общественного богослужения, тем более развивается эта обрядность его. Не всякий, даже старец, может уже прочитать молитву, употребить именно те слова, какие нужно, и в том именно порядке, в каком определено; не всякий способен выполнить и все подробности обрядового действия. Всё это может сделать только человек, исключительно посвятивший себя свящ. ведению, – ведун, волхв. Ему известны все тайны веры, и его призывают на помощь во всех чрезвычайных случаях, где недостаточною кажется обыкновенная молитва. Но волхв всё-таки далеко не жрец. Чтобы получить последнее значение, ему нужно сделаться постоянным и необходимым посредником между людьми и богами.

С таким запасом верований и с таким богослужением имели войти славяне в семью христианских народов. Нельзя не видеть, как беден был этот запас, как скудна была его обстановка и как слабы были силы этого детского миросозерцания в сравнении с силами и средствами новой веры. О внешней борьбе между старою и новою верою не может быть и речи. Христианские пастыри не встретили себе противников, равных по силам и внешнему положению в обществе, жрецов, которые служат всегда носителями религиозного сознания народа. А без них народ мог выставить только бессознательное, отрицательное противодействие новой вере во имя народной старины, противодействие подземное, не обнаруживавшееся в виде внешней борьбы. Христианские церкви строились на пустом месте; не нужно было расчищать для них место чрез разрушение языческих капищ. Христианское богослужение было первым вполне развитым общественным богослужением на Руси. Своим благолепием оно совершенно затмило убогие языческие сборища «межи селы» с их естественною обстановкою и хороводами; эти сборища сразу явились пред ним одною игрою. Раскрытое, объяснённое и снабжённое всеми средствами византийского образования православие встретилось у нас с бедным и совершенно неопределённым языческим миросозерцанием.

Не пускаясь ещё в обстоятельное исследование дела, можем наперёд сказать, что все Свароги, Перуны, Дажбоги будут забыты при новых верованиях, но что, напротив, низшие собирательные духи, домовые, водяные, лешие, русалки, кикиморы и пр. – останутся целиком в народных поверьях, что новая вера скоро не подавит это благоговейное служение природе. Можем наперёд также сказать, что языческая вера скоро уступит христианству и своих кумиров, и свои богослужебные собрания, всю свою общественную сторону, но не уступит ему другой стороны – внутренней, привычных взглядов на вещи, всех своих принадлежностей, которые были вне её общественного значения. Будучи верою частных лиц, семьи, дома, оно крепко засядет в избе, и отсюда его уже не выживут скоро никакие меры духовной и светской власти, кроме просвещения. Эти меры могут выгнать его только с улицы, с поля, из священного боголесья, но оно особенно и не нуждалось в этих свящ. местах. Почитаем нелишним привести здесь взгляд на этот предмет нашего почтенного историка г. Соловьёва. «Если бы у нас, – говорит он, – язычество из домашней религии успело перейти в общественную и приобрести все учреждения последней, то без сомнения оно гораздо долее вело бы явную борьбу с христианством, но зато, раз побеждённое, оно не могло бы оставить глубоких следов; если бы христианство имело дело со жрецами, храмами и кумирами, то, низложив их, оно бы покончило борьбу; язычник, привыкший к общественному богослужению и лишённый храма и жреца, не мог бы долго оставаться язычником: если бы он вздумал восстановить храм и собрать жрецов, то это было бы явное сопротивление торжествующей религии, которое влекло бы за собою опять явное поражение. Но язычник русский... без сопротивления допустил строиться новым для него храмам, со служителями Божества, оставаясь в то же время с прежним храмом – домом, с прежним жрецом – отцом семейства, с прежними законными обедами, с прежними жертвами у колодца, в роще. Трудно было бороться с тайным служением божествам скрываемым, домашним»³.

Не видя внешней борьбы христианства с язычеством, наши церковные историки утверждали, что христианство было принято нашими предками вдруг и единодушно. Отсюда естественно возник вопрос о причинах этого чуда, о причинах мирного и скорого распространения христианства в России, и на решение его было положено немало труда и изучения. Ясно, что этот вопрос возник вследствие внешнего взгляда на историю и при настоящем положении исторической науки оказывается несостоятельным. Мы знаем, какой борьбы нужно было ожидать от язычества и где она должна была проявиться. Очень важный вопрос о распространении христианства в России можно решить на народной почве, следя за внутреннею борьбою старой и новой веры, борьбою, которая выразилась в причудливой смеси двоеверия, а затем в отличительных чертах христианских верований народа, в их народных оттенках. Здесь важно не столько место распространения христианства и число верующих, сколько степень усвоения последними православного учения.

В 988 году в Киеве на Почайне был собран весь киевский народ от мала до велика, и произошло общее крещение. С этого времени христианская вера объявлена у нас господствующею. Но это слово нужно понимать в самом тесном и буквальном смысле. Она существовала преимущественно среди князей, бояр и духовенства – господствующей части народонаселения. Восходящее солнце осветило только верхи гор; низменность ровной Руси лежала ещё в первобытном мраке. Всего успешнее распространялось православие по великому водному пути из варяг в греки, который имел такое важное значение в нашей истории, по которому развивалась княжеская власть и который стал основною нитью государства и Церкви. Вправо и влево от него тянулись необозримые степи и болота или непроглядные леса, куда долго не западал ни один светлый луч. В самом Киеве крещение совершилось по приказу князя, и новая вера принята была наружным образом. Отталкивая от берега плывшего по Днепру Перуна, крещёный язычник слёзно вопил ему вслед: «Выдыбай, боже»! Могло ли быть много таких людей, которые уплывающему богу говорили вслед, как новогородский Пидблянин: «Ты, Перунище, досыта уже поел и попил; пора тебе плыть прочь»?

В первоначальной истории христианства на Руси очень выразительно то обстоятельство, что народ принимал его с покорностью в тех местах, где была сильна княжеская власть; где она была слаба, там мы и в XII веке видим, с одной стороны, проповедников – мучеников, а с другой – толпы волхвов. Очень естественно, что новопросвещённая власть усердно помогала деятельности пастырей Церкви. При этом не надобно упускать из виду того, что иерархия, явившись на Руси, как священноначалие Церкви Христовой, приняла государство под своё руководство; она воспитывала верховную власть в благочестивых началах, внушала князю, что он «поставлен от Бога на казнь злым, а добрым на помилование»⁴, т.е. распространяла его власть, кроме юридической области, ещё на нравственную жизнь. Мысль эту определённо развивают поучения к князьям и властителям. Вот, напр., отрывок из одного поучения, замечательного своими указаниями на остатки язычества. «Человецы... немощь волшбою лечать. и наузы чарами, бесом требища приносять. и беса глаголемаго трясцею творять. отгоняще и. еллиньская пишут на яблоце слово. и кладут и на престоле в год службы. се проклято есть... Господь не рече целити чарами. ни наузы. ни вс̍тречю. ни в полаз. ни в чех веровати. то поганьско есть дело. аще ли от крестиян сотворить кто тако. горше поган осудит̍ся. аще о том покаяния не приимуть... аще ли нецыи деють злая и духовнаго не слушають учениа. и не каются; тации под̍имуть по делом законное мучение. и велим градским властелем не щадити зло творящих пред Богом. но казнити я лестьца. хул̍ники. ротники. мужеложники. убиица. тати. чародеа, девам насилующая. блудяще с мужатицами, такия велим в конечныя влагати моуки. градским казнити законом. а не щадити злых. да ся накажють. и остануть деяти злая.... властели бо от Бога устроени. человек ради не творящих закона божиа. да страх видевше казни. и Бога убоятся. властели да не щадять зло творящих... да не сами пред Богом с ними осудятся в моуку. глаголеть же в четвертем царствии Ахав царь щадил Адора асирийска царя зло створша. и рече ему Бог пророком. мужа губителя отпустил еси. твоя душа зань погыбнеть. и люди твоя за его люди. и Саул царь Агага пощадев. и спаде царьства. и инии мнози злых пощадевше погыбоша сами. того ради не щадите властели зло творящих. но казните я. а не по мзде отпущайте. да не и вы содетели беззакония от Бога суд зол приимете»⁵. Подобных наставлений в древней письменности находим очень много.

Действуя совокупными силами, князья и пастыри Церкви толпами собирали народ позорить языческих богов и креститься, воздвигали множество церквей, выписывали новых священнослужителей из Византии и Болгарии, переводили священные книги, заставляли новообращённых ходить к богослужению, учить христианские молитвы, даже греческое «кирие лиейсон». Но чем быстрее шло это дело, чем покорнее слушался народ своих властей, тем было хуже. При той быстроте, с какою возрастало число обращённых, нельзя и предполагать нравственного перевоспитания новопросвещённого общества. Под христианскою внешностью во всей своей свежести оставалось старое язычество. Это было даже не двоеверие, потому что двоеверие, смешение христианства с язычеством, предполагает уже некоторую степень усвоения нового учения, переработку его на народный лад. Оно составляет уже дальнейшую степень в истории христианства; с него начинается постепенный ход внутреннего перевоспитания народа.

К величайшему сожалению, полной картины этого постепенного перевоспитания народа невозможно представить, за недостатком ясных и полных известий. В памятниках господствует беспорядочное смешение разных эпох и степеней христианского развития, и нет никакой возможности уловить в этом хаосе историческую нить. Нашим наивным и добродушным летописцам и пастырям Церкви не приходило на мысль следить за историческими оттенками духовной жизни народа. Не надобно упускать из виду и того весьма важного обстоятельства, что история христианства развёртывается у нас на громадном пространстве, заселённом разными племенами, под разными условиями жизни и разнообразными внешними влияниями соседних народов. В одном месте новые понятия усвоялись скорее и полнее, в другом – медленнее и в более искажённом виде. Не имея возможности подробно проследить, как язычество шаг за шагом уступало христианству, мы можем наметить только главные точки исторического хода их борьбы и указать приблизительный средний рубеж между грубым языческим складом сознания народного и началом усвоения христианского миросозерцания – ХIII и XIV века. Поучения пастырей Церкви до этого времени прямо направлены против язычества, обнаруживают самостоятельность его, существование его наряду с христианством. Новая вера не вытеснила ещё старую, даже не изменила её; обе они соединялись между собою чисто механически, а не органически. Народ ясно помнил свою прежнюю догматику и обрядность; и ту и другую поучения представляют ещё в животрепещущих образах. После XIV века язычество видимо стушевалось, его догматика забывается; в поучениях является на первом плане обличение не мифа, а языческой обрядности, которая пережила миф, но без него и сама побледнела и потеряла свой смысл. После грубого двоеверия постепенно является другое двоеверие, состоявшее не в механическом, а в органическом соединении двух вер, причём язычество поглощалось христианством и примешивало к нему своеобразный народный оттенок.

Есть одно сказание, которое хорошо обрисовывает первичное грубое двоеверие, – это сказание о построении христианского храма в одном углу финского севера. «На Белеозере жили люди неверные, да как учали креститься и веру христианскую познавать, и они поставили церковь, а не ведают, которого святого нарещи; а на утро собрались и пошли церковь свящати, и как пришли к церкви, аже в речке под церковию стоит челнок, а в челноку стулец, а на стульце икона Василей Великий; и они икону взяли, и нарекли церковь во имя Василия Великого... И они церковь святили, да учали обедню пети, да как начали Евангелие чести, и грянуло не по обычаю, кабы страшный великий гром грянул и вси людие уполошились, ино в прежнее лето туто было молбище идольское за олтарем, береза да камень, и ту березу вырвало и камень взяло из земли, да снесло в Шексну и потопило»⁶. Язычник рядом с церковью хотел оставить свой камень и берёзу. Церковь, разумеется, противилась этому служению двоим господам, требовала всецелого служения единому Богу, – и вот явилось чудо, которое божественным свидетельством подкрепило требование Церкви. Совершенно такой же смысл имеет летописный рассказ о плаче народа, когда почтенный Перун плыл по Днепру в Чёрное море, свергнутый со своего сытного места. С новым Богом народу хотелось удержать и своих прежних доморощенных богов. Он исполнял это желание всегда и везде, когда и где было можно, где князь и духовенство не могли заметить его служения по старой вере, куда не могли проникать меры той и другой власти.

После обязательной молитвы в христианском храме славянин-полуязычник отправлялся в священную дуброву, к озеру, реке, к студенцу, к старому дуплистому дубу, берёзе, к свящённому камню или под овин и творил тут свою убогую молитву по обычаю отцов и дедов. Он поклонялся и приносил жертвы бесам – Перуну, Хорсу, Мокошу, Велесу, Дажбогу и др.; пел свои старинные песни, в которых призывал солнце красное, млад светел месяц, звёзды частые; в домах с иконами стояли божки языческие; да он и церковь звал «божницею», – христианские святыни ставил на одну доску с языческими. Среди семьи совершались все старинные богослужебные обряды, ставились законные обеды роду и рожаницам, домовому и проч. Составлялись и языческие торжества: то сойдутся люди на жальник для котейной трапезы и тризны по умершем, то тихонько от строгого церковного и гражданского надзора соберутся на старинные игрища «межи селы», где возобновятся все языческие бесчиния и разгул. Но общественное богослужение строго преследовалось, и язычество поневоле должно было ограничиваться пределами одной избы, одного семейного быта. Здесь царила чистейшая старина. Долго Церковь не могла завязать самого основного узла законной семейной жизни – правильного брака. В простонародье было искреннее убеждение, что церковный брак существует только для князей и бояр. Свидетельство на это имеем в церковном правиле митрополита Иоанна (XII века). Не только были в свежей памяти, но и на самом деле происходили умыкания невест, браки с языческим обычаем плескания, с песнями в честь Лады или с обхождением в лесу около ракитова куста, около свящ. озера. Наши былины постоянно говорят, что богатыри, кроме венчания церковного, обходили вокруг ракитова куста. То же правило XII века свидетельствует, что муж держал по две жены и больше, прогонял одну и брал другую.

Славянин-полуязычник повиновался духовенству, потому что за духовенство был князь; но он не любил священника, бежал от него, чувствуя за собою много языческих грехов, и встречу с духовным лицом почитал дурною для себя. В то же время в обществе большим уважением пользовались волхвы и кудесники – эти начатки языческого жречества. Их призывали на родины сотворить трапезу роду, наречь имя младенцу, избавить его наговорами от порчи, глаза и притки, навязать ему чародейский науз, совершить обряд постригов и проч. На свадьбах им давалось первое место. К ним обращались во всех важных случаях домашней жизни, по случаю чьей-нибудь болезни, пропажи, семейного раздора и т.п. В общественных бедствиях тоже: произойдёт засуха, случится наводнение, появится зараза, народ думал, что всё это дело колдовства чародеев и обращался к ним с мольбою о помощи. Не только по деревням и сёлам, но и по городам ходили толпы вещих мужиков и баб, особенно старух, которые были окружены языческою таинственностью и держали в руках суеверное народонаселение древней Руси. Летопись показывает, что к волхвам ходили не только простая чадь, но и князья. Знаменитый Всеслав Полоцкий, герой былин, оборотень «Слова о полку Игореве», был рождён и воспитан среди волхвования.

Если припомним, какое значение волхвы имели в язычестве, то все эти знаки общего уважения к ним и их веса в обществе определят для нас степень распространения христианских понятий и укоренения их в народном сознании. Волхв был противоположность священника; он был представитель язычества, как священник христианства. Торжество того или другого было торжеством той или другой веры. Как служители языческих богов, как главные хранители суеверных обычаев и священных знаний старого времени, волхвы даже вступали в открытую борьбу с христианством; они ходили всюду со своею языческою проповедью и волновали чернь. Проповедь их тем более была сильна, что они почти всегда появлялись в то время, когда народ, ещё не утверждённый в христианстве, был особенно расположен слушать их: в моровую язву, в голод, в засухи, в годины разного рода народных бедствий. Народ толпами ходил за ними, видя в них представителей богов. Не передавая подробных летописных известий о волхвах, укажем на одно наиболее выразительное явление, определяющее степень распространённости христианства между разными слоями общества. В XI веке волхв явился в Новгороде; когда епископ с крестом в руках вышел на вече, на его сторону стали только князь с дружиною, весь народ стал на стороне волхва. Если так было в одном из главных и образованнейших городов, то что сказать о сёлах, деревнях, починках, разбросанных врассыпку по разным захолустьям русской земли, в лесах и степях, вдали от правительственных и церковных центров?.. На такую грубую почву пало семя христианства. Около него росли старые сорные травы, пробиваясь по всем местам вновь возделываемого поля, где наскоро пропустили клочки первые ратаи – правительство и духовенство. Христианству нужен был усиленный рост, чтобы заглушить эти сорные травы. С самого начала принятия новой веры идёт непрерывное противодействие ей со стороны вековых привычек и старинных народных верований, наследованных от отцов и дедов.

Чтобы проследить по возможности внутреннюю сторону этой борьбы, как одни верования мало-помалу вытесняли другие, прежде всего нужно обратиться к церковным поучениям, направленным против язычества; это почти единственный источник, из которого можно почерпнуть кое-какие сведения из истории психологической борьбы двух вер. Для нас важно здесь не красноречие писателей, не нравственная сторона увещаний, более или менее однообразных, а те мимоходные заметки, которые очерчивают пред нами остатки языческих верований и обрядов на Руси. Нам нужно определить, насколько свежо помнилось ещё язычество и что затемнилось в нём от влияния новой веры.

Наша церковная история обращала преимущественное внимание на такие поучения, где в чувстве торжественной радости проповедники описывали благотворные плоды христианства на Руси, и чрезвычайно мало останавливалась на мрачном описании языческих суеверий, как будто христианство успело уже охватить всю жизнь и язычество проявлялось только в виде печального исключения из общего правила. Те же поучения обнаруживают пред нами совершенно другое, обнаруживают господство не христианства, а язычества, полную свежесть последнего и ясную память даже о подробностях старой мифологии.

«Уже не идолослужителями зовёмся, говорил м. Иларион, но христианами. Уже не капища сограждаем, но христовы церкви созидаем. Уже не закалаем друг друга бесам, но Христос закалаем за нас бывает и дробим в жертву Богу Отцу... Все страны благой и милостивый Бог помиловал, не презрел и нас; захотел и спас, и в разум истины привел»⁷. Это место находится в похвальном слове св. Владимиру, и тон его совершенно понятен. В таком же тоне говорит Кирилл туровский: «обновися тварь, уже бо не нарекутся богомь стихиа, ни солнце, ни огонь, ни источницы, ни древеса; отселе бо не приемлеть требы ад закалаемых отци младенець, ни смерть почьсти, преста бо идолослужение и погубися бесовское насилие крестным таиньствомь, и не токмо спасеся человечь род, но и освятися христовою верою... Ныне зима греховная престала есть и лед неверия богоразумиемь растаяся; зима убо язычьскаго кумирослужения апостольскымь учениемь и христовою верою престала есть... Днесь весна красуеться, оживляющи земное естьство; бурнии ветри, тихо повевающа, плоды гобьзують и земля семена питающе зеленую траву ражаеть»⁸.

Но вот как описывается обратная сторона дела. «Мы только словом нарицаемся христиане, – говорит в своём поучении о казнях Божиих св. Феодосий Печерский, – а погански живём. Не погански ли это: если кто чернеца или черницу встретит, или свинью, или коня лысого, то назад возвращается: разве это не по-язычески? Другие верят в чиханье, будто бы оно бывает на здоровье голове; но этим и другими обычаями прельщает нас дьявол, и всякою лестью отклоняет нас от Бога, волхвованием, чародеянием, блудом, пьянством, ... скоморошеством, гусельничеством, сопелями и всякими играми и непотребными делами... Видим множество народа на игрищах, так что давят друг друга, желая видеть дело, вымышленное диаволом, и церкви стоят пусты; и когда бывает время молитвы, не многие бывают в церкви. Поэтому Бог посылает на нас всякия казни и нашествие неверных, наказуя за грехи наши»⁹. Ясно, что это обличение относилось не к язычникам, а к христианам. Весёлое, хороводное и песенное богослужение язычества увлекало новообращённых христиан; из церкви народ с удовольствием бежал на свои игрища. Обличения в холодности к богослужению, происходящей не от лености, а именно от языческого расположения духа, составляют поэтому главную тему поучений наших древних иерархов.

Древние пастыри наши хорошо понимали, как вредна для христианства эта любовь народа к своим игрищам и песням и что она значит. Петь песни, участвовать в игрищах прямо почиталось делом языческим. В слове христолюбца совершенно на одну доску поставляются: плясание, гудьба, песни бесовские и жертва идольская¹⁰. «Горе будет, говорится в одном древнем поучении, любодеем, прелюбодеем, волхвом и чародеем; горе будет не послушающим учения книжного, ни отцов своих духовных; горе будет пиющим вино с гусльми и с плесанием: гусли бо суть мужем тма, а женам пагуба; горе будет сопельником: сопели бо суть диаволу величие, а крестьяном погыбель»¹¹. «Мнози невегласи на игры паче текут, неже к церкви, говорится в другом поучении, и кощуны и блядословия любят боле книг; да по истине таковым недостойно крестианы именоватися. Отнуду горе им будет: с неверными осудятся немилостивно»¹². Всё, что напоминало тёмную старину, всякий досуг простонародья, когда фантазия и чувство просили себе выражения в песне и пляске, всякое веселье казалось лучшим людям древности дьявольским наваждением... «Мнози бо суть козни лукаваго диавола, ими же уловляются человеки. Ово гневом надымает, а иного завистию устремляет, а иного на татьбу и обидети учит, а иных на позоры и на игры, иного на плясание потычут, а иного на пьянство и на блуд ласкают... а иного на кощуны и на плескание и на песни и на гусли поучают, а иных леностию окрадают, да к церкви быша не приходили» и проч.

«Смотря на прошедшее беспристрастно, – скажем словами г. Буслаева, – нельзя не отдать некоторой справедливости обличителям; потому что своего веселья, своего поэтического досуга, как свидетельствуют наши древние писатели, народ не умел в их глазах облагородить идеями новой религии, не мог искупить своих языческих забав ревностью к тому высокому учению, которое проповедовалось избранными умами той эпохи»¹³. В том же поучении, из которого мы сейчас привели извлечение, описывается, как народ, сохраняя ещё свежее языческое чувство, охотнее стремился на языческие празднества, чем в христианский храм. «Почто в пустошь время свое пожисте, – говорит обличитель от лица Божия, – почто не часто ходите к учителем, не твористе глаголемых ими? Не сеи ли в вас есть, аще учения слово предложим, то и вси ленятся, и яко не у некоего зла, с нужею стоят. А будет на улицы и на игрищи или на беседе, то бо пребудет по 30 дний и боле; или пити будет, то нощи не спят, на пагубу сдевающе душам. Како крестиани есте, аще се деете? Се горше поганых, сатанинско замышление... Аще наречется сбор каков, мнози ся свергнут», – продолжает обличение, намекая на старинную братчину. «Егда пост заповесть, ли бдение на очищение грех, то вси уныют и скрбнут о том. Аще ли нарекутся пирове, ли вечеря, сопели и гусли и прочия игры, то вси будут готови и потекут, яко крилати, и убудют друг друга зовый, и стекутся на злый путь и на погыбель душам своим, его же бо не подобает крестианом творити. И многажды бо чрез всю ночь не упочиют трудящеся и плящуще и играюще и ина творяще злая на пакость душам; и тако творяща и осудятся с неверными. И несть бо се крестианско творение; се бо все погании творят». В Паисиевском сборнике (XIV в.) помещено «Слово истолковано мудростию от св. апостол», в котором эта языческая холодность к Церкви изображается в ярких чертах¹⁴. «Не слушают, – сказано здесь, – Божественных словес; но если плясцы или гудцы или какой иной игрец позовет на игрища или на какое сборище идольское, то все туда идут с радостью, – а во веки мучимы будут, – и весь тот день проводят на позорищах». А как идти в церковь, то, продолжает оратор, «и чешемся, протягаемся, дремлем и говорим: то дождь, то студено, то иное что; и все то нам кажется препятствием. А на позорищах нет ни покрова, ни затишья, и ветер шумит и вьялица; но все сносим радуяся, и позоры делаем на пагубу душам. А в церкви и покров, и заветрие дивное, но не хотят идти на поучение, ленятся». К этому же разряду относится одно из лучших поучений Кирилла Туровского, в котором он с горечью и иронией жалуется на леность своей паствы. Не приводим его, как более известное.

Составилось особое сказание «О русальях» под именем св. Нифонта, где говорится, что «сопели, гусли, песни неприязнены, плясания, плесканья сбирают около себе студные бесы, держай же сопельника, в сласть любяй гусли и пенья, плескания и плясанья чтит темного беса». Блаж. Нифонт видел видение: когда он шёл в церковь, на пути попался ему князь бесовский уныл и дряхл, а с ним 12 бесов. Слыша песнь церковную, они вели такой разговор. «Видиши ли, – говорил один из бесов князю, – како ти славится Иисус в церкви от раб своих? Се убо поюще песнь Иисуса Назорянина, вся ны помучили и устрашили суть и уже побеждени есмы». – «О сем ли есте скорбни?.. – отвечал князь. – Мало ны о сем печали, яко во время едино о сем оскорбляют ны, а многажды мирскими песньми славят ны. Аще ли вы есть се неизвестно, то пождите, да вы покажу, еже начнут нас славити». – И вот навстречу им человек скачет с сопельми, за ним целая толпа, тоже поют и пляшут, и всех один мурин тянет верёвкой вслед за сопельником. Бесы поспешили поощрить народное веселье. Кто-то подал сопельнику сребреник. Бесы взяли монету и понесли показать отцу своему – сатане. «Всегда я беру жертву от кумир, – сказал сатана, – но нет для меня приятнее жертвы, как от христиан». Восплакал блаж. Нифонт от этого видения и стал поучать: «отстати всем игр бесовских и от льсти диаволя, наипаче же своя именья дают бесу лукавому, иже суть русалья, и ини же скоморохом; да аще сих не отстанут, с кумирослужители имут быти и в скрежете зубнем... За кую вину даеши сребро твое диаволу в жертву, велику пагубу души своей творя, а диаволу же радость? Велика бо радость свершается дьяволу плясанья и плесканья с свирельми»¹⁵.

Из приведённых нами поучений ещё нельзя делать широких выводов о разобщении между обществом и Церковью. Но эти поучения выступают в надлежащем свете, если мы припомним, что они находятся в связи с обличениями предков наших в язычестве, если возьмём в расчёт то, как тогда смотрели на игрища, что значили тогда для народа поэзия, песня, музыка, пляска.

Народные игрища были совершенно языческого духа. Все эти купальские, семицкие, радонецкие и т.п. торжества с бубнами, сопелями, песнями и плясанием были вовсе не то, что ныне; они имели ещё смысл, теперь уже забытый. «Златая чепь» ХIV века, из которой г. Буслаев приводит выписки¹⁶, и «Слово о посте», изданное в «Православном собеседнике» (1 кн. 1858 года), прямо сближают народные праздники с язычеством; здесь ставится на ряду: «ноуз ношение, кощуны, идолослужение, моления кладезные и речные, песни бесовские, плясание, бубны и сопели, козицы (качицы-троицкие качели), играния бесовские». И проводились эти празднества по-язычески. Поучения с отвращением описывают пьяный и грязный разгул, который производился на них и перешёл целиком из языческого времени. Здесь происходили сцены разврата, который прежде имел другое значение – законного брака, а теперь стал совершенно вразрез с заботливостью Церкви об устроении домашнего быта посредством христианского брака. Рассказав о языческом обряде умыкания девиц, пр. Нестор непосредственно затем замечает, что в некоторых краях Руси этот обряд совершался ещё и в его время. Об умыкании говорится в церковных уставах Владимира и Ярослава, в церковном правиле митрополита Иоанна II.

Особенно свежи были остатки язычества в менее открытых и многолюдных собраниях около свящ. дерев, камней, вод. В уставе Владимира к церковному суду отнесено: «Кто под овином молится, или во ржи, или под рощением, или у воды». То же повторяют Устав Всеволода и церковное правило м. Иоанна. В этих укромных местах менее мешал язычнику строгий церковный надзор. Русский переводчик творений св. Григория Богослова вставил от себя в текст слова его на Богоявление Господне следующее замечание, которое обнаруживает в людях его времени ещё самую живую веру в олицетворения сил и явлений природы: «Ов требу створи на студеньци дьждя искы от него, забыв, яко Бог с небесе дьжд дасть. Ов не сущим богомь жреть и Бога сотворшаго небо и землю раздражает. Ов реку богиню нарицаеть и зверь живущь в ней, яко бога нарицая требу творить»¹⁷. Подобные свидетельства ясно обнаруживают пред нами ту почву, на которой стоял народ в первые века христианства. Другие поучения ещё более разъясняют дело, представляя в своих обличениях живую олицетворённость сил и явлений природы в знакомых образах прямо под именами Перунов, Хорсов, Дажбогов и пр., свежую память о старинных мифах.

Образцовым поучением в этом роде почитается «Слово некоего христолюбца, ревнителя по правой вере», открытое Шевыревым в Паисиевском сборнике библиотеки Кирилло-Белоезерского монастыря (ныне Петербургской Академии) и изданное уже в «Летописях русской литературы»¹⁸. Приводим выписки из него в переводе на русский язык. Как Илия фесвитянин, заклавший из ревности по Боге 300 жрецов Ваала, христолюбец не может терпеть «христиан, двоеверно живущих, которые будучи христианами, веруют в Перуна и в Хорса и в Мокошь и в Сима и в Регла и в Вилы, которых невегласы насчитывают тридевять сестёр; всех сих называют богами и богинями, кладут им требы, короваи молят (приносят в жертву) и кур им режут. Молятся и огню, называя его Сварожичем. И совершают обряды чеснока богам¹⁹; когда бывает у кого пир, тогда кладут чеснок в вёдра и в чаши и так пьют, гадая о своих долях (счастье)». Здесь важное прибавление в одной рукописи Софийской библиотеки, указанное в «Летописях литературы»: «Когда будет у кого из них брак, совершают с бубнами, сопелями, с многими чудесами бесовскими. Иное же и хуже этого: сделавши мужскую срамоту, вкладывают в вёдра и в чаши и пьют, и, вынув, облизывают и целуют». Это, кажется, уже заимствовано из сказаний о таинствах греко-восточного богослужения. Впрочем, и у нас, кажется, довольно развито было поклонение фаллосу; так можно заключать из обрядов Ярильского торжества²⁰; о свадебных обрядах в этом роде мы не знаем. «Не хуже ли те люди жидов и еретиков? – продолжает христолюбец. – Будучи в вере и крещены, так поступают. Да не только так делают одни невежи, но и вежи, священники и люди грамотные. Если не совершают того священники и книжники, то другим дозволяют и сами едят моленое (жертвенное) то брашно; если не пьют и не едят сами, то видят злые дела невежд; если же не видят, то слышат, а всё-таки не хотят поучить таких людей». Далее следует обличение пастырей в том, что они плохо и лениво учат народ; сочинитель грозит им негасимым огнём и смолою кипящею, причём помещает ленивых пастырей ниже всех, под их пасомыми. «Не следует христианам, – продолжает обличение, – играть бесовских игр, которые суть: плясьба, гудьба, мирские (вариант – бесовские) песни и идольские жертвы, что молятся огню под овином, и Вилам, и Мокоши, и Симу и Реглу, и Перуну, и Роду и Рожаницам и всем им подобным.... Бегайте жертвы идольской и требокладенья и всей службы идольской, да не во лжу будет то, что мы сказали при крещении: «отрицаемся сатаны и всех дел его и всего студа его», и так обещались Христу. Если же мы обещались Христу служить, то почему же не служим ему, а бесам служим, и всё угодие им творим на пагубу души своей? И не просто зло творим, но и мешаем чистые молитвы с проклятым моленьем идольским, ставим котейные трапезы и совершаем законные обеды, обыкновенно поставляемые Роду и Рожаницам, в прогневание Богу... Павел сказал²¹: “видел я облак кровав, распростёрт над всем миром, и вопросил, говоря: Господи, что это? И сказал мне: это молитва человеческая, смешанная с беззаконием”. Поэтому и Господь сказал: не может раб работать двоим господам. Так и мы, братия, возненавидим диавола, а Христа возлюбим».

В том же Паисиевском сборнике помещено замечательное «Слово св. Григорья, изобретено в толцех о том, како первое погани суще язы́цы, кланялися идолом и требы им клали; то и ныне творят»²². Оно занимается изложением происхождения языческих верований разных народов. Славянский перевод заключает в себе много занимательных прибавлений к греческому подлиннику²³ из области славянской мифологии. По догадке г. Тихонравова, это слово сначала переведено в Болгарии и уже с болгарского перевода перешло в русские сборники. Сделаем из него извлечения, относящиеся к славянам и обнаруживающие в переводчике замечательно ясную память о язычестве и даже его истории. Прежде всего перечисляются славянские божества: «тем же богом требу кладут и творят и словеньскый язык: Вилам, и Мокоши, диве, Перуну, Хрсу, Роду и Рожаници, Упирем и Берегыням и Переплуту, и вертячеся пьют ему в розех; и огневи Сварожицю молятся, и навьмь мовь творят (окликают мертвых), и в тесте мосты делають и колодязе, и иная многая же у тех; фаликады и в образ створены (подлинн: φαλλοι τινες ϰαὶ ἰϑνφαλλοι), и кланяются им и требы им кладут; словене же на свадьбах вкладываюче срамоту и чесновиток в ведра пьют; от фюфильских же и от аравитских писаний научьшеся Болгаре, от срамных уд истекающую скверну вкушають». Историческое развитие славянских верований представляется переводчиком в таком виде: «начаша еллини ставити трапезу Роду и Рожаницам (так переведено: Артемиду и Артемиде), таже елоптяте, таже римляне, даже и до словен доиде. Се же словене начали трапезу ставити Роду и Рожаницам преже Перуна бога их, а преже того клали требы Упирем и Берегиням (Русалкам). По святемь крещении Перуна отринуша, а по Христа Бога яшася; но и ныне по украйнам их молятся проклятому богу их Перуну, Хорсу и Мокоши, и Вилам, но то творят аки отай. Сего же не могут лишити, наченше в поганстве, даже и доселе, проклятого того ставления вторыя трапезы Роду и Рожаницам... По св. крещении череву работнии попове уставиша трепарь прикладати Рождества Богородицы к рожаничьне трапезе, отклады деюче». «Си же повесть велика есть, – заключает переводчик, вставивший столько любопытных подробностей для славянской мифологии, – но мы лености ради от многа мало избрахом».

Как памятник древней письменности, более других обильный указаниями на языческую старину, приведём в извлечении, тоже изданное в «Летописях Литературы», «Слово св. Отца нашего Иоанна Златоустого о том, како первое погании веровали в идолы и требы им клали и имена им нарекали, яже и ныне мнози тако творять и в крестьянстве суще, а не ведають, что есть крестьянство»²⁴. После длинного обличения пастырей за то, что они потворствуют двоеверию, поучение обращается к своему главному предмету – изображению языческих суеверий. «Человецы, забывше страха Божия, небрежениемь, и крещения отвергошася, и приступиша к идолом, и начаша жрети молнии и грому и солнцю и луне, а друзии Перену, Хорсу, Вилам и Мокоши, Упирем и Берегиням, ихже нарицають тридевять сестрениць, а инии в Сварожитца верують и в Артемиду, имже невегласи человеци молятся и куры им режуть... и то блутивше сами ядять, и инеми в водах потопляеми суть; а друзии огневи и каменю и рекам и источникам и Берегиням и в дрова, не токмо же преже в поганстве, но мнози и ныне то творять, а крестьяны ся нарицающе: мосты, и просветы, и бдельники, и черес огнь скачут, – мнящеся крестьяне, а поганьская дела творять, – навем мовь творять, и попел посреде сыплют, и проповедающе мясо и молоко, и масло, и яйца и вся потребная бесом, и на пець и льюще в бани мытися им велять, – чехол и убрус вешающе в молвици. Беси же, злоумию их смеющеся, поропрщутсл в попелу томь, и след свой показають на прельщение им. Они же, видевше все то, отходят, поведающе друг другу; и то все проповеданье сами ядять и пиють, ихже недостоить ни псом ясти... А друзии верують в Стрибога, Дажбога и Переплута, иже вертячеся ему пиють в розех, забывше Бога сотворшаго небо и землю, моря и рекы и источникы, и тако веселящеся о идолех своих... Токмо именем наричаются крестиани, то льстятся нагым нароком; словом бо и слытьем мнози суть крестьяни, а образом мало их... Каци бо суть крестиани, а послушающе кощюн еллинских и басний жидовских, и рожство, и почитаний звездных, и птица гласа, и чарове, и волхвования, и заскопия дний и лет, и снов, и над источникы свеща вжигающа, и кумирьскую жертву ядять, и кровь и удавленину и зверем уядено и птицами угнетомо? Многа ина подобная сим. Како крестиани нарещися могуть, а сице творяще?.. Каци убо крестьяни, а поганых образ носяще и прокужающе лице, или поглашения, или плясания, или плескания руку сотонину, или утварь женскую на мужех си творяще? И несть им никоеяже пользы наричатися крестьяном».

Все приведённые нами поучения очень древни; они найдены в сборниках XIV века, следовательно, первоначальное происхождение их восходит к неопределённому времени раньше этого века. Поэтому они представляют собою памятники состояния христианства в первые века нашей церковной истории, века грубого двоеверия. Обличители ясно помнят не только обряды, но и мифы старой веры. Очень замечательно то, что они главным образом перечисляют преимущественно имена главных божеств язычества, служение которым имело общественный характер. Очень естественно, что Церковь прежде всего обратила внимание на общественное богослужение, потому что оно более всего бросалось в глаза и было доступнее для внешних запретительных мер. Поучения обличают преимущественно общественные игры, песни, пляски, разврат. В празднествах, имевших семейный характер, они подметили почти только такие обряды, которые выходили из пределов семьи и избы, напр., в празднике Коляды – собирание припасов для общей жертвы, переряживание, попойки. Во внутренний мир семьи, этот мир суеверий тайных, неоткрытых, как видится, не могла совершенно проникнуть наша первобытная Церковь. Поучения мало знают даже о главном божестве дома – домовом²⁵. Церковь могла следить только за взаимными отношениями членов семьи и устраивать их по началам христианского брака.

Из всех отраслей семейного богослужения Церковь более всего знала о служении Роду и Рожаницам, и то также преимущественно с его внешней стороны, насколько это служение выступало из недоступных пределов семьи. Верование в Род и Рожаниц получило особенно широкое развитие у славянских племён и долго крепилось против христианства. Наши обличения особенно много и долго останавливаются на нём. Мы видели, что христолюбец, перечислив в своём слове имена главных божеств, подробно занимается обличением верований в Род и Рожаниц. Слово св. Григория старается объяснить самое происхождение мифа, сопоставляя Род и Рожаницу с Артемидом и Артемидою, с Озирисом-плододавцем, указывая на поклонение фаллосу и т.д. Все это боги-плододавцы, покровители рождения, и сопоставление с ними нашего мифа, хотя до крайности наивное, обличает в сочинителе довольно ясное понимание этого мифа.

Между памятниками, где упоминаются Рожаницы, замечательны по древности паремейники, где о Рожаницах говорится в чтении из пр. Исаии в четверг цветной недели. В паремейнике 1271 г. (Публ. библ.) Ис.65:11–12 читаются так: «Вы же оставльшеи Мя и забывшеи гору святую Мою и готовающеи Рожаницам трапезу и исполняюще демонови чьрпание, Аз предам вы во оружие». В сборниках под именем Златоустов это место читается с толкованием: «Вы же оставльше Мя и забывающе гору святую Мою и готовающе трапезу Роду и Рожаницам, наполняюще бесом чрпания; Аз предам вы на оружие и вси заколением падете... Сего ради тако глаголет Господь: се работающии Ми ясти начнут, вы же взалчете, но тою сыти есте трапезою, яже готовасте Рожаницам. Се работающии Ми пити начнут, вы же вжадаете, но то пийте, иже то исполнивасте чрпания бесом», и пр.²⁶. Выписки из этого поучения встречаются в разных сборниках; везде говорится о почитании Рода и Рожаниц, о поставлении им трапезы, о песнях бесовских в честь их. Отрывочных мест об этом почитании довольно много. В вопрошании Кирика говорится ещё, что «Роду и Рожанице крают хлебы и сыры и мёд пиют». В одном цветнике Румянцевского музеума²⁷ в числе разных суеверий упоминается: «с робят первые волосы стригут и бабы каши варят на собрание Рожаницам». Стараясь истребить в народе языческие поверья, древние обличители сопоставляют их с учением христианским. Так, в одном сборнике духовно-нравственных статей, из которого выписки приводятся в архиве г. Калачова, находится такое очень замечательное объяснение Рода: «Вседержитель, Иже един Безсмертен и непогибающих Творец, дуну бо ему (человеку) на лице дух жизни, и бысть человек в душу живу; то ти не Род, седя на вздусе, мечет на землю груды, и в том заражаются дети, и паки ангел ли вдымает душу или паки иному от человек или от ангел суд Бог предаст, сице бо нецыи еретицы глаголют от книг срачиньских и от проклятых болгар... Всем бо есть Творец Бог, а не Род»²⁸. Здесь Род прямо представляется в значении оплодотворяющей силы неба, сидящим на воздухе и бросающим на землю зародыши людей. Г. Тихонравов приводит следующие заметки о Рожаницах из одной рукописи XIV века: «Что есть требокладенье идольское, еже рече св. Василий: не принимай приношенья от требокладенья идольского? – Не поганым глаголеть, к крестияном. Мнози бо от хрестьян трапезы ставят идолом и наполняют черпала бесом. Кто суть идоли? Се первый идол Рожанице... А се второе Вилам и Мокоше; и да ище ся не на яве молять, да отаи призываюче идоломольце бабы. Тоже творять не токмо худии людие, н и богатых мужий жены. Се же есть вельми злее, иже есть прикладати тропарь святыя Богородиця к идольстей трапезе»²⁹. Последние слова указывают уже на влияние христианства, которое, по мере усвоения его народом, производило затемнение в старинном мифе.

Законная трапеза в честь Рожаниц в христианское время, как видится, теряла свое чисто языческое значение; как при христианских праздничных трапезах, при ней стали петь тропарь Богородице. Это обстоятельство, с одной стороны, производило искажение мифа, а с другой – бросало тень на почитание Матери Божией. Честь, воздаваемая Рожаницам, переносилась на лице Последней. Отсюда явилось, напр., такое толкование рожаничной трапезы, находящееся в сборнике Новгородской Софийской библиотеки XV века³⁰: «Се, буди ведомо всем, яко Несторий еретик научи трапезу класти рожаницкую, мня Богородицу человекородицу. Святии же отцы Лаодикийского собора, слышавше от Ангела, зане Богу нелюботворимое то и Святей Богородице, писанием повелеша не творити того; да кто послушает заповеди св. отец, спасен будет, аще ли кто не послушает, отлучен да будет». Правило это в рукописи читается так: «глаголаше ангел: горе, горе человеком тако творящим, иже есть ненависть Богу и на гнев Богородице, иже от неразумья деюще неподобное и непотребное, мнящеся честь творящи Госпожи Богородици, ставяще трапезу крупичными глебы и сыры и черпала наполняюще вина добровоньного, и творяще трепарь Рожьству, и подавающе друг другу ядять и пиють; и мнятся добро творяще и хвалу тем воздающе Владычици чистии, Ей же есть безчестие и хула, виною рекше Рожьства. Несть се честь девици Госпожи Богородици», и проч.

Все эти обличения почти буквально переписывались из древнейших сборников в более поздние, так что о Рожаницах встречаем известия в XVII, даже в ХVIII веке. Но отсюда нельзя заключать, что так долго хранился самый миф. Теперь от него не осталось никакой памяти в народе. Это служит достаточным ручательством того, что он стал пропадать очень рано. Действительно, старинные азбуковники, – эти энциклопедические словари древней Руси, – в объяснении слова Рожаницы уже не совсем ясно понимают его старинный смысл. В одном Рожденицы – «кумири елленстии, ихже погани волшвением рождения нарицаху быти»; в другом пред этим словом стоит такое объяснение: «свято дня рождения младенца, в койже день кто родится, той нрав и осуд приемлет»³¹. Таким образом, страшные Судицы, девы судьбы, славянские Парки, были уже забыты. Рожаница, рождение – получили значение просто рода в смысле определения судьбы (на роду написано). Явилась и книга отреченная Рожденик – гороскоп старины. Уже в XVI веке вера в Рожаниц слилась с астрологическими суевериями, с гаданиями по звёздам. Домострой говорит, что в его время верили «в родословие, рекше в Рожаницы и в обояние по звездословию». Азбуковник, помещённый в «Сказаниях р. народа» Сахарова, представляет такое объяснение: «Рожаницы, тако еллинстии звездословцы наричут седмь звезд, глаголемых планиты. И кто в кую планиту родится, той по той планите любопрется предвозвещати нрав младенца, или к коим естеством уклонителен будет». По исследованиям гг. Срезневского и Афанасьева, миф о Рожаницах действительно имел связь с верованием во влияние звёзд на участь человека: звезда, под которою рождался человек, была обиталищем девы Судицы. В XVI и XVII веках миф получил исключительно астрологическое значение. Эта связь мифа о Рожаницах с астрологическими верованиями была, может быть, одною из главных причин того, что астрология нашла у нас хороший приём и долго пользовалась почётным местом в истории суеверий.

Сравнительное обилие в памятниках известий о Роде и Рожаницах даёт нам возможность, хотя в общих и неопределённых чертах, проследить судьбу этого мифа под влиянием христианства. Относительно других мифов нельзя сделать и этих заметок. Обличения в служении Перуну, Хорсу, Дажбогу и пр. также долго переписываются в наших сборниках, но на самом деле верование уже потерялось. С XIV века приблизительно обличения пишутся по старой памяти, со старых образцов; мы не находим в них признаков отношения к действительности, – этих животрепещущих черт, которыми отличаются памятники древнейшего времени. В народе пропала память об именах древних богов. Но когда и как это случилось, определить нельзя. Это зависит даже не столько от недостатка известий, сколько от того, что дело христианского образования шло с незаметною постепенностью, притом же на громадном пространстве русской земли в одном месте скорее, в других медленнее, как мы это уже заметили выше.

На юге и в местах более населённых, где дело нового образования шло успешнее, языческие боги были забыты ещё в XII и XIII веках. Не то было в отдалённых углах и захолустьях Руси. В конце известного нам слова св. Григория мы уже видели ясное указание на это неравномерное распространение христианских понятий по разным местам. На окраинах, по свидетельству этого слова, ещё продолжали тайком молиться и Перуну, и Хорсу, и Мокошу, и Вилам, продолжали ставить и беззаконную трапезу Роду и Рожаницам, на великую прелесть верным христианам. Свежая память старой мифологии по окраинам поддерживала знание этой мифологии и в других местах; но потом эта память начала темнеть и там. Обличения начинают толковать просто об идолослужении вообще и о разных языческих обрядах без ясного понимания их первоначального смысла. Мы ещё встречаем имена богов, но они уже смешиваются с именами греческой мифологии и одно заменяет другое, кроме того искажаются так, что их и узнать нельзя; напр., имя Хорса превращается в Нахора. В одном «Поучении духовным детям»³² встречаем такого рода увещание: «Уклоняйся пред Богом невидимых; молящихся человек Роду и Рожаницам, Поревну (Перуну) и Аполовину (Аполлону) и Мокоши и Перегини и всяким богом, и мерзким требам не приближайся».

Само собою разумеется, древний миф не мог бесследно погибнуть в сознании народа. Дело было не в имени Перуна или Хорса; а в самом воззрении на ту силу или явление природы, которые олицетворялись в имени. Христианство не могло скоро истребить этого воззрения; этого можно было достигнуть только долгим путём перевоспитания народа по христианским началам. В истории слияния обеих вер первою степенью было заменение внешней стороны мифа христианскими формами, в которые таким образом облеклось содержание древних верований. Предметы древнего поклонения, не теряя своего прежнего значения, получили христианские названия. Следов такого слияния христианских и языческих верований в наших памятниках и даже в современных поверьях довольно много. Языческие боги должны были сразу побледнеть пред единым верховным Богом; они обратились во второстепенные мифические существа, подчинённые единому Богу. На этой степени язычество встретилось с христианским учением об ангелах и святых с одной стороны и о демонах с другой. К тем и другим как нельзя удобнее могли быть примешаны древние понятия о белбогах и чернобогах, тем более что сознание новых христиан, настроенное ещё на политеистический лад, не могло усвоить себе как должно высокой мысли о едином Боге и по привычке дробило эту мысль на частные образы, разделяло существо единого Бога на множество личных существ, выражавших отдельные свойства Божества или Его управление отдельными частями природы.

Не вдаваясь в подробное исследование этого важного и обширного предмета, укажем только примеры единственно для уяснения нашей общей мысли. Как на западе в средние века пророк Илия, св. Георгий и др. получили значение языческих героев, полубогов, победителей дракона, другие святые заменили богов и богинь, напр., св. Люция – Герту, норвежский св. Олав – Тора, славянский св. Витт – Святовида, так и в наших простонародных поверьях и народной поэзии с полуязыческими чертами являются пророки Илия, Георгий Храбрый, св. Власий, Иоанн Предтеча и др. В знаменитой беседе трёх святителей читаем: «Еста два ангела громная – еленский старец Перун, Нахор (вариант – Хорс) есть жидовин; а два еста ангела молниина». Вот чем стали Перун и Хорс в христианское время, – второстепенными существами, ангелами. Нужно заметить, что у нас в большом ходу были гностико-богомильские представления об ангелах, как миродержителях и мироправителях. Занесённые из Болгарии, эти представления как раз подошли под привычные верования в стихийных богов; это обстоятельство служило сильною поддержкою для языческого склада мыслей народа. В большом ходу была и другая гностическая мысль на Руси, – мысль о самостоятельном представителе злого царства – Сатанаиле. Восточный дуализм нашёл себе хорошую почву в старинных представлениях о языческих чернобогах и в свою очередь поддержал эти представления, переделывая их на христианский лад. Известно сказание о том, что во время падения с неба злых духов они были остановлены могучим словом Архангела Михаила, и кто где летел, тот там и остался, кто в воздухе, кто в лесу, кто в воде, кто в избе. Это сказание дало определённые должности у наших предков-христиан прежним собирательным божествам воздуха, лесов, вод, домов. Все они превращены ими в злых духов. Так вся природа, разделённая прежде между белбогами и чернобогами, поделилась в представлениях предков наших, по принятии ими христианства, между духами добрыми и злыми, и к ним перешло из язычества богатое наследие поверий, примет, заговоров, заклинаний, обрядовых действий всякого рода.

Около XIV века борьба христианства с язычеством на Руси заметно принимает новое направление; она главным образом устремляется против остатков языческого богослужения, которое будило ещё отжившие верования, хотя уже не могло вполне осмыслиться ими. Всё, что сохранилось в народе преданием от древнего богопочтения, более и более принимало значение суеверия, и, теряя свой старинный смысл, примыкало к христианским праздникам и обрядам в виде старого обычая и поверья. Закоренелая привычка смешивала принадлежности старых богов с принадлежностями христианских святых, обряды идольских торжеств с торжествами Церкви. Невозможно было искоренить одним разом то, с чем свыклась душа и что вошло в самую народность славян русских. Даже христианские торжества Церкви получили языческие названия, напр., Русальная неделя, Купало, Коледа и проч.; христианство затмило богов, превратило их во второстепенные существа, большей частью в демонов, но служение им долго сквозило и доселе отчасти сквозит среди христианских обрядов. В старинных песнях, которыми сопровождаются народные праздники, слышим припевы, в которых уродливо сопоставляются Богородица и Троица с дидом Ладою. Христианский праздник переходил в открытый языческий разгул с языческими обрядами, которых нельзя было не узнать, хотя память об их значении и была затеряна; пастыри Церкви прямо называют их неверными, погаными, идольскими, еллинскими. А там, за пределами общественных праздников, таился целый мир тайных суеверий, верований в собирательных духов водяных, леших, домовых, особое потаённое богослужение дома и семьи с множеством суеверий, примет и обрядов.

Как и прежде, пастыри церкви с тугою сердца жаловались на склонность народа к прежним празднествам и играм, и обличали его в недостатке веры, в поганстве. Слово Иоанна Златоустого, изданное в Летописях литературы³³, говорит, что «мнози суть слытьем крестиани, а обычаем и делы, аки погании и невернии». В этом слове перечисляются беспорядки языческой жизни: «кощуны еллинские и басни жидовския, и уродословия, и глумления на улицах града, чарове же и волхвование снов, и требу кумиру ядуще и кровь давлену зверину ядуще... плясание, плескание руку, песни сотонинския и питие излишно, блуд, злоба, гнев» и пр. «Несть льзе, продолжает обличение, именоватися крестианину се творяще. Тем, братия и сестры, останитеся поганых творения... Не льститеся в след злых и еллином. Многи, бо вернии творятся, а не ведають, что есть крестиянство, како есть в вере и в законе взаконено. Вижду убо не уныя токмо неистовы, но и старыи, о нихже вельми тужю, егда вижю мужа от седин честна, детя с собою на позоры ведуще или в пир. Что сего горее есть? или что сего дела сквернее? Отец сына с собою на зло ведеть... Подобает бо нам мольбы из славы Божиа скончавати жизнь свою всю, а ты же на ядь и на пьянство и на мольбы и скверная словеса... Се горше поганых, сотонинско замышление: сей бо замыслил есть позоры, смехотворца, кощюнники, и скоморохи изучи».

Во главе языческого общественного богослужения, как мы знаем, стояли волхвы, потом гудцы, прегудницы, песельники, плясцы и другие люди, необходимые при совершении обрядов и распоряжении праздничным торжеством. Как представители язычества, волхвы вначале делали открытые восстания против христианства. С ХIII века мы не видим уже этих восстаний, – знак, что христианство успело занять господствующее положение среди народа. Но ещё долго спустя после этого они продолжали удерживать за собою прежнее значение и пользовались благоговейным уважением народа в разных местностях. Поучения, пастырские послания и грамоты говорят о них в XVI и XVII веках и при этом смотрят на них не как на знахарей, колдунов, действовавших силою диавола, но как на представителей язычества. По всему видно, что не забылось ещё их богослужебное значение, как служителей не одних злых, но и добрых божеств.

Так, в 1410 году м. Фотий писал к новгородскому духовенству: «Учите своих детей духовных, чтобы басней не слушали, лихих баб не принимали, ни узлов, ни примолвленья, ни зелия, ни вороженья, и елика такова, занеже с того гнев Божий приходит; и где таковые лихие бабы находятся, учите их, чтобы престали и каялись бы, а не имут слушати, не благословляйте их, христианом заказывайте, чтобы не держали их между себе нигде, гонили бы их от себе, а сами бы от них бегали, аки от нечистоты; а кто не имать слушати вас, и вы тех такоже от Церкви отлучайте»³⁴. Спустя сто лет с лишком новгородский архиепископ Макарий должен был писать то же самое духовенству Водской пятины. Это послание очень выразительно рисует двоеверие новгородской окраины. «Сказывали мне, что деи в ваших местах многие христиане, с женами и с детьми своими, заблудили от истинныя христианския православной веры, о Церкви деи Божии и о церковном правиле не брегут, к церквам к Божественному пению не ходят, и к вам деи ко отцом своим духовным, ко игуменом и попом, на покаяние не приходят, а молятся деи по скверным своим мольбищом древесом и камению по действу диаволю; среды деи и пятка и святых постов не чтят и не хранят, и в Петров деи пост многие ядят скоромь, и жертву деи и питья жрут и пиют мерзким бесом, и призывают деи на те свои скверныя мольбища злодеевых отступник арбуев чудских, и мертвых деи они своих кладут в селех по курганом и по коломищем с теми ж арбуи, а к церквам деи на погосты тех своих умерших они не возят сохраняти; также деи у них, у которыя жены дитя родится, и они деи наперед к тем своим родильницам призывают тех же скверных арбуев и те деи арбуи младенцем их имена нарекают свойски, а вас деи игуменов и священников они к тем своим младенцом призывают после; а на кануны деи свои они призывают тех же скверных арбуев, и те деи арбуи и над каноны их арбуют скверным бесом и смущают деи христианство своим нечестием, и их деи развращенным учением те христиане заблудив, многая злочинья творили и до сего дни, и в том их нечестии и злочиньи велика поношенья бывают истинныя Христовы веры православному христианству; а вы их от таковых злочиний не унимаете и не наказываете учением по церковному преданию на истинную Христову веру православную, ино то вы, игумены и священники, не гораздо чините, что о своих духовных детей душах попечения не имеете и о учении не брежете их. И аз ныне слышах о таковых неистовственных делех, в тех христианех бывающих, с великим тщанием подвигся пети молебны собором Господу Богу и Пречистей Богородице о избавлении прегрешения их да и воду святил с Животворящим Крестом и с чудотворных икон и со св. мощей, да ту есмь воду послал к вам в ваши места со своим рожественским священником – с Ильею; а с тем священником с Ильею послал есми своих детей боярских, а приказал есми у всех христиан, в ваших местех, те скверныя мольбища велел раззоряти и истребляти, огнем жещи, а христиан тех мест велел есми священнику Илии наказывати и поучати на истинную православную христианскую веру». Через несколько лет то же повторял новгородский архиепископ Феодосий в своей грамоте в ту же Водскую пятину³⁵.

Из этих грамот мы видим, что в захолустьях Руси, где ещё не могло хорошенько привиться христианство, в XVI веке волхвы сохраняли всё своё старое значение; они ещё не успели даже сделаться колдунами, служителями бесов, а были представителями старой веры, наряду со священниками призывались во всех важнейших случаях жизни, которые освящаются религиозным обрядом. Как само язычество стояло ещё самостоятельно наряду с христианством, так и служители его стояли рядом с христианскими пастырями. Нельзя не видеть даже явного перевеса на стороне язычества, как религии отцов и дедов. Житель Водской пятины звал к себе священника по обязанности, по необходимости; его заставляли это делать. Но до священника, по внутренней религиозной потребности, он звал к себе арбуя или бабу ворожею. После увещаний Макария и Феодосия в том же XVI веке мы встречаем запрещения ходить к волхвам, ворожить у них, принимать их в дом и т.п. – в Стоглаве и Домострое. Но здесь уже не встречаем указаний на религиозно-богослужебное значение их, как в приведённых грамотах. Народная вера в волхвов стала развиваться в другом направлении.

Прежде колдун, волхв призывался в качестве служителя богов; его действия имели значение религиозного врачевания, очищения, благословения, молитвы и заклятия богов. Но когда язычество стало падать, когда в народе стала усваиваться общая мысль проповедников, что старая вера есть служение бесам и бесовское изобретение, к числу бесовских козней, злых обаяний, пагубных чар отнесены были, разумеется, и действия волхвов. На волхва, ведуна и ведьму народ взглянул, как на существа злобные, исполненные греха, которые продали бесу свою душу, действуют по его воле и его силою, как на рабов его. Все принадлежности их получили худое, чёрное значение; у них чёрная кошка, чёрная собака, чёрная книга, по которой они волхвуют среди чёрной ночи. Они делают одно только зло и людям, и животным, своими заговорами насылают болезни, скрадывают дождь, росу, свет, производят голод, бесплодие, вредят всем и всему³⁶.

Такая перемена верований относительно волхвов произошла, разумеется, не вдруг. Из одних мест, где скорее усваивалось христианство, ещё от XI века донеслись до нас летописные известия о том, что ведовство уже потеряло там своё языческое значение. Летопись Нестора рассказывает, что волхвы служат богам чёрным, хвостатым, живущим в бездне под землёю, или же антихристу. В других местах, как напр., в Водской пятине христианство не успело переработать народных понятий и в ХVI веке. Но как ни неодновременно было влияние христианства на кудесничество в разных местах, следствия были везде одинаковы. Народные верования не уничтожились в борьбе с христианством, а только видоизменились, получили другое направление, с которым и вошли в христианское народное миросозерцание. Наряду с благими действиями благодати Божией и благих сил неба народ стал верить в колдовство, обаяния, действия злых сил ада. Проповедники христианства нашли здесь точку примирения его с язычеством. Они сами не отрицали возможности и бытия того, во что верил добродушный славянин, а только приписали ведовство злому началу. На этом и остановилось пока дело торжества христианства.

Наряду с волхвами почти одинаково преследовались другие представители общественной стороны язычества – скоморохи. Наши первые обличения ещё живо помнят их языческое значение. «Диавол льстит всяческими лестьми, – писал преп. Нестор, – превабляя ны от Бога трубами и скоморохи, гусльми и русальи»³⁷. В соборном определении м. Кирилла (ХIII в.) читаем: «Пакы же уведехом бесовская еще држаще обычая треклятых еллин, в божественные праздники позоры некаки бесовские творити со свистанием и воплем, сзывающе некаки скаредныя пьяница», т.е. скоморохов³⁸. Скоморохи представляются людьми разгульными, пьяницами; но эти пьяницы, как видно, не успели ещё потерять уважения в народе. Недаром в известном нам слове христолюбца их песни, гудьба, пляска ставятся наряду с идольскою жертвою. Недаром духовенство, отлучая от причащения разных представителей язычества, ставит наряду с ними и скоморохов: «Да отлучен будет обавник, чародей, скомрах, узольник», – как говорится в послании одного неизвестного епископа³⁹. Такой же взгляд на скоморохов существовал и в ХVI веке, как в этом можно убедиться из «Домостроя» и Стоглава. В одной грамоте Троицкой лавры 1555 года говорится: «Не велели есмя им в волости держати скоморохов, ни волхвей, ни баб ворожей... А учнут держати, и у которого сотского в его сотной выймут, и на том сотском и на его сотной взяти пени 10 рублев денег, а скомороха или волхва или бабу ворожею... бив да ограбив да выбити из волости вон»⁴⁰. Светское правительство прибегало к тем же мерам, выгоняло скоморохов из волостей наряду с волхвами, именно с ХVI века; прежде оно иногда дозволяло играть скоморохам. На его решимость много имело влияния духовенство, предложившее вопрос о скоморохах на соборе 1551 года. Особенно строги стали меры против скоморохов в XVII в., при Алексие Михайловиче.

Но в XVII и даже XVI веке скоморохи потеряли уже своё старое значение, являются чем-то вроде странствующих трупп, которые везде предлагали свои услуги, где встречалась надобность в музыке, песнях и пляске. Напр., м. Даниил в одном поучении говорит, что мужья приводили скоморохов к своим жёнам, чтобы рассеять их в скучной затворнической жизни. В «Домострое» тоже упоминается об этих скоморошьих представлениях на дому. Скоморохи стали безразлично употреблять всё, что могло веселить публику; они даже обратились в шайки воров и бродяг, которые грабили по волостям, прикрывая свои проделки шутовским ремеслом⁴¹. Если прежде народ поддерживал скоморошество по старой религиозной памяти, то теперь, при затмении этой памяти, он поддерживал скоморошьи игры, принимал и кормил актёров, допускал их участие на своих праздниках единственно из потребности удалого, находчивого и разнообразного веселья.

Самые эти праздники мало-помалу стушевывались и превращались в слабые остатки того, чем они были в язычестве, так что судьба скоморошества шла в этом случае почти рука об руку с судьбою народных праздников и вообще общественного богослужения. Говорим – почти, потому что обрядность языческая хранилась всё-таки дольше. Как бы ни сильно расшатался религиозный обряд, он всё-таки долго пользуется, хотя уже бессмысленным, бессознательным, уважением в народе; как окаменелый остаток старых верований, он передаётся из рода в род, и не исполнить его почитается суеверно-неловким, чем-то вроде греха. Множество обрядов обратилось теперь в пустую забаву, но эта забава обязательна; во всех мелочах она определена строгими обычаями, преступить которые никто не решается. Время, место, песни, игры – вся эта обстановка народного праздника – неизменна, так что из неё слова не выкинешь; народ не помнит, почему и для чего всё это так, но он благоговейно хранит старину, как она есть. Самая эта беспричинная и вместе строгая обязательность обряда указывает на его прежнее религиозное значение. Не удивительно, что борьба христианства с язычеством дольше всего длится в обрядовой области. Исчезли волхвы и другие представители язычества, не было помину о прежних богах; но не исчез старый обряд. Он являлся наряду с христианским обрядом во всех народных торжествах, так что последние получили двойственный характер. Языческая и христианская сторона их находились одна к другой в различных отношениях; сначала преобладала первая, потому что живее помнилась, больше возбуждала полуязыческое чувство, чем непривычные, мало усвоенные обряды христианства; потом это отношение меняется. Христианство берёт перевес, и, по мере привычки к нему, старые обряды теряют смысл. В XVII веке они обратились уже в простую забаву и хранились по привычке.

Памятники церковной деятельности против язычества отразили в себе судьбу языческой обрядности, и для исследователя этой судьбы в высшей степени важны, хотя и представляют большей частью одно голое явление, одно указание на то, что совершал народ в известное время, не указывая на то, сколько языческого смысла соединял он со своими обрядами. Последнее, очень важное обстоятельство можно определить на основании этих памятников только путём догадок, и то с большим трудом. Благочестивый обличитель языческих суеверий, как суздальский акварелист, обыкновенно всё окрашивает одной краской, что ему ни попадётся под руку; перечислив несколько обрядов, он проводит по ним одну черту: всё это бесовское изобретение, так делают поганые. Мудрено вывести что-нибудь определённое из подобной посылки. С другой стороны, обличение языческих суеверий переходит иногда вообще в нравственное увещание, и в памятнике ни за что не уловишь разделительной черты между обличением язычества и обличением чисто нравственного безобразия того или другого обряда. Наконец, самых обрядов так много, и их судьба так различна: один скорее потерял смысл, другой сохранил его во всей свежести ещё в ХVII веке, третий не потерял его даже доселе, а между тем обличения ставят их на одну доску. Только изредка встречаются явления, которые говорят сами за себя, да более живое отношение к предмету в обличителе, более подробное и свежее описание обряда может отчасти определять степень жизненности последнего.

С первого раза нельзя не заметить, что чем древнее памятник, тем он, как и естественно ожидать, живее относится к народной обрядности. Мелкие, мимоходные черты, в которых описывается она, дышат жизнью и живо напоминают языческое время. Позднейшие обличения более нравственного характера и более общи по тону. Мы приведём несколько важнейших памятников разного времени, следя по возможности за постепенным вымиранием язычества.

Мы уже говорили, что деятельность Церкви и правительства была главным образом обращена против общественного богослужения язычества. Прежде чем искоренять языческие суеверия, приметы, привычки, нужно было разогнать сборища межи селы, прогнать с улицы праздничную толпу, запретить моленья по священным дубровам, при реках, студенцах и других святых местах язычества. Церковь действовала здесь вместе с правительством. Точно так же, как правительство ниспровергло кумиры, оно было призвано к искоренению и других остатков общественного богослужения.

Из всех обрядов язычества естественно прежде всего и более всего подверглись преследованию обряды купальской ночи – этого самого торжественного праздника славянской общины, с его яркими кострами, чарами и шумным разгулом, праздника, в котором сосредоточился весь смысл славянского язычества. В 1505 году игумен Псковского Елеазарова монастыря Памфил писал наместнику Пскова князю Дмитрию Владимировичу Ростовскому: «Господа ради послушайте словес грубости моея, вам бо есть держава и власть во граде сем Пскове по Бозе и государе благоверном великом князи, государи нашем; и того ради явите вашу боязнь, яко православнии христиане, сице же к Богу». Благочестивый игумен обращается к гражданской власти с просьбою об истреблении обрядов купальской ночи. Послание его замечательно по живому изображению этих обрядов; мы видим здесь довольно полную картину языческого торжества в начале ХVI века... «Егда приходит великий праздник – день Рождества Предотечева, но и ещё прежде того великого праздника, исходят огавницы, мужие и жены, чаровницы, по лугом и по болотом и в пустыни и в дубравы, ищуще смертныя травы и приветочрева, отравного зелия на пагубу человеком и скотом, туже и дивия корения копают на потворение мужем своим: сия вся творят действом диаволим в день Предотечев, с приговоры сатанинскими. Ещё бо приидет самый праздник Рождество Предотечево, тогда во св. ту нощь мало не вес град возмятется и в селех возбесятся в бубны и в сопели и гудением струнным, и всякими неподобными играньи сатанинскими, плясанием и плесканием, женам же и девам и главами киванием, и устном их неприязнен кличь, вся скверныя бесовския песни, и хребтом их вихляние и ногам их скакание и топтание; ту же есть мужем и отроком великое падение, ту же есть на женское и девичье шатание блудное им воззрение, такоже есть и женам мужатым осквернение и девам растление. Что же бысть во градех и селех в годину ту? Сатана красуется, кумирское празднование, радость и веселие сатанинское, в нем же есть ликование и величание диавола и красование бесом его в людех. И того ради двигнется и возстанет неприязненная угодия, яко в поругание и в бесчестие Рожеству Предотечеву и в посмех и укоризну дни его, неведущим истины; яко сущии древние идолослужителие бесовский праздник сей празднуют. Сице бо на всяко лето кумирослужебным обычаем сатана призывает, и тому, яко жертва, приносится всяка скверна и беззаконие, богомерзкое приношение; а не яко день Рожества Предотечи празднуют, но своим древним обычаем». Далее перечисляются добрые дела, которыми нужно чтить христианский праздник. «Вы же, государи наши, благочестивыи власти суще, грозная держава христолюбивого государя нашего, – заключает послание, – молю, уймите храборским мужеством вашим от такового начинания идольского служения богозданный народ сей, творящая злая бесовская угодия в день Предотечев»⁴². Таким образом, языческое служение вполне сохранялось в начале XVI века и даже преобладало над христианским; народ праздновал день Рождества Предтечи не по-христиански, а «своим древним обычаем», как древний праздник Купалы.

Те же следы грубого язычества мы видим в обличениях Стоглавого собора 1551 года. Стоглав также особенное внимание обращает на Купалу и вообще более торжественные праздники летнего полугодия. 41, 92 и 93-я главы служат драгоценным памятником русской двоеверной старины. Здесь рассказывается, что повсеместно происходили «о велице дни оклички на Радуницы, вьюнец и всякое в них бесование. А в Великий Четверток порану солому пялят и кличут мёртвых. В первый понедельник Петрова поста в рощи ходят и в наливки бесовские потехи деяти. В Троицкую субботу по селом и по погостом сходятся мужи и жены на жальниках и плачутся по гробом с великим кричанием; и егда начнут играти скоморохи, гудцы и прегудницы, они же, от плача преставше, начнут скакати и плясати и в долони бити и песни сатанинския пети на тех же жальниках. Русальи о Иванове дни и в навечерии Рождества Христова и Крещения сходятся мужи и жены и девицы на нощное плещевание и на безчинный говор и на бесовския песни и на плясание и на скакание и на богомерзкия дела, и бывает отроком осквернение и девам растление; и егда мимо нощь ходит, тогда отходят к реке с великим кричанием аки бесни и умываются водою; и егда начнут заутреню звонити, тогда отходят в домы своя и падают аки мертвии от великого клопотания». Вот ещё описание главных праздников в 92 и 93 главе: «Еще же мнози от неразумия простая чадь православных христиан во градех и в селех творят еллинское бесование, различныя игры и плескание против праздника Рождества великого Ивана Предотечи в нощи и на самый праздник в весь день и нощь. Мужи и жены и дети в домех и по улицам обходя и по водам глумы, творят всякими игры и всякими скомрашствы и песньми сатанинскими и плясаньми и гусльми и иными многими виды и скаредными образовании, еще же и пьянством. Подобна же сему творят во днех и в навечерии Рождества Христова и в навечерии Василия Великого и в навечерии Богоявления, а инде иным образом таковая дела творят. В Троицкую субботу и заговев Петрова посту в первый понедельник ходят по селом и по погостом и по рекам на игрища... Отрицают вся Божеств. Писания и свящ. правила всякая, играние и зерни и шахматы и тавлеи и гусли и смыки и сопели и всякое гудение и глумление и позорище и плясание... сице же и женская в народех плясания, яко срамна суща и на смех и на блуд возставляюща многих; такожде мужем и отроком женским одеянием не украшатися, ниже просто женская одеяния носити, ни женам в мужеская одеяние облачитися, такоже неподобных одеяний и песней плясцов и скомрахов и всякого козлогласования и баснословия их не творити; егда же вино топчут или егда вино в сосуды преливают или иное кое питие сливают, гласование и вопль великий творят неразумнии по древнему обычаю еллинская прелести». Для уничтожения всех подобных остатков язычества собор положил всюду разослать запретительные царские указы и преследовать нарушителей их градским судом.

Меры Стоглава составляют эпоху в истории языческих обрядов и суеверий. До ХVII века правительство и Церковь действовали урывками, мерами местными. Удельность Руси и постоянные бедствия страны не допускали постоянных, неуклонных и повсеместных мер. Теперь, когда Русь вся собралась под державою одного царя, когда вместе с тем и Церковь сосредоточила свои силы в руках Московского митрополита, правительство и Церковь подвели итог ко всей старой жизни, стали собирать сведения со всех краёв Руси, нужные для того, чтобы исправить неправое и ввести общий церковный и гражданский закон по всей стране. От этого свидетельство Стоглава, с одной стороны, имеет уже не частный характер, относится не к одной какой-нибудь местности, каковы памятники прежнего времени, напр., послание Памфила, а характер повсюдный; с другой стороны, меры, принятые на этом соборе, были началом решительного уничтожения суеверий со стороны того и другого правительства. Даже в худых сельских номоканунцах ХVII в. мы встречаем редкие обличения язычества. «Не лепо есть еллинских преданий ходити и праздники нечестивых имети, яже от крестьян со тщанием творят в градех и в весех, не ведят ся гибнуче. Несть достойно наменяти кобий и звезд, ни срящи веровати, ни чоху, ни иному подобну тем, ни родству части нарицати... Несть достойно високосного лета блюсти на сажение вина, ни во ино вся дело, ни налугного растения, ни нарицати дне зла, уклонятиже ся звездочетца и кудесника... нелепо коледовати, ни русальи играти, ни индикт чести, ни праздновати в ня; не есть лепо иудейских праздник держати, ни иного ничего же сотворимого по закону их, ни праздновати суббот их, ни входа летняго, ни праздовати зажиналью» и проч. «Аще кто в первый день генваря на Коледу идет, якоже первии погании творяху, 3 лета пост, да покается о хлебе и о воде, яко от скотины есть игра та»⁴³.

Народные праздники и обряды, прежде легко укрывавшиеся среди общей безурядицы от всякого надзора, в XVI в. были сильно стеснены, и суеверие волею-неволею должно было оставлять улицы и поля, прятаться под семейный кров, где его меньше трогали. Это стеснение не могло не иметь значительного влияния на судьбу самих обрядов; они должны были мало-помалу терять свой смысл. В XVII в. встречаем постоянное преследование остатков язычества и в то же время замечаем, что старые обряды вымирают; множество их из области религии переходит в область обыкновенных народных увеселений; и обличение относится к ним уже просто в нравственно-поучительном тоне.

Скорее других праздников испытал на себе разрушающее действие христианства торжественный праздник Купалы. К ХVII веку относится замечательная повесть, приведённая в очерках г. Буслаева⁴⁴, о том, как были однажды наказаны праздновавшие Купалу в Смоленской области. «Соизволил Господь Бог обличить их в поучение человекам и послал к ним св. вмуч. Георгия. Святый явился им и говорил, чтобы они престали от такового беснования; но они нелепо ему возбраняли с великим срамом. Тогда он проклял их, и все они тот час же окаменели и доныне на поле том видимы стоят, как люди, в поучение нам грешным; чтобы так не творили, да не будем с дьяволом осуждены в муку вечную». Происхождение и смысл праздника быстро забывались. Потребник 1639 года описывает торжество купальской ночи: «Нецыи же пожар запалив, прескакаху, – и прибавляет неопределённо, – по древнему некоему обычаю». Г. Снегирев приводит ещё такое же неопределённое объяснение одного иерея ХVII века: «Обычай от поганых в честь идолов чрез огонь скакати и на релях колыхатися»⁴⁵. Тёмная память о языческом происхождении праздника побудила Иннокентия Гизеля выдумать особого идола Купалу. «Пятый идол Купало, – пишет он в своём Синопсисе, – его же бога плодов земных быти мняху, и ему прелестию бесовскою омраченнии благодарения и жертвы в начале жнива приношаху. Того же Купало бога, истинне беса, и доселе еще по некиим странам российским память держится; наипаче же в навечерии Рождества Иоанна Крестителя, собравшеся ввечеру юноши мужеска, девическа и женска пола, соплетают себе венцы от зелия некоего, и возлагают на главу и опоясуются ими. Еще на том бесовском игралище кладут и огонь, и окрест его емшеся за руце нечестиво ходят и скачут и песни поют, скверного Купала часто повторяюще и чрез огнь прескачуще, самих себя тому же бесу Купале в жертву приносят». Совершенно такое же, почти дословное, описание и объяснение праздника Купалы находим в Густынской летописи 1670 года⁴⁶.

В начале XVIII века было уже искажено и объяснение Гизеля. Купало без дальних хлопот производили от "купаться", и прилагали это название к водным обрядам народа вообще. В указе 1721 года 17 апреля говорится: «Понеже в Синоде ведомо учинилось, что в Российском государстве, как в городах, так и в весях, происходит от невежд некоторое непотребство, а именно, во всю светлую седмицу Пасхи, ежели кто не бывает у утрени, такового, аки бы штрафуя, обливают водою и в реках и в прудах купают; и хотя сие простой народ делает себе будто за забаву праздничную, однако от оной суетной забавы деется не токмо здравию, но и животу человеческому тщета; ибо оным от невежд купанием в глубинах иногда людей потопляют или разбивают, а сонных и хмельных внезапным облиянием ума лишают; к тому же будто бы вспоминают мерзких идолов, в них же бе некий идол Купало, ему же на велик день (?) приносили жертву оным купанием, о чём пространно зрится в летописце киевском. Но понеже во оные времена российский народ ещё не совершенно восприял св. православную веру и в ней некрепко утвердился, а ныне уже милосердием Божиим оный во благочестии сияет, а помянутого обычая невежды оставить не могут: того ради оный богопротивный и живот человеческий вредящий обычай весьма упразднить, и впредь того в Российском государстве отнюдь не было бы». В настоящее время купальские огни во многих местах совершенно потухли, да и трудно найти местность, где обряды купальской ночи не были бы искажены и перепутаны с обрядами других праздников. Одно только собирание трав и верование в их необыкновенную, чародейную силу, во всей свежести сохранившееся в народе, представляет собою чистый остаток языческой старины.

Также почти совсем истребились обряды другого летнего праздника – Ярилы. Его циничность и грубость, наверное, давно обратили на него внимание Церкви, хотя в памятниках ничего не говорится о нём. В ХVIII веке он оставался уже в немногих местах и обратился в простую народную забаву. Сохранялось только смутное предание о его языческом происхождении, о котором судили более по догадкам. «Из обстоятельств оного (праздника), – говорит святитель Тихон Воронежский, – видно, что древний некакий был идол, прозываемый именем Ярилы, который в сих странах за бога почитаем был, пока ещё не было христианского благочестия. А иные праздник сей, как я от здешних старых людей слышу, называют игрищем, которое издавна началось и год от году умножается, так что люди ожидают его, как годового торжества». Стараниями святителя он совершенно оставлен в его епархии.

Мы видели, как Стоглав восставал против троицкого гулянья и обрядов. Точно так же, как о купальском хороводе, сложилось в народе сказание об окаменении хоровода троицкого. По свидетельству г. Снегирева, в Тульской губернии на берегу красивой Мечи есть круговидная группа камней. В народе говорят, что это троицкий хоровод, ударом грома превращённый в камни во время самой пляски. Церковь очень строго преследовала троицкие обряды. Патриарх Адриан в инструкции старостам поповским 1697 года предписывает не хоронить тех, которые, играя, утонут или убьются с качели⁴⁷.

Вообще, деятельность Церкви главным образом направлялась против летних праздников, как более общественных. От этого остатки язычества здесь скорее истребились, чем из народных праздников зимнего полугодия. Таинственный праздник Коляды, в котором сосредоточен чуть не весь круг суеверий, гаданий, чародейских обрядов, ещё доселе живо напоминает языческое время. Церковная деятельность направлялась против языческих обрядов праздника только тогда, когда последний выходил из семейной среды наружу, на улицу. Стоглав, напр., обращает своё внимание на бесчинный говор, нощное плещевание, песни бесовские, скакание и бесовские игры. Как трудно было вывести язычество из пределов дома, видно, между прочим, из того, что тот же благочестивый царь Иван Васильевич Грозный, который собрал Стоглавый собор и на нём предложил вопрос об искоренении языческих обычаев, сам со своими опричниками в масках, в пьяном виде проводил святки не хуже кого другого и даже казнил князя Репнина за то, что важный боярин не позволил надеть на себя личины.

В 1628 году указано было: «Кликать бирючу по рядом и по улицам и по слободам и в сотнях, чтобы с кобылками не ходили и на игрища бы мирские люди не сходилися, тем бы смуты православным христианам не было, и Коледы бы и Авсеня и плуги не кликали; а кто учнет сего государева указу ослушаться, и тем людем быть от государя царя и вел. князя Михаила Федоровича всея Русии в опале, а от великого государя Филарета патриарха Московского и всея Русии в запрещении и в духовном наказании»⁴⁸. Несмотря на такую строгость, празднование Коляды и Авсеня благополучно продолжало совершаться со всею своею обстановкою. Даже в самой Москве, около Кремля и в Кремле, по всем улицам, переулкам и слободам, как ведомо учинилось государю в 1649 году, в навечерии Рождества Христова кликали Коледу и Усень, а в навечерии Богоявления Господня кликали плугу, пели бесовские песни, собирались на игрища бесовские, ходили пьяные по улицам, даже попы и иноки. Тогда тоже велено кликать бирючу по многие дни, чтобы так не делали, а кто ослушается, тот будет от государя царя в великой опале и жестоком наказании⁴⁹. В 1684 году встречаем новый указ патр. Иоакима, которым запрещались «скверная и бесовская действа и игрища в навечерии Рождества Христова. Тогда, – пишется здесь, – не наказаннии мужеска полу и женского, собрався многим числом, от старых и молодых, мужи с женами и девки ходят по улицам и переулкам, к беснованным и бесовским песням, сложиным ими, многия сквернословия присовокупляют и плясание творят на разжение блудных нечистот и прочих грехопадений, и преображающеся в неподобная от Бога создания, образ человеческий пременяюще, бесовское и кумирское личат, косматые, и иными бесовскими ухищреньми содеянные образы надевающе, плясаньми и прочими ухищреньми православных христиан прельщают; такоже и по Рождестве Христове в 12 днех до Крещения Господа нашего Иисуса Христа таковая ж бесовская игралища и позорища содевают». В то время как Церковь истребляла шумные игры и сборища, более скромные святочные игры ускользали от её деятельности. Даже святочные гадания, несмотря на постоянное преследование волшебства, оставались во всей целости не только в городах и сельских приютах, но в царских теремах, где царевны святошничали и гадали с своими сенными девушками и боярынями⁵⁰.

Даже широкий разгул Масленицы успел уцелеть от преследования ревнителей веры. Один из иностранных писателей в конце ХVII века пишет: «Масленица начинается за 8 дней до Великого поста. В то самое время, когда всякий с сердечным раскаянием должен бы был приготовляться к созерцанию страданий Христовых, в то время эти заблудшие люди предают душу свою дьяволу. Во всю Масленицу день и ночь продолжается обжорство, пьянство, разврат, игра и убийство, так что ужасно слышать о том всякому христианину. В то время пекут пирожки, калачи и т.п. в масле и на яйцах; зазывают к себе гостей и упиваются мёдом, пивом и водкою до упаду и бесчувственности. Во всё время ничего более не слышно, как того-то убили, того-то бросили в воду. В бытность мою у русских на этой неделе убитых нашлось более 100 человек. Нынешний патриарх давно уже хотел уничтожить этот бесовский праздник, но не успел, однако же он сократил время его на 8 дней, тогда как он продолжался прежде на 14 дней»⁵¹.

Трудно определить, насколько соединялось мифических воспоминаний и смысла в XVII веке со всеми уцелевшими тогда остатками языческой старины. По всей вероятности, и тогда было то же, что в настоящее время. Языческий смысл обряда был потерян, но осталось привычное благоговение к обряду, суеверное уважение к нему, – следствие отжившего религиозного настроения души. Поучения и другие памятники ничего не говорят об этом; они с равною силою преследуют и действительно языческий обряд, и простую народную песню или игру. Слишком строгий и благочестивый взгляд на вещи везде видел бесовское наваждение. Можно обратить внимание только на то, что поучения, обличения и грамоты ХVII века исключительно бьют на нравственную сторону дела, а не выставляют на вид языческого происхождения обряда или песни, между тем как раньше мы видели совершенно обратное явление. Это даёт повод заключать, что и на самом деле христианское чувство поражалось остатками старины только с нравственной стороны. От этого обличения и меры духовной власти наряду преследуют и остатки язычества, и обыкновенную забаву народа вроде пляски медведей или кулачного боя. Приведём примеры.

В 1636 году, напр., Иоасаф писал: «На праздники Владычни и Богородичны и нарочитых святых, в них же бо суть подобает православным христианам праздновати и веселитися духовно и, приходя к Церкви Божией, молитися и со страхом и благоговением стояти и духовная словеса Божественных Писаний со вниманием послушати... в нас же сия небрегома и яко что неистинно дело презираемо, и вся противно творим и ругательно праздником Господним; вместо радости духовной возделание творят радости бесовской, и восприимше не празднственные праздники, еже суть угодное диаволу творяще и ходяще по воли сердец своих, ходяще по улицам, в народе безчинствующе, пьянствующе, наругающеся праздником святым Божиим, вместо духовного торжества и веселия восприимше игры и кощуны бесовския, повелевающе медвидчиком и скомрахом и в улицах и на торжищах и на распутиях сатанинския игры творити и в бубны бити, и в сурны ревети, и руками плескати и плясати и иная неподобная деяти; и о тех праздницех, сходящеся многие люди, не токмо что младые, но и старые, в толпы ставятся и бывают бои кулачные великие и до смертного убойства, и в тех играх многие и без покаяния пропадают, и всякого беззаконного дела умножилося, еллинских блядословий и кощун и игор бесовских; и едят удавленины, и по торгом продают удавленные гуси и утята и тетерева и зайцы, их же отнюдь не подобает православным христианам ясти; да еще друг друга лают позорною бранию, отца и матерь блудным позором и всякою безстудною самою позорною нечистотою языки своя и души оскверняют»⁵². В грамоте Алексия Михайловича 1649 года, которую мы приводили, наряду с кликаньем плуга, Коледы и Усени, с бесовскими играми и песнями, находим запрещение, чтобы всякого чина люди «в субботу в вечеру против воскресных дней и в праздники бань не топили, и в воскресные же дни и по господским праздником платья не мыли, и пьяные не ходили, и бород не брили, на качелях не качались, до обедни в харчевнях не сидели и по улицам не разносили, на игрища не сходились», также чтобы не ходили по улицам игрецы бесовские – скоморохи с домрами и с дудами и с медведи, чтобы хозяйки не ругались над хлебом – даром Божиим, не пекли всяко животное скотское и зверино и птичье. Здесь преследуются чисто нравственные беспорядки с благочестивой точки зрения тогдашнего времени.

Особенно выразительна и любопытна память верхотурского воеводы Рафа Всеволожского приказчику Ирбитской слободы (1649 года), как по смешению в ней остатков язычества с нравственными беспорядками, по изображению понятий того времени о благочестии, так и по обилию важных указаний касательно народных верований и обычаев. Государю ведомо учинилось, читаем в этой памяти, что «в Сибири, в Тобольску и в иных сибирских городех и в уездех, мирские всяких чинов люди и жены их и дети, в воскресные и господские дни и великих святых во время свящ. пения к церквам Божиим не ходят, и умножилось в людях во всяких пьянство и всякое мятежное бесовское действо, глумление и скоморошество со всякими бесовскими играми; и от тех сатанинских учеников в православных христианах учинилось многое неистовство: многие люди, забыв Бога и православную христианскую веру, тех прелестников, скоморохов последствуют, на безчинное их прельщение сходятся по вечерам на позорища, и на улицах и на полях богомерзких их и скверных песней и всяких бесовских игр слушают, мужского и женского полу, в городех и в уездех бывают со многим чародейством и волхвованием, и многих людей тем своим чародейством прельщают; а иные люди тех чародеев и волхвов и богомерзких баб в дом свой призывают и к малым детем, и те волхвы над больными и над младенцы чинят всякое бесовское волхвование и от правоверия православных христиан отлучают; да в городех же и уездех от прелестников и от малоумных людей делается бесовское сонмище, сходятся многие люди мужского и женского полу по зорям и в нощи чародействуют, с солнечного схода первого дни луны смотрят, и в громное громление на озерах и реках купаются, чают себе от того здравия, и с серебра умываются, и медведи водят и с собачками пляшут, и зернью и карты и шахматы и лодыгами играют, и чинят безчинное скакание и плясание и поют бесовския песни, и на святой недели жонки и девки на досках скачут; а о Рождестве и до Богоявленьева дни сходятся мужского и женского полу многие люди в бесовское сонмище, по дьявольской прелести, во многое бесовское действо, играют во всякия бесовския игры; а в навечерии Рождества Христова и Васильева дни и Богоявления Господня клички бесовския кличут, Коледу и Таусень и плугу; и многие человецы неразумьем веруют в сон и в встречу и в полаз и в птичий грай, и загадки загадывают, и сказки сказывают небылые, и празднословием и смехотворением и кощунанием души своя губят такими помраченными и беззаконными делами, и накладывают на себя личины и платье скоморошеское, меж себя нарядя, бесовскую кобылку водят, и в таких позорищах своих многие люди в блуд впадывают и внезапною смертию умирают, и в той прелести христиане погибают, и с качели многие убиваются до смерти. Да в городех же и у уездных людей у многих бывают на свадьбах всякие безчинники и сквернословцы и скоморохи со всякими бесовскими игры, и уклоняются православные христиане к бесовским прелестям и ко пьянству». Далее запрещается «лить воск и олово, заводить кулачные бои и держать в домах домры и сурны и гудки и гусли и хари и всякие гудебные бесовские сосуды»⁵³.

Пересматривая подобные увещания и запрещения, мы легко можем судить о следствиях их. Все они, равно как и полицейские меры правительства, бьют именно на ту сторону язычества, которая была особенно слаба и не развита, которая вовсе не составляла его сущности, на внешнюю общественную его сторону. Мы видели, что она только ещё устанавливалась, только ещё выходила с определёнными очерками из области народной поэзии и народных увеселений на игрищах межи селы; очень не мудрено, что её легко было опять обратить в её первобытное состояние, в ту же область поэзии и увеселений. Но ни меры правительства, ни деятельность Церкви не коснулись – или слегка, тоже только снаружи, – коснулись сущности языческого миросозерцания. Славянин и не нуждался особенно в обрядах, которые преследовались; его боги жили около него, на его печке, под порогом, в овине, в реке, где он ловил рыбу, в студенце, из которого пил, в лесу, где он ходил с своим топором, косою и сохою; сила этих богов, их действия и знамения сопровождали его на каждом шагу в его немудрёной жизни и каждый шаг, каждое занятие, каждый предмет его домашнего обихода были окружены множеством обрядов, примет, суеверий. Вот где была суть его религии, а сюда-то и не проникали внешние меры против язычества. Отлучения и обличения Церкви, батоги и опалы государства проносились в воздухе, не задевая этого тёмного мирка политеистических убеждений и суеверного, таинственного взгляда на природу и жизнь. Этот тёмный мир требовал не угроз, обличений и наказаний, а света, христианского просвещения.

Древние просветители народа, разрушая кумиры и требища, старались строить на их местах христианские храмы; новая святыня ставилась на развалинах старой. Нужно расширить смысл этого выразительного явления в истории христианства. Только там уничтожалось язычество, где христианство его заменяло, где старые верования и обряды заменялись новыми. Где подобной замены не было, где новые понятия не усваивались народом, язычество оставалось целиком. Как ни величественно возвышалось новое здание христианства на старой почве, не очищенной образованием, эта почва всегда подновляла и оживляла свои обычные произрастания, и пробивались они из-под давящего их здания во все стороны, лезли во все его щели и незамазанные места.

У нас не было главного средства против язычества, – христианского просвещения, которое могло бы преобразовать суеверные понятия народа. Как бы мы ни старались доказывать обилие духовного просвещения в древней Руси множеством просветительных творений, трогательною заботливостью о том Церкви, современное нам состояние большинства русских людей выразительно обозначает тёмный исторический путь, по которому шёл народ. Не касаясь истории собственно простого народа, заглянем лишь в историю его ближайших просветителей, – низшего духовенства. Мы видим в низшем духовенстве главную просветительную силу для народа, которая находилась в непосредственном соприкосновении с ним. В вопросе о народном образовании нужно брать во внимание именно эту силу, а не высшую иерархию, которая вращалась среди высших классов и во все времена была более или менее далека от народа, имела мало просветительного влияния даже на низшее духовенство.

Низшее духовенство было плоть от плоти и кость от костей простонародья. Когда приходская сходка рассуждала о том, кого послать ко владыке для посвящения в попы, её выбор падал, разумеется, на лучшего человека, более сродного с избирательною общиною по духу, грамотея, известного по всему околотку. Это был не просветитель народа, который распространял бы около себя новые лучшие понятия, а скорее представитель тех верований и понятий, которые были распространены в массе и которые он усвоил лучше всех. В этом роде идёт непрерывный ряд отзывов о духовенстве в течение всего времени древнерусской истории, когда поднялся вопрос о христианском просвещении народа, начиная с известного послания Геннадия Новгородского и свидетельства Стоглава до жалобы собора 1667 года, в которой прямо сказано, что «во священство ставятся невежды, иже ниже скоты пасти умеют, не токмо людей». Вот почему в обличениях против язычества замешаны, как выражается слово христолюбца, «не только невежи, но и вежи, попове и книжницы». Стоглав и разного времени статьи об отречённых книгах рассказывают, что духовенство участвовало в народных суевериях наравне с простонародьем, даже распространяло их в своих худых сельских мануканунцах и толстых сборниках рафлей, лживых молитв, заговоров и т.п. В монастырях попадались ловкие иноки и послушники, которые имели большое влияние на народ и «впадали в ересь и в чернокнижное звездовство, в призывание нечистых духов, и отречение от Бога у них вынимали»⁵⁴. В житии Никиты Переяславского рассказывается, как один деревенский знахарь поступил в монастырь и, продолжая здесь свои старые занятия, многих людей прельщал своим лукавством. Когда больные приходили к св. Никите для исцеления, он говорил: «Что понапрасну тратитесь? Приходите лучше ко мне. Когда я ещё в миру жил, многие болезни врачевал и нечистых духов своим волшебством прогонял, не только человекам, но и скотам помогал»⁵⁵. При церквах, среди приходского клира, шла целая фабрикация разного рода суеверных тетрадей, которые по заказу составлялись членами клира и детьми их, которые находили в этом промысле и выгодную доходную статью, и поддержку своего значения в народе⁵⁶. Таким образом то, что старалась разрушать правительственная часть духовенства, поддерживалось низшим духовенством, которое имело неоспоримо большее влияние на народ.

В житии св. Иринарха Борисоглебского читаем такого рода рассказ, который показывает, как трудна была борьба с языческими суевериями даже в XVII веке. «Однажды приехал святой в Переяславль и стал у Никитского монастыря на конюшенном дворе, и послал по дьякона Онуфрия, а сам пошёл к чудотворцу Никите помолиться и приложиться у его гроба. А дьякон в то время очень изнемогал студенью трясавичною и от нестерпимой студени влезал в печь, чтобы согреться. И была та болезнь по силе и действию самого диавола. Был в городе за Борисом и Глебом поток, а в потоке лежал большой камень, и вселился в тот камень бес и творил свои мечты. Привлекал к себе из Переяславля мужей, жен и детей; и сходились к этому камню в праздники великих верховных апостол Петра и Павла, с году на год, и творили камню почесть. Уведав о том, препод. Иринарх ревностью разжёгся и велел дьякону Онуфрию тот камень в яму вринуть и землёю зарыть, чтобы христиане к камню не приходили и не творили ему почести. Диакон Онуфрий исполнил повеление св. старца; но за то демон стал враждовать тому дьякону и много пакостей ему творил, и наводил на него от иереев и христиан и рода его ненависть и посмех, и терпел тот дьякон неподобные речи, и клевету, и продажи и убытки, и немочи и всякие скорби»⁵⁷. Так не только простой народ, но и сами иереи противились просвещённым мерам об искоренении языческого почтения камням.

Перейдём сто лет ближе к нашему времени. В духовном регламенте находим известия о том же участии духовенства в народных суевериях, о совершении им «вредных церемоний, которые ведут людей в явное и стыдное идолопоклонство». В некоторых местах, по его указанию, хранились, наприм., следы старинного поклонения деревам, священному дубу – дереву Перуна: «Попы с народом молебствовали пред дубом, и ветви оного дуба поп народу раздавал на благословение». Во время Петра ясно сознана великая истина: «Когда нет света учения, нельзя быть доброму в церкви поведению, и нельзя не быть нестроенно и многим смеха достойным суевериям, еще же и раздорам и пребезумным ересям». Со времен Петра, как мы уже говорили в одной из статей «Православного собеседника»⁵⁸, началось благотворное дело народного образования, которое так успешно пошло в ход в настоящее время заведения народных школ. Надобно желать, чтобы настоящие просветители народа, наши пастыри не были похожи на прежних просветителей, чтобы они обратили особенное внимание на склад народных верований, на множество остатков старинного миросозерцания и изучали русскую народную старину во всех её проявлениях; потому что только под этим условием можно ожидать вполне удовлетворительных плодов от их деятельности. Рассматривая народные верования, как они существуют на деле, мы видим, что корни их уходят часто в отдалённое языческое время, что новое здание народного христианства выстроилось наполовину из старого материала. Только изучение старины может определить своеобразный характер народной веры, над исправлением которой должны трудиться церковные деятели.

В заключение всего считаем нужным сделать замечание касательно одного явления в нашей церковной истории, которое хорошо объясняет постепенный переход от язычества к христианству. В памятниках церковной письменности первых веков мы видим более чистое христианство, чем в последующих; в XVI и XVII веке является множество суеверий, искажений христианства и как будто вновь воскресает умирающее язычество. Это странное явление, противное, по-видимому, законам исторического развития, объясняли упадком просвещения вследствие удельных смут, татарского ига и тому подобных внешних причин. Объяснения, очевидно, неудовлетворительные, потому что нисколько не касаются самого характера тех искажений, какие потерпело христианство. Если обратить внимание на этот характер, мы узнаем в новой народной вере знакомые черты старины, знакомый языческий склад религиозного мышления. Ясно, что эти народные стихии старого язычества стали входить в состав христианских верований от большого участия народа в деле христианского просвещения. Если прежде христианство является в том чистом виде, в каком оно принесено из Византии, то это прямой знак, что его не коснулось ещё сознание народа, что оно ещё было чуждо последнему, народность ещё не воздействовала заимствованным началам. Впоследствии, чем более видим перемен в христианстве, апокрифов, разного рода суеверных сказаний и остатков язычества, тем более вправе заключать, что христианство стало усваиваться народом и не внешним только образом, а органически. Из одной и той же почвы берут соки все растения, но каждое из них заимствует только сродную себе пищу и перерабатывает её по своим частным органическим законам в свои, исключительно ему принадлежащие волокна, листья, цветы и плоды. Народ тоже организм своего рода, имеет свои органические законы, свои жизненные свойства, которые составляют его народность. Он не заимствует чужого целиком; он тоже втягивает в себя то, что ему сродно, и по мере заимствования чужого перерабатывает последнее в свою собственную плоть и кровь. Чужое перерабатывается на народный лад, теряет многие прежние свойства и получает новые народные черты. И христианство, как скоро входило в сознание народа, необходимо теряло в нём свою чистоту и возвышенность. Под христианскими выражениями сквозил языческий смысл; из-за предметов христианского чествования нередко обнаруживаются лики древних стихийных богов. Чем дальше разработал народ своё язычество, тем оно дольше господствует над христианством или, по крайней мере, видоизменяет его. Недостаток просвещения поддерживает это существование языческих стихий в христианстве. Только просвещение может облагородить народный организм и сделать его способным к восприятию чистого христианского учения. Возвышенное миросозерцание христианства может действовать на народ со всей своей благотворностью только тогда, когда народ дорастёт до его понимания путём просвещения. А для непросвещённой, детской фантазии народа всегда понятнее и увлекательнее мифический мир язычества. Без знания законов природы, совершенно беспомощный, неразвитый человек находится под влиянием таинственных сил и во всём окружающем ищет чего-то такого, на что хочет опереться в своем бессилии; его личность теряется среди природы, которая его окружает и которая кажется ему всемогущей, полной дивности и страхований. В этом положении заключается существенная причина господства языческих суеверий над умами народа. Мир таинственных сил и чудес беспрепятственно населяется теми же богами и духами, окружается теми же поверьями, приметами, заговорами, кудесническими обрядами, какие были и в язычестве.