Новые чудеса преподобного Серафима Саровского

– Ваше Святейшество, прошло уже больше года с того момента, когда Вы возглавляли торжества 100-летия прославления в лике святых преподобного Серафима Саровского. Какое самое яркое воспоминание о тех днях осталось у Вас?

– Действительно, больше года прошло с тех незабываемых дней, когда на месте подвигов преподобного Серафима Саровского с участием глав и представителей всех Православных Церквей молитвенно отмечали 100-летие с момента прославления преподобного Серафима Саровского. Как и 100 лет тому назад, в этом торжестве принял участие глава Российского государства: в 1903 году – император Николай Александрович, в 2003 году президент Российской Федерации Владимир Владимирович Путин.

Мы совершили освящение первого храма, посвященного преподобному Серафиму в Сарове. Еще недавно в этом храме располагался театр, и за шесть месяцев трудами владыки архиепископа

Нижегородского и Арзамасского Георгия и многих благотворителей ему были возвращены прежняя красота и благолепие. Воссоздание храма преподобного Серафима в Сарове яркий пример того, как много можно сделать общими усилиями. Руководство Приволжского округа, Нижегородской области, руководство города Сарова, Ядерного центра и многочисленные благотворители были объединены общей целью, одной задачей – вернуть храму, который был построен над келлией Преподобного, его первоначальное предназначение – быть местом молитвы и благодатного присутствия благости Господней.

Во время освящения храма и на Божественной литургии собору глав и представителей всех Поместных Церквей, архипастырям, пастырям и многочисленным молящимся сопребывал своими святыми мощами сам преподобный Серафим.

Сильное духовное переживание оставил многотысячный крестный ход с мощами Преподобного, возвращавшийся из Сарова в Дивеево.

Божественная литургия, которая совершалась соборно всей полнотой Православия под открытым небом в день памяти Преподобного в Свято-Троицкой Серафимо-Дивеевской обители 1 августа 2003 года, была действительно Пасхой среди лета, настолько торжественно, молитвенно и светло проходило это празднество.

– Говорят, что, чем дальше во времени отодвигается событие, тем четче проступает его историческое значение. Каково историческое значение состоявшихся торжеств?

– Историческое значение соборного празднования 100-летия со дня прославления преподобного Серафима Саровского можно считать торжеством Православия, ибо почитание Саровского подвижника и великого молитвенника простирается от края до края всего православного мира. В этом и слава, и значение преподобного Серафима как всеправославного подвижника и молитвенника за всех нас пред Господом Богом.

– Нельзя преувеличить масштабы празднований – в закрытый город Саров съехалось фактически все мировое Православие. Чем, по-Вашему, привлекает преподобный Серафим представителей разных культур и народов?

– То, что преподобный Серафим собрал в Саров и Дивеево все мировое Православие на празднование 100-летия со дня его прославления, вызвано глубоким почитанием Преподобного. Жизнь и наставления Серафима Саровского дороги и близки всем, кто почитает Преподобного. «Стяжи дух мирен, и тысячи спасутся вокруг» – разве это наставление не близко всем нам? Разве не с себя надо утверждать мир с окружающими?

– Вы духовно присутствовали на торжествах 250-летия со дня рождения преподобного Серафима Саровского и на торжествах на родине святого в Курске, а также в Нижнем Новгороде, Арзамасе и Дивееве. Десятки тысяч людей слышали обращение Предстоятеля Русской Православной Церкви к своей пастве, молились о его здоровье и прославляли великого русского святого Серафима Саровского. Ваше Святейшество, что Вы чувствовали в это время, как Вы переживали это торжество?

– К сожалению, по независимым от меня обстоятельствам я не смог присутствовать на торжествах, посвященных 250-летию со дня рождения Преподобного, на его родине в Курске, а также в Нижнем Новгороде, Арзамасе и Дивееве. Через послание я обращался ко всем, кто прославил Преподобного в этих городах. Я благодарю за святые молитвы о моем здоровье. Душой я разделял торжества празднования и горячо молился Преподобному, прося его молитвенного предстательства за Святую Церковь нашу, за Отечество наше и многострадальный народ наш.

Преподобне отче наш Серафиме, моли Бога о нас!

ПАТРИАРХ МОСКОВСКИЙ И ВСЕЯ РУСИ АЛЕКСИЙ II

Более полувека тому назад, в 1924 году, митрополит Петербургский Серафим (Чичагов) заповедал мне продолжить его знаменитую «Летопись». Я тогда был молод, все мне казалось возможным, и я с радостью согласился. «Летопись» Дивеевскую я уже знал хорошо, бывал в Дивеевском монастыре, много слышал от матушки игумении Александры, надеялся, что скоро гонения прекратятся и тогда можно будет свободно писать, но вдруг у меня мелькнула мысль: «А почему же Владыка митрополит сам не хочет ее продолжить?» Но Владыка, увидев на моем лице мгновенное недоумение, сказал: «Я не доживу до того времени». Действительно, годы шли, гонения только увеличивались, и в 1937 году великий митрополит и священномученик закончил свою жизнь в страшном Лефортовском застенке, откуда никто тогда не выходил. Но до его гибели в течение 14 лет я часто с ним встречался, и он мне многое поведал с тем, чтобы я в свое время все это передал всем любящим Дивеево. И когда я перед своим арестом и концлагерем прощался с моим наставником и благодетелем на праздник Богоявления в 1936 году в покоях блаженнейшего митрополита Сергия, владыка Серафим плакал многими слезами, обнимая меня и целуя еще раз, при этом напомнил мне о его завещании и благословил на служение Церкви в будущем.

Владыка знал, что мы больше уже не увидимся, то же высказал и митрополит Сергий, повторив несколько раз: «Неужели мы больше никогда не увидимся здесь, на земле?» Через два месяца я был арестован с группой духовенства и епископов на юге России, и начался мой крестный путь. Владыку Серафима арестовали в этот страшный 1936 год, и, просидев больше года, он был замучен в Лефортовском застенке. Но священномученическую кончину задолго до этого предсказал ему сам старец Серафим Саровский в видении в Дивееве в 1902 году. Об этом Владыка сам мне рассказал в одной из наших бесед, и думаю, что, по смирению своему, он только мне одному и поведал об этом видении: «По окончании «Летописи», – сказал Владыка, я сидел в своей комнатке в мезонине, в одном из дивеевских корпусов, и радовался, что закончен наконец труднейший период подбора материалов книги по архивным записям современников преподобного Серафима. В этот момент в келлию вошел Преподобный, и я увидел его как живого. Понимаешь, обратился Владыка ко мне. Ни на одну секунду у меня не мелькнула мысль, что это видение, так все было просто и реально, но как же было велико мое удивление, когда батюшка Серафим поклонился мне в пояс и сказал: «Спасибо тебе за «Летопись». Проси у меня все, что хочешь, за нее», с этими словами он подошел ко мне вплотную и положил свою руку мне на плечо. Я прижался к нему и говорю: «Батюшка дорогой, мне так радостно сейчас, что я ничего другого не хочу, как только так всегда быть около вас». Батюшка Серафим улыбнулся в знак согласия и стал невидим. Только тогда я сообразил, что это было видение. Радости моей не было конца», – закончил Владыка.

Батюшка Серафим обещал исполнить всякую просьбу, значит, и то, что владыка Серафим будет всегда в Царстве Небесном на тех же высоких сферах вместе с ним.

Каким бы ни был владыка Серафим великим святителем, Божиим архиереем, но надо было еще дополнить чем-то таким, чтобы быть там, в Царстве Небесном, около преподобного Серафима, и он пошел на подвиг священномученичества, чтобы со священно-мученическим венцом быть там около преподобного Серафима.

Не об этом ли велел передать преподобный Серафим через матушку Евпраксию перед своей смертью: «Передай тому архимандриту Серафиму, который будет распорядителем во время моего прославления...». На мой вопрос Владыке, что же именно, Владыка ответил: «Об этом буду знать только я».

Владыка Серафим застал в живых некоторых стариц, современниц преподобного Серафима, как, например, Ксению Васильевну, назначенную им церковницей Рождественских храмов, она же была ближайшей келейницей великой госпожи дивеевской Елены Васильевны Мантуровой.

В Дивеевском архиве хранилось много записей современников: 60 рукописных и 17 печатных. Все это было Владыкой тщательно изучено и собрано воедино в его «Летописи», написанной за год до прославления преподобного Серафима.

Молитвами священномученика Серафима помоги мне, Господи, продолжить «Летопись», по его завещанию мне. 1978 г., США

Торжества

Прежде чем приступить к продолжению «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря», хочу сказать коротко о том, что написано в «Летописи», изданной в 1903 году [второй раз] перед самым прославлением. Вся церковная Россия тогда ждала прославления преподобного Серафима, многие, многие. Сотни свидетельств об исцелениях, полученных людьми от батюшки Серафима, с запросами, когда же он будет причислен к лику святых, буквально стучались в Святейший Синод ускорить его канонизацию. Как ни бился совоспитанник благочестивейшего государя, из знатного рода, Леонид Чичагов, накануне своего губернаторства оставивший все и принявший священный сан, доказывая, что Россия ждет такой канонизации, решение о прославлении все откладывалось, пока государь Николай II, ознакомившись с докладом протоиерея Чичагова, не дал повеление: «Немедленно прославить!» Исполнилось предречение преподобного Серафима: «Того царя, который меня прославит, я прославлю». Об этом и я слышал десятки раз от дивеевских сестер, так как были еще живы при написании «Летописи» монахини современницы батюшки Серафима.

Священник Леонид Чичагов (впоследствии владыка Серафим) привел в «Летописи» множество свидетельств о чудесах Преподобного. И люди поняли, что старец Серафим святой, что было ко времени.

Повеление государя о прославлении старца Серафима не подлежало никакому промедлению, и началась грандиозная подготовка к торжествам. Прежде всего, надо было обеспокоиться принять и обеспечить довольствием массы паломников. Владыка Серафим рассказывал мне: «Я знал, что со всей России прибудет колоссальное количество паломников, поэтому построил шесть четырехэтажных корпусов, конечно, только для части паломников: духовенства, иночествующих и господ, потому что для всех невозможно было, ведь пришло и приехало на торжества прославления 300 тысяч паломников, которые расположились на всех свободных от леса участках вокруг монастыря».

Государь объявил, что он прибудет с великими князьями. Три митрополита поспешили сообщить о своем присутствии на прославлении. Архиереев и духовенства притекло несчетное число. Государь на свои средства заказал неописуемой красоты сень над гробницей Преподобного. Четыре колонны, украшенные малахитом, яшмой, золотом, а рядом великолепные драгоценные лампады, все разные, именные; капители колонн сверху были украшены ликами. В общем, все украшено по-царски.

Подобного Саровским торжествам события в России не было. Когда начался крестный ход с мощами Преподобного вокруг храма, народ плакал от радости, видя, как все великие князья во главе с государем, во всей парадной форме, несли на плечах гроб вели кого угодника Божия, а самый лучший в России церковный хор воспевал гимны в честь прославляемого святого.

При этом сколько произошло исцелений счету нет. Опишу только одно из них, о котором мне рассказал наш иеродиакон у самой раки. Подвели к ступенькам гробницы человека, согнутого в дугу, так что голова его была недалеко от колен. Воцарилась гробовая тишина. Взоры были устремлены на страдальца. И вот подвели его и поставили на первую ступеньку сени, и он начал выпрямляться, в гробовой тишине раздался треск костей позвоночника, и больной стал выпрямляться во весь свой рост. Ужас объял предстоящих, раздалось неудержимое рыдание так потрясло чудо. Болящий наклонился к главе батюшки Серафима, приложился и самостоятельно пошел. Люди целовали его одежды, ведь человека коснулась благодать Всесвятого Духа, целящего его по молитвенному предстательству преподобного Серафима.

И начались бесконечные паломничества в Саров и Дивеево. Монахи, помнящие это торжество, рассказывали мне, что они трое суток не спали и спать не хотелось – такое было состояние духовной радости. В Дивееве спасалось более тысячи инокинь, игуменией в ту пору была незабвенная Мария Ушакова, украшенная четырьмя наперсными крестами, один из Кабинета Его Величества. Дождавшись прославления батюшки Серафима, она вскоре отошла ко Господу, благословив на игуменство свою любимую келейницу и помощницу по управлению монастырем матушку Александру, про которую Феофан Затворник сказал, что «она – орел». Подлинно так! Орел поднебесный и по жизни, и по управлению монастырем, поставленный Самой Царицей Небесной.

Чудотворный портрет матушки первоначальницы Александры

Вот что об этом портрете писал архимандрит Серафим, будучи сам прекрасным иконописцем: «Дивеевский собор украшался удивительной живописью собственной монастырской работы, нигде не встречаемой в других обителях во всей России. По молитвам преподобного Серафима Господь послал в Дивеевскую обитель нескольких сестер, между которыми в особенности отличалась и поныне стоит во главе живописного корпуса мать Серафима. Ее кисть чрезвычайно нежна, дает настоящий свет и выражение ликам святых праведников и может быть всегда отличима от встречаемых других иконописных образов».

«В келлии матушки первоначальницы находился портрет ее, сходство с которым удостоверяла ее послушница Евдокия Мартыновна, и еще ее портрет, скопированный дивеевскими монахинями, замечательный тем, что как сестры обители, так и посторонние лица видели, как он по временам оживает, улыбается, глаза блестят или, наоборот, делаются суровыми, грозными, тускнеют. Этот портрет, по бывшим при нем исцелениям, считается в обители чудотворным» («Летопись», с. 732). Так писал архимандрит Серафим. Могу засвидетельствовать и я, что этому портрету дана благодать «живого образа», к которому подводили нас, чтобы узнать, как надо встречать того или иного паломника.

Архимандрит Серафим писал, что нигде не встречаются такие «живые образа», а во время обновления икон в 1922–1923 годах, как, например, в Таганроге, когда образ Спасителя в рост человека обновился и был настолько живым, что люди падали на колени, подходя к нему. Помню, упал на колени и я, и простоял долго, и слезы лились безудержно Спаситель стоял живой, каким Он был в Святой земле, воскрешая мертвых. Впечатления передать нельзя никакими словами все земное не существует, и вы чувствуете, что перед вами Творец мира, звездных миров, Господь всего сущего и на земле, и на небе. Потом, когда сняли серебряную ризу с иконы, образ оставался прекрасным, но уже далеко не таким, каким был во время обновления. Вот оно, проявление законов неземных.

Таков и живой дивеевский образ преподобного Серафима в главном соборе, к которому вели семь ступенек. Он был в серебряной ризе, что не мешало облику Преподобного, он был таким, какой батюшка Серафим теперь в Царствии Божием, непередаваемым. Кстати, когда я увидел этот образ в Муроме (Дивеево было под запретом), небесный образ Преподобного казался скорбным, под стать настроению сестер, живших уже в миру.

В один из моих приездов в Дивеево, в 1923 году, мне привелось жить, по благословению матушки игумении Александры, в очень хорошем доме у Наталии Давидовны, рядом с домом М. В. Мантурова. Она же готовила и обед на всю приехавшую братию. Каждое утро я шел к дорогим могилкам у Казанской церкви и часто заходил в незабываемую келлию матушки первоначальницы.

Войдя в келлию и поцеловав по обычаю матушкин портрет, раз встречаю начальницу этого корпуса монахиню Эмилию, она взволнованно говорит: «Ах, какие милые молодые супруги только что ушли отсюда, видно было: очень любят друг друга, но молодая госпожа была какая-то странная, похоже, одержима злым духом Мы ее подвели к портрету матушки, она поцеловала и, закричав стала падать. Подхватив, отнесли ее на матушкину лежанку около печки, там она затихла, как бы уснула. Пролежав некоторое время, поднялась и стала совершенно здоровой, бодрой, радостной. Сказала: «Теперь все прошло!» Да это и видно было, и они начали от радости неудержимо плакать и рыдать, благодаря матушку Александру за исцеление. Плакала и я с ними, продолжала матушка Эмилия, говорю им: «Теперь идите, будете читать в знак благодарности житие матушки». Оно было короткое, в синем бархатном переплете с золотым крестом. Не могли дочитать до конца, хотя и читали попеременно, слезы душили их. Воистину портрет этот матушкин был чудотворным».

Царь в Дивееве

Подробности этого посещения Дивеева рассказала мне матушка игумения Александра. Во время пребывания Их Величеств в Дивееве, при осмотре величественного собора и высказанного ими одобрения всего виденного, сестрами были пропеты тропарь и кондак преподобному Серафиму на чудеснейший дивеевский распев, композиции монахини Веры Чичаговой, управлявшей Дивеевским хором из 40 инокинь. А он отличался поразительной гармоничностью, в нем совершенно не было слышно отдельны голосов. Игумения, будучи знатоком церковных композиций восхищалась дивеевскими распевами больше других Киевского, знаменного и т. д. Она подходила к хору, который на некоторые песнопения выходил к самому амвону, и пыталась услышат отдельные голоса, но не могла их не было слышно. «Это ангельское пение», сказала игумения. Дивеевское пение наложило от печаток и на матушкино церковно-певческое творчество.

Весьма понравилась Их Величествам дивеевская церковная живопись и иконопись собор был расписан сестрами во главе с начальницей иконописной мастерской. Государь, создатель Комитета церковной живописи, ценил ведь не только академическую иконопись.

Дивеевский главный собор – Свято-Троицкий, правый его придел – в честь иконы Царицы Небесной «Умиление», а левый, после прославления преподобного Серафима, был посвящен новоявленному угоднику Божию.

Во время прославления в Дивееве жила знаменитая на всю Россию Христа ради юродивая блаженная Паша Саровская, которую очень почитал архимандрит Серафим. Государь был осведомлен о Паше Саровской. Когда его экипаж подъехал к келлии блаженной Паши, оттуда вынесли все стулья, на полу был расстелен ковер. Их Величества, князья и митрополиты едва смогли войти в келлию. Параскева Ивановна сидела на кровати. Посмотрев на Государя, она сказала: «Пусть только Царь с Царицей останутся». Государь извиняюще посмотрел на остальных, попросил оставить его и Государыню одних, видимо, предстоял серьезный разговор. Все вышли и сели в свои экипажи, ожидая выхода Их Величеств. Матушка игумения выходила из келлий последняя, но послушница осталась. Вдруг игумения слышит, как Параскева Ивановна, обращаясь к царям, сказала: «Садитесь». Государь оглянулся и, увидев, что негде сесть, смутился, а блаженная свое: «Садитесь на пол». Вспомним, что Государь был арестован на станции Дно! В великом смирении Государь и Государыня опустились на ковер, иначе бы не устояли от ужаса, который им преподнесла Параскева Ивановна. Она им сказала все, что потом исполнилось: гибель России, династии, разгром Церкви и море крови. Беседа продолжалась долго, Их Величества ужасались, Государыня была близка к обмороку. Наконец она сказала: «Я вам не верю, этого не может быть!» Происходила встреча за год до рождения наследника, которого так хотела царская чета. Параскева Ивановна достала с кровати кусок красной материи и говорит Государыне: «Это твоему сынишке на штанишки. Когда он родится, поверишь тому, о чем я говорила».

С того момента Государь начал считать себя обреченным на крестные муки и позже говорил не раз: «Нет такой жертвы, которую я бы не принес, чтобы спасти Россию».

Не об этом ли самом и предупреждал отец Иоанн Кронштадтский? Он буквально не говорил, а кричал: «Вы не можете себе представить, что грядет на Россию!»

В Дивееве мы еще застали в живых казначею матушку Людмилу. Она нам сказала: «В катастрофе, происшедшей в России, виновны все: от Царя до последнего нищего!» Все сословия вели себя безрассудно, несмотря на многие предупреждения.

Жизнь монастыря до революции

Как ни величественны были годы начала ХХ столетия для расцвета благосостояния России, внешнего устроения Серафимо-Дивеевского монастыря, глубоко внутри страны таились злые силы атеизма, разнузданности, царило полное непонимание обществом назреваемых революционных событий. Что называется, ели, пили, веселились без меры, пока не разразилась страшная катастрофа.

И лишь благословенное Дивеево молча стояло перед своим большим Распятием на фоне черного сукна запрестольной стены в алтаре главного собора, чего не было нигде. Здесь как бы предчувствовали общую Голгофу всей России. Батюшка Серафим говорил своим дивеевским сиротам: «Страшное время идет на Россию. Я молил Господа отвести эту страшную беду, но Господь не услышал убогого Серафима». В записках князя Путятина, человека, очень близкого Дивееву, сохранилась запись о том, что, когда Н. А. Мотовилов спросил батюшку Серафима: «Когда же будет самое страшное время?» он ответил: «Немного позже, чем через сто лет после моей смерти».

«Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря» огромна по своему содержанию, на ее 850 страницах архимандрит Серафим собрал все: житие преподобного Серафима, события начиная с жизнеустроения обители первоначальницей Александрой, замечательные начертания житий будущих святых дивеевских: схимонахини Марфы и монахини Елены Васильевны Мантуровой. Вошли в «Летопись» бесчисленные чудеса по молитвам преподобного Серафима, дивеевских блаженных, Христа ради юродивых – Пелагеи Ивановны, Параскевы Ивановны и Наталии Ивановны. Приведены письма митрополита Филарета, защищавшего Дивеево от происков Ивана Тихонова, много другого интересного материала. Это ведь не просто история монастыря, а история четвертого удела Царицы Небесной.

Много в «Летописи» прекрасного, но много и скорбного, подвижнического.

Сестры монастыря при жизни батюшки Серафима терпели всякие притеснения как от Саровских настоятелей, так и от лжеученика Серафимова Ивана Тихонова, от бедности монастыря, от нижегородского епархиального архиерея Нектария и многое другое. Конечно, монашеская жизнь не сладкая, а уж после смерти батюшки Серафима его дивеевские последовательницы стали полными сиротами. Только во времена настоятельства игумении Марии Ушаковой и стал Дивеев монастырь полным мира и радости для его насельниц. Ее преемнице, матушке Александре, выпала горестная доля после революции: при ней закрыли монастырь в 1927 году, Дивеев «ушел в мир» под ее водительством и во многом благодаря ей продолжал существовать.

Страшные испытания и подвиги сестер во время революции

За беззакония людей началась катастрофа. Безумцы ломали дом, в котором жили, совершенно не предвидя, чем все это кончится.

Сильно пострадал и Дивеевский монастырь: были отобраны земли, питающие обитель, начался голод. Сестрам нечем стало заработать себе на хлеб. Остановились мастерские: художественные, рукодельные никому это не было нужно, все стали бедными. Прекратились паломничества и помощь благодетелей. Как же добыть пропитание? Обменивали у крестьян свои вещи, но надолго их хватить не могло. Монастырь начал таять. Матушка игумения пыталась спасти монастырские драгоценности, зарыв их ночью около игуменского корпуса и насадив на этом месте кусты. Но тщетно: комиссар-латыш пришел и объявил, что ему все известно. Ценности потеряны. Обессиленные голодом сестры шли по деревням, обменивая на кусок хлеба то немногое, что они имели.

Как в таких условиях поддерживать монастырские порядки? Но ничего не было нарушено: ни продолжительные службы, ни чтение Псалтири в Рождественском храме, ни повечерия, параклисы и многое другое. Потом нэп, подвиги теперь были не по силам, кое-как дотянули до нэпа. Казалось, наступило постепенное возрождение: вновь стали работать и рукодельные мастерские, и живописные, и сельскохозяйственные. Появились первые богомольцы-паломники. Одними из первых, как нам говорили, приехали мы, Таганрогское молодежное братство.

Церковные события 1921–1922 годов

Московский Церковный Собор, заседавший в 1917–1918 годах, предвидя страшное разорение Церкви, призвал к жизни создание братств – ревнителей церковного благосостояния, в том числе и молодежные братства, которые были совершенно новым явлением в русской жизни того страшного времени.

Кровь лилась везде и всюду непрерывно. Расстреливали крестные ходы, и таких случаев насчитывалось больше тысячи. Русь покрылась могилами священномучеников и исповедников. Ужас объял Русскую землю. Люди стали колебаться и отходить от своих устоев. Пошатнулась и Церковь, появились обновленцы и раскольники. Господь поддерживал веру православных людей многими знамениями: обновлялись кресты на церквях и иконы в храмах. Были явлены примеры мужественного стояния в истине (Святейший Патриарх Тихон и другие исповедники). Живоцерковники, поддерживаемые властями, захватили во многих городах абсолютно все храмы. Тихоновцы остались без храмов, и кое-где совершались лишь тайные богослужения.

Святейший Патриарх был арестован и находился под стражей в одной из башен Донского монастыря. Печальна и участь многих архиереев, которые не подчинились живоцерковному высшему церковному управлению. В провинции шли судебные процессы над архиереями и духовенством. Ярким примером этого был процесс епископа Арсения Ростовского и Таганрогского. Он, как и Святейший Тихон, просил считать во всем виновным только его и не осуждать духовенство, которое выполняло его указы. На суде обвинитель кричал: «Тихон в Москве, а Арсений на Дону» – и требовал расстрела. Суд вынес решение: епископа Арсения расстрелять. Но поднялся такой страшный крик и в суде, и в огромной толпе возле суда, что за этим последовало: «Но, принимая во внимание и т. д., заменить пятью годами лагеря в Соловках».

Со Святейшим они так поступить не решились, так как в это самое время последовал ультиматум лорда Керзона: «Или прекратите гонения и освободите Патриарха, или будет немедленная интервенция». Такой язык звери понимали, и Святейший был освобожден. Но вернуться на Троицкое подворье в Москве ему уже не разрешили, и он остался под домашним арестом в одной из башен Донского монастыря.

Вскоре после его освобождения я имел счастье побывать в этой башне. Я привез Патриарху живописную картину алтаря нашей подземной тайной церкви и показал ему. Святейший поцеловал это изображение и сказал: «Господня земля и исполнение ея». После довольно длительной беседы Патриарх спросил: «Сколь-ко человек посещает ваш храм?» Я ответил, что около 20 человек. «А что же должен делать весь народ? Нет, дорогой мой, как это ни героично, но надо думать о всем народе. Как бы ни было там хорошо, но наверху – лучше». Святейший был отец всего народа, а не отдельных групп.

По возвращении из Москвы побывал я в тюрьме и у владыки нашего Арсения. В Ростове у нас было полное смятение, никто ничего не понимал. Во главе епархии стоял прежний епископ Феофилакт, и многим казалось это вполне нормальным. Но то, что в это же время в тюрьме сидел владыка Арсений, смущало далеко не всех. Не смущало это и прозорливого старца Иоанна Домовского, строителя и настоятеля великолепного Александро-Невского собора. Владыка Арсений во время моего посещения сказал мне: «Пойдите к отцу Иоанну и скажите ему от моего имени, что он не может так поступать. Живоцерковники не православные».

Страшно было идти к отцу Иоанну с таким поручением, так как он был не только прозорливец, но и целитель многих. Войдя в келлию отца Иоанна, я остановился и сказал: «Отец Иоанн, я пришел сказать вам то, что поручил владыка Арсений». Когда я передал ему буквально слова Владыки, отец Иоанн начал плакать и рыдать. «Передайте Владыке, что я не знал всего, я хочу умереть сказал он в ответ. Вот какие страшные времена православным», тогда были.

Владыка Арсений, получив 5 лет, был сослан на Соловки.

Не все архиереи так мужественно вели себя. Нижегородский епископ Евдоким молчал, ничем себя не проявлял и не протестовал, но тайно дал согласие на сотрудничество. В Дивееве об этом прослышали, и один из священников монастыря потребовал, чтобы общение с Евдокимом было порвано. Матушка игумения отлично понимала, что это означало бы немедленное закрытие монастыря. К счастью для монастыря, она нашла полную поддержку. соседнего Тамбовского архиерея Зиновия, человека совершенно непреклонного. И он приехал в Дивеево, не посчитался в такое страшное время с прежними каноническими нормами поведения епархиальных архиереев и убедил матушку не предпринимать никаких шагов в этом деле. Положение было весьма неопределенное. Как раз в это время Святейший Тихон был освобожден, и я попросил его послать матушке игумении тот образ преподобного Серафима, который я принес с собой, с его надписью, что он посылает этот образ именно Дивееву. Матушка поставила эту простую икону преподобного Серафима в свой святой угол, показав его предварительно всем. Этим был нанесен сокрушительный удар части сестер, сторонниц раскола, во главе с протоиереем отцом Павлом. Официально раскола не было, все шло по-старому, но отец Павел не принимал никакого участия в жизни монастыря, и какая-то часть сестер так и осталась в оппозиции.

На чем же настаивал отец Павел? Ни больше ни менше как на тайных монастырских богослужениях, что в монастыре было совершенно невозможно.

Как раз тут-то мы и приехали летом и привезли картину тайной своей церкви, просили снять с нее живописную копию, что и было сделано. Эта новость сразу же облетела весь монастырь и утишила пыл и отца Павла, и сочувствующих ему сестер, так как всем стало ясно, что мы всецело преданы матушке игумении и что Святейший Патриарх считает, что все нормально.

После освобождения Святейшего Патриарха он назначил на Нижегородскую кафедру митрополита Сергия, который приехал в Дивеево и вместе с епископом Зиновием служил в Дивеевском соборе. Здесь я впервые и познакомился с митрополитом Сергием, будущим Святейшим Патриархом.

Как во времена иоасафовской смуты Дивеев перешел под власть Тамбовского епископа Феофана Затворника, так и теперь повторился тот же переход под покровительство Тамбовского Зиновия – великого архиерея, преданного сына матушки игумении Александры. Границы епархий во времена гонений могут нарушаться, и их территории могут переходить к православному архиерею.

Подобный случай был во время Диоклетиановых гонений: в Тавриде не было ни одного живого епископа, и тогда архиепископ, не имевший никакого отношения к Тавриде, прислал архиерея.

Икона Царицы Небесной «Умиление»

Икона Царицы Небесной «Умиление», перед которой скончался преподобный Серафим, есть часть Благовещения, то есть того высочайшего момента, когда «Дух Святый найдет на Тя, и сила Вышняго осенит Тя» (Лк.1:35).

Эта икона сразу же после смерти батюшки Серафима была послана в утешение сиротам дивеевским саровским игуменом Нифонтом. С тех пор икона была всегда в храмах Дивеева на главном месте справа. При первой же возможности была сделана драгоценная риза с каменьями. Прекрасная копия этой иконы довольно большого размера находилась на Дивеевском подворье (Мещанская улица в Москве). Точнейшая же копия, сделанная той же начальницей живописного корпуса матушкой Серафимой, но уже в уменьшенном размере, находилась в игуменском корпусе. Когда после революции и всяких притеснений матушке игумении пришлось сократить размеры своего корпуса, эта икона была перенесена на хоры Троицкого собора. Внизу у этой иконы в рамке есть надпись славянскими буквами: «Подобие святыя чудотворныя иконы Божией Матери «Умиление», перед которой в молитвенном подвиге скончался приснопамятный старец Саровской пустыни иеромонах Серафим 1833 г. января 2-го дня».

Нимб был сделан на ризе в виде расходящихся лучей сияния, состоявшего из драгоценных камней и жемчуга. Этот нимб был весьма искусно нарисован на совершенно черном фоне, на таком же, как и фон на большом Распятии в алтаре главного собора.

Эта игуменская копия была среди других икон вставлена в общий киот на уровне человеческих глаз, если стать перед ней на колени. Не знаю, почему я в тот день во время литургии пошел на хоры, где никого не было, и стал на колени. Стал как раз около этой иконы и вдруг увидел ее. Сердце мое затрепетало. Это был такой прекрасный образ, каких я до того времени никогда не видал. Странная, ни на чем не основанная мысль у меня была в то время, что это моя икона, икона всей моей жизни. Я просил Царицу Небесную даровать мне эту дивную икону, хотя отлично понимал, что эту драгоценную икону я не могу даже помыслить просить у матушки игумении.

После литургии я пошел к матушке игумении и еле выговорил свою просьбу. Матушка сказала, что это ее икона, и больше никаких слов не произнесла. Сердце у меня упало, но оставалась маленькая надежда, что, может быть, я получу эту икону в день своего ангела, через несколько дней, в день преподобного Серафима. С трепетом ждал я этого дня. Был на литургии, получил от матушки большую просфору и приглашение на чай после литургии. Были там и другие богомольцы, настроение держалось праздничное, но я не смел повторить своей просьбы. Попрощался и ушел с еще меньшей надеждой, что, может быть, получу икону в день ее празднования 28 июля.

После того дня я должен был уезжать, а моя супруга и ее подруга Нина должны были еще остаться в Дивееве на целый месяц по приглашению матушки игумении и на ее иждивении (наши деньги кончились). И вот в день празднования этой иконы я пошел попрощаться с матушкой казначеей Людмилой. Узнав, что я сейчас уезжаю, она ужасно заволновалась, сказав, что я должен остаться в Дивееве еще на три дня: «Пойдите к матушке игумении и скажите, что я прошу, чтобы вы остались еще на три дня», что я и сделал, и получил благословение еще на три дня.

Наступил день отъезда, 1 августа, праздник Креста Господня. Накануне на всенощной владыка Зиновий постригал в рясофор 20 молодых послушниц, и я впервые видел такой постриг. Наутро после литургии я попрощался с матушкой игуменией и матушкой казначеей и пошел прощаться с блаженной Марией Ивановной. Она благословила, но сказала: «Через час Царица Небесная будет в Дивееве». Я посмотрел на часы, чтобы запомнить. Пошел прощаться в рукодельный корпус. Там меня встретили очень приветливо, восемьдесят сестер встали и пропели мне в дорогу тропарь батюшке Серафиму и немного задержали меня разговорами. После этого я пошел в корпус дантисток прощаться, где нас всегда особенно привечали. Когда я там был, то увидел, что из игуменского корпуса идет послушница матушки и что-то несет, покрытое белым покрывалом. Мы все насторожились. Нюша, теперешняя игумения Мария [Баринова], открывает покрывало, и я вижу наконец мою любимую и просимую икону, и говорит: «Это вам от матушки игумении». Я падаю ниц и целую икону. Вот уж истинно: «Прошел ровно час, Царица Небесная сейчас в Дивееве!»

Вне себя я мчусь к матушке игумении, делаю земной поклон, благодарю, а матушка говорит: «Где бы вы ни были, до самого конца вашей жизни эта икона должна быть неразлучно с вами». С благоговением обещаю исполнить поручение, не зная, что таким образом эта икона будет сохранена и вернется в свое время в Дивеево.

Возвращаюсь в зубоврачебный корпус, где все сестры в восторге от иконы. Даша, святая душа, говорит: «Чудотворная икона». Я, возвращаясь в Таганрог, боюсь выпустить из рук икону, вкладываю ее в походную мою подушечку и в усталости засыпаю. В Москве, на Дивеевском подворье, говорю матушке Анфии: «Вот какую драгоценность я получил». Открываю и – о ужас! – бумажная икона прилипла к живописной иконе «Умиление» как раз по щеке Богоматери и по Ее руке. Я пробовал отдирать бумагу, не получается. Понимаю, что до Таганрога так оставить нельзя, надо сейчас что-то сделать... Сердце у меня разрывалось: отдираются мелкие частицы краски со щеки и руки Богоматери. Я плакал, но должен был продолжать это делать, надеясь: приеду домой, Нина, наша художница, замажет эти выщерблинки и искусно поновит икону. Приехал в Таганрог, дома собрались все наши, я со слезами рассказываю все, как было, вынимаю икону и глазам своим не верю ни малейших следов повреждения, все зажило, как на живом. Оказывается, иконы могут быть живыми? Все мои были потрясены.

Прошло 56 лет. Икона все время неразлучно была со мной во всех непростых путешествиях по Европе и Америке. Надеюсь, что она сохранится до конца нашего изгнания, а потом возвратится в Дивеево. Когда она была написана матушкой Серафимой, у меня нет сведений, наверное, когда кончилась смута в прошлом веке и начались работы в иконописной мастерской, то есть в семидесятых или восьмидесятых годах. Вероятней всего, это был подарок к 25-летнему юбилею игуменства матушки Марии, потом по наследству оставленный ее преемнице, матушке Александре Траковской.

Когда в 1927 году благословенное Дивеево, как и другие монастыри, было порушено и начался полный разгром Церкви, то мне показалось, что близок конец мира, хотя блаженная Мария Ивановна предупреждала меня за несколько лет до этого, чтобы я не спешил с таким умонастроением («еще не кончились сроки»). Но страшный разгром Церкви, закрытие монастырей и глумление над мощами угодников Божиих – разве могли быть другие настроения? Это был страшный период антицерковных гонений, продолжающийся и доныне. Так называемые раскулачивания, когда гибли десятки миллионов тружеников, когда вымирали целые деревни, – разве не летели мы в пропасть? Все эти ужасы коснулись и нас: наши братчики, и я в том числе, были арестованы вместе с епископами и священниками и отправлены в концлагеря. Русская Церковь взошла на Голгофу, неотвратимую, страшную. Полная тьма водворилась вокруг.

По выходе из концлагеря в 1939 году я вернулся к своей инженерной работе. В конце войны, в 1943 году, я был посвящен в сан священника и начал поминать на ектениях, точно монастырский священник: «Еще молимся о здравии и спасении матери нашей игумении Александры, а после ее кончины игумении Марии со всеми ее сестрами». Считал себя дивеевским священником в изгнании, поминал в храме иногда тихо, иногда громко и абсолютно всегда на домашних вечернях, совершая их довольно часто во всю свою священническую жизнь.

Дивеево полвека было в миру. В страшное время гонений не угасла свеча и для монахинь, и для большинства русского народа.

Чудотворная икона «Умиление», или «Радость всех радостей», как называл ее преподобный Серафим, сохранялась все время у матушки игумении в Муроме. Судьба ее наместницы, остававшейся в Москве, мне неизвестна, сохранявшаяся у меня игуменская копия ждет своего возвращения в возобновленное Дивеево.

Дивеево ушло в мир, и этот период существования был подобен тому периоду, когда матушка первоначальница Александра, монахиня в миру, жила со своими сестрами возле приходской Казанской церкви.

Когда в США появилась возможность увеличить цветную фото-графию до больших церковных размеров, я заказал увеличить таким способом иконы «Умиление» и преподобного Серафима и поместил их в том храме, где настоятельствовал, так же точно, как в Дивеевском соборе: «Умиление» перед солеей справа, а икону преподобного Серафима так же слева, на соответствующих возвышениях, как они были в Дивееве. Это было как бы далекое Дивеевское подворье в лице его настоятеля и моей матушки, будущей инокини Марии, как регента хора с дивеевскими распевами. Нечто подобное было на Дивеевских подворьях: в Москве, Нижнем Новгороде, Арзамасе и, конечно, главным образом в Муроме, во главе с матушкой игуменией Марией.

Попутно упомяну и о Казанской иконе Божией Матери – фамильной матушки первоначальницы Мельгуновой, которая потом была отдана в Казанскую церковь, когда матушка Александра перестроила ее из деревянной в каменную.

Когда разоряли Дивеево в 1927 году, блаженная Мария Ивановна сказала, чтобы Казанскую икону отдали иеромонаху Серафиму (Смыкову), пребывавшему в то время в Дивееве, после чего он ушел в полнейший затвор в Краснодаре до 1942 года. Во время бегства за границу в 1943 году он взял эту икону с собой и по дороге остановился у нас в Таганроге, где я и видел ее и хорошо запомнил. Она была в золотой ризе, с 16 настоящими уральскими изумрудами (смарагдами), низана жемчугом и украшена одним, на груди, синим сапфиром, в короне виднелись бриллианты и крупный рубин. Рубины поменьше были еще и в шести других местах иконы. В нимб вделаны еще 16 прямоугольных изумрудов, и много рассыпано других мелких камней. Вообще, это была поразительной красоты драгоценнейшая риза, так как имения, принадлежавшие матушке первоначальнице, были огромные – находились на территории трех губерний. Добравшись до Югославии, уже в сане архимандрита, отец Серафим был там по приходе Красной армии арестован, икону отобрали. Затем она попала в руки торговцев, ее оценили в полмиллиона долларов. Православные люди пытались ее выкупить и объявили сбор, но ничего не вышло. Через много лет ее продали Фатимскому католическому монастырю за 3 миллиона долларов, и в настоящее время она является главной святыней Фатимского монастыря. Там ошибочно считают, что эта икона из Казанского собора в Петербурге только потому, что риза на ней драгоценная. Когда цветная фотография иконы, находящейся теперь в Фатимском монастыре, попала мне в руки в 1976 году, я сразу ее узнал по хорошо мне запомнившейся драгоценной ризе. Ошибки здесь быть не могло. В печати промелькнуло сообщение, что, когда Россия воскреснет, эта икона будет возвращена монастырем в Россию. Вряд ли!

Камень, на котором 1000 ночей молился преподобный Серафим

По кончине батюшки Серафима все его вещи перенесли в Серафимо-Дивеевскую обитель. Туда же перевезли и обе его пустыньки: Ближнюю и Дальнюю. Дальнюю пустыньку обратили в алтарь Преображенской церкви. В Дивеево перевезли большой гранитный валун, на котором три года молился батюшка Серафим. В Дивееве он был разбит на части, и значительная его часть была отправлена в Москву на Дивеевское подворье, вмонтирована в стену часовни, на которой изобразили в натуральную величину моление батюшки на камне, причем камень был не нарисованный, а тот, подлинный. К нему вели ступеньки, и можно было видеть, как люди, прильнув к камню, просили помощи у угодника Божия.

Когда разбивали этот валун, получилось много больших и малых осколков, на которых сестры нарисовали чудеснейшие миниатюры: моление на камне преподобного Серафима. Мне достался камушек из рук матушки игумении Александры. Известны чудесные случаи исцеления от воды, в которую опустили такой камушек. Например, из Ставрополя написали в Дивеево, что одна девица долго мучилась глазами, так что могла потерять зрение. Увидев у знакомой камушек батюшки Серафима, мать болящей стала просить дать ей на время камушек, чтобы, облив его водой, помочить глаза страждущей. Через неделю девица выздоровела и смогла работать. А какое-то время спустя в том же городе заболел ребенок. Умыли его водой от камушка, и он выздоровел. Его мать увидела сон, в котором преподобный Серафим сказал ей: «Сын твой исцелен, но не от лекарства, а от той воды, которой умыла его твоя родственница». Эта вода Преподобного была так же целебна, как и вода из его источника в Сарове.

Любовь народа к камушкам старца свидетельствует о многих случаях исцелений. Не все могли поехать на Саровский святой источник, и Серафимовы камушки развозили паломники по всей России.

Чудеса молитвенных исцелений по большей части связаны не с одними только молитвами, но и с каким-либо действием. Как может человек решить, что исцеление его произошло только по молитве, а не с помощью воды преподобного Серафима? За тысячу дней молитвы на камне батюшка Серафим много собрал благодатных даров, которые потом щедро раздавал, раздает и теперь.

Написание житийных икон великих первоначальниц

Батюшка Серафим не раз говорил своим сиротам, что четверо мощей будут открыты со временем в Дивееве. В одно из наших посещений обители мы привезли большую житийную икону матушки первоначальницы Александры, написанную художницей Ниной Никаноровной Казинцевой. В центре иконы была изображена первоначальница, во многом повторяя тот образ, что украшал ее келлию и считался чудотворным. Житийных сюжетов было шесть: вверху явление Божией Матери Агафии Мельгуновой в Киеве (на фоне Великой лаврской церкви матушка коленопреклоненно получает благословение от Царицы Небесной на основание четвертого удела Пресвятой Богородицы), наверху справа явление Царицы Небесной в Дивееве, у паперти деревянной Казанской церкви. На среднем ярусе слева на фоне Казанской церкви, около келлий матушки, она учит крестьянских детей вере в Бога. Справа – в темной келейке матушка молится у большого Распятия. Пятый сюжет матушка получает икону первомученика Стефана, в честь которого она устраивает придел в Казанской церкви. Последняя житийная картина в крохотной спаленке матушки, лежащей на смертном одре, на коленях предстоят инок Серафим и игумен Пахомий. Матушка поручает своих сирот преподобному Серафиму.

На этой житийной иконе взору паломников представлены все великие события из жизни матушки Александры. Эта житийная икона была нами подарена игумении, которая распорядилась укрепить ее на стене в келлии первоначальницы. Тогда же этот образ был сфотографирован и размножен в 100 экземплярах, которые раздали монахиням и светским людям. Время ведь было дикое, и издать изображение литографским способом не представлялось возможным.

Моя супруга Капитолина Захаровна, будущая монахиня Мария, тоже изограф, написала две житийные иконы: схимонахини Марфы и монахини Елены Васильевны Мантуровой.

Житийный образ схимонахини Марфы – Марии Семеновны Мелюковой копировал точный облик ее, написанный сестрами сразу же после ее смерти в схиме (лицо ангельское). Напомню, схимонахиня умерла в 19 лет. Моменты из ее жития следующие: 1. Схимонахиня Марфа носит кирпичи на верх строящейся Рождественской церкви. 2. Батюшка Серафим постригает ее в схиму. 3. Батюшка Серафим с ней и другой инокиней с зажженными свечами молятся о Дивееве. 4. Восхождение души схимонахини Марфы к Престолу Божию. 5. Царица Небесная и схимонахиня Марфа в видении в церкви. 6. Святые три могилки.

Житийный образ монахини Елены Васильевны Мантуровой в центре изображал такую сцену: Царица Небесная показывает Елене Васильевне Небесный Дивеев со множеством сестер в золотых венцах. Другие сюжеты: 1. Диавол в виде дракона нападает на Елену Васильевну в дороге, бросаясь к карете. 2. Устрашение бесами Елены Васильевны во время чтения Псалтири в храме ночью. 3. Батюшка Серафим благословляет Елену Васильевну умереть за брата. 4. Видение святых перед ее кончиной. 5. Елена Васильевна трижды улыбнулась в гробу. 6. Елена Васильевна видит благодетелей дивеевских в Небесном Дивееве.

Житийных икон, как известно, Византия почти не знала, это чисто русское создание, возрожденное в Свято-Пантелеимоновом монастыре на Афоне и в наше время возвращенное в Ново-Дивеево, а оттуда перенесено в Европу и в Германское братство в Америку. Повсюду это было дело рук моей матушки Капитолины Захаровны, под конец своей жизни принявшей постриг с именем Мария. Теперь в Германии можно услышать акафист блаженному Прокопию Любекскому Чудю, написанный мной и изданный в 1948 году. А в Америке в день прославления преподобного Германа (1968) сонм архиереев пел ему акафист, написанный тоже мной и изданный на русском и английском языках, и в тысяче оттисков распространялся его житийный образ, написанный матушкой Капитолиной. Так мы несем дивеевское послушание в изгнании, оставаясь верными Матери-Церкви.

Знаменательная встреча с медведем в Саровском лесу

Эта встреча с медведем наших братчиков осталась в памяти Саровской и Дивеевской обителей, об этом сестры долго рассказывали притекавшим паломникам.

Трое наших братчиков шли по дороге из Сарова в Дальнюю пустыньку и вспоминали рассказы из «Летописи», как батюшка Серафим кормил из рук страшного медведя. Один из наших братчиков сказал: «Вот было бы хорошо, если бы батюшка Серафим и нам показал медведя на воле». Прошло несколько минут, и страшный медведь вышел на дорогу, смотрит на них. И что же, испугались они и бросились бежать? Да, бросились бежать, только не от него, а к нему с криком: «Мишенька, ты послушался батюшку Серафима и вышел к нам навстречу!» А мишенька побежал от них в гущу леса. Они остановились и на коленях благодарили батюшку Серафима, что он исполнил их, можно сказать, детскую просьбу – показать медведя.

Старожилы уверяли, что медведи весьма редко появлялись перед людьми в Саровском лесу.

После паломничества наших братчиков, на следующий год, приехали другие из нашего братства, побывали у отца Афанасия в Дальней пустыньке. Он рассказывал им: «После того случая с медведем я подумал: вот приехали молодые люди, батюшка им показал медведя, а я вот живу тут 40 лет, и батюшка никогда мне медведя не показывал. И что ж получилось? Пошел я поздней осенью собирать ладан с кедров и заблудился. Кругом топь болотная, а уже темнеет. Взобрался я на поваленную большую сосну и иду, засмотрелся и поскользнулся у вывороченного корня и... упал прямо на спавшего в берлоге медведя. Медведь от страха страшно заревел, бросился на меня. Я пробежал до конца ствола, кругом топь, остановился и кричу: «Батюшка Серафим, спасите!» А медведь добежал до меня и ревет мне прямо в лицо, да так страшно. Я стою ни жив ни мертв, только молюсь: «Спасите, батюшка!» Обойдя несколько раз вокруг меня, медведь ушел в лес, и я, весь дрожа от страха, добрался до пустыньки и там вспомнил: это мне за обиду на батюшку, что до того времени он не показал мне медведя».

Чтение житий первоначальниц в келлии матушки Александры

Начиная с 1922 года, как уже упоминал, началось великое паломничество в Дивеево. Этому сильно способствовало послабление Церкви при нэпе, и люди со всех концов России хлынули к оставшимся святыням.

Много архиереев, живших в это время в Москве по вызовам ГПУ, спешило побывать в Сарове и Дивееве, испросить там заступничества преподобного Серафима. Некоторые архиереи, особенно из близлежащих городов, побывали в Дивееве по несколько раз. Почти в каждый наш приезд на неделю и больше мы сподоблялись чудесных архиерейских богослужений, а иногда их было два, и три. Часто можно было видеть митрополита Сергия Ниже городского и епископа Зиновия Тамбовского. Видели мы там Филиппа Звенигородского, и Серафима (Звездинского), и многих других. А духовенству не было счету.

Чувствовала Русь православная, что надвигаются страшные времена, и как бы спешила побывать в святых местах. Но самое поразительное явление той поры паломничества молодежных братств, так что наше братство не было исключением. В Дивееве мы перезнакомились и с киевским молодежным братством во главе с его руководителем отцом Анатолием Жураковским, и с ниже городским, и с другими.

Притекли молодые паломники воспеть славу батюшке Серафиму, матушке Александре, воспеть великую славу четвертому уделу Царицы Небесной, этому земному отображению Небесного Иерусалима, пришли не в старости, убедившись в тщетности всех земных ценностей, а в расцвете своих молодых сил, чтобы поклониться до земли богоносцам. Среди паломников немало было таких, кто хотел бы избрать монашеский путь, если благословит Царица Небесная, кому среди сестер обители, а кому быть монахами и монахинями в миру.

В основном все это была студенческая молодежь, невиданная раньше среди паломников, полная смирения, любви к Господу и ближним своим братьям и сестрам. «Неужели, удивлялись насельницы обители, кроме вас и эти юные мальчики пришли сюда ради любви к Господу и Его монашескому миру?» Да, можно было бы ответить теперь! Один из них, Вася Потапов, был истинным монахом в миру, не женился, потом стал доцентом авиационного института в Москве и умер 30 лет в Туркестане, завещав похоронить его со священником, на удивление всем своим студентам. Другой Вася, Степыкин, был сослан в концлагерь как член нашего братства и умер в лагере.

Вечная память третьему таганрогскому нашему брату, Афанасию, написавшему гимн Дивееву и расстрелянному немцами в войну. Четвертый чаш брат, Николай Куркумели, принял мученическую кончину в лагере. Все они своей жизнью и смертью засвидетельствовали свою верность Христу Спасителю.

Как жаль, что во время гонений 1937 года погибла летопись таганрогского (молодежного) братства. Многое в ней было захватывающе интересно, так как вся она была написана в высокодуховных тонах. Одно только утешение, что ее прочли матушка игумения и многие дивеевские сестры, когда мы привозили ее в Дивеево, и напрасно потом взяли назад у сестер, может быть, она лучше бы сохранилась. В ней были описаны все наши поездки в благословенное Дивеево, так как наше братство тесно связано с Дивеевом. Как нам радостно было услышать из уст блаженной Марии Ивановны: «Они не свои, они Царицы Небесной «Умиление"». И еще однажды: «Батюшка Серафим и матушка Александра пошли провожать своих мужичков (то есть нас) до Мантуровской рощи».

А когда умер в Таганроге от туберкулеза наш брат Боря 19 лет и мы, будучи в Дивееве, сообщили об этом матушке игумении, то она дала распоряжение поминать его во всех местах Дивеева, где шли чтения Псалтири. Блаженная Мария Ивановна тогда сказала нам: «Боря похоронен не в Таганроге, а в Дивееве, он своей болезнью и чистым сердцем заработал себе золотой венец». Да, чистая, золотая душа была у Бори. Умирая, он приподнялся на постели, и глаза его засветились великой радостью. Он протянул руки, по-видимому, к батюшке Серафиму и скончался.

Но самый лучший жребий выпал на долю моей матушки Капитолины, которая удостоилась за две недели до своей кончины быть постриженной как сестра Серафимо-Дивеевского монастыря с именем Мария. Ведь именно ей матушка игумения предрекла быть сестрой благословенного Дивеева. День ангела ее стал 22 июля, память равноапостольной Марии Магдалины. Она всю жизнь была истинной монахиней в миру.

Как некогда пришли мудрецы с Востока, чтобы поклониться Младенцу Христу, и принесли дары: злато, смирну и ливан, так и эта молодежь, когда-то далекая от Церкви, пришла в Дивеево, чтобы поклониться Граду Царицы Небесной, и принесла сюда свои дары: любовь и почитание. Другого они ничего не имели. А любовь у них выразилась в том, что они старались делать все, что от них зависело: принесли житийные иконы первоначальниц, свою любовь к Дивееву, которую высказал брат наш Афанасий в послании

прощаясь с Дивеевом. Когда я его прочел в собрании молодых интеллигентных сестер, то они громко разрыдались. Был и

еще один дар, о котором тоже упомяну.

Когда мы читали в «Летописи» жизнеописание великих первоначальниц, слезы неудержимо катились из наших глаз. И вот мы что надумали: поручили нашим младшим сестрам сделать выписки из «Летописи», переплели их в особую книжечку, чтобы и другие паломники, читая наши выписки, могли поплакать.

И вот младшие наши сестры начали выписывать понравившиеся места на хорошей бумаге, красивыми большими буквами, чтобы легче было читать. Переплели книжечку в бархатный переплет с золотым крестом и повесили, по благословению игумении, возле житийных образов первоначальниц, чтобы руководители групп паломников, обычно священники, тут же их вслух читали, усевшись кто на ступеньках у входа в матушкину келлию, кто просто на полу, а некоторые стоя; матушка Эмилия, начальница этого корпуса, заботилась об организации таких чтений.

На этих чтениях некоторые незаметно смахивали слезы, потом начинали тихонько плакать, плач подхватывали другие, и чтение приостанавливалось – невозможно было слышать из-за плача. Делали перерыв, чтобы немного успокоиться, а затем продолжить чтение. Эта особенность Дивеева не исчезала до самого закрытия монастыря. Такие сладкие слезы запоминались надолго.

Домик матушки Александры

Незабываем домик матушки Александры, где она начала полагать создание первого монастыря. Если этот домик будет разрушен, я восстановлю его по памяти с малейшими деталями, потому что все последующие годы, то есть 55 лет, я мысленно всегда бывал в этом драгоценнейшем для меня месте и помню все точные размеры и детали, а житийный образ матушки всегда висел над моей кроватью.

Незабываемо было для меня, но и не удивляло, когда я читал о том, как настоятель Казанской церкви отец Василий Садовский, обдумывая детали ремонта храма, вдруг увидел: в алтарь вошла матушка первоначальница. А ведь после ее смерти прошло очень много времени. Отец Василий ни на минуту не подумал, что этого не может быть, и три часа они обсуждали, что и как делать. О том, что это было видение, отец Василий понял, лишь когда оно исчезло.

В домике матушки Александры потом жили и схимонахиня Марфа, и монахиня Елена Васильевна, хотя и числилась настоятельницей Девической киновии в пределах Канавки. Не захотела подвижница покидать это благодатное место. Матушка Александра прожила в этом своем домике год и умерла в нем в 1789 году.

Матушка Александра была тайной монахиней почти всю свою жизнь и по совету киевских старцев именовалась своим светским именем Агафией Семеновной. Только за неделю или две до смерти была пострижена в великий ангельский образ схиму во время вечерни казначеем Саровской обители отцом Исаией, с именем Александра.

Нужно понять то страшное для монастырей время, когда при Екатерине было закрыто 500 монастырей и насельники были совершенно бесправны.

В Дивееве постоянное присутствие матушки Александры так же ощутительно, как и батюшки Серафима. Почти в каждой келлии имелся ее или живописный, или литографический портрет. Прием паломников всегда начинался с приведения их к портрету матушки. Посещение ее могилки было неопустительное. Даже когда настало время назначить новую начальницу ее корпуса, после смерти предыдущей, то сама матушка Эмилия рассказывала мне: матушка игумения накануне видела сон, что собрались все сестры и матушка первоначальница говорит: «Где же моя Эмилия, мне нужно монахиню Эмилию». Она и была назначена начальницей, и это оказалось очень удачно.

Теперь приведем несколько случаев, когда матушка Александра являлась людям и как она исцеляла многих. Мы уже приводили случай с отцом Василием Садовским. Всего не перечислить. Но видение матушки Александры затворнику иеромонаху Серафиму (Смыкову) в Краснодаре в 1942 году мне хотелось бы привести. Отец Серафим только что вышел из 12-летнего затвора, и я, узнав об этом, отправился к нему. Очень духовно мы побеседовали. Через некоторое время я опять зашел к нему, и он прямо кинулся ко мне и говорит: «Как вы счастливы!» – «Чем же, отец Серафим?» – «Сегодня ночью я видел матушку Александру в видении, и она говорила мне о вас. Я в страшном удивлении воскликнул: «Матушка, вы знаете Степана Николаевича?"» Я спросил отца Серафима: «Что же матушка ответила?» «Этого матушка не велела говорить!» Так и осталось тайной. Отец Серафим, уже в сане архимандрита, присутствовал на моем рукоположении.

Вспоминается и такой случай. Когда наши таганрогские братчики в духовном восторге рассказывали батюшке архимандриту Иосии о наших поездках в Дивеево, то батюшка сказал, что в следующий раз поедет вместе с нами. До этого отец Иосия так хотел вернуться на Афон, столь им любимый, но не мог. А ведь Дивеево – такой же удел Божией Матери, как и Афон, и он, взяв меня с собой, зимой отправился в Дивеево и Саров. Был январь месяц, зима держалась снежная. Спешили мы очень. В Ардатове наняли деревенские сани, под вечер отправились. И в снежную метель заблудились и замерзли основательно. Не знаем, куда ехать: все замело. Остановились, и о ужас! волки! Вот натерпелись страху. А один волк вдруг залаял оказалось, это собаки, и мы были счастливы остановиться в той деревне.

В Дивееве нас встретили с большой радостью и любовью. Отца Иосию приглашали наперебой все, принимали жителя второго удела Божией Матери как своего и близкого. Остановились мы в Казначейском корпусе, и батюшка Иосия, очутившись в родной монашеской обстановке, был счастлив.

В Дивееве все с радостью слушали батюшкины рассказы о наших тайных службах, так как в Таганроге в это время все храмы были захвачены живоцерковниками. Всенощная шла в теплом Тихвинском храме Дивеева, и так чудесно пел большой дивеевский хор «Честнейшую Херувим», что забыть нельзя.

Преемство жребиев Пресвятой Богородицы

Когда Христос Спаситель возносился на небо, Он повелел апостолам, чтобы они шли и научили все народы, наченше от Иерусалима, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа. Апостолы бросили жребии: кому в какую страну идти. Пресвятая Богородица тоже взяла свой жребий, и Ей выпала земля Иверская, которую Она и просветила, послав туда вместо Себя юную девицу Нину, просветительницу Грузии.

При избрании Богоматерью Афонской Горы Своим вторым жребием Иверский монастырь и Иверская икона Пресвятой Богородицы были первоначальными святынями Афона. Когда Царица Небесная основывала Свой третий жребий Киев, то вывела из Афона Антония и послала его в Киев, как Она Сама сказала об этом матушке первоначальнице: «Я пришла возвестить тебе волю Мою: не здесь хочу Я, чтобы ты окончила жизнь твою, но так как Я раба Моего Антония вывела из Афонского жребия Моего, Святой Горы Моей, чтобы он здесь, в Киеве, основал новый жребий Мой – Лавру Киевскую, так тебе ныне глаголю: изыди отсюда и иди в землю, которую Я покажу тебе. Иди на север России и обходи все великорусские места святых обителей Моих, и будет место, где Я укажу тебе окончить богоугодную жизнь твою и прославлю имя Мое там, ибо в месте жительства твоего Я осную такую обитель великую Мою, на которую низведу все благословения Божии и Мои, со всех трех жребиев Моих на Земле: с Иверии, Афона и Киева». И преста видение.

Четвертый избранный удел Божией Матери есть последний перед концом мира. От него, по воскресении России, засияет свет по многим местам возрождающейся России. Россия ведь Дом Пресвятой Богородицы была, есть и будет до скончания века, только формы стран меняются. Россия была после избрания глубоко монашеская не только киево-печерские подвижники были непревзойденными светочами народу русскому, не только они дали святых святителей на многие кафедры. Игумен всея Руси преподобный Сергий Радонежский излучал святость во все концы крепнущего государства. А в наше время на крови новомучеников крепнет вера.

Что же будет при возобновлении Дивеева?

В жизни Серафимо-Дивеевской обители, как и в жизни государства и даже отдельных людей, бывают периоды большого подъема и периоды упадка. Этот общий закон не был чужд и благословенному Дивееву.

Еще в далекие времена матушки первоначальницы ей были даны Богородицей великие обетования о будущей славе и величии этого четвертого удела Царицы Небесной. Строить же все начала матушка Александра в бедности, терпении и глубочайшей молитве.

Если войти в келлию матушки Александры, в ее убогую избушку Дивееве, около церкви Казанской иконы Божией Матери, то сразу станет ясным трудный и скорбный путь этой великой избранницы Царицы Небесной. В доме были две комнатки и две каморки. В одной каморке находилась около печки небольшая лежанка сложенная из кирпичей, около лежанки оставалось место, только чтобы в свое время там у умиравшей матушки мог стать настоятель Пахомий, приехавший из Сарова причастить ее Святых Таин и на коленях перед матушкой иеродиакон Серафим, получивши от нее благословение заботиться о дивеевских сестрах. Больше та не было места. Тут же была дверь в темную каморку-молельну матушкину, где уже могла поместиться на молитве одна матушка перед большим Распятием с затепленной перед ним лампадой. Окна в этой молельне не было.

Молитвенное созерцание матушкино перед Распятием наложил отпечаток на весь дух жизни дивеевских сестер. Молитва на мысленной Голгофе, сострадание Распятому Христу самая глубокая из молитв, отблески ее видят все православные христиане в Страстной Четверг вечером и в пятницу на Плащанице.

Как только была построена первая монастырская церковь Рождества Христова, еще при жизни батюшки Серафима, на царски вратах, возможно, по его указанию, было вделано большое Распятие по всей величине этих высоких врат. Перед Распятием день и ночь горела лампадка и неусыпно читалась Псалтирь. Когда же построили большой летний собор, то всю заалтарную стену в него занимало на фоне черного сукна большое Распятие. Ничего другого на заалтарной стене не было. Изображение Голгофы бы видно со всех мест собора. Такого зрелища никогда нигде не был во всей России. Это напоминало предстояние на Голгофе Божие Матери, Иоанна Богослова, равноапостольной Марии Магдалин и других жен-мироносиц. Такое сочетание меня поразило больше всего. На этих молитвенных подвигах матушки Александр перед Распятием, а затем и всех ее сестер, создавалось благословенное Дивеево. Поучительна и добровольная нищета матушки, которая построила Казанскую каменную церковь, на ее же средства закончилась и постройка саровского Успенского собора, и во многих местах были матушкой построены храмы Божии. Сама же она приняла подвиг добровольной нищеты Христа ради. В Екатерининскую эпоху разорения монастырей нищета всюду была страшная.

Россия переживала свою голгофскую эпоху, потому и молитва была голгофская.

В один из наших приездов в Дивеево я привез около 20 совсем миниатюрных Распятий, которые сделал сам: купив много иконок Голгофы на Афонском подворье в Таганроге, наклеил их на фанеру и лобзиком аккуратно выпилил изображенные фигуры. Выпиленные места покрасил в тот цвет, какой был там же на иконке: цвет креста, одежды Богоматери и Иоанна Богослова. К каждой иконке сделал подставку. Получилось красиво, и главное, можно было поставить Распятие в святой угол. Матушка игумения очень обрадовалась этому подарку, поставила это маленькое Распятие в свой святой угол, остальные раздала сестрам. Я не мог понять восторга матушки, так она обрадовалась подарку, и только позже понял, что это изображение в духе их молитвенных подвигов. То было за несколько лет до закрытия монастыря и ухода всех сестер в мир на свою Голгофу.

Я приехал в Нижний Новгород по приглашению тамошнего молодежного братства, подобного нашему, и не застал возглавителя он был в отъезде. Его пустовавшая комната была предоставлена мне для ночлега. Каково же было мое удивление, когда на его письменном столе я увидел прекрасно исполненное дивеевскими сестрами Распятие, стоявшее прямо на столе. Та же дивеевская идея молитв у Голгофы! Этим духом было проникнуто все нижегородское братство, глубоко монашеское братство в миру.

Построение нового собора

Когда в 1922 году мы впервые попали в Дивеево, то увидели почти законченный новый великолепный собор, которому предстояло великое будущее. Недоставало лишь внутренней отделки. Этот собор особенной красоты, красивей которого мы нигде еще не видели. Он устремлен ввысь, как бы приготовился вознестись на небо, о чем батюшка Серафим и предсказывал, что когда придет Антихрист и подойдет к собору, то собор вознесется на небо, а кто в нем будут недостойные, те будут падать на землю. То будет уже перед Страшным судом как одно из последних апокалиптических чудес. Это предречение святого Серафима собор и воспроизводил своим видом. Все в нем было гармонично прекрасно. Все! Даже его строитель г-н Долгинцев, отдавший все свое богатство на строительство собора, а его единственная дочь стала схимницей матушкой Серафимой, духовное украшение монастыря. Когда её пришли арестовывать, она попросила только разрешения взять собой маленькую иконку преподобного Серафима. Редко кто видел эту матушку, она была почти затворница, но все о ней знали, любили и чтили ее. Мы ее уже не застали в Дивееве, была ли она уже на небесах или продолжала свой крестный путь, не ведал никто.

Собор стоял у Канавки Царицы Небесной. Он был по величине та кой же, как и летний холодный Свято-Троицкий собор, и создавал великолепный монастырский ансамбль града Царицы Небесной, обнесенного белой стеной. Все это напоминало городок древней Святой Руси. Ведь в Дивееве в ту пору жило более тысячи монахинь. Духовенство жило за оградой монастыря. А священников было три, не считая отщепенца отца Павла, который днем никогда в монастыре не появлялся.

Если б не мятежные годы, то, наверное, не было бы и мгновения чтобы где-нибудь не совершалась служба. Церквей ведь было много: Свято-Троицкий собор, Тихвинская зимняя церковь, Преображенская кладбищенская церковь, первоначальные церкви Рождества Христова и Рождества Божией Матери, церковь Казанской иконы Пресвятой Богородицы, построенная еще матушкой Александрой. Это была бы обитель неусыпающих, какая имелась в Царьграде.

Тихим летним вечером можно было видеть, как сестры, выйдя на крыльцо своего корпуса, читают повечерие, устремив взор прямо на небо, как батюшка Серафим молился в лесу.

Новый собор внешне уже был достроен, даже большие золоченые кресты украшали уже его главы. Кресты эти дар петербуржцев, среди которых были собраны пожертвования братьями Арцыбушевыми: Михаилом Петровичем и Петром Петровичем. С сердечным трепетом вошел я внутрь этого собора, там шли какие-то плотничьи работы, стены еще были белые, но какой восторг вызывала сама архитектура собора, устремленного в небеса! Я погрузился в раздумья: какие здесь будут во времена Антихриста события? Мысль уносилась в недоступные времена. Я припомнил, как бывал в древнейших храмах: в Великой церкви в Киеве, построенной по повелению Богоматери как третий Ее удел. Там начиналась Русская Церковь, а здесь она кончится. Был на службе в пещерной церкви Киево-Печерской Лавры, в той крохотной церкви, где молились преподобные Антоний и Феодосий: святое место сильно возвышало душу и создавало непередаваемую духовность. Не забыть никогда! Но самое сильное чувство было в храме в Керчи (древний Боспор), который посетил святитель Иоанн Златоуст, описав свои впечатления в письме к диакониссе Олимпиаде. Храм тот древний, древнее, чем Святая София Цареградская, построенная в 534 году. В Боспорском храме на одной из колонн имеется надпись: «Здесь похоронен священник (по нашему летосчислению) в 303 году». Служба здесь шла, как и тогда, на греческом языке, и грек-священник после службы давал мне объяснения.

Чувства, которые я переживал в новом дивеевском соборе, были схожи с теми, которые я имел при посещении этих древних храмов.

Канавка Царицы Небесной в Дивееве

Что представляла собой Канавка вокруг киновии? Она была создана в последние годы жизни старца Серафима. Батюшка очень торопил с устройством этой Канавки, то есть той дорожки, по которой прошла Царица Небесная. Батюшка прислал цветочных семян для украшения Канавки. Позже внутри Канавки на территории киновии были посажены деревья, и в 1922 году они были уже могучими и красивыми.

Какое это было благодатное чудо: идти по Канавке с четками в руках, читая 150 раз молитву «Богородице Дево, радуйся!». Особенно под вечер, когда стихает вся дневная озабоченность, наступает полная тишина и небо становится как-то ближе к земле, когда медленно движутся молящиеся по Канавке, как будто бы это происходит не в наш суматошный век, а в древней Святой Руси. Русь создала сказание о Китеже-граде, это была ее вековечная мечта уйти от грешного мира. Но здесь была не мечта, а истинная реальность, здесь было истинное богообщение небожителей с людьми. На Канавке истинные видения батюшки Серафима и других святых и праведных людей, здесь все жили духовной жизнью и радостями. Здесь небо сходилось с землей! Здесь «шла брань с духами злобы поднебесной», которые всячески пугали подвижниц и тех, которые хотели следовать их путем. Даже паломники были стращаемы при темноте бесовскими явлениями, но всех ограждала благодать Божия, по молитвам батюшки Серафима и матушки Александры. Наш дорогой братчик ночью встретил на Канавке фигуру в два этажа ростом и ужаснулся, но тотчас ужас сменился полным миром душевным – батюшка Серафим никого в обиду не давал.

По Канавке шли паломники, повторяя путь Богоматери, шли монахини, священники и архиереи, шли умиротворенные, одухотворенные, набравшиеся духовных сил для трудного жизненного пути в то страшное время. Шли с незабываемыми впечатлениями на всю жизнь. Многие брали горсточку земли с Канавки, и иногда она их ограждала от вражьих нападений.

Канавка была сделана четырехугольником, и на углах нами были сделаны, по древнему обычаю, на столбах красивые резные башенки со вставленными в них иконами Богоматери, идущей по этой Канавке. Башенки были съемные и на ночь снимались сестрами. Подходя к ним, паломники крестились и кланялись. Это было им видимое напоминание, что здесь прошла Царица Небесная. Как трогательно все это!

Блаженная Мария Ивановна

Батюшка Серафим говорил, что блаженные никогда не переведутся в Дивееве. Так оно и получилось. Когда была близка кончина Пелагеи Ивановны, в Дивеево пришла Параскева Ивановна, но блаженная Пелагея, выглянув в окно, погрозила ей кулаком. Параскева спросила: «Что, еще рано, матушка?» И последовал ответ: «Еще рано».

Когда мы были у Марии Ивановны, ее послушница рассказывала нам, как блаженные сменяют друг друга. Вот когда Параскева Ивановна умерла, ей на смену пришла Мария Ивановна. Слушая наш разговор, Мария Ивановна заявила: «Да, я тогда и заявилась». Это было в 1915 году, в год смерти Параскевы Ивановны, известной Паши Саровской.

Рассказывали сестры, что в ночь с 4 на 5 июля 1918 года, то есть в ночь мученической кончины царской семьи, Мария Ивановна страшно бушевала и кричала: «Царевен штыками! Проклятые жиды!» Неистовствовала страшно, и только потом выяснилось, о чем она кричала. Значит, она знала, кто приказывал, и кто был исполнителем этого чудовищного преступления, искупление за которое до сих пор несет русский народ, допустивший это!

Про Марию Ивановну говорили, что она сорок лет перед приходом в Дивеево прожила под мостом в непрестанной молитве.

Матушка игумения Александра часто посылала спрашивать Марию Ивановну по разным недоуменным вопросам. Сестры ее очень почитали не только потому, что имели в своей обители опыт трех предшествовавших блаженных. Я видел, как от нее выходил какой-то партийный, крестился со страхом и говорил: «Великая раба Божия!»

Со страхом и мы входили первый раз к Марии Ивановне. Я шел последним, и Мария Ивановна, приподнявшись, указала рукой на меня: «Вот тот высокий парень на моего свояка похож!» Послушница говорит: «У тебя никакого свояка нет». «Ты там много знаешь», – ответила она. Только позже выяснилось, о чем говорила Мария Ивановна. Обнимая мою супругу Капитолину Захаровну, она произнесла: «Машенька, доченька!» Тем самым предрекала ее монашеское имя. Если доченька, то ее муж вроде бы как свояк. Так это или не так, у блаженных ведь не допросишься.

«Он Однажды мы пришли, а Мария Ивановна молчит. Келейница и говорит: «Ты бы что-нибудь, мамашенька, сказала бы». Молчит. «Ты вот пела владыке Тихону Уральскому, спой и им». скорбный, потому и пела» (после Дивеева владыка Тихон поехал в Москву, и след его пропал). Желая вызвать Марию Ивановну на разговор, келейница в ответ: «Они тоже скорбные». Блаженная махнула рукой: «Какие у них скорби, что чемодан сперли в дороге». Факт такой в действительности был в прошлый приезд.

Но никогда не забуду ее золотые слова, сказанные о нас: «Батюшка Серафим и матушка Александра пошли провожать своих мужичков даже до самой Мантуровской рощи». Больше, чем на батюшкиных и матушкиных «мужичков» мы и не претендовали.

И еще незабываемые слова Марии Ивановны: «Боря похоронен в Дивееве, он заработал себе золотой венец» (о нашем братчике).

Был еще пример большой ее прозорливости. Произошло это после того, как наш батюшка отец Иосия побывал в Дивееве. О чем он говорил с Марией Ивановной, нам неизвестно.

Но когда мы очередной раз были в Дивееве, пришло сообщение, что наш батюшка отец Иосия арестован. Мы прибежали к Марии Ивановне сказа об этом и просить ее молитв. Она пришла в страшный гнев, подняла руки кверху и закричала: «Ах они проклятые, да какое они имеют право, а Иверская икона на что? Еще не вышел такой, декрет». «Декрет» вышел только через 12 лет, когда батюшка был арестован и сослан в Зырянский глухой край. Мария Иванов заметно успокоилась и сказала, что все обойдется благополучно. Так и получилось, батюшку продержали только два дня: Иверская икона (Афонская) всегда покровительствовала отцу Иоси было предзнаменование, что батюшка уйдет на небо именно в день Иверской иконы. Так и случилось: 12 февраля 1939 года скончался в ссылке, а на третий день душа его прилетела в Таганрог прощаться. Он благословил свою духовную дочь Капитолину, прервав ее сон. Был такой помолодевший, такой сияющий радостью и удалился светлым путем прямо на небо. Так молитва Марии Ивановны отец Иосия получил большую отсрочку своей ссылки.

Я не знаю точно, когда Мария Ивановна скончалась. Но когда мы посетили матушку игумению, уже в миру (Муром, 1933), то в храме древнем, где бывали сестры, мне показали ее преемницу блаженную Серафиму Ивановну. Она подошла ко мне и пристальна меня посмотрела. Я поклонился. Вне храма я ее не видел.

Слова старца Серафима, что «блаженные в Дивееве не переведутся», исполнялись и тогда, когда Дивеево было в миру на своём крестном пути.

Дивеево в миру с центром в городе Муроме

В 1927 году были закрыты последние монастыри в России, в том числе и Дивеево. Всю свою ярость богоборческая власть обрушила на обители, дав некоторую видимость облегчения для приходских церквей. Саров закрыли на полгода раньше Дивеева. Таким образом, дивеевские сестры получили время для подготовки к уходу в мир. Все, что можно было взять с собой, сестры взяли. Причем матушка игумения приказала, чтобы все главные святыни обители были взяты не в одно место, а хранились среди разных сестер только так можно что-то сохранить.

В Дивееве крепко помнили предсказание батюшки Серафима, что придет время, когда всем сестрам придется на время уйти в мир. А на какое время, батюшка не сказал, как Бог даст. Были и такие мнения, что близка кончина мира. Но прозорливые старцы, особенно оптинские, говорили, что будет еще период благодати Божией на Руси. Во всяком случае, сестры уходили с крепкой верой, что уходят только на время, что Дивеево, как и вся Русская Церковь, вновь возродится. Эти надежды сестер слышали мы от многих, когда монастырь еще существовал и слухов о его разгоне не было. Но готовиться к этому неизбежному приходилось.

Матушка игумения Александра после 1927 года приказала сестрам разъезжаться в разные города и села. Для себя же и наиболее близких ей сестер выбрала город Муром, где и поселились все, занимаясь цветоводством. Часть сестер перебралась в Москву, на Дивеевское подворье. Но сразу же их оттуда в 1927 году всех и выслали. То же было и в Нижнем Новгороде. Трудно было приспосабливаться к новым условиям жизни, но другого выхода не оставалось.

Когда нэп кончился и с еще большей силой начался террор, некоторые молодые сестры были арестованы. Дивеево дало не только подвижниц, но и исповедниц, и даже мучениц. Они скончались в лагерях, получив двойные венцы: исповеднические и мученические. Со временем имена их будут установлены и почитаемы. Одна из них – молоденькая инокиня Анна из больничного корпуса – заболела в лагере туберкулезом, была актирована и, еле добравшись к своим, скончалась. Я только услышал ее голос, обращенный ко мне, когда стоял в алтаре Свято-Николаевского храма в Таганроге, но я не видел ее после лагеря.

Тяжкий подвиг выпал на долю игумении Марии. В те страшные годы она ведь была совсем молодой сослана в лагеря на три года. Когда мы навещали матушку игумению Александру в Муроме, то видели и ее будущую преемницу, недавно возвратившуюся из лагеря. Матушка сказала мне: «Что ей, бедной, пришлось перенести, я узнала только после ее возвращения из лагеря. А если бы узнала, когда она была еще в лагере, то я, наверное, умерла бы с горя!» Я ужаснулся и страданиям Нюши (так звали в миру матушку Марию), и не меньшим страданиям за нее игумении. Ведь игумения готовила ее в свои преемницы, как наместницу в Дивееве Царицы Небесной, которую не выбирают, а благословляет Сама Пречистая. «Я умерла бы с горя!» сказано истинной матерью духовно

За муромский период изгнания многие дивеевские инокини перешли в Небесный Дивеев, который видела великая госпожа дивеевская Елена Васильевна Мантурова. Почти все молодые сестры наши с матушкой сверстницы, поумирали, как и более старшие сестры из тех, кого мы знали с матушкой, но осталась только любимая духовная дочь матушки игумении, которую мы видели Муроме в 1933 году, когда ей было уже около 24 лет. Вторично я поехал в Муром в 1939 году, возвратившись из концлагеря, матушку игумению не видел, а только мне рассказывали о ней инокиня Мария Прусакова и инокиня Дария, которые жили в городе Коврове. Хотел поехать повидать матушку игумению в Муроме, но не знал, можно ли мне ехать, боясь повредить ей моим приездом. Колебался, сел даже в поезд (провожала меня иноки Мария), но перед самым отходом поезда побоялся ехать и слез с поезда. Матушка игумения жила, окруженная близкими ей сестрами: ее личным врачом Еленой и другими. В 1941 году начала война, всякая связь была потеряна. Мы с матушкой после моего посвящения в священнический сан уехали за границу.

Неумолимо, не останавливаясь ни на мгновенье, бежит, течет и торопится время, в котором скрыты тайны нашего бытия. Постепенно раскрывается перед нами скрытый смысл каждого прожитого нами дня и связь событий.

Милостию Божией мне суждено было родиться в Дивееве, у стен монастыря, в 1919 году. Мой дед Петр Михайлович Арцыбушев, нотариус Его Величества, любя всем сердцем преподобного Серафима, выбрал святую Дивеевскую землю местом жительства – не только для себя, но и для всей своей семьи.

В 1912 году, не знаю, каким образом, Дивеевский монастырь передал моему дедушке землю и домик, принадлежавшие раньше Михаилу Васильевичу Мантурову. Я думаю, что это не могло быть продажей, поскольку преподобным Серафимом строго было запрещено продавать мантуровскую землю в пятнадцать десятин. Мне известно, что дед мой Петр Михайлович Арцыбушев большую часть своего капитала пожертвовал потом обители. В Дивеевский монастырь поступили две его дочери – Наталия и Мария. Наталия впоследствии приняла схиму с именем Феофания, а Мария – постриг с именем Варвара.

Петр Михайлович очехлил мантуровский домик, а к нему пристроил огромный рубленый дом в двенадцать комнат. Таким образом келлия Мишеньки Мантурова, в которой когда-то так чудесно затеплилась лампадка, стала молельной моей бабушки Екатерины Юрьевны. Моя мама Татьяна Александровна Арцыбушева, урожденная Хвостова, дочь министра юстиции Александра Алексеевича Хвостова, встретилась с отцом моим Петром Петровичем Арцыбушевым в начале Первой мировой войны. Как и вся молодежь, они в те годы отдавали свои силы спасению раненых, которых во множестве привозили в петербургские госпитали. Там они и полюбили друг друга, а в 1916 году, в апреле, на Красную Горку, сыграли свадьбу, после которой, спустя некоторое время, переехали в дивеевский дом. В 1917 году у них родился первенец – сын, которого назвали Петром. Девятимесячным младенцем покинул он этот мир, и на дивеевском монастырском кладбище появилась первая могилка семьи Арцыбушевых. В 1918 году родился мой брат Серафим, а в 1919 году там же, в Дивееве, родился я. За некоторое время до моего рождения мама во сне увидела преподобного Серафима, который сказал ей: «Назови своего сына именем, которое придется на девятый день». Я родился 10 октября по новому стилю (27 сентября по-старому). На 9-й день приходился праздник святителей Московских – Петра, Алексия, Ионы, Филиппа и Ермогена. Вот и задача: как назвать новорожденного? Из пяти святителей выбрали имя святителя Алексия, вспомнив, что брата преподобного Серафима звали Алексием; кроме того, в роду моей матери это имя встречалось неоднократно. Вот так я и стал Алексием, или Алешей Арцыбушевым, так и по сей день меня многие зовут.

С детства у меня осталась уверенность, что преподобный Серафим постоянно присутствовал и жил в нашем доме. К нему обращались во всех случаях: пропадут ли очки у моей бабушки, не может объягниться коза «Преподобный Серафим, помоги!». Он жил в нашем доме и смотрел на нас своими голубыми как небо глазами, то благословляя, то кормя медведя, то просто улыбаясь, смотрел в наши детские души. В саду росла полузасохшая яблоня, а под ней стояла скамеечка, на которой скончался Мишенька Мантуров. Все в нашем доме было наполнено Серафимом, Дивеевом и звоном монастырских колоколов, которые, как мне говорили, повесил мой дед. Отец мой скончался от скоротечной чахотки в тридцать три года от роду в 1921 году. Его последними напутственными словами и одновременно наказом моей матери были слова: «Держи детей ближе к Церкви и добру».

Как мне рассказывала мама, в голодный 20-й год отец ездил зимой по селам и деревням, меняя вещи на продукты, и, привозя, большую часть их отдавал монастырю; потом снова уезжал. В этих поездках-то он простудился и умер от скоротечной чахотки. Похоронен он был на монастырском кладбище, рядом с кладбищенской церковью Преображения Господня. Мне было тогда полтора года. Как потом рассказывала мне мама, блаженная Пашенька Саровская «показала» моему отцу его смерть:

– А хочешь, Петечка, я покажу тебе твою смерть? – сказала блаженная, когда он пришел к ней.

– Покажи.

– Ой, холодно мне, ой, холодно. Накрой, накрой меня тулупчиком. Ой, жарко мне! Жарко, скинь, скинь.

Так он и умирал: то жарко, то холодно было ему.

В нашем дивеевском доме все жили по строгому монастырскому уставу и распорядку, с постами, с бесчисленными акафистами, читаемыми нами в виде наказаний бабушки, от которых нас часто спасала мама, боровшаяся против таких методов. «Мама, вы сделаете из них атеистов», – говорила она своей свекрови. Но, слава Богу, этого не случилось, хотя и могло быть, если бы не мама.

Нас не отдавали в школу дома учили по всем православным правилам. Мы изучали церковнославянский язык, Библию, Евангелие и разные науки. При доме жили наши учительницы, сменяя друг друга, – и все почему-то Анны. Вечерние и утренние молитвы сначала нам читала мама, а потом и мы сами. Если не было праздника и мы не шли в храм, то правилась обедница. В нашем доме праздновались все праздники: на нас надевали пикейные рубашечки и чинно вели если летом, то в собор, зимой в Тихвинскую церковь.

Троицкий собор, Тихвинская церковь, кладбищенская Преображения, Казанская с двумя Рождественскими все они с самых детских лет вошли в мою память вместе с могилами первоначальницы монахини Александры, Елены Мантуровой и юной схимонахини Марфы, могилами блаженных.

Канавка – «Богородице Дево, радуйся...». Мы ходим по ней, зная, что здесь прошла Своими стопочками Божия Матерь. Саров! Саровская пустынь и все ее благоухающие молитвой Преподобного святые места, все дорожки к ним, все тропинки были исхожены нашими детскими ножками. Обжигающий источник, Ближняя и Дальняя пустыньки, часовенка с Распятием на камне все это вошло и в душу, и в сердце, и в память на всю жизнь.

Моя мать, овдовев в 24 года, не вышла вторично замуж, а приняла тайный постриг с именем Таисия. Перед закрытием Сарова и Дивеева в нашем доме находило приют множество духовенства. Большинство из них было замучено, расстреляно; многих из них я знал и позже, в дни своей беспутной юности.

С 1925 года в Дивееве в ссылке жил владыка Серафим (Звездинский), духовной дочерью которого стала моя мать. Она собственноручно записывала за ним все его проповеди, которые сейчас изданы. В своих записках под названием «Записки монахини Таисии» мама подробно рассказывает о владыке Серафиме как о дивном и прозорливом старце, рядом с которым и мне посчастливилось стоять с посохом.

Когда мне исполнилось семь лет, владыка Серафим в Троицком соборе облачил меня в стихарь, и я стал его посошником. Правда, однажды во время Пасхальной заутрени я заснул у царских врат, и посох выпал из моих рук... Ему я принес свою первую исповедь.

И в летний, и в зимний праздники преподобного Серафима, день ангела Владыки по Канавке совершался торжественный крестный ход. Зимою в трескучий мороз я шел впереди Владыки со свечой; руки мои совершенно закоченели, и свеча упала на снег. Владыка, улыбаясь, поднял ее и сам торжественно понес, показывая мне жестом, как согреть руки дыханием.

Однажды мы, дети, пришли с мамой к Владыке. Он взял меня за руку, ввел в свою молельную, полную икон с горящими лампадками, поставил меня на колени, крестообразно постриг волосы моей непокорной рыжей шевелюры, покрыл своей мантией и на ухо произнес мне новое имя, которое я от волнения тут же забыл. Мой брат Серафим, видя, что со мною сотворили что-то необычное, сказал:

– А меня?

– А тебе не надо! – ответил Владыка.

Многое из предсказанного Владыкою совершилось в моей жизни, а этому, видно, за мои тяжкие грехи не суждено было совершиться. За грехи Бог отнимает обещанное так я думаю.

Сонечка Булгакова рассказывала мне, со слов моей матери, что Владыка сказал ей обо мне: «Он дойдет до самого дна и только оттуда...» Да, это было так, это совершилось. Дай Бог, чтобы «от-туда»...

На моей памяти закрывали Саров. При мне, на моих глазах, разгоняли дивеевских сестер, которые, как говорил преподобный Серафим, «как горох Матери Божией рассыпятся через Рождественские ворота»: Дивеевскую обитель закрыли на Рождество Божией Матери. Спасая свои и наши общие святыни, свозил их монастырь к нам на чердак. Бревнышки Ближней пустыньки, ставшей алтарем кладбищенской церкви, лежали там.

Печальное зрелище видели мои глаза. По грязной сентябрьской дороге от монастыря мимо Казанской церкви, на которую выходили окна нашего дома, бесконечно тянулись черные тени с ношей на плечах, кто на подводах, груженных нехитрым скарбом, двигались, покидая монастырь, дивеевские сестры. Шли молча, как на похоронах. Шли плача, покидая самое для них дорогое Дивеевскую обитель, обитель Матери Божией, Ее четвертый жребий на земле. Они «рассыпались как горох» в Рождество Ее (21 сентября) и в день Воздвижения Честного Животворящего Креста (27 сентября) в 1927 году. Замолкли монастырские колокола, потухли лампады и свечи в обители, в ее храмах. Ушла Матерь Божия, Ее чудотворный образ «Умиление», «Радость Всех Радостей». Пришло горе на Ее святую землю. И Матерь Божия ушла тайком, оставив в киоте искусно написанную копию Своего царственного образа. А куда она ушла? Бог весть. Саров ограбили, святыни его сожгли, мощи увезли невесть куда. Это «невесть куда» впоследствии дало пищу для многих легенд, некоторые из которых я знал как тайну, храня с юности в памяти, чтобы, если доживу до старости, передать другим. До тех обетованных дней, когда «средь лета Пасху запоют», мы не чаяли дожить. «Мы не доживем, – говорили мне, а ты помни: они там!.. Они тут!.. Мощи исчезли, и никто их никогда и нигде больше не видел. А ты знай!» А по Канавке все еще ходили с Архангельским гласом: «Радуйся, Благодатная Мария, Господь с Тобою!», еще не испоганена она была. Не было изрыто бульдозерами и монастырское кладбище, не снесен Преображенский храм. А в Тихвинской церкви, пока не спалили ее, стучала и хлопала паровая мельница. Еще в Казанском храме шла служба и пел монастырский хор; на Пасху пускали фейерверки и палили из хлопушек. На Пасхальной неделе трезвонили во все колокола, и мы с братом лазили на колокольню и звонили по-пасхальному.

Однажды на Страстной неделе «бравые советские комсомольцы» затеяли кощунственный крестный ход на Пасхальную заутреню. В Троицком соборе постоянно, с момента его освящения, за престолом на горнем месте стояло Распятие, и «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря» свидетельствует, что так было только в Дивееве и нигде больше.

При закрытии монастыря в 1927 году это запрестольное Распятие монахини пытались спасти и внесли в верхний храм Рождества Христова, откуда наш «боевой авангард – комсомол» пытался его вытащить для своего надругательского «крестного хода». Но оно не вытаскивалось. Тогда один из самых ретивых комсомольцев рубанул топором по крестовине, задел лезвием топора по руке Спасителя и из нее тотчас хлынула кровь. Храм тут же опечатали, а комсомольцы навеки исчезли из Дивеева. Мама на руках подсаживала меня к высокому окну, чтобы я мог увидеть, кровь на Распятии. и я видел

На Рождество и на Пасху к нам в дом приходило монастырское духовенство славить Спасителя, восклицая «Христос воскресе!». А потом все садились за накрытый стол с осетринкой и севрюжкой, а про винцо не помню: нас, детей, за этот стол не сажали. Каждую осень из Арзамаса нам привозили воз, груженный золотой копченой воблой в рогожных кулях, осетрами размером с бревно, бочками сельди, кильки, салаки каспийского залома. Все это хра-нилось в огромном погребе, и этому богатству мы были обязаны дяде Мише, присылавшему его с рыбных промыслов Волги и Каспия, директором которых он тогда являлся. Всеми этими запасами мы обязательно делились с монастырем. А матушка игумения, в свою очередь, присылала нам на Пасху чудесного курчавого ягненка с крестом между лапок, искусно сделанного из творога.

По осени в сенях нашего дома с пением молитв сестры рубили тяпками капусту в деревянном корыте; все они были такие молоденькие и добрые и казались нам очень красивыми. Да так оно и было. Они любили нас, а мы любили их. На огромной кухне с огромной русской печью, в отгороженном строгаными досками чулане с одним окном всегда жили убогие или странники. В нашем доме, вернее, при моей бабушке, жила в послушании дивеевская послушница Анюта; она жила при ней так же, как жила при блаженной Марии Ивановне мать Дорофея. Только моя бабушка иначе блажила и не была прозорливой.

И после закрытия монастыря наша дивеевская жизнь мало изменилась. Мы, дети, как и прежде, жили под стеклянным колпаком, видя мир через забор палисадника, окружавшего дом. Нас никуда не выпускали одних, а только за ручку, под присмотром очередной Анны. Закон Божий и все прочие науки мы изучали под бдительным оком бабушки, наказывающей нас за провинности чтениями акафистов. Мы жили в ином мире, бдительно охраняемые от реального, с его соблазнами и пороками. В нашем представлении детей по-прежнему находили в капусте, которую у нас в доме запасали сорокаведерными бочками на все посты, на все среды и пятницы, словом, на весь год. Сверстников к нам не пускали, о девочках я уж и не говорю. Мы с братом варились в собственном соку, а потому изрядно надоели друг другу. К какому поприщу готовили нас, сказать трудно. Но однажды, в сентябре 1930 года, наступил момент, когда наш патриархальный дом рухнул, стеклянный колпак был разбит, и мы оказались выброшенными на улицу в иной мир, к которому не были подготовлены.

В 1930 году дядя Миша, на которого был записан дивеевский дом, был расстрелян. Мы с мамой, разутые и раздетые, оказались в ссылке в городе Муроме, который мама выбрала сама, потому что там уже жили две моих тетушки-монахини после закрытия монастыря. Туда же вместе с игуменией Александрой переселились многие дивеевские сестры. Дивеево снова было рядом, но нам было не до него. Мы с братом оказались белыми воронами среди черных, хищных. Инстинкт самозащиты был сильнее, чем «Богородице

Дево, радуйся» из прочитанных нами акафистов. И постепенно я превратился в уличного мальчишку, попросту говоря, стал шпаной. Обнаженная правда жизни, тщательно скрываемая от нас в Дивееве, захлестнула меня своей упоительной волною. Моя душа, как сухая губка, впитывала в себя эту «правду», горькую и заманчивую своей новизной.

Мы с мамой по приезде в Муром посетили матушку игумению.

У нее в келлии на комоде стояла знакомая мне с детства чудотворная икона Божией Матери «Умиление». Мы приложились к ней, но тогда я не мог себе представить, какую огромную роль сыграет в моей жизни эта икона. Она всегда появлялась неожиданно в самые трудные периоды моей жизни, и мне была известна ее потаенная жизнь, о чем я расскажу в свое время.

А пока я просто уличный мальчишка, голодный, лазающий по чужим садам и огородам. Мать, работающая сутки напролет, видела нас, детей, только мельком, чтобы дать полтинник на хлеб, и снова ходила.

Однажды, не имея денег на папиросы, я украл у мамы с ее иконочки Божией Матери Тихвинской серебряную ризу, отнес ее в Торгсин и прокурил полученные за нее боны.

Мама, обнаружив пропажу ризы, позвала нас и спросила:

Кто это сделал?

Я тут же сознался и сказал, что продал ее и деньги прокурил. Мама взяла меня за руку и подвела к столу, на котором лежала темная дощечка. Она положила свои руки мне на плечи и сказала:

А теперь слушай и запомни мои слова на всю жизнь. Ты не умрешь до тех пор, пока не сделаешь ризу Матери Божией.

Этими словами она закляла мою смерть до тех пор, пока...

И сколько раз потом в моей жизни смерть была рядом, я ощущал на себе ее дыхание, но она отходила, хотя и приходила за мной. Но это я понял только потом, а тогда очень быстро забыл мамины слова: «Запомни».

В 1936 году в Киржаче у отца Серафима Даниловского я случайно повстречал его духовного сына Николая Сергеевича Романовского, который, по благословению о. Серафима, взял меня с собой из Мурома в Москву. Он дал мне кров, хлеб и образование, и с этого момента вся моя жизнь переменилась.

Коленька, так же, как и мама, был в тайном постриге и принадлежал к потаенной Церкви, которую по незнанию, а часто и умышленно называют «катакомбной».

Я пошел учиться в художественное училище, а Коленька закладывал в мою душу семена добрые, правда, уже заложенные в меня с детства, но растерянные мною в юности. Его влияние на меня было огромно: он, как опытный кузнец, ковал из меня человека. Потом началась война, Коленька ушел на фронт. В 1942-м умерла моя мама. Пропал без вести на фронте мой брат Серафим. А в 1946-м Коленьку и меня арестовали, потом мы прошли долгие годы лагерей и ссылки, а в 1962 году он умер на моих руках в Москве.

Как-то так сложилась моя жизнь, что, где бы я ни был, Дивеево всегда присутствовало где-то рядом, оно жило во мне как память сердца, как детская чистая вера. В молитвах своих я всегда благодарю Господа: «Благодарю Тебя, Господи, за Дивеево, за ту святую землю, на которой я родился. За отчий дом, за отца моего, за маму мою. За те добро и любовь, которые окружали меня со дня моего рождения».

Шли годы. Жизнь проворачивала меня через свои жернова, свою камнедробилку. Семья, заботы о хлебе насущном, борьба за «место под солнцем», печали века сего... Как часто страсти, бушевавшие во мне, заглушали терниями посеянные еще в детстве семена добра, но неизменно находились чьи-то добрые руки, пропалывавшие их, дававшие им свет и тепло. И снова и снова выраставшие тернии заглушали семена добрые, и хотя они не погибали в душе, но не давали и плода; он чахло прозябал где-то глубоко внутри.

Очень трудно было мне становиться художником. Десять лет были потеряны, все приходилось начинать заново. В конце концов я сорвался и заболел какой-то странной болезнью: я каждый день умирал, я знал, что сегодня или завтра умру. Это состояние ожидания неминуемой смерти, все возрастающее во мне, лишало меня последних сил, трудоспособности и приводило в отчаяние. Как-то к нам зашла Сонечка Булгакова, и я, находясь в таком состоянии, не таясь все рассказал ей.

– А ты носишь на себе крестик? – спросила она.

– Нет, Сонечка, не ношу.

– Вот потому-то к тебе всякая мерзость и липнет. Когда ты последний раз причащался?

– Очень давно, не помню и когда.

– Ну вот, а еще хочешь быть здоровым.

Однажды я рассказал о своей болезни своему товарищу по заключению в тюрьме и этапу Ване Сухову, хорошему психиатру. Провожая меня и уже стоя на пороге, он сказал фразу, которая перевернула всю мою жизнь. Эта фраза, случайно брошенная им, содержала в себе то, что я хорошо знал с детства, но напрочь забыл:

Мы потому, Алеха, боимся смерти, что не подготовлены к ней.

Прямо от него я пошел в храм пророка Илии в Обыденском переулке. Я знал, что там стояла чудотворная икона «Нечаянная Радость», на которой изображен «отчаянный грешник», стоящий на коленях и умоляющий Божию Матерь упросить Своего Сына, чтобы Он простил его.

Я знал, что там, в храме, мое спасение. Я бежал к иконе. Я встал перед нею на колени, как тот отчаянный грешник. И в моей жизни, казалось бы, от случайно брошенной фразы, наступил перелом. Вот уже тридцать восемь лет, как я в этом храме; и удивительно еще то, что только в этом московском храме возрождались дивеевские традиции, в нем впоследствии я встречал многих дивеевских матушек. Каждый понедельник в храме народ нараспев читал акафист преподобному Серафиму, и так, неожиданно для меня, Дивеево снова очутилось рядом со мною. Там, в храме пророка Илии, есть чудная икона преподобного Серафима с частицею его мощей; там в ларце хранятся частицы уцелевших от него вещей; там, прямо при входе, тебя встречает Спаситель с протянутыми к тебе руками, во весь рост. Икону эту написал митрополит Серафим (Чичагов), автор «Летописи Серафимо-Дивеевской обители». Помимо этого образа, им же написан преподобный Серафим, молящийся на камне.

С тех пор я старался по понедельникам ходить на акафисты Преподобному – и Дивеево стало возрождаться в моей душе. Акафист всегда читал отец Александр, который со временем ввел меня в алтарь и которому я помогаю во время службы вот уже тридцать лет. В этом храме я встретил отца Владимира (Смирнова), который стал моим духовным отцом. Я выздоровел, и призрак смерти отошел от меня. Но все предсказанное мне когда-то владыкой Серафимом (Звездинским) мне предстояло еще пережить, и, коснувшись благодати, я очутился на самом дне – как и предвидел Владыка.

Падение было страшное, бросившее меня в омут необузданной страсти, на дно богемы, а мне было в то время без малого шестьдесят лет, и я понимал всю отчаянность своего падения.

И вот как-то в подвал, где находилась моя мастерская, пришла молодая женщина; она обратилась ко мне за помощью и советом, поскольку хотела заняться реставрацией икон. Сам я этим не занимался, но знал некоторых художников, работающих в этой области. В следующий раз Лина – так звали эту молодую женщину – сказала мне:

– А вас, оказывается, хорошо знает мой отец.

– Кто он?

– Отец Виктор Шиповальников; он помнит вас еще по Мурому и хорошо знал ваших тетушек. Я ему рассказала о вас, и он хотел бы встретиться; приезжайте к нам в Кратово.

Снова Муром. Снова Дивеево.

В Кратове меня встретили как родного.

Отец Виктор был близок с дивеевскими матушками, знал моих теток. Это, конечно, сразу же нас объединило и сердечно, и духовно. И однажды батюшка сказал мне:

– Пойдемте, я вам что-то покажу.

Мы вошли в маленькую комнатку. На столике в углу стояла так мне знакомая с детства икона чудотворная икона Божией Матери «Умиление». Перед нею и стоявшим рядом образом преподобного Серафима теплилась лампадка. Я встал перед ними на колени и, пораженный неожиданностью встречи с Матерью Божией, прошептал: «Помоги». Я знал, о чем прошу, ибо душа моя страдала, погруженная в бездны греха, но была еще жива, хотя и погибала.

Отец Виктор рассказал мне, каким образом эта икона пришла к нему из Мурома.

Матушка Мария (Баринова), келейница игумении Александры, умершей в 1941 году, сама готовясь к смерти, обратилась к Патриарху Пимену, который когда-то был настоятелем Благовещенского храма в Муроме и знал всех дивеевских сестер и вообще все о чудотворной дивеевской святыне, взять образ на сохранение.

Но Патриарх ответил:

– Я сам себе не хозяин и не знаю, что будет после меня.

Он благословил отца Виктора, своего близкого друга, взять на сохранение икону с ризой, которую пожертвовал государь император, будучи в Дивееве на открытии мощей Преподобного в 1903 году. Риза была драгоценной, потому матушка зарыла ее в землю в маленьком садике при доме, и она пролежала в земле много лет; жемчуга на ней все растворились, а драгоценные камни уцелели. Риза от сырости вся почернела; отец Виктор показал ее мне. Он хранил икону, эту величайшую дивеевскую святыню, «Радость всех Радостей», у себя в комнатке с решетками на окнах в течение пятнадцати лет. И так она снова вернулась в мою жизнь, в самые отчаянные годы моей жизни. И Она, Матерь Божия, – со временем, не сразу вывела меня из пропасти, в которую я скатился за свое тщеславие, а потом, много лет спустя, через Сонечку Булгакову (матушку Серафиму) привела меня в Дивеево, чтобы восстанавливать прежний иконостас Троицкого собора Ее обители. Матерь Божия отверзала предо мною Милосердия двери: мне, погибающему, дала радость сделать на Ее святой и чудотворный образ ризу взамен той, украденной мною в юности, сняв с меня заклятие смерти слова моей мамы: «Ты не умрешь, пока не сделаешь ризы Божией Матери». Теперь я могу, исполнив завет матери, спокойно умереть.

Забегая вперед, скажу, что, когда вторично были обретены мощи преподобного Серафима и отец Виктор передал Святейшему Патриарху Алексию ІІ чудотворную икону вместе с полностью отреставрированной его матушкой Марией Борисовной ризою – даром государя императора, мы все думали, что образ Божией Матери «Умиление» пойдет в Дивеево вместе с мощами Преподобного. Но Святейший побоялся внести икону в той самой ризе в неохраняемый собор, и таким образом она не вернулась в свою обитель.

Зная об этом, я обратился к Патриарху с прошением: дать благословение на создание простой ризы на икону, указав как на образец на ризу, в которой образ сфотографирован в книге «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря». На моем прошении Святейший написал: «Бог благословит это святое дело».

И это дело было сделано и оплачено из средств, пожертвованных русскими людьми, живущими за границей. Я сам передал Патриарху новую ризу, и мы вместе надели ее на икону. Передавая ризу, я сказал, что это дар от многих русских людей, проживающих за пределами своей родины, но чтущих и любящих ее и ее святыни. На что Святейший ответил: «Спаси, Господи».

Тогда же я рассказал Патриарху и о фонде, основанном в Париже моей троюродной сестрой Наталией Димитриевной Хвостовой, на средства которого нами ведутся работы по восстановлению прежнего иконостаса Троицкого собора в Дивеевской обители.

Исполняются времена, предначертанные Богом, и исполняются, и сбываются пророчества и предсказания чудного старца Саровского, Духом Святым озаренного, о временах последних, о судьбах России и о дивной Дивеевской тайне.

Нескончаемым потоком со всех концов Русской земли течет в Дивево, к его святым мощам, река человеческих душ, неся к нему свои сердца, свое горе и слезы, скорбь и печаль, упование и надежду.

А он, наш батюшка, как и прежде, обнимает каждого к нему приходящего своей серафимовской любовью, и слышишь: «Христос воскресе, радость моя!»

И эта радость наполняет душу и в сердце входит, и плачет оно, и молится, и просит, и надеется, и по вере своей получает.

Прошли года как единое мгновенье с того светлого июльского дня, когда у стен Дивеевского монастыря измученная Россия восторженно встречала своего «убогого Серафима» и средь лета Пасху ему спела: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его».

И под пасхальный звон дивеевских колоколов внесли мощи любимого батюшки под пятиглавую сень Троицкого собора.

С того светлого дня из небытия воскресла и ожила Дивеевская обитель, и мудрые девы первые вошли в нее, неся неугасимый огонь своих светильников, веры, любви и надежды.

В торжественной тишине, в бесконечности Вселенной, славя Творца, движутся звезды и планеты, Земля, Солнце и Луна, отсчитывая времена и сроки, замыкая цепь событий от сотворения мира до наших дней.

Вот так в то мартовское утро в поруганном и оскверненном Троицком соборе сомкнулись вместе меж собой два звена моей жизненной цепи. Ее начало и конец!

Звено за звеном ее ковало время, звено за звеном нанизывало оно предначертанную мне Богом судьбу, чтоб вновь привести меня в ту землю (на которой я родился) и в тот собор, в котором с ранних детских лет в сердце мое вошла вера – вера в Бога, вера в силу добра, в промысл Божий и в Его Всемилостивые добрые руки.

Е. И. В. Вел. Кн. Ксении Александровне, великой чтительнице преподобного Серафима, с благоговением посвящает свой скромный труд автор.

Предисловие

Когда начнешь перелистывать страницы своей жизни, а их уже не-мало исписано, и близок, быть может, тот час, когда будет закончена последняя из них, то одни из них стремишься перевернуть как можно скорее, на других несколько задержишься, а есть такие, увы, немногие и редкие, которые жадно читаешь, вновь перечитываешь и опять возвращаешься к ним. Одной из таких счастливых страниц моей жизни было почти трехнедельное пребывание в Дивеевской и Саровской обителях летом 1926 года. Я прекрасно понимаю всю бедность человеческого языка и свою беспомощность передать те чувства и настроения, которые с такой силой захватили и сердце, и душу. Их нужно, чтобы понять и оценить, пережить самому. Недаром писатель С. А. Нилус, которому православные люди обязаны появлением в свет такого духовного сокровища, как «Беседа преподобного Серафима с Мотовиловым о цели христианской жизни», в порыве духовного восторга восклицает: «Кто не был в Сарове, с верой в Серафима, кто не дышал напоенным его молитвой Саровским воздухом, тот не поймет и не оценит Сарова, хотя бы описанного и гениальным словом, хотя бы изображенного и гениальной кистью».

Это нисколько не преувеличено. Но, с другой стороны, я по себе знаю, как дорого для верующего человека все, что связано с памятью преподобного Серафима, а поэтому и решаюсь поделиться своими воспоминаниями о поездке с благочестивым читателем. Да не осудит он меня, грешного, и простит мою немощь.

Описание это не носит характера дневника, подчиненного известному хронологическому порядку, это скорее отдельные фрагменты, связанные только единством цели: дать хотя бы слабое представление о последнем жребии Богоматери на земле дивном Дивееве и Сарове. Многое по обстоятельствам переживаемого времени в нем опущено, ибо пока не может быть оглашено.

Господи, благослови!

Глава І

Преп. Серафим. Массовое паломничество в Саров в 1926 г. Мысли о поездке в Саров и мое знакомство с инженером Х. Сборы. Отъезд. На станции «Мухтолово». Ардатов. Женский Покровский монастырь. Старец Антоний. Дивеево. Посещение собора. Мать Людмила – казначея монастыря.

Преподобный Серафим!

Как много говорит это имя русскому сердцу. Не знаю, найдется ли на Руси православный, у которого при одном только упоминании этого святого имени не разгладились бы морщины на челе, не выпрямился бы согбенный стан и глаза бы не оживились внутренним светом и теплотой. В чем же тайна всенародного почитания Угодника Божия?

Думается мне, что два главных начала имеют здесь место.

Это, во-первых, оправдание и торжество нашей Православной веры, в полной мере проявившееся на этом избранном сосуде Божией благодати, и, во-вторых, могучий, неиссякаемый, все усиливающийся, как при жизни, так и еще более по кончине Преподобного, поток любви, охватывающий каждого, кто прибегает к нему за помощью.

Неисчислимы, неизмеримы чудеса Преподобного по лицу земли родной. Вот почему от царских чертогов до убогой хижины поселянина с благоговением произносится и призывается это заветное, такое близкое, такое родное сердцу имя.

Редкая семья не испытала или сама на себе благодатной помощи от Преподобного, или не была свидетельницей таковой на других.

Сам я в ранней молодости получил от Угодника Божия чудесное заступление, и с тех пор окончательно укрепилась во мне глубокая вера в силу его молитв и скорое заступничество пред Престолом Всевышнего.

Естественно, что я всячески старался отблагодарить за все благодеяния ко мне грешному хотя бы возможностью посетить место подвигов Преподобного и у св. мощей молитвенно засвидетельствовать свою любовь к нему.

Однако время шло. Налетевший смерч революции перевернул все вверх дном, жизнь приняла самые уродливые формы, началась в полном смысле борьба за полуголодное существование, и поездка невольно отодвинулась на задний план. Так шли года... Но вот наступил 1926 год, в некотором отношении год удивительный. Никогда еще тяга к Преподобному не охватывала так верующих, как в этом году. Поднимался буквально и стар и млад, и все спешили в Саров. Помню, как из нашего города двинулось целое паломничество во главе с самыми выдающимися представителями духовенства, ныне священномучениками, 75-летним о. М.⁵, о. Ал.⁶., о. Ан. и многими другими, за ними потянулись миряне. Какая-то душевная, необъяснимая, но сильная потребность побывать у Преподобного охватила всех. Одни возвращались обратно, рассказывали о виденном и пережитом и немедленно сменялись другими. И так происходило везде. Только через год все объяснилось с закрытием Сарова и Дивеева.

Преподобный незримо, но властно звал к себе всех, кто любил его, в ком горел хотя бы слабенький огонек веры в него, как бы давая возможность в последний раз насладиться великой радостью не-посредственного общения с ним перед новым, величайшим принятым им на себя подвигом претерпеть страшное, кощунственное надругательство над своими останками и всей той святыней, что так изобильно была излита на Саров и Дивеев. Несомненно, одно только, что тайна этого подвига была в плане Божественного домостроительства, и смысл ее откроется только в день окончательного торжества Света над тьмой.

Потянуло и меня с непреодолимой силой к Угоднику Божию, и обстоятельства на этот раз сложились на радость благоприятно.

Решил я ехать не один, а со своим большим другом и единомышленником К., но, не имея никаких сведений о предстоящем нам пути, я обратился к высокочтимому о. А.⁷ с просьбой помочь мне в этом отношении.

Да вы, голубчик, обратитесь к инженеру Х.⁸, он ведь в Дивееве свой человек, блаженная Мария» иначе как «наш Мишенька» его и не называет, он все вам растолкует и разъяснит.

С радостью поблагодарил я доброго батюшку за совет и поспешил по указанному адресу. Инженера Х.⁹. я застал дома, он недавно вернулся из Сарова.

Он был, как я узнал позже, замечательной личностью в своем роде.

После чудесного исцеления своей жены на источнике преп. Серафима инженер Х. стал на всю жизнь одним из преданнейших почитателей Преподобного. Фанатически преданный Православию, прямой, резкий, иногда даже грубоватый в обращении, он горел пламенной верой к Преподобному, имел любвеобильное большое сердце и несгибаемую твердость в своих убеждениях.

Подвергаясь многочисленным арестам и сидениям в ЧК и ГПУ, в 1918 году, будучи приговоренным к расстрелу за саботаж, он вел себя так, что невольно вызывал уважение к себе даже у следователей на допросах.

Вот с кем предстояло мне познакомиться, и знакомство это впоследствии перешло в глубокую и тесную дружбу.

При входе в его квартиру меня прежде всего поразило, что все стены ее, наподобие иконостаса, были убраны образами. Среди них выделяется огромный, во весь рост, образ Преподобного, как его обычно изображают – согбенным старцем, в епитрахили и поручах с обнаженной головой, и другой, меньших размеров, также изображающий Преподобного, но в молодых летах – иеромонахом.

Узнав о цели моего прихода, инженер Х. весьма охотно объяснил мне весь маршрут, причем добавил:

– Я вам, батенька, настоятельно советую избрать свой путь не через Арзамас, так как суеты и толкотни не оберешься, а езжайте вы до станции Мухтолово, не доезжая нескольких перегонов до Арзамаса. О ней знают меньше, и вы спокойно доберетесь до Сарова, да притом не миновать и г. Ардатова с его женским монастырем, о котором также пекся преп. Серафим. Там же и поклонитесь могилке известного старца Антония.¹⁰. Не пожалеете, – добавил мой знакомый.

-Да смотрите, – продолжал он, – не забудьте, будучи в Сарове, посетить старца Исаакия.¹¹ – этого исключительного подвижника нашего времени, и не удивляйтесь, что, несмотря на свои почти 60 лет, он выглядит 25-летним юношей. Это уж от Господа.

– Дал бы вам и письмо рекомендательное, – закончил он, – да время сами знаете какое, потом неприятностей не оберешься. А вы просто разыщите монахиню А.¹², да от моего имени и попросите помочь вам. Впрочем, Господь и преп. Серафим управят ваш путь всячески. Не сомневайтесь. Итак, решено, я еду. Короткие сборы. Напутственный молебен в Лавре, и поезд плавно увозит нас в Москву.

Короткая остановка в Москве, и мы трогаемся в 6 часов вечера с Казанского вокзала. Ночь. Несмотря на равномерное покачивание вагона, сон бежит: все еще не верится, что заветная мечта может осуществиться и что с каждой минутой мы все ближе и ближе к желанной цели.

Утро было туманное, пасмурное, когда наш поезд в 7 часов утра следующего дня подошел к станции Мухтолово Московской Казанской железной дороги. Мы быстро вышли из вагона на платформу и огляделись. Слева от железнодорожных путей на пригорке приютилась небольшая станционная постройка, из-за которой в тумане чуть виднелся лесок, справа от путей расположилась какая-то деревушка. На станции мы оказались единственными. Кругом ни души. Мелкая пелена дождя закрывала горизонт, и все казалось унылым и неприветливым. Напрасно обошли мы несколько раз вокруг станции в надежде, не окажется ли где-нибудь поблизости хоть какого-нибудь возницы. Идти в деревню не хотелось, чтобы не навлечь ненужных подозрений.

Особенно смущали нас довольно тяжелые дорожные мешки с разными пожертвованиями для обители, главным образом, церковным вином, в котором была острая нужда.

Посоветовавшись с приятелем, решили все же пройти через деревню пешком, посмотреть дорогу на Ардатов, а там – что Бог даст! Дождик между тем заметно уменьшался, и мы, взвалив на себя мешки, бодро зашагали к деревне.

Не успели мы, однако, пройти и нескольких десятков шагов, как за нами где-то вдали зазвенел колокольчик, и вскоре с нами поравнялся небольшой возок. Обладатель его в рваном, затасканном зипуне и лаптях испытующе оглядел нас с ног до головы и как бы вскользь бросил: – Что, братцы, никак в Саров?

– В Саров, в Саров! – радостно закричали мы оба. – Сделай милость, голубчик, подвези. Мы тебе заплатим.

– Да вишь, отвечал возница, – мне, пожалуй, не с руки будет, я-то ведь ардатовский, а оттеда до Сарова чай добрых верст 30 будет.

Мы усиленно стали его упрашивать, и мужичок быстро сдался. За три рубля он согласился довезти нас до Дивеева, откуда было 12 верст до Сарова. Видимо, Сама Царица Небесная направила наши стопы поначалу в Дивеево.

Обрадовавшись заступничеству преп. Серафима, мы быстро сложили свои вещи на возок, а сами решили идти по возможности пешком. Дождь перестал. Тощая лошадка медленно передвигала ноги, возница мирно дремал на облучке, а мы, идя далеко впереди возка, пели акафист Преподобному. Дорога шла вначале негустым лесом, а верст через 5 он кончился, и потянулись бескрайние, необозримые поля нашей необъятной матушки России.

Погода окончательно прояснилась, и легкий пар под лучами жаркого солнца клубился над влажной землей. Лошаденка еле брела, кругом безлюдье, кучер блаженно спал, раскинувшись на телеге, но мы были счастливы своим одиночеством и своим путешествием и громко пели стихиры Преподобному.

Проехали несколько деревень, бедных и убогих, детишки гурьбой бежали за нами, прося копеечку. В это время наш кучер уже пришел немного в себя и сказал, что недалеко от Ардатова. Местность стала более возвышенной, и дорога вилась между холмами, делая порой довольно крутые повороты. Неожиданно слева от нас на фоне темно-синего неба вырос как из-под земли прекрасный белый храм с высокой папертью и портиком с колоннами. Против него показалась ограда кладбища.

– Что это за церковь? – спросили мы.

– Никак Ардатов, сказал вновь задремавший возница, протирая глаза.

Действительно, город был спрятан в низине и только теперь сразу открылся нашему взору. Обычный уездный городок старой России с плохо мощенными улицами, деревянными изветшалыми тротуарами и одноэтажными домиками. Повернувши в одну из боковых улиц, мы стали подниматься в гору и вскоре очутились перед Св. вратами Ардатовской Покровской женской обители. Высокая каменная стена из красного кирпича с угловыми башнями, опоясывающая монастырь, была очень красива. У входа в обитель поднялась сидевшая на скамье привратница-старушка монахиня и приветливо поклонилась. Пройдя Св. врата, мы очутились на сравнительно обширном монастырском дворе, посреди которого возвышался главный монастырский храм, его плотно окружали со всех сторон монастырские келлии и хозяйственные постройки. Прижимаясь к самому храму, белели крестики и оградки на могилках.

Наш возница, по-видимому, был здесь своим человеком, так как моментально юркнул в одно из помещений, откуда вскоре показались две инокини в белых апостольниках и от имени матушки игумении сердечно нас приветствовали и просили не побрезговать их хлебом и солью.

– Простите, Христа ради, только нашу скудость в нынешнее время, – ласково заметила старшая из них, ну да, как говорится, лучше блюдо зелени с любовью, нежели жареного быка с ненавистью.

Подкрепив свои силы скромным монастырским обедом, мы отправились поблагодарить матушку игумению за гостеприимство и просить благословения осмотреть достопримечательности.

Узнав, что мы держим путь в Саров, матушка игумения заметила:

Ну вот и хорошо, что не миновали нас грешных. Ведь мы себя считаем тоже не чужими нашему дорогому Батюшке, и при жизни его монастырь наш многим пользовался от его щедрот и благодеяний, немало присылал он к нам душ, ищущих спасения, да и наш почивший старец о. Антоний некогда вместе с Преподобным подвизались в Саровской пустыни.

Попрощавшись с матушкой игуменией, мы в сопровождении уже знакомой нам монахини отправились осматривать монастырь.

Высокий трехпрестольный соборный храм хотя и не поражал своими размерами, но был очень изящен по архитектуре.

– Вы слыхали, конечно, сказала наша спутница, что в молодых летах, еще послушником, батюшка о. Серафим хорошо изучил столярное мастерство и был искусным резчиком по дереву. Вот и удостоилась наша обитель получить от самого Батюшки сей дар его работы, и она подвела нас к одной из колонн левого придела храма и указала на висевшее на ней под стеклом небольших размеров резное распятие с предстоящими Марией, Матерью Господа, и Марией Магдалиной. Мы с благоговением приложились к этой святыне.

Осмотрев храм, направились мы в небольшой флигель, где некогда жил славившийся своей богоугодной жизнью старец-слепец Антоний. Мы вошли через маленькие темные сени в небольшую келлию с одним окошечком. Около стены слева стоял скромный деревянный диванчик, рядом столик и несколько стульев. С правой стороны также находился стол, но уже значительно больших размеров, на котором разложены были книги, лежал крест, четки и стояло на деревянном блюде нечто вроде камилавки, но несколько необычной формы, обшитое черной материей. В углу довольно много образов. Теплились лампады.

Монахиня за аналоем посреди келлии читала Псалтирь.

– Здесь-то и подвизался наш старец, – сказала матушка, – и здесь же, в день Успения Богоматери, и почил сном праведника. Труден уж очень был путь его жизни, и велики страдания и лишения. Тяжкими подвигами томил он свою плоть, борясь со страстями, и с помощью Божиею победил их.

– Взгляните, – продолжала матушка, указывая на деревянное блюдо, – хотя бы на эту шапочку, которую батюшка всегда надевал на себя во время молитвы как знак своей победы над врагом нашего спасения. Да не только взгляните, а и оденьте на себя. Вот и получите как бы благословение от самого старца.

Я подошел к столу, желая выполнить совет матушки, взял ее и тут же от неожиданности чуть не уронил на пол.

Оказалось, что эта «шапочка» была из чугуна и только обшита материей. Весила она около 20 фунтов. С трудом смог удержать я ее несколько минут на своей голове и невольно подумал, как же это батюшка мог так долго молиться в ней. Как бы угадывая мою мысль, матушка заметила:

– Вам трудно даже себе и представить, как батюшка мог утруждать себя такой тяжестью, но ведомо ли вам, что в молодости он в этой шапочке, за послушание своему старцу, хаживал в самый Киев, оттого и потерял зрение.

Я был поражен. Нести такой сверхчеловеческий подвиг с тем, чтобы потерять ценнейший дар Божий зрение, было совершенно необъяснимо, и я откровенно высказал это матушке.

Выслушав меня и слегка улыбнувшись, матушка добавила:

– Для нашего слабого разума многое кажется непонятным, и, конечно, если бы человек самовольно лишил себя этого великого дара, то это было бы непростительным грехом, но ведь еще более ценный дар, чем зрение, – это наша душа и вечное блаженство. Господь устами великого старца, святителя Антония Воронежского, видя усердное желание батюшки спасти свою душу, послал его именно на этот подвиг. Кто знает, какие страшные искушения или вражеские козни могли грозить батюшке, имей он телесные очи. На примерах жизни некоторых подвижников мы это видим. Просветленный же разум Святителя провидел, что, теряя телесное зрение, батюшка взамен получил духовное.

– Простите меня, матушка, – мог только возразить я, – вы глубоко правы, уж очень слаб наш разум, чтобы дерзать объять непостижимое.

Молча мы вышли из келлии на крылечко.

– Матушка, а где же погребен старец?

– А вон, виднеется и могилка батюшки, около церкви. – Мы подошли поближе. У алтарной стены храма лежала большая чугунная плита и стоял деревянный крест с горящей внутри его лампадкой. Где-то из окон монастырских келлий доносилось стройное пение женских голосов, так гармонирующее со всей окружающей картиной.

– Это спевка нашего хора, – объяснила матушка. Я попросил разрешения снять могилку о. Антония. Снимок получился очень удачный.

Солнце начинало склоняться к западу, и дневная жара заметно спала, когда мы, поблагодарив матушек за радушное гостеприимство, выехали из ворот обители. Дорога опять пошла полями. Кругом виднелись скирды сжатого хлеба. Приятно пахло полынью и чебрецом, мелодично позванивали бубенчики у нашей лошадки. Нежными легкими тонами окрасилось вечернее небо, и золотистые стайки облаков торжественной процессией стройно двигались куда-то вдаль. Угасающий день, как и уходящая молодость, всегда охватывает душу каким-то чувством безотчетной грусти и сожаления о безвозвратном прошлом.

Ехать до Дивеева осталось еще порядочно, и возница решительно усадил нас на повозку. Отдохнувшая лошадка по вечерней прохладе бодро засеменила рысцой. Быстро стало темнеть, и небо все более и более заволакивалось облачками. Кое-где в их просветы робко пытались проглянуть одинокие звезды, скоро, впрочем, исчезавшие за тучами. Было грустно и досадно, что из-за темноты не удастся увидеть обитель, чтобы еще издали земно поклониться ей. Когда мы подъехали, наконец, к ней, было уже около 11 часов вечера. Все кругом спало. Мрак был такой, что с трудом можно было кое-что разглядеть в нескольких шагах, а далее все сливалось в одну темную пелену. Незаметно мы въехали в ограду монастыря, и наш возница, хорошо ориентировавшийся в темноте, подвез нас к какому-то строению и застучал в ставню. Через некоторое время скрипнула дверь и пропустила тонкую полоску света. На пороге со свечным огарком показалась старица и ласково пригласила войти. После ночной прохлады было более чем приятно войти в теплое помещение, да еще чудесно пахнущее свежеиспеченным хлебом. Оказалось, что мы попали в монастырскую хлебню.

– Вы уж простите, родимые, что за поздним временем нельзя вас поприветить как следует, как-нибудь переспите до утра, а там уже Сама Игумения наша Царица Небесная все управит.

– Да вы, матушка, не беспокойтесь, мы ведь рады-радехоньки уж тем, что Господь сподобил нас из далекого Киева попасть в ваш благодатный уголок.

– Так вы из Киева? – заинтересовалась еще больше матушка. – Когда-то Угодник Божий Серафим юным странником ходил на поклонение Киевским Святыням, а теперь вот и вы приняли на себя труд приехать, поклониться Преподобному. За этот дар любви к нему, поверьте, никогда не оставит вас Преподобный в трудную минуту жизни.

Через полчаса мы уже крепко спали, утомленные дорогой, на приготовленных постелях.

Проснувшись рано утром, я сразу не мог даже сообразить, где я и что со мной. И вдруг стрелой пронеслась мысль: Боже, да ведь не во сне, а наяву я в благодатном Дивееве. Я вскочил и бросился к окну. Передо мной, весь в лучах восходящего солнца, как чудное видение, стоял большой пятиглавый храм. Кадильным фимиамом клубился утренний туман. Отдельно от храма высилась колокольня. Нет, это не сон, а наяву! Я в Дивееве! От этой мысли сердце радостно затрепетало. Спутник мой также проснулся, и мы, быстро одевшись и никого не беспокоя, зашагали к собору. Поднявшись по ступеням высокой паперти, вошли мы в него. Прекрасный, полный света, украшенный удивительной дивеевской живописью, собор поражал своей, я бы сказал, какой-то одухотворенной красотой и гармоничным сочетанием всех его линий. Первой мыслью было, конечно, припасть к величайшей святыне Дивеева – чудотворному образу Богоматери «Умиление», перед которым всю жизнь молился и скончался преп. Серафим. Вот она, прославленная святыня; в золотой с драгоценными камнями цате, на правой стороне храма.

В эти ранние часы в храме, за исключением нескольких монахинь, почти никого не было, и мы смогли наедине помолиться, как нам хотелось. Скоро зазвонили к обедне, и собор начал наполняться молящимися. Быстро прошла Литургия. В конце ее к нам подошла послушница и передала от имени матери казначеи приглашение на чай.

О матери Людмиле, казначее монастыря, мы еще наслышались в Киеве как об одной из живых достопримечательностей обители, великой молитвеннице и хранительнице церковных традиций и преданий монастырских.

Когда мы входили в большую комнату, где за столом сидело уже несколько монахинь, нас встретила сама мать Людмила. Двое послушниц слегка поддерживали ее под руки. Она была совершенно слепа, среднего роста, на вид совсем еще не глубокая летами старица, в белом апостольнике, вся сиявшая какой-то внутренней неземной красотой. Легкий румянец выступил на оживленном лице. Слепота не только не портила, а, пожалуй, еще более одухотворяла его. Вспомнились слова Нилуса: «Удивительно приятна старость в Дивееве».

– Жалуйте, жалуйте, дорогие мои, долгожданные, – произнесла матушка.

– Ну вот, благодарение Господу, наконец собрались и приехали в гости-то к Преподобному, – продолжала матушка, – давно, давно пора, ждет-то он вас не дождется.

Растерянные, не зная, что отвечать, молча подошли мы к ней под благословение. Ей подали заготовленные образки преп. Серафима на эмали в металлических оправах. Медленно осенила ими матушка крестообразно каждого из нас и, задержав несколько свою руку на голове, добавила: – Господь да защитит, Господь да сохранит, Господь да управит по молитвам Царицы Небесной и преп. Серафима! – И столько подлинной ласки зазвучало в ее старческом голосе, и так приветлива была улыбка на ее устах, что так и потянуло к ней всем своим существом. Только любящая мать могла так встретить своих детей после долгой, долгой разлуки.

После чаю и краткой беседы матушка позвала свою послушницу:

– Грунюшка, отведи-ка ты наших гостей к матери Киприане. Пусть там и поживут у нее. Она старица духовной жизни, да и место благодатное, так оно и хорошо будет.

Горячо поблагодарили мы мать Людмилу за ее исключительное Дивеевское радушие. Я осмелился обратиться к ней с просьбой разрешить снять некоторые уголки Дивеева, особенно канавку, изображения которой я нигде не встречал.

– Ну что ж, во славу Божию и снимайте, – улыбнувшись, ответила матушка, прощаясь с нами.

Глава II

Келлия блаженной Прасковии. Мать Киприана и ее рассказ о блаж. Паше. Канавка. Дивеевское гостеприимство. Мать Александра. Осмотр достопримечательностей Дивеева. Келлия матушки Агафии, Пелагии, Наталии. Гриша. Ближняя пустынька. Мать Илария и ее рассказ о яв-лении св. Серафима. Праздник иконы «Умиление» 28 июля.

По дороге мы стали расспрашивать нашу спутницу, куда это она нас ведет и кто такая мать Киприана.

– А это что у нашей блаженной Прасковьи Ивановны в келейницах-то жила, присматривала за ней. Строгая матушка, да и подвижница. Оно и не мудрено, с блаженными-то поживши и самому разуму-то духовного набраться.

– Скажите, сестрица, – спросил я снова, – давно ли спасается в монастыре мать Киприана?

– О, почитай с молодых лет, и братец-то ее тоже иеромонахом в Сарове, а теперь вот еще и родная племянница ее у нас послушницей, вся-то семья, значит, и собралась под крылышком у Пре-подобного.

Незаметно мы подошли к небольшому деревянному домику под железной крышей, стоявшему у самых ворот монастырской ограды, и я сразу узнал его по виденным много ранее снимкам. Это был одноэтажный домик с верандой, в котором много лет жила великая Христа ради юродивая блаженная Прасковья Ивановна. Здесь же посетили ее Государь и Государыня в памятный 1903 г. – открытия святых мощей преподобного Серафима.

С некоторой робостью взошли мы на невысокое крылечко.

Сопровождающая нас послушница толкнула дверь, и мы очутились в небольшой горнице, откуда вело трое дверей. Сотворив обычную молитву, послушница слегка постучалась в среднюю дверь, откуда сейчас же послышалось ответное «аминь», и тут же на пороге показалась высокая, худая, в черном одеянии инокиня. Видно, в молодости она была очень красива. Правильные, тонкие черты изможденного лица, большие впавшие серые глаза и удивительно прозрачный цвет кожи с восковидным оттенком говорили о той внутренней брани, которая велась в этой душе.

Наша сестрица отвесила поясной поклон.

– Благословите, матушка, вот привела гостей из Киева, они хотят пожить у нас поболее и помолиться, так матушка казначея благословила им у вас находиться.

– Бог благословит, – ответила монахиня, между тем зорко оглядывая нас. – Мы всегда рады гостям, как раз и келлия для вас освободилась, только вчера уехали ваши же, киевляне, и она назвала имя известного профессора, последнего ректора Киевской Духовной Академии протоиерея Г[лаголева] и священника Ш.

В душе я очень пожалел, что лишился возможности совместно с ними побыть в обители, т. к. оба были близки моему сердцу, особенно первый, как мой наставник и руководитель.

Узнав, что уехавшие были наши добрые друзья, матушка, как-то незаметно для себя, потеряла свою суровость, и на ее лице появилась даже улыбка. Она открыла дверь направо и показала небольшую уютную комнату с двумя окошечками, выходившими на монастырский двор. Две кровати, несколько стульев, столик и небольшая этажерка составляли все ее убранство. В углу киот с образами и теплящейся лампадой. Всё было просто, но женская рука чувствовалась во всем, и в изящных занавесках на окнах, и в ковриках, вязаной скатерти на столе и даже в стоящем скромном букете полевых цветов.

Не успели мы как следует рассмотреть свое будущее жилище и поблагодарить м. Киприану, как она затворила дверь и сказала:

– А поначалу хорошо будет и поклониться святыне, – и она ввела нас в келлию блаженной Прасковьи. Стены ее сплошь были увешаны образами, и что особенно привлекло наше внимание, это стоявшее посреди келлий во весь рост Распятие прекрасной работы.

– Перед ним особенно любила молиться блаженная, – заметила матушка, – и уж сколько ночей голубушка выстояла напролет, не спавши, сколько слез пролито, то ведает Один только Господь.

Слева в углу находилась большая, покрытая пестрым одеялом кровать со множеством подушек. На кровати лежали куклы самого разнообразного вида, причем от некоторых осталось только одно туловище.

– Путь юродивых ведь особенный, – продолжала матушка, – и блажат они тоже по-особенному, чтобы люди не восхваляли их за святость. Как огня боятся они этого. Наша-то голубушка любила играться с ними, наряжала их и разговаривала по-своему. Люди-то поначалу малодуховные да неразумные смеются, бывало, – что это, дескать, блаженная-то ваша в дите никак превратилась, да и, что греха таить, порой крепко соблазнялись этим и бранились даже. А голубушка-то наша радехонька этому, еще пуще блажит, иных-то деток своих бьет, других ласкает да волосенки расчесывает. Ан стали мы примечать, что неспроста это делается. Уж как начнет, бывало, какую-нибудь особенно обряжать да голову расчесывать, так и гляди, кто-нибудь в монастыре и Богу душу отдаст, а уж когда разбушуется да начнет колотить их, знай, что какая-то напасть подходит к обители.

Только как-то приехали к нам раз купчиха с замужней дочкой. Купчиха-то, чтобы угодить Прасковье Ивановне, привезла ей из Москвы большую куклу, всю разодетую в шелка да бархат. Ан только она вошла да поклонилась ей, а Прасковья Ивановна как вскочит, да забегает, а потом как схватит новую-то куклу, да одним взмахом руку-то и отодрала и сует дочке-то в рот. «На ешь! Ешь!» кричит. Та сомлела вся ни жива ни мертва, мать тоже трясется, да и я, грешная, признаться, испугалась, а Прасковья Ивановна пуще кричит: «Ешь! Ешь!» Еле-еле вывели-то гостей. А вышло-то ведь, что неспроста все это получилось. Мать-то опосля каялась, что дочка ее в утробе еще дитя свое погубила. Вот-то грех какой вышел, и все это блаженной было открыто, закончила свой рассказ мать Киприана.

После монастырской трапезы, которую нам принесли в келлию, мы посетили и матушку игумению¹³ и передали ей церковное вино для обители. Матушка игумения была нездорова, и мы у нее пробыли недолго.

Вскоре зазвонили к вечерне, и мы снова поспешили в храм.

Хорошо было после знойного летнего дня войти под его своды, веявшие легкой прохладой. Народу было немного, и легко было выбрать укромный уголок, чтобы без помехи помолиться. Тихое монашеское пение особого дивеевского распева, проникновенное служение священника и аромат святыни уносили душу куда-то далеко-далеко от жуткой современной действительности.

Уже вечерело, когда мы, выйдя из храма, направились к Канавке, которая освящена была, по словам Преподобного, стопочками Самой Богоматери и которой он придавал такое особое значение. Медленно двигались по ней безмолвные фигуры инокинь, перебирая четки и тихо шепча молитвы. Канавка представляла собой довольно большую насыпь с рвом наружу, поверх нее пролегала хорошо утрамбованная дорожка, обсаженная большими деревьями.

Склоны Канавки поросли травой и полевыми цветами, которые верующие собирают и хранят как святыню. Пошли по Канавке с молитвой и мы.

Непередаваемо было ощущение умиленности, когда и мы прикоснулись к этой благодатной тайне и как бы влились в поток душ человеческих, вот уже более столетия непрерывно струящихся, по завету Преподобного, за Царицей Небесной, по Ее следам!

Много чудесного заключено в Дивееве.

Само Дивеево представляет собой чудо, но, пожалуй, наибольшее из них – это Канавка.

С последним вздохом Преподобного была закончена и Канавка, которой суждено в будущем быть защитой от самого антихриста. Весь смысл, вся полнота этой сокровенной тайны, конечно, была открыта одному только Преподобному, нам же, грешным, дано только прикоснуться к ней как бы краем ризы и свято верить словам Преподобного: что ни один камешек в Дивееве не был положен [им] без указания Царицы Небесной.

В истории Дивеева немало записано случаев, когда сам Преподобный видимо являлся некоторым из верующих, то как бы странником, то иноком, иногда даже вступавшим в беседу и вдруг исчезавшим из глаз.

Несколько раз обошли мы Канавку с молитвой, и все не хотели уходить, так легко и радостно было на душе.

Совсем в темноте вернулись мы домой. Нас встретила, как всегда, мать Киприана. На столе уже шумел самоварчик и стояло около десятка блюдец с самым разнообразным по характеру угощением, тут было и брусничное варенье, и грибки в маринаде, и огурчики, и всякие другие яства.

– Откуда все это, матушка? Кого нам благодарить за это внимание?

– Сестры-то наши узнали, что в обители дорогие гости, и каждой хочется утешить хоть чем-нибудь.

С благодарностью отведали мы этот дар любви сирот Серафимовых, и с тех пор, когда бы мы ни возвращались домой, к обеду ли, к ужину, нас всегда ожидало на столе какое-нибудь новое «утешение». Однако на все попытки с нашей стороны добиться от матери Киприаны возможности лично поблагодарить хотя одну из виновниц этого «утешения» всегда следовал неизбежный ответ:

– А вы не тревожьтесь, ведь сестры это делают от чистого сердца, а вы хотите отнять у них радость, которую посылает им Батюшка, – приветить его гостей.

Однажды, когда мы были в Сарове и вернулись домой, все белье наше было выстирано, выглажено и лежало горкой на постели.

Сама мать Киприана при нашем отъезде категорически отказалась взять некоторую сумму денег, которую мы настойчиво умоляли ее принять, и только видя наше неподдельное огорчение, наконец, приняла ее.

– Ну что с вами поделаешь, не нужно бы этого совсем, ой как не нужно, ну да, так и быть, возьму уж грех на свою душу. Езжайте с миром.

Пишу об этом со слезами на глазах, вспоминая всю нелицемерную и трогательную любовь, приветливость, желание всячески обласкать и заботу сирот Серафимовых о каждом, кто посещает земную обитель убогого Серафима.

Рано утром на другой день в нашу келлию кто-то тихо постучал, и вошла неизвестная еще нам монахиня средних лет с удивительно приятным и добрым лицом.

– Я слышала, что вы из Киева, – начала она, – и, вероятно, знаете М. И. – – друга нашей обители, и мне захотелось поэтому повидаться с вами и, возможно, услужить чем.

– От души рады, матушка, вашему приходу и знакомству. Самую большую услугу вы могли бы нам оказать тем, чтобы показать нам святую вашу обитель. Мы ведь впервые здесь и еще многого не знаем.

– Вот и прекрасно, после храма пойдем по обители!

– Как же величать-то вас, матушка? – спросил я.

– В монашестве ношу я имя Александры, а в обители меня все зовут просто Саней, – отвечала наша новая знакомая.

– Значит, вы и есть та мать Александра, о которой столько доброго рассказывал наш общий друг М. И.

– Если доброго, – усмехнулась матушка, – то, значит, не обо мне шла речь, поспросите кого другого, ведь насмешник-то наш М. И. любит пошутить. После утреннего богослужения и краткого отдыха отправились мы с матерью Александрой по обители.

Начали мы с осмотра Казанской церкви. Верхний храм в честь Рождества Христова, небольшой, но светлый и уютный, нижний, в честь Рождества Богородицы, построенный по особому указанию Преподобного, совсем маленький, подземный, с четырьмя поддерживающими его столпами.

«Во, радость моя, четверо мощей!» говорил Преподобный, четверо столпов

С правой стороны храма расположена могилка-склеп первоначальницы Дивеева монахини Александры, в миру Агафьи Мельгуновой, рядом покоится дивная раба Божия схимонахиня Марфа, далее Елена Мантурова.

Впереди их, окруженная чугунной решеткой, могила великого защитника заветов Преподобного, «служки Божией Матери и Серафимова» Н. А. Мотовилова.

– Посмотрите, – вдруг заметила матушка Александра, – как плита Н. А. раскололась крестом, и совсем ведь недавно случилось это. Видно, тяжелое испытание суждено пережить нашей обители.

В самом деле, огромная каменная плита от совершенно непонятной причины дала большую трещину вдоль и поперек, образуя правильную форму креста.

– Да, это удивительно, согласились и мы.

С левой стороны храма совсем скромная, одинокая, с маленьким крестом могилка ближайшего друга, сотаинника и любимого ученика преп. Серафима «Мишеньки» Мантурова, несшего величайший подвиг при жизни своей самоотверженного служения своего старцу и новосозидаемой им обители.

Какие все это дорогие и близкие сердцу имена, неразрывно связанные с именем преподобного Серафима. Горячо молились мы о упокоении этих великих подвижников благочестия, прося их небесного заступничества на трудном жизненном пути.

– Ну а сейчас пойдем в келлию, в которой жила первоначальница матушка Александра, – сказала наша спутница. – Теперь келлия эта находится для сохранности как бы под футляром воздвигнутого над ней строения.

Сама она полуподземная, с маленькими окошечками почти на уровне земли, и спускаться в нее нужно по лестнице.

При входе в келлию находится большой, во весь рост, портрет Преподобного; в белом балахончике, с шапочкой на голове и благословляющего правой рукой. Работа изумительная.

Сама келлия перегородкой разделена на две части, в большую половину, как бы приемную, где стоит стол, скамья, в углу много образов, теплятся лампады. На окошечке прислонен небольшой образ св. архидиакона Стефана, таинственно явившийся по стуку в это окошко матушке Александре.

Другая половина келлии совсем маленькая: в глубине ее ложе с маленьким изголовьем, служившее местом отдыха великой подвижнице, тут же она почила сном праведницы на другой день после посещения ее преп. Серафимом, тогда еще иеродиаконом. Из этого помещения ведет дверца в совсем уже крохотную и темную каморку, где с трудом только может поместиться один человек. В углу висит Распятие, озаренное светом лампады. Это место, где больше всего любила проводить время матушка Александра, место ее тайных подвигов и молитвы.

Благодаря нашей спутнице мы получили в благословение по маленькому кусочку от каменного изголовья.

После посещения келлии матушки Александры мы направились к домику, где жила блаженная Пелагия – этот второй Серафим.

По дороге навстречу нам быстро шел кто-то высокий, без шапки, в лаптях, по виду странник.

Длинная белая рубаха почти до колен подпоясана кушаком, седая бородка развевалась по ветру. Он размахивал руками, словно что-то сам с собою рассуждая, иногда на мгновение останавливался, а затем опять поспешно начинал махать.

– Наш Гриша, – шепнула матушка, – блаженный, – и, когда он поравнялся с нами, она, поклонившись ему, сказала: – Ну как, Гриша, спасаешься? – Но странник совсем не обращал на нас никакого внимания, только, задержавшись снова на минутку, ткнул куда-то рукой в пространство и произнес: «Слышь, дымом-то как несет? То-то же», – добавил он как бы с некоторой угрозой в голосе и снова зашагал дальше.

Мы переглянулись удивленно, так как нигде никакого дыма не было ни видно, ни слышно.

– К чему бы это он? – заметила тревожно матушка. – Неспроста, видно, чует что-то душа его. Не попустит Царица Небесная до беды какой.

– А кто такой Гриша, матушка? – спросили мы.

– А этот раб Божий давно уже приметался к нашей обители и как родной всем нам стал. Кроткий и незлобливый, он точно птица небесная живет, ни о чем не заботясь. Сестры наши его очень почитают и верят, что молитвы его доходны до Господа. Иной раз, правда, говорит он прикровенно, так что и невдомек порой, ан смотришь, дело-то затем показывает, что не попусту Гриша-то наш сказывал.

Беседуя так, мы незаметно для себя подошли к домику блаженной Пелагии, где 45 лет прожила она. Невыразимы при жизни были страдания, и физические и нравственные, этой отверженной вначале всеми великой духовной рабы Божией, поставленной самим Серафимом на служение Дивеевской обители.

– Иди, матушка, иди немедля в мою обитель, – сказал старец Серафим, – побереги моих сирот, и будешь свет миру, и многие тобой спасутся.

Свято выполняя волю Старца, невзирая на нечеловеческие истязания своих родных, клевету и насмешки окружающих, блаженная Пелагия удалилась в Дивеево, где в течение 45 лет просияла необычайными подвигами, так что разум отказывается постичь все величие и силу их. И только 30 января 1884 г., когда скончалась она, поняли все тогда, какую невознаградимую потерю понесла как сама обитель, так и бесчисленные ее духовные дети с ее утратой. Девять дней стояло без малейшего изменения тело блаженной в храме. Днем и ночью, не умолкая, шли панихиды, тесной толпой окружал народ ту, которая, отвергши ради Христа все искушения мира, победила козни врага нашего спасения.

С трепетным чувством переступили мы порог этой келлии. Полутемный коридор, из которого тут же дверь налево ведет в небольшую прихожую. Здесь возле печки, сидя на коврике, проводила почти все ночи напролет, борясь со сном, в полудреме блаженная. Из прихожей вело трое дверей в отдельные келлии, в одной из которых она и скончалась. Здесь стоит деревянная кровать, покрытая одеялом, где и лежала последние три недели своей жизни в смертельном недуге почившая. В углу висят образа, а под ними на столике лежит толстая железная цепь, которой некогда была прикована страдалица своим мужем к стене. Монахиня, читавшая Псалтирь, оторвавшись на минуту, сняла цепь со стола и дала нам приложиться к ней, а затем, к великой нашей радости, опять по просьбе нашего ангела-хранителя матери Александры, отрезала два небольших кусочка от одеяла на молитвенную память о див-ной угоднице Божией.

– Ну вот, на сегодня, пожалуй, и достаточно, а то поди устали совсем, – сказала мать Александра, когда мы вышли на улицу. – Ведь вы еще у нас погостите. А завтра, даст Бог, и закончим наше путешествие.

Закончили день, присутствуя на вечернем богослужении, которое мы старались никогда не пропускать.

Ночью где-то недалеко проходила гроза, и небо зловеще полыхало зарницей, но утро было чудесное, безоблачное, свежее, когда мы снова с матерью Александрой пошли по монастырю.

– Ныне побываем у блаженной Наталии, – заметила матушка. Ее-то, правда, меньше знают в народе, но тоже великая раба Божия была и трудный, многоскорбный путь юродства проходила. Некоторые даже в обители поначалу соблазнялись ею, но она все вытерпела и уже при конце своей жизни многим была известна своими благодатными дарами.

Ах как легко готовы мы осудить каждого и, как всегда, мы забываем слова Господа: «Кто без греха, брось в нее первый камень».

Корпус, где спасалась некогда блаженная Наталия, был за Канавкой, по левой стороне от собора. Небольшое крылечко, несколько ступеней вверх, и мы в келлии у блаженной. Все сохраняется в образцовом порядке. Понимаешь, что это не только дорогая память об ушедших, но что эти места, где происходила великая брань избранниц Божиих с духами злобы поднебесной, окончившаяся победой над ними, и ныне укрепляют и освящают незримо каждого, кто с верой призывает имена их насельниц.

Недолго мы пробыли здесь и поспешили поклониться могилке блаж. Пелагии, находящейся сейчас же за алтарем Троицкого собора. На ней чугунная плита, окруженная оградой, и большой крест.

Отсюда совсем недалеко до деревянной часовенки, где хранятся два небольших ручных жернова для обмолота зерна. Ими когда-то пользовался сам Преподобный, а затем отдал их своему любимому Дивееву.

Сердце как-то учащенно забилось, когда мы подходили к великой святыне Ближней пустыньке преп. Серафима, перевезенной после кончины Батюшки его духовным сыном и другом Н. А. Мотовиловым для утешения сирот в Дивееве.

В настоящее время сама эта пустынька, более чем столетней давности, для сохранности от действия времени и непогоды защищена особым домом-футляром. Нас встретила мать Илария хранительница этой святыни и ввела внутрь ее.

Совсем темные маленькие сени с крошечным квадратным оконцем почти на высоте человеческого роста, и тут же дверь направо в саму келлию.

Вот она, вся облагоуханная молитвами Батюшки, вся осиянная дивными видениями горнего мира, освященная явлением небожителей пустынька убогого Серафима.

Здесь как-то особенно реально чувствуется благодатное присутствие Преподобного и звучит его голос: «Радость моя!».

С глубоким волнением вошли мы в нее и преклонили колена. Прямо на стене находился известный портрет образ Преподобного, столь поразительно описанный С. А. Нилусом при посещении им Елены Ивановны, жены Н. А. Мотовилова, в 1903 г.

Вот что тогда Елена Ивановна поведала ему о нем:

«– Долго мой муж упрашивал о. Серафима позволить снять с него портрет, и только после неоднократных и долговременных настояний Батюшка согласился. Вот этот-то портрет его я и хочу показать вам – он необыкновенный: иногда он сурово смотрит, а иногда улыбается, да так приветно... Вот сами судите!

В моленной Елены Ивановны, над небольшим столиком, на стене, я увидел этот портрет.

– Смотрите, смотрите: улыбается! Да еще как улыбается!

Лицо, прямо обращенное ко входящему, улыбалось такой улыбкою, что сердце светлело, глядя на эту улыбку, столько в ней благости, привета, теплоты неземной, доброты чисто ангельской. И улыбка эта не была застывшей улыбкой портрета: я видел, что лицо это все более и более оживлялось, точно расцветало». Ныне этот портрет, после кончины Елены Ивановны перенесенный в ближнюю пустыньку, был перед нами.

К этому описанию его трудно что-нибудь добавить. С великим благоговением приложились мы к нему. Кроме батюшкиного образа были еще в келлии и другие образа, висевшие при жизни Преподобного в ней. Много лампад.

Кроме нас, никого из посторонних в келлии не было. Было так тихо, покойно на душе, такая светлая радость охватила все существо, что, кажется, вовек бы не ушел отсюда.

– Матушка, родненькая, – взмолился я, – не сердитесь, пожалуйста, но так здесь дивно хорошо, что хочется остаться подольше.

Вот и прекрасно! Помолитесь, помолитесь, это не вы только, а и все чувствуют, кого Бог приведет сюда, и мир душевный, и святую радость по молитвам Батюшки. Немало времени прошло, пока наконец мы решились покинуть этот благодатный уголок. Услышав шаги наши, вышла из своей келлии и мать Илария.

– Как вы счастливы, матушка, что живете под одной как бы кровлей с Преподобным, – сказал я.

– Да, это великая милость Божия ко мне грешной, что Господь сподобил меня быть на этом послушании. Нигде так не близок Преподобный духом, как в своей пустыньке. – Я-то грешная не сподобилась, – продолжала матушка, – а вот несколько лет тому назад наши сестры видели здесь Батюшку как живого. Пришли как-то расстроенные помолиться, поплакать, когда гонение-то на Св. Церковь началось и убили Царя-батюшку. Вспомнили, как угодник-то Божий предсказывал о наступлении страшного времени: «До антихриста не доживете, а времена антихристовы переживете», – сказывал некогда сестрам, прорекая будущее. Поплакали, поскорбели сестры и только вышли из его келлии, как вон там, у большой березы, что на углу пустыньки-то растет, стоит наш дорогой, наш любимый батюшка, с шапочкой на голове и в беленькой одежде, и так ласково, ласково и в то же время скорбно посмотрел на них. Онемели сестры, потом закричали, а Батюшка повернул за угол и исчез из глаз. Долго потом вспоминали в нашей обители и об этом чудесном явлении, закончила матушка.

– А теперь, – добавила она, – как батюшка Преподобный при жизни своей имел обыкновение раздавать сухарики приходившим к нему, так и в наше время обитель сохранила этот обычай и дает как бы из рук самого Батюшки в благословение. Вот пойдемте к этому окошечку, откуда некогда сам батюшка давал сухарики, и возьмите их сами. Мы подошли и увидели на нем горку черных, специально нарезанных квадратиками сухариков. С радостью взяли мы их, и доселе сохранил я их как святыню.

– А это от меня примите на молитвенную память, – сказала матушка, подавая завернутые в бумажку несколько кусочков дерева. Это от пустыньки.

Горячо поблагодарили мы матушку за дорогой подарок.

Приближалось 28 июля день празднования величайшей святыни Дивеева – иконы «Умиление». Этот праздник всегда проходит в Дивееве не менее торжественно, чем и день 19 июля, день открытия мощей св. Серафима.

Начали прибывать к этому дню и паломники. Их было не так много по сравнению с прошлыми годами, но все же обитель значительно оживилась.

Торжественно прошла всенощная в сослужении трех епископов¹⁴. Мог ли я думать, что это было последнее всенародное прославление Царицы Небесной перед разгромом монастыря и что Господь удостоил меня еще присутствовать на нем. Утром за литургией мы причастились Св. Тайн.

Окончился праздник, разошлись богомольцы, и жизнь обители вошла в свою обычную колею.

Нет слов, хороши праздники в монастырях с их торжественными и благолепными богослужениями, но для меня лично всегда были еще более дороги скромные, будничные службы, когда ничто внешнее не отвлекает и не нарушает твоего молитвенного настроения.

Жизнь наша в обители уже приняла известные формы. Утром и вечером посещение богослужений, в промежутках между ними обязательно обход келлий блаженных, Канавки и пустыньки.

Постепенно круг знакомств наших среди насельниц Дивеева все расширялся, и свободные вечера после храма мы иногда про-водили то у одной, то у другой из блаженных стариц, упиваясь вдохновенными рассказами их о прошлом Дивеева, о бесчисленных чудесах, совершавшихся в нем по молитвам преп. Серафима. У матушки Людмилы мы должны были бывать по крайней мере через день, иначе являлась послушница от матушки с наказом не забывать ее и навестить.

Мы, конечно, с радостью принимали это приглашение, и я однажды по просьбе сестер сфотографировал целую группу их вместе с матушкой Людмилой.

Глава III

Рассказ дивеевской монахини. Приезд архимандрита Г. и дальнейший осмотр Дивеевских святынь. Путешествие в Саров. О. Киприан. У мощей преп. Серафима. Старец Исаакий и его прозорливость. Могилка преп. Серафима. Храм и келлия преп. Серафима.

Как-то в один из вечеров пришла к нам мать Александра и пригласила в гости к одной из монахинь, которая сейчас больна ногами, не может сама передвигаться, но очень хотела бы познакомиться с нами. Мы не замедлили воспользоваться этим приглашением и пошли.

Мать Александра сотворила обычную молитву, слегка постучавши в дверь, и оттуда послышалось ответное «аминь!», а затем нарочито суровый голос произнес:

– Ну-ка, покажи своих гостей, дай-ка поглядеть на них.

– Глядеть-то, пожалуй, и не на что, – шутливо ответил я вместо матери Александры, все равно ничего хорошего не увидите.

– Ишь какой шутливый на ответ, улыбнулась хозяйка. – Спасибо, что навестили старуху, вот Господь за грехи и приковал к креслу, грешница я великая, – вздохнула матушка.

Вскоре за чайком завязалась беседа.

– Матушка, давно вы спасаетесь в монастыре? – начал я.

– А вот 23-й годок, милые, доживаю в обители. Как приехала на открытие мощей Угодника-то нашего, так и осталась здесь, полонил меня Батюшка, забрал к себе и не пустил больше в мир, где чуть не загубила душу свою, если бы не святитель Николай.

– Матушка, не ради праздного любопытства, а для назидания поделитесь с нами, если можно, историей этого события в вашей жизни.

– Что ж, я из этого не делаю тайны, тем паче что на мне, грешнице, Господь проявил Свое милосердие.

Родилась я в маленьком городке. Отец умер рано, и я росла у матери, которая души во мне не чаяла своем единственном дитяти. С трудом она, бедная, зарабатывала средства на жизнь и для себя, и для меня, но я это как-то мало тогда понимала. Избалована уж очень была матерью. Все-то только подавай, и то, и другое, и новое платье, и обувь, а сколько это стоило бессонных ночей для бедной моей матери, об этом я совсем не задумывалась. Я даже воспитывалась за ее последние гроши в гимназии, хотелось ей дать мне образование. Была мать моя очень верующая, и мне старалась внушить свою веру и любовь ко Господу и всегда брала меня с собой в храм по праздничным дням. Правда, мне нравилось бывать в церкви, а особенно на Пасхальной заутрене. Любила я и колокольный звон, но особой религиозности все же не проявляла. Танцы, вечера, балы это была моя стихия, и как возмущалась я, что судьба, как назло, послала мне в удел такую бедность! Самолюбие страдало ужасно! Но вот и ученье кончилось, и я твердо решила пробить себе дорогу к самостоятельной жизни. В Петербург, на курсы, там спасенье! Напрасно бедная мать умоляла меня не покидать ее, указывая на все опасности жизни одинокой в большом городе, – я была неумолима. Молодость ведь жестока!

Горько плакала мать, расставаясь со мною, да и мне было тяжко на душе, но искушение свободной жизни все превозмогло. Дала же мне на дорогу моя бедная мать последние крохи своих сбережений, сняла со стены небольшой образ в серебряной ризе св. Николая – наше единственное богатство – и, благословляя меня им, сказала:

– Да будет воля Божия, моя дочурка, этим образом благословляла меня моя покойная мать, а теперь я тебя вручаю св. Николаю, всю жизнь молилась я ему о твоем благополучии и теперь верю, что сжалится он над моими слезами и защитит тебя в нужную минуту.

Петербург сразу встретил меня неприветливо, и жутко стало мне, что оторвалась от родного крова. Поселилась я в крошечной меблированной комнатке у одной хозяйки, разложила свои скудные пожитки, повесила образ в углу и бросилась искать подходящих занятий. Но работы все не находилось. Напрасно я бегала, ища уроков, так как ничего другого делать не умела. Уже задолжала за квартиру, и хозяйка грубо требовала платы, а надежда на заработок все уменьшалась. Наконец, я дошла до такой крайности, что остались только последние 50 коп. – да образ св. Николая в серебряной ризе, которого не хватало духу продать.

Решила я на эти деньги дать еще раз объявление в газете о работе, а там будь что будет. Впереди или голодная смерть, или позор улицы.

Два дня прождала, не выходя из комнаты, ожидала, что вот-вот кто-нибудь явится, и тут хозяйка закатила такую сцену, что я пришла в полное отчаяние.

Можно было написать матери, правда, но самолюбие не позволяло, да и знала я, что у самой последнее взяла. И вот, на третий день после объявления в газете дошла я до такого ужаса от своей беспомощности, что решилась покончить с собой. На окне стоял флакон с уксусной кислотой. Дрожащей рукой вылила я содержимое его в стакан, сама не помню как схватила его и поднесла ко рту.

Взор невольно как-то упал на образ св. Николая. Вдруг вспомнилась мама.

Сердце сжалось до боли.

– Простишь ли ты меня, бедная моя мамочка? – тихо прошептала я.

Машинально подошла я к углу, где висел образ, протянув руку со стаканом.

– Святителю Николае, прости меня грешную! – закрыла глаза и открыла рот, чтобы глотнуть.

Вдруг что-то сильно ударило меня по руке: стакан со звоном упал на пол и разбился на мелкие осколки, и когда я, в страшном испуге, открыла глаза, то увидела, что на полу, рядом с разбитым стаканом, лежит образ св. Николая. Сорвавшись со стены, он ударил меня так крепко по руке, что я невольно выронила стакан.

Нервы больше не выдержали. Я упала на кровать и рыдала, чувствуя, что меня спасло несомненное чудо. Образ лежал со мной на подушке, и я буквально обливала его слезами. Едва успокоившись, я легла на кровать, как вдруг неожиданный стук в дверь.

«Хозяйка, опять неприятный разговор», – мелькнуло в голове.

Открываю. На пороге прилично одетый господин с удивлением смотрит на мое опухшее от слез лицо и растрепанные волосы.

– Я по объявлению, – говорит он, – мне нужна на лето к девочке учительница...

Как в сказке, через 2 дня я уже была как родная у прекрасных людей в качестве гувернантки.

Я никому тогда не рассказала о том, что произошло со мной, даже матери, чтобы не расстраивать ее больное сердце, но жизнь моя круто изменилась. Заработав деньги, я вернулась домой, и мы счастливо прожили пять лет. После смерти же ее я твердо решила уйти в монастырь, но какой не знала, а тут как раз подошло открытие мощей преп. Серафима. Собралась я в Саров, горячо молилась у гроба угодника Божия, прося его помощи, а на обратном пути заехала в Дивеево да и зашла к блаженной Паше, а она, как увидела меня, как закричит: «Где была до сих пор, где шатаешься, ее тут ждут, ждут, а она все шатается невесть где!» – да палкой все мне грозит.

Поняла я, грешная, что здесь мой удел, и осталась в Дивееве.

Во все время рассказа лицо матушки меняло свое выражение, слезы текли из глаз, она переживала свое прошлое столь же живо, как бы настоящее. С не меньшим вниманием слушали и мы эту повесть о душе человеческой, столь дивно ведомой и охраняемой Промыслом Божиим.

Дни мелькали один за другим, и вот уже незаметно прошла неделя, как мы в Дивееве. Жили мы, окруженные любовью, радушием, неподдельным гостеприимством, упиваясь благоуханием святыни благодатного Дивеева.

Когда же в Саров?

Было решено, что завтра уж непременно направим свой путь туда, однако случилось одно обстоятельство, задержавшее на один день наше путешествие.

Совершенно неожиданно для меня приехал мой друг детства, наместник Киево-Печерской Лавры архим. Гермоген¹⁵ со своим келейником В. Встреча была очень радостной. К сожалению, он располагал только сутками свободного времени.

После прощальных визитов к матушке игумении и казначее мы вместе с ним и данной ему для сопровождения монахиней отправились для поклонения святыням. На этот раз, кроме осмотренного нами ранее, нам удалось видеть в алтаре и ризнице собора замечательную художественную утварь, пожертвованную многими почитателями преп. Серафима.

Отсюда мы последовали в храм в честь Тихвинской иконы Богоматери. В нем собрано очень много известных и почитаемых икон Богоматери. Храм этот во время нашего пребывания был закрыт, и только изредка в нем совершал богослужения епископ Серафим, бывший пока здесь в почетной ссылке, глубоко духовный и светлый облик которого нельзя никогда забыть. Для обычных же паломников храм не открывали. Таково было предписание власти. Затем мы направились в кладбищенскую Преображенскую церковь. Несмотря на свой более чем скромный вид, она таила в себе много дорогих святынь, и, прежде всего, алтарем этого храма служила Дальняя пустынька Преподобного.

Внутри храма были витрины, где сохранялись личные вещи Преподобного. Вот его мантия, лапти, топорик, большой крест, который Преподобный всегда носил на груди, Евангелие, слегка обгоревшее в момент его кончины.

Нам открыли витрину, и мы могли непосредственно приложиться к этим вещественным памятникам жизни угодника Божия.

Затем матушка ввела нас в алтарь. В одном углу его лежал обрубок того дерева, которое преклонилось некогда по молитве Преподобного, в другом углу остаток камня, на котором Преподобный молился в течение 1000 дней и ночей. Он был уже значительно уменьшенных размеров по сравнению с первоначальным его видом, так как верующие разбирали его по кусочкам.

Затем матушка подвела нас к маленькому, незаметному на вид столику, стоявшему за алтарем, и сказала:

– Это тоже наша великая святыня. На этом столике в течение всей жизни Преподобного стоял образ «Умиление», и на него же склонилась глава Преподобного в момент его кончины.

Затем она выдвинула из столика небольшой ящик и добавила:

– А это шапочка Преподобного, которую он почти не снимал с головы в последние годы своей жизни, а это вот его поручи.

Шапочка была темная, на желтого цвета подкладке, а поручи зеленого бархата с потемневшими от времени золотыми позументами. С великим благоговением приложились мы к этим святыням. Очевидно, было что-то такое в наших глазах, что матушка совершенно неожиданно вынула ножницы и отрезала по маленькому кусочку от подкладки и, выдернув по ниточке из поручей, раздала их нам.

О, как я благодарил тогда Господа и преподобного Серафима за этот дар мне, грешному, и благословлял промыслительный приезд моего друга, без которого вряд ли мог получить столь драгоценную святыню.

И доселе в кресте с мощами преп. Серафима, полученными уже значительно позже, хранятся эти святыни у меня как самое дорогое, что может быть на свете.

Когда мы возвращались домой, навстречу нам опять попался Гриша. На этот раз он улыбался и, указывая пальцем на юного келейника о. Г[ермогена], тогда совсем еще не инока и в светской одежде, громко сказал: «Ага, диакон, ага, диакон», и побежал дальше.

О. архимандрит спешил и поехал в Саров лошадьми. Я же решил со своим другом обязательно идти в Саров и обратно пешком, и только искали мы попутчика. Мать Киприана, узнав о нашем желании идти в Саров пешком, вполне одобрила этот план.

– Уж потрудитесь ради Преподобного, и он вас не оставит, а в дорогу, пожалуй, пошлю с вами племянницу, давно уже просится в Саров помолиться, да заодно и навестить дядю своего родного, моего брата, значит, иеромонахом он там. У него и остановитесь, если только дома застанете, больше в лесу он живет, чем под крышей.

Все по молитвам Преподобного устроилось как нельзя лучше. На другой день после литургии, с большим металлическим бидоном для воды из источника и в сопровождении нашей спутницы, напутствуемые благословением матери Киприаны, двинулись в путь.

Выйдя из деревни, пошли по проселочной дороге, среди полей и небольших пролесков, через несколько верст встретилось большое село Балыково и за ним уже на горизонте чуть завиднелась темная полоска Саровского леса.

Дорога – больше песок, и ноги скользили по нему, замедляя шаги, но мы бодро шли вперед, стараясь не особенно отставать от нашей спутницы.

Здесь я должен остановиться на одном моменте нашего путешествия, который не имел бы особого значения, если бы не был связан с последующими событиями в Сарове. Идя по дороге, мы с моим другом заспорили. Я считал тогда, что трудно совместить для христианина с его настроенностью службу в каком-либо теперешнем государственном учреждении и что лучше быть каким-нибудь ремесленником, чем чиновником.

Мой же друг возражал на это, говоря, что во времена гонений служили же христиане и в войсках, и на иной службе, а когда нужно было, то и шли на мучения за Христа.

Поговорили мы на эту тему и забыли о нашем разговоре. Идти стало значительно легче, песок кончился, и потянуло лесной прохладой. Еще немного усилий, и мы в лесу, на десятки верст окружающем Саровскую пустынь. Огромные ели и сосны, косматые от покрывавшего их мха, тесно сплетали свои сучья, образуя таинственный полумрак.

Около трех верст тянется лесная дорога, а затем зеленая стена внезапно раздвинулась, и перед нами Саров; весь на горе с многочисленными куполами, окруженный башнями и стенами и опоясанный внизу рекой. Он предстал пред нами словно таинственный град Китеж, поднявшись из водной пучины и сверкая золотом куполов под лучами заходящего солнца.

Как очарованные стояли мы, созерцая эту дивную картину, но вот могучие удары колокола, один, другой, третий, поплыли над рекой и лесом, будя и призывая человеческие сердца к молитве.

Поспешили и мы.

Через мост, а затем поднявшись на гору, мы повернули влево мимо гостиницы и, пройдя св. врата с высокой, устремленной к небу колокольней, очутились в самом монастыре.

Посреди огромного замкнутого стеной и постройками пространства возвышался летний собор, спереди и несколько в стороне от него зимний собор Живоносного Источника, справа новый великолепный храм в честь преп. Серафима; слева храм свв. Зосимы и Савватия, а за ним виднелись купола храма Иоанна Крестителя.

К счастью, мы застали о. Киприана, брата матери Киприаны, дома, и он приветливо пригласил к себе на ночлег.

Он казался значительно старше своих лет и на вид был еще более суров, чем сестра. Аскет по натуре, он томился несколько шумной обстановкой жизни обители, особенно летней порой, и неделями исчезал в лесу, порой вызывая этим беспокойство братии, но там, видимо, он находил то, чего искала его душа. Ни разу за два дня нашего пребывания у него улыбка не озарила его лица, еще менее он был многословен.

От него мы сразу отправились в собор на всенощную. Он поразил меня роскошью своей внутренней отделки, а алтарь был так велик, что мог вместить до сотни людей, и только позже я узнал, что он был переделан из бывшего храма, к которому пристроен уже нынешний собор.

Естественно, первым движением было припасть к раке Преподобного и со слезами радости благодарить его за неисчислимые благодеяния, оказанные мне, грешному.

Мечта жизни моей исполнилась. С величайшим благоговением лобызали мы мощи Преподобного, и благодаря тому, что над главой Угодника Божия было сделано в раке небольшое круглое отверстие, можно было непосредственно приложиться к самой главе, и это создавало особенное ощущение близости к Преподобному. Всю долгую службу мы простояли у раки, так хотелось быть вблизи того, к кому с детства стремилась душа.

О. Киприан пожалел нас и благословил не вставать на утреню в 3 часа утра. За литургией мы причастились, и о. Киприан поднес нам по освященной иконке преп. Серафима.

Еще будучи в Дивееве, я приобрел в живописный мастерской образ «Умиление» и преп. Серафима удивительной дивеевской живописи. Это уже были, собственно говоря, одни из последних образов дивеевской работы, так как очень мало уже осталось сестер, владевших этим искусством, да и те в престарелых летах, о чем со скорбью жаловалась мне начальница живописной мастерской.

Даже старец-иеромонах, освящавший образа на мощах, удивился, что мне удалось достать еще подлинную дивеевскую работу.

Я вспомнил данный мне наказ еще в Киеве: обязательно посетить старца Исаакия, и мы решили немедленно его выполнить.

О. Исаакий жил на втором этаже большого корпуса с левой стороны от Собора. Искать его келлии не пришлось долго, так как длинная очередь желающих увидеть его цепочкой вилась по лестнице и выходила во двор. Мы стали в конце ее. Здесь не было ни шума, ни разговоров. Все были сосредоточены. Каждый переживал свои личные настроения и скорби и ждал спасительного совета и утешения.

Довольно долго простояли мы, медленно продвигаясь вперед, когда, наконец, исчезла за дверью стоявшая перед нами какая-то бедно одетая женщина, все время утиравшая платком слезы.

Через некоторое время дверь быстро открылась, и на ее пороге показался монах и жестом пригласил войти.

Хотя мы и были предупреждены заранее, но войдя, первое мгновение растерялись. Перед нами стоял на вид совсем еще молодой человек не более 30 лет. Одухотворенное, выразительное лицо, абсолютно без морщин, оживлялось удивительно проницательными глазами. Черная небольшая борода и усы без единой сединки. Движения юношески быстрые и порывистые.

Этому юному на вид старцу, как я узнал впоследствии, ученику великого Саровского старца Анатолия, было 58 лет. Из смирения он никак не соглашался принять иерейский сан и всю жизнь оставался простым монахом.

Мы стали на колени, и я начал коротко излагать один важный, касающийся не только меня, но и других близких мне людей вопрос.

Батюшка внимательно слушал, иногда бросал: «Да, да!» – или же: «Нет, этого никак нельзя».

Когда я кончил, он порывисто взял меня за руку и сказал:

– Пойдем, помолимся.

Открыв дверь в следующую комнату, которая оказалась его собственной спальней, он подвел нас к огромному, прекрасной работы старинному образу Богоматери.

– Это икона моего старца, заметил о. Исаакий.

Затем он погрузился безмолвно в молитву, положив обе руки нам на головы, потом, быстро подойдя к аналою, взял с него два образа преп. Серафима и, благословляя каждого из нас, сказал:

– Бог да благословит ваше начинание, не страшитесь трудностей, Господь поможет.

Мы вышли в приемную, собираясь уже уходить, как внезапно батюшка совершенно неожиданно обратился к моему другу и сказал ему:

– Я ведь тоже служил, да бросил.

В первый момент мы не поняли, к чему это батюшка сказал, и вдруг мысль: да ведь это ответ на наш спор, который мы вели между собой по дороге в Саров!

Это было столь явное проявление прозорливости старца, что меня так и обдало холодком.

Вышли мы под сильным впечатлением от всего пережитого от старца и направились к могилке преп. Серафима, где 70 лет почивали его мощи.

Хорошо известная по описанию часовенка у алтарной стены главного Собора. В ней сейчас устроен спуск в могилку и за большим стеклом виден гроб-колода, выдолбленный руками Преподобного, в коем и погребли его в 1833 г.

Приложившись к нему, поднялись наверх и поклонились находящейся тут же в часовенке другой могилке – великого подвижника схимонаха Марка¹⁶.

Напротив часовни воздвигнут новый великолепный храм в честь преп. Серафима, вместивший в себя келлию, где жил в обители Преподобный и в которой скончался.

Храм прекрасный и великолепно отделанный, как снаружи, так и внутри, вполне был достоин имени того, кому посвящен.

Наше внимание, конечно, привлекла к себе келлия Преподобного.

Весь корпус, где жил батюшка, был разобран и оставлена только келлия в том виде, в каком была еще при жизни Преподобного.

Снаружи она украшена великолепными в ризах образами и находится в правой половине храма, примыкая к наружной его стене. И какой контраст, когда от этой сверкающей позолоты и роскоши попадаешь в маленькую, закопченную, с двумя окошками келлию, где жил убогий Серафим, некогда принимавший у себя Саму Царицу Небесную.

Сейчас же при входе в келлию справа изразцовая лежанка печи, скамьи, несколько больших подсвечников. В углу висят маленькие образа, уже совсем потемневшие от времени, среди них и образ Нерукотворного Спаса, принадлежавший Преподобному. В углу же, в стеклянном футляре, хранится часть волос и зуб, потерянный угодником Божиим при зверском нападении на него разбойников.

Трудно, конечно, описать те чувства, которые каждый из нас пережил в этом святом месте. Их можно только пережить, но не передать.

А теперь хорошо бы прямо на источник, заметил мой друг, когда мы покинули батюшкину келлию, и я вполне с ним согласился.

Глава IV

Путь к источнику. Ближняя пустынька. Источник. Место исцеления Н. А. Мотовилова. По дороге в Дальнюю пустыньку. Исцеление одержимой. Дальняя пустынька. Прощание с Саровом. Чудо с медведем. Схимонахиня Анатолия. Дивеевское кладбище. Монахиня Руфина.

Выйдя из монастыря и спустившись с пригорка, мы сразу попали на путь, ведущий к источнику.

Слева от дороги плотной стеной надвинулся могучий Саровский бор, как древний витязь, готовый грудью защитить родную землю от неумолимого и страшного врага.

Справа – весело катит свои воды маленькая речушка Саровка, нежась на изумрудном ложе окаймляющего ее луга, за которым маячит снова лес, и лес, и какой лес! С трудом несколько человек, взявшись за руки, могут обхватить ствол дерева.

Дорога на источник широкая и проторенная многими тысячами паломников, посещавших его. Идя по ней, мы вскоре подошли к небольшому бревенчатому домику месту подвигов другого великого Саровского подвижника схимонаха Марка, современника и сотаинника преп. Серафима.

Вместе они подвизались в пустыне, и вместе погребены были по кончине своей.

Было жарко, томила жажда. Мы устали, так как почти все утро провели на ногах, а лесная прохлада манила к себе, и трудно было удержаться, чтобы не поддаться желанию передохнуть в ней.

Свернув с дороги, мы сразу окунулись в необъятное лесное царство. Ноги бесшумно ступали по зеленому бархатному ковру.

С каким удовольствием вдыхали мы густой смолистый запах деревьев, смешанный с запахом грибов и пахучих трав.

Но вот вдали сверкнула под лучами солнца полянка, вся алая от покрывавших ее ягод брусники. С жадностью бросились мы к ней, забыв на время и об усталости. За первой полянкой показалась следующая, еще более обильная ягодами.

Незаметно для себя мы углублялись все дальше в лес, где чаща стала почти непроходимой.

Неожиданно мой спутник окликнул меня. В самой гуще кустарника лежал небольшой плоский камень, и перед ним свежесрубленный крест.

Видимо, и теперь есть еще рабы Божии, которые, подражая Преподобному, возлагают на себя в тайне великий подвиг столпничества.

Выбравшись снова на дорогу, мы подошли к источнику, возле которого на пригорке стояла вновь выстроенная келлия, вместо перенесенной в Дивеево Ближней пустыньки. Место же, где стояла подлинная келлия, огорожено, и в центре его видны два камня, на которых Преподобный выстаивал, молясь уже в своей келлии ночной порой. Тут же на столбике теплится и лампада. Я зарисовал этот уголок в свой дорожный альбом.

Выкупавшись в целебном источнике и напившись воды, с наслаждением почувствовали себя точно переродившимися. Необыкновенная бодрость, свежесть и легкость охватили все тело.

Душевное состояние в этот момент вполне гармонировало телесному.

А вот и сенокосная пажнинка, на берегу реки Саровки, возле Ближней пустыньки, где 9 сентября 1831 г. произошло поразительное по своей силе чудо, по молитвам Батюшки, исцеление Мотовилова, как сам он пишет об этом: «Неисцельно болея более трех лет, страдавши от тяжких, неимоверных ревматических и других болезней, с расслаблением всего тела и отнятием ног, скорченных и в коленках распухших и с язвами пролежней на спине и боках», этот почти умирающий человек, принесенный на носилках своими людьми, был совершенно исцелен Преподобным и обратно пошел уже сам без посторонней помощи.

По своей силе чудо это напоминает Евангельское исцеление Спасителем расслабленного при Овчей купели.

Так велика была сила молитв Преподобного.

Вся эта картина мысленно проходила перед моим взором, пока мы сидели у этого места.

Дело шло к вечеру, и мы поэтому поспешили посетить еще и Дальнюю пустыньку, до которой было не более двух верст.

Широкую проторенную дорогу здесь сменила уже тропа, извивающаяся между вековыми елями. На полпути к Дальней пустыньке, построена на месте 1000-дневного стояния Преподобного, выдержавшего страшное вражье искушение, деревянная сень с крестом, и лежит большой камень вместо первоначального, разобранного верующими и частично перевезенного в Дивеев.

Мы еще только подходили к этому месту, как вдали послышались какие-то страшные вопли и крики. Невольно мы остановились, недоумевая, в чем дело.

Кричала несомненно женщина, но что, разобрать было трудно. Мы ускорили шаги и через несколько минут увидели группу мужчин, с трудом тащившую упиравшуюся изо всех сил женщину. Лицо ее, еще молодое и довольно красивое, было искажено таким нечеловеческим ужасом и страхом, что самому становилось жутко, глядя на нее.

Теперь ясно доносились ее крики.

– Ой жжет! Ой жжет! – кричала она каким-то совершенно неестественным голосом. Лицо ее вздулось от страшного напряжения, волосы растрепались, глаза почти вылезли из орбит.

Мужчины, их было трое, молча, но упорно и с величайшим трудом тащили ее к камню. Мы поняли, что пред нами одержимая, и стояли в оцепенении, впервые наблюдая в своей жизни подобное зрелище. Уже немного осталось до камня. Крики несчастной превратились в какой-то звериный рев, и пена клубами катилась из ее искривленного страданием рта.

– Ой жжет! Ой жжет!

Наконец, еще одно невероятное усилие и трое мужчин, приподняв женщину на воздух, буквально бросили ее плашмя на камень.

Несколько судорожных движений, и женщина затихла, как мертвая. Один из мужчин, уже немолодой, как потом оказалось, отец больной, молча плакал, и уста его шептали молитву, остальные тоже крестились. Так прошло минут 20, когда легкий вздох, вырвавшийся из груди женщины, дал понять, что она начала приходить в себя.

Медленно открыла она глаза, изумленно озираясь вокруг себя и, по-видимому, никого не узнавая. Потом опять на мгновение закрыла их, и вдруг слезы, слезы невыразимой радости покатились из ее глаз. О, как изменилось и преобразилось мгновенно ее лицо! Каким светом засияли эти, еще недавно полубезумные глаза! Какое счастье излучали они! Она упала на колени, прижалась головой к камню и застыла в этой позе, обхватив камень руками, точно боясь оторваться от него.

Плакали все, плакали и мы, не стыдясь своих слез пред этим столь явным чудом.

Как жалел я в этот момент, что здесь не присутствовал кто-нибудь из наших представителей так называемой «официальной науки». Думаю, что и он бы призадумался над этим.

Потрясенные виденным, пошли мы далее и вскоре уже были у цели. Нас встретил маленький седенький иеромонах, которому мы взволнованно рассказали о только что пережитом нами. Он слушал нас с доброй улыбкой на устах:

– Да-да, я знаю эту семью. Почти пять лет, как безумить стала Наталия. Отец-то и по докторам возил, и почитай целый год в сумасшедшем доме бедняжка просидела, а пользы все никакой, пока Господь не надоумил добрых людей посоветовать привезти ее к Батюшке. И вот на ваших глазах Господь совершил чудо.

Это ведь часто у нас бывает, добавил старичок-иеромонах. С любовью показал он нам пустыньку: лазили мы и в вырытую в земле каморку за печью, где любил уединяться Преподобный, и взяли оттуда песочку. Показывал нам Батюшка и огород, с посаженным картофелем и луком на том же месте, где некогда садил его и сам Преподобный. В нескольких шагах от келлии высится огромный деревянный крест, которым обозначено место страдальческого подвига Преподобного от рук разбойников.

Так хотелось унести что-нибудь отсюда на память. В нескольких шагах от келлии протекал ручеек, а в нем сверху плавали две чудесные водяные лилии. Как из рук самого Преподобного приняли мы этот дар. Вечерело, и нужно было спешить в обратный путь. Горячо благодарили мы любвеобильного старца, отечески нас принявшего, и просили его молитв и благословления.

Последний раз окинули мы взглядом эту дивную картину! Дремучий лес, стоящая келлия Преподобного и старец, благословляющий нас издали, как бы в ореоле из лучей заходящего солнца.

На обратном пути, на источнике, мы вновь встретились с исцеленной. Она только что искупалась и вся трепетала от счастья. Мы только могли поклониться ей и поспешили в монастырь.

На следующий день решили возвратиться в Дивеево. Приближалось 6 августа храмовый праздник кладбищенской церкви.

После богослужения и трогательного прощания с о. Киприаном мы зашли еще в храм Зосимы и Савватия, где так любил служить Преподобный и где его руками сооружен кипарисовый престол.

Побывали мы и в пещерах, что находятся около храма Иоанна Крестителя. О них почему-то замалчивается в описаниях Сарова, а они представляют большую историческую и духовную ценность как свидетели подвигов первоначальных насельников Саровской пустыни. Своим видом они очень напоминают киевские пещеры.

Перед уходом из Сарова хотелось еще получить благословение и от о. Исаакия, но нужно было бы потерять не менее двух часов времени, стоя в очереди, а значит, опоздать к богослужению в Дивеево.

Минута колебаний и нерешительности!

– Эх, будь что будет, – заметил я своему другу. – Господь простит, если опоздаем, а уйти без батюшкиного благословения просто невозможно.

Мы заняли место в очереди. Не прошло буквально и 10 минут, как где-то наверху хлопнула дверь, вышел о. Исаакий, быстро оглядел очередь и вдруг, заметив нас внизу, поманил нас рукой и произнес:

– Пожалуйте!

Не веря себе, смущенные, поднялись мы наверх, мимо ожидавшей очереди публики, и вошли в приемную. Батюшка быстро взглянул на нас, перекрестил, поцеловал в голову и сказал:

– Ангела спутника вам! Да будет сердце ваше в мире. Благословен ваш приход и исход.

Со слезами покинули мы о. Исаакия.

Прощай, Саров!

Несмотря на тяжелую ношу большой бидон, наполненный водой из источника, мы как-то совершенно незаметно добрались до Дивеева.

Точно в родной дом вернулись мы.

Хорош Саров, слов нет, но нужно привыкнуть к его суровому образу жизни. И как дитя, которое хотя и любит своего старого, но справедливого отца, но все же тянется ручонками к матери, которая все поймет и все простит, так и мы стремились к ласке и теплу, к свету. Да и батюшка преп. Серафим духом несомненно больше пребывал в Дивееве.

Ведь не кто иной, а сам Преподобный в восторге говорил о. Василию Садовскому:

– Ведь Саров-то только рукав, а Дивеево-то целая шуба.

Вот под эту-то шубу укрыться и стремились мы.

Радостно встретила нас мать Киприана, а мы передали ей просфору и привет от брата.

Прибежала и мать Александра, узнав о нашем прибытии.

– Ах, как жалко, что не было вас тут, недавно-то уехали от нас два студента, вот вам бы с ними познакомиться хорошо было бы.

– Да чем они, матушка, так уж замечательны, чтобы нам с ними знакомиться? – шутливо спросил я.

– Что вы, что вы, – даже, как мне показалось, несколько обиженным голосом воскликнула матушка. Да вы ведь не слышали, какое чудо совершил с ними преподобный-то Серафим!

Мы сразу насторожились.

– Матушка родная, расскажите, ведь вы знаете, как нас все интересует, что имеет отношение к преп. Серафиму.

– То-то же, – сразу успокоилась матушка.

Давненько это было, пожалуй, годка два тому назад. Приехали как-то к нам на богомолье трое приятелей студентов. Хорошие такие, веселые ребята, вежливые, да притом и верующие. Всем интересуются да расспрашивают, ну не без того, чтобы иногда не пошутить и не посмеяться. Молодость-то ведь. Вот как-то и они собрались в Саров, да после церкви и зашли на могилку батюшки, где картины-то разные изображены из жизни батюшки. Почитай, видели сами? На одной-то из них батюшка и кормит медведя хлебцем. Ну, посмотрели они, а потом на источник отправились. Идут по дороге да всякое между собой и беседуют. Один-то из них и говорит:

Ведь вот какой великий был старец Серафим, даже звери ему повиновались. Это только в древности такие подвижники встречались. Я где-то читал в житиях о таких.

– Э, друг! – другой-то отвечал. – Мало что пишут. Это ведь народ добавляет понемногу от себя, вот со временем и получаются такие невероятные вещи. Я не спорю, что Батюшка добрый был человек и постник и совет умел людям мудрый подать, но чтобы на воздухе стоять либо диких зверей из рук кормить это уж извините, не верил никогда этому и теперь не верю.

– Даже если бы и сейчас перед нами появился медведь, то тоже бы не поверил? – с шуткой спросил третий студент.

– Ну, пожалуй, тогда бы, может быть, и поверил, – рассмеялся первый.

И только они поговорили, как видят, что один из них, тот, что сомневался в чудесах-то батюшкиных, вдруг побледнел как смерть и как вкопанный остановился. Оглянулись и обомлели. Из лесу выходит здоровенный медведище, какого отродясь никто в Сарове не видал, да прямо и на них.

Те двое хоть и испугались до смерти, но все же побежали да и вскарабкались на дерево, а третий упал только на землю да и застыл от страха.

Подошел медведь, постоял над ним, понюхал и медленно снова подался в лес.

Еле доплелись наши герои до обители, да и рассказали всем о том, что произошло с ними. С тех пор каждый год приезжают они в обитель благодарить Бога и преп. Серафима за чудесное спасение и внушение свыше. Так закончила матушка¹⁷.

– Спаси Господи за чудную вашу повесть.

От души жалел и я, что не мог повидаться с ними, но преп. Серафим и здесь помог. При немцах, в 1943 году, я познакомился с одним из них уже принявшим священство¹⁸.

Вечером у матушки Людмилы мы с восторгом делились своими впечатлениями о Сарове и, в частности, о посещении старца Исаакия.

– Да-да, замечательный он старец, благодатный, – ответила м. Людмила.

– А у нашей схимницы матери Анатолии вы еще не бывали? – Вдруг спросила она.

– Нет, мы даже не знаем об ее существовании.

Как же, как же, посетите ее обязательно, она тоже раба Божия, и Господь послал ей дар утешать скорбящих.

Великое испытание перенесла она в своей жизни. В молодости уж очень ревностна была к подвигам, не по силам своим, так что не раз и увещевали ее и матушка игумения, и наши старицы. На время она как будто смирялась, а потом опять накладывала на себя и чрезмерный пост, и стояние на коленях. Вот Господь и послал ей искушение. Решилась она затвориться в келлии, в затвор уйти, и, как ни уговаривали ее, ничего не помогло, ушла. Как-то сестра принесла ей пищу, постучала, ответа нет. Перепугалась, сообщила сестрам, матушке игумении. Общими силами открыли дверь, а матушка-то и лежит на полу вся окровавленная, чуть жива. И только потом дознались сестры, что враг нашего спасения явно явился ей, угрожал и так бросал о землю, что едва жизни не лишилась. Так-то, с тех пор мать Анатолия совсем изменилась, живет в обители и приняла схиму.

Вот как опасно своеволие в монастыре, мила. закончила мать Люд-

На следующий день мы навестили мать Анатолию.

Нам открыла дверь ее келейница и попросила войти за перегородку. Здесь в кресле, опираясь на палочку, сидела совсем худая, с восковым цветом лица, но живыми блестящими глазами схимонахиня.

Она приветливо ответила на наш поклон. Затем и мы сели, и матушка стала расспрашивать о нашей жизни. Через полчаса мы расстались с ней, одаренные крестиками, благодаря ее за наставления и прося молитв.

Она поразила нас своей душевной чистотой и смирением.

Как-то чудесным тихим утром захотелось мне побывать на месте последнего упокоения сирот Серафимовых, этой, до известной степени, летописи Дивеева. После ранней литургии, напившись чаю и захватив альбом для зарисовок, я отправился в путь. На этот раз я решил пойти один, чтобы не рассеивать своего внимания даже дружеской беседой.

Дивеевское кладбище расположено в самой глубине монастыря и окружено невысокой оградой с каменными столбами и деревянными между ними просветами, за которой непосредственно прилежит уже и Канавка, огибая ее с трех сторон. При самом входе в него стоит небольшая деревянная церковка в честь Преображения Господня. Кладбище поразило меня своей суровой простотой и в то же время удивительным порядком и чистотой, столь неестественными нашим кладбищам.

Сплошным ковром зелени, несмотря на начало осени, одеты были чуть возвышающиеся холмики над могилками. Только кое-где из травы выглядывали неизвестно как попавшие сюда лесные колокольчики и ромашки.

Местами ярко отсвечивали на солнце янтарными блестками начинающие опадать листья, строгими рядами теснились скромные беленькие крестики, и надо всем поднимался целый лес белоснежных березок, задумчиво склонивших свои парчой и золотом расшитые осенние уборы. Тишина поразительная. Только где-ни-будь застрекочет кузнечик или сонно прожужжит шмель.

Я медленно шел по узеньким дорожкам и жадно всматривался в надписи на крестах, стараясь в них найти знакомые имена. Немногословны были они, но порой как много говорили они моему сердцу!

«Матушка Ермиония, поступила в монастырь в 1829 г. Жития ей было 81 г.», – прочел я на одной из них. Значит, при батюшке Серафиме начала она свой иноческий путь, подумал я. «Монахиня Дорофея скончалась в мире в 1879 г. на 63 году жизни». Снова современница убогого Серафима. Иду дальше и снова читаю:

«Старица Евпраксия † 28-IV-1868 г. Блаженни нищие духом, яко тех есть царство небесное».

Так вот кто здесь покоится! Блаженная старица Евпраксия, бывшая в келлии Преподобного в день Благовещения при явлении ему Самой Царицы Небесной с ангелами и св. девами!

Вся жизнь Дивеева вставала перед моим мысленным взором, когда прочитывал я эти надписи у надмогильных холмиков, где почивали вечным сном те, кто ныне ликует в невечернем свете, славя Господа вместе с любимым батюшкой Серафимом. Но вот еще одна могилка почти у самого храма Преображения и несколько в стороне от прочих.

Подхожу и читаю:

«Елена Ивановна Мотовилова. Скончалась в 1910 г. Упокой Господи ее душу». – Верная подруга жизни, таинственно еще предреченная с детства своему любимому ученику и другу Н. А. Мотовилову батюшкой преп. Серафимом. С особенным умилением преклонил я колена перед этой могилкой.

Доселе живы внуки Мотовиловых, свято хранящие в своей семье немало Дивеевских преданий и вещественных памятников о преп. Серафиме, о них немало рассказывал мне неоднократно бывавший у них епископ П.

По дороге на обратном пути встретил мать Евдокию, очень милую и образованную монахиню. После взаимных приветствий она сказала:

– А у нас ведь в обители есть и землячка наша, сестра из Киева.

– Что вы? – удивился я. Не знал я этого.

– Да, хотите – зайдите на одну минуту, если есть время и желание.

– Еще бы, – очень охотно ответил я.

Вся седая как лунь, но живая и бодрая встретила нас мать Руфина.

– Давно уж хотела повидаться и познакомиться с вами, да вот Бог и привел, – приветливо сказала старушка.

– Что, узнаете? – с улыбкой продолжала она, заметив, что я с вниманием и любопытством рассматриваю виды Киева, развешанные на стене ее келлии. Тут и храм Софии – Премудрости Божией, и Киево-Печерская Лавра, и Покровский женский монастырь и др.

– Еще бы, – с улыбкой отвечал я, – мне ведь особенно приятно видеть снимки моего родного города именно здесь, в Дивееве.

Далее на себя обратил внимание в святом углу удивительной, по художественному изображению, формы и величины, большой деревянный крест, и я с любопытством подошел ближе, чтобы лучше его рассмотреть.

– Откуда у вас такой крест, матушка? Мне никогда не приходилось ранее видеть в доме где-либо или в келлиях монастыря такого креста.

Какая-то тень на мгновение, как мне показалось, промелькнула на ее лице, как будто я неосторожно коснулся старой раны, и она заныла.

– Да этот крест не случайно у меня, с ним связан целый период моей жизни, быть может, самый мучительный, – и нотка затаенной печали прозвучала в ее голосе.

– Простите, Бога ради, что я невольно, по неведению коснулся того, чего не должен был.

– Нет, отчего же, это очень поучительная история, и уж моему-то земляку особенно интересно будет с ней ознакомиться.

– Еще совсем молодой девушкой, живя в Киеве, – начала матушка свой рассказ, я со своей младшей сестрой, в которой души не чаяла, поступила послушницею в Покровский монастырь, где настоятельствовала тогда Великая Княгиня Анастасия¹⁹. Обе мы были сиротки, и нам по душе была монастырская жизнь, тем более что и сестры, и Великая Княгиня были очень ласковы с нами. Жили мы вместе в главном корпусе во втором этаже, послушание свое петь в хоре мы любили, и все шло, казалось, как нельзя лучше. Только стала моя Наташа что-то покашливать, похудела, есть стала меньше, ну я и забеспокоилась, конечно. Доктора же у нас, как вы знаете, свои были. Посмотрели они мою сестренку, покачали головой, запретили петь в хоре и стали лечить. А бедной девочке все хуже и хуже. Я места себе не нахожу. Сама матушка игумения и сестры хотя и утешают меня, но вижу, что и сами они встревожены болезнью, уж все ее любили за ласковость, веселый нрав и голос. Когда же взяли ее в монастырскую больницу в корпус, где чахоточные лежат, совсем руки у меня опустились: все плачу и вымаливаю у Царицы Небесной поправки, но, видно, Господу угодно было послать мне это страшное испытание. Не прошло и месяца, как тихо скончалась моя ненаглядная Наташенька.

– Похоронили ее в ограде монастыря, а я от горя и плакать перестала, ничего не понимаю, что со мной происходит. Уткнусь в одну точку и сижу часами, и такое отчаяние напало на меня, не могу даже молиться, а временами, даже страшно сказать, роптать начала я и веру терять в Бога! Бояться стали за меня, что рассудка лишусь, но бесконечно милостивый Господь не до конца прогневался. И вот сижу я в одну из таких страшных бесконечных ночей в своей келлии, голова тяжелая, как свинцом налита, сна ведь совсем лишилась я тогда, а мысли черные, страшные, точно кто-то мне их в голову вбивал, так и лезут одна за одной.

Только слышу, дверь скрипнула, повернула я голову, да чуть не крикнула, – в дверях стоит моя покойная сестра, моя Наташенька, как живая, и такая радостная! Потом подошла ко мне ближе, протянула руку к углу, где образа висели, и ясно сказала:

– Смотри и верь!

Невольно взглянула я и туда, и вижу: чудный, сияющий таким неизреченным светом, что и передать нельзя, большой крест! Я так обрадовалась, и так легко мне сразу стало, а сестра-то стала уходить, бросилась я за нею, а она по лестнице стала спускаться. Я тоже за ней, догнать хочу, но не могу никак, выбежали мы обе на двор, а она быстро так поспешила, тут уж я не помню ничего, только утром нашли меня на Наташиной могилке.

– Проболела я тогда крепко, но духом успокоилась, уверилась, что есть загробная жизнь и что Наташа моя умерла только телом, но не душой. Как начала поправляться я, то отпустила меня матушка игумения погостить к моей тетке монахине дивеевской, и вот до сих пор, как видите, в гостях, все никак не могу домой собраться обратно, видно, отсюда придется уж ехать домой – к Наташеньке, – закончила мать Руфина свое повествование. – А крест, что вы видите, я сделала в память того креста, который был послан мне тогда Господом для спасения души.

Глава V

Праздник Преображения. Алеша. Блаженная Мария. Письмо преп. Серафима к Государю. Прощание с Дивеевом и отъезд. Чудесное исцеление по молитвам преп. Серафима. Мой сон. Неожиданный приезд матери Александры и ее рассказ о событиях в Дивееве.

Скоро две недели, как мы в благодатном Дивееве, и прошли они как один блаженный миг.

С грустью думалось о приближающемся дне отъезда. День Преображения провели в особо молитвенном настроении. Храмовое торжество было в кладбищенской Преображенской церкви.

Священнодействовал епископ Серафим. Богомольцев на этот раз было уж совсем немного, и среди них обращали на себя внимание двое стариков в простых страннических одеждах, с дорожными посохами, только что пришедших из Сарова. Небольшой храм наполнен главным образом насельницами обители.

Прекрасное слово сказал владыка о силе молитвы, преображающей внутренне и духовно всю жизнь человека, чему живой пример преп. Серафим.

После богослужения с матерью Евдокией прошлись еще раз по кладбищу поклониться дорогим могилкам, обогнали двух странников, бывших в храме, и матушка им низко поклонилась.

– Знаете, кто это? – шепнула она нам. На наше отрицательное движение головой так же тихо добавила: – Вот этот справа повыше епископ Н., а другой – адмирал... и она назвала имя известного русского моряка.

Однажды, уже незадолго до нашего отъезда, после вечернего богослужения, когда мы вернулись в свою келлию, заметили мы несколько необычную суету. Стол был накрыт новой скатертью, везде была наведена особенно тщательная чистота, лампады наново заправлены, и все как-то сияло по-праздничному. Немного удивленные, мы спросили мать Киприану:

– Что, матушка, или гостей каких новых ожидаете?

– Ишь любопытные-то какие, если Бог пошлет, то и будет, отшутилась в ответ матушка.

Приблизительно через час, когда мы приступили к чаепитию, легкий стук в дверь возвестил, по-видимому, о прибытии желанного гостя. Мать Киприана быстро вышла из своей келлии и открыла засов двери. Раздались чьи-то шаги, и затем кто-то вошел в келлию блаж. Прасковьи.

Через некоторое время стук повторился уже у нашей двери, и на ответное «войдите» дверь открылась, и на ее пороге появился совсем еще юноша, на вид не более 16–17 лет, за ним стояла мать Киприана.

Его стройная худая фигура дышала каким-то врожденным благородством. Чуть заметный румянец играл на его щеках.

Прекрасные, с длинными ресницами, глаза были подернуты какой-то дымкой грусти. Было нечто в нем такое, что невольно сразу как-то вызывало чувство глубокой симпатии, смешанное с уважением. Он вошел, перекрестился на образа, и мягкая чарующая улыбка осветила его лицо.

– Я еще в Сарове узнал о вашем пребывании здесь, – начал он, – и мне захотелось самому проведать вас. Не посетуете на меня за это? Мне всегда радостно встречаться с нашими серафимовцами, и мне уже успели рассказать, как вы любите Батюшку.

Он протянул руку, и мы братски облобызались.

Мать Киприана засуетилась у стола и стала подавать чай. Мы пригласили гостя за стол, и несколько минут продолжалось молчание.

Потом он заговорил о Дивееве, о Сарове, о батюшке преп. Серафиме, о той неизреченной радости, которую он подает любящим его, и о том, как благодатны здесь каждый камушек, каждая бы-линка, освященные и освящаемые постоянно посещающей эти места Богоматерью.

Его вдохновенная речь лилась с неудержимой силой. Лицо преобразилось, ярче вспыхнул румянец на щеках, и лучистые глаза засияли каким-то внутренним огнем.

Как очарованные слушали мы этого странного поразительного юношу. Кто он? Откуда он? Мать Киприана стояла у двери, и я видел, как эта суровая монахиня украдкой вытирала одну за другой катящиеся слезы.

Затем он неожиданно умолк, и чувствовалось, что в эту минуту его душа парит где-то на грани иного, недоступного нам, грешным, мира. Мы сидели взволнованные, потрясенные. Молчавшая все время мать Киприана вдруг осенила себя крестным знамени-ем и как бы пророчески предрекла: «За твое смирение и чистое как хрусталь сердце, Алешенька, за то, что приметался ты к ризе Преподобного всей душой своей неудержимо, Господь избавит тебя от земных мук и скорбей».

«Значит, зовут Алешей!» – промелькнуло у меня в голове.

Между тем Алеша в ответ земно поклонился матушке и, немного погодя, обратившись к нам, произнес:

– Хотите, пойдем к Батюшке в пустыньку, помолимся!

– С радостью, но ведь уже поздно, – нерешительно ответил я. В монастыре давно спят, и пустынька ведь закрыта бывает до утра.

– Ничего, Батюшка пустит к себе, – с улыбкой ответил Алеша.

Мы быстро собрались и вместе с Алешей вышли на улицу. Ночь была звездная. Кругом тишина, только кое-где в окнах келлий чуть мерцают лампады перед образами. Через несколько минут мы уже стояли перед пустынькой. Алеша осторожно несколько раз постучал в окно. Через некоторое время раздался ответный стук, в окне вспыхнул огонек свечи и затем послышались старческие шаги матери Иларии. Открывая дверь, она даже не спросила, кто стучит. Видно, что такие поздние посещения были и ранее, и им уже не удивлялись.

Невыразимое ощущение близости Преподобного в его собственной келлии, особенно в эти ночные часы, в которые он сам так любил маливаться, охватило меня с глубокой силой.

Мы стали на колени. Алеша начал читать акафист Преподобному наизусть. Но это никак не походило на обычное чтение. В нем отсутствовал какой бы то ни было элемент экзальтации, который

обычно всегда так отталкивает молящегося. С другой стороны, не было и той монотонности, которая подавляет своей сухостью.

Это была скорее беседа живая, непосредственно от сердца к сердцу, близкой родной души к своему любимому наставнику.

Я впервые ощутил в своем сердце в этот момент неотразимую силу молитвы во всей ее духовной глубине. Слёзы лились сами собой, слезы умиления, радости и благодарения Угоднику Божию.

Ночное бдение в пустыньке, пожалуй, было одним из самых сильных переживаний от пребывания в Дивееве и Сарове.

Я не успел даже поблагодарить Алешу за его святой и чудный дар, как он незаметно исчез этот таинственный посланец дивного Серафима.

Вышли мы, и тихая радость струилась, казалось, во всем окружающем.

Радостно сверкали звезды на черном бархате небес, что-то удивительно прекрасное шептал ветерок, и деревья тихо покачивали своими ветвями, казалось, будучи не в силах сдержать своего восхищения. Понятным мне стало тогда, что когда на душе у человека ад, то, несмотря на самый яркий, веселый день, все будет вокруг него покрыто густейшим мраком холодного ужаса и злобы. Когда же коснется сердца человека даже самый слабый луч благодати, все засияет, засверкает, зацветет в самую студную зимнюю пору.

Напрасно на другой день поджидали мы Алешу. Он не пришел. Не много мог я разузнать о нем и от матери Киприаны. Я только выяснил, что у него есть родные в Петербурге, но большую часть жизни он проводит то в Дивееве, то в Сарове, а то и неизвестно где. Никто не знает, когда он появится, но все радуются его приходу, как Божьему посещению, этого юного избранника и одного из «служек преп. Серафима».

Остался еще один неразрешенный вопрос у нас, это свидание с блаженной Марией, тогдашней духовной руководительницей Дивеева, преемственно получившей это право после кончины блаж. Прасковьи, но вопрос этот необычайно осложнялся.

Дело в том, что известность и авторитет блаженной были так велики, что со всех сторон России тянулись к ней ищущие духовного утешения, но власть сочла для себя нужным вмешаться, как всегда, где видела себе опасность, как она выражалась, «пропаганды».

Была вызвана игумения монастыря, и ей в самой резкой и грубой форме было заявлено, что если хотя один человек появится у блаженной, то она будет арестована вместе с ней и выслана куда нужно.

После этого, естественно, никто к блаженной Марии не допускался из опасения вызвать в действие угрозу власти.

Ясно, что и мы не считали себя вправе настаивать на этом свидании, хотя и грустно было уезжать, не повидавшись с блаженной.

Накануне самого отъезда пришла, как обычно, наш ангел-хранитель, мать Александра, и сказала:

– Знаете, что я надумала? Как ни трудно, а я все же попробую взять благословение у матушки игумении передать хотя бы письменно ваши вопросы блаженной и получить на них ответ. Сделаю я это глубокой ночью, так как и нашим сестрам сейчас очень трудно попасть к ней. Ведь матушка игумения после этого потрясения и сейчас еще нездорова.

Мы, конечно, с великой благодарностью приняли это предложение. Я написал кратко о нашем деле, о котором советовался в Сарове с о. Исаакием, а также написал несколько имен близких мне людей, прося молитв и благословения.

Матушка игумения дала благословение на передачу письма, и я с некоторой даже тревогой ждал ответа. Я знал, что блаженная далеко не всех встречает ласково, одних гонит палкою, другим грозит, бранит, а то и просто так разбушуется, что не унять келейницам. Этим она как бы выражает духовное настроение приходящих. В этот вечер мы долго не ложились спать и, когда, наконец, вернулась мать Александра, мы поняли по ее лицу, что все благополучно.

– Блаженная была совсем спокойна, – рассказывала мать Александра. – Ей прочли ваше письмо, потом она сама приказала написать ответ: вот он, – добавила матушка, передавая небольшой листок бумаги.

– А знаете, – продолжала она, когда ей прочли имена ваших близких, то блаженная перекрестилась и сказала: «А ведь среди них будут епископы!»

В ответе, мною полученном и сохраненном как святыня, было полное благословение нашему делу. Подивился я очень предсказанию о епископстве, но и оно исполнилось точно. Прошло 15 лет, и юный келейник моего друга детства, с которым мы встречались в Сарове и чье имя также значилось в записке, поданной блаженной, стал епископом и ныне управляет одной из епархий в эмиграции²⁰.

Много тайн хранят Саров и Дивеев. Заканчивая свои воспоминания о поездке, я должен коснуться одной из них, о которой, быть может, и не время было бы еще глаголати, но поскольку о нем упомянул уже проф. И. Андреев в своей интересной брошюре «Преподобный Серафим Саровский», изданной в 1946 г. в Мюнхене, я постараюсь кратко изложить то, что мне известно по этому поводу.

Чтобы читателю было понятно, в чем дело, вот эти строки.

«Повидали мы и одну старую монахиню, которая рассказала нам, что в 1903 году, при открытии мощей преп. Серафима, она передала Государю Императору Николаю ІІ письмо преп. Серафима, адресованное четвертому Государю, который сюда приедет. Письмо хранилось в Саровском монастыре в течение четырех царствований. Государь был глубоко взволнован, когда прочитал это письмо. О содержании послания никому ничего неизвестно. Рассказ монахини меня весьма поразил, ибо никогда и нигде об этом факте не слыхал».

Если я изложу в несколько иной трактовке передачу письма Государю, то самый факт существования этого письма и передача его по назначению для меня, по крайней мере, не подлежат никакому сомнению, а в этом и весь смысл этого поразительного события, тщательно сохранявшегося в анналах Дивеева.

Как известно, преп. Серафим совершенно определенно предсказал о приезде Царской Фамилии на торжества, т. е. не только одного Государя, а и Семьи Его, причем в летнее время:

«Царь-то приедет со всей Фамилией к нам, вот радость-то будет, и летом запоют Пасху».

Далее в Дивеевских преданиях рассказывают вот о чем.

Перед своей кончиной преп. Серафим передал Н. А. Мотовилову письмо с наказом вручить его тому Государю, который посетит Саров.

После смерти Мотовилова письмо хранилось у его верной супруги Елены Ивановны.

Когда же Государь Николай ІІ в 1903 г. из Сарова посетил Дивеев, то был встречен дивеевскими монахинями, длинными рядами стоявшими по обеим сторонам дороги, ведущей к Сарову, во главе с дивной старицей Еленой Ивановной, на блюде подавшей Государю письмо от Преподобного. После посещения Сарова и блаженной Прасковьи всем было заметно, что Государь уехал весьма взволнованным.

Этот поразительный факт еще не раскрыт во всей своей полноте, – это дело будущего, но несомненно, что значение его в исторической судьбе России огромно.

Наконец наступил и день нашего отъезда. Накануне трогательно прощались с матушкой игуменией, матерью Людмилой и сестрами, с которыми за это время сроднились и полюбили как самых близких и дорогих людей, просили их святых молитв, благодарили за любовь, радушие и гостеприимство.

Рано утром в 6 часов пришли проводить нас, кроме матери Киприаны, подарившей мне чудный небольшой портрет старицы Агафии Мельгуновой первоначальницы Дивеевской, еще и мать Александра, и другие сестры. Совершенно неведомо откуда появился и Алеша. Это было для нас особенно приятной неожиданностью. Братски простились мы с ним, прося его посетить и наш родной город мать городов русских. Он как-то загадочно улыбнулся, еще раз крепко обнял каждого из нас и тихо прошептал:

– У меня здесь и Киев, и Иерусалим, а не станет Дивеева и Сарова земных, упрошу Батюшку взять к себе, а Дивеева и Сарова не оставлю.

Вот сила любви и привязанности.

Еще несколько минут прощания, и мы тронулись. Сердце сжалось, когда медленно стали удаляться от нас и наш благословенный домик, и сестры, крестившие нас издали, и храмы обители.

Никто так проникновенно не сумел выразить этих чувств расставания с Дивеевом, как С. А. Нилус:

«Прощай, Дивеев! Прощай твой привет, твоя ласка! Прощай твоя несравненная святыня! Увижу ли я когда тебя на этом свете! Или же доведется мне увидать тебя во всей твоей славе вознесенным на небо от посягательства нечистой руки антихриста? Увидеть уже духом, конечно! Бог весть, но уже не забыть мне тебя до конца дней моих!..»

Благополучно вернулись мы в Киев, и снова пришлось погрузиться в мрачную действительность повседневной жизни. То там, то здесь закрывались храмы, уничтожались святыни, шли на Голгофу бесконечной вереницей верующие за Христа.

Изредка получали короткие письма от матери Александры тревожного характера, а через год, в 1927 году, одним ударом были уничтожены и Саров, и Дивеево.

Эта страшная весть как громом поразила всех. В самое сердце русского народа направлен был вражеский удар, и засочилось оно и залилось кровью от вновь нанесенной раны.

Но можно было надругаться над мощами Преподобного, сжечь его гроб, разметать пустыньки, вырубить лес и загрязнить его источник, но никакими силами нельзя было вырвать из окровавленного народного сердца и уничтожить любовь к Угоднику Божию, и Угодник Божий отвечал на нее таким потоком благодатной помощи и чудесных исцелений, что невольно поднимался дух и крепла вера в близкую конечную победу над злом.

Я не смею поэтому умолчать здесь и о той чудесной помощи от Преподобного, которая имела место в нашей семье в этом же году.

Сестра моя, жившая в то время с мужем, сыном и моей матерью, тяжко захворала брюшным тифом, осложнившимся воспалением легких. Грозные явления на втором месяце болезни нарастали с каждым днем, сердце сдавало, и впрыскивания через каждые два часа уже почти совершенно перестали оказывать свое действие. Врачи стали подготавливать уже и мать к неизбежному исходу. Я был срочно вызван телеграммой. С невероятным трудом удалось вырвать мне на службе всего только один день отпуска, и я выехал к умирающей сестре.

Приехав, я застал такую картину: бессознательное состояние, все тело сплошного синего цвета вследствие падения деятельности сердца, хрипы и клокотание в легких, т. е. полная картина начинающейся агонии.

Я немедленно взял немного привезенной с собой воды из источника преп. Серафима и, прочитавши, как меня учили в Дивееве, 3 раза «Отче наш», 3 раза «Богородице» и 1 раз «Верую», погрузил в воду камушек Преподобного. Затем, с трудом разжав запекшийся рот, влил несколько чайных ложечек. Слезно молилась и мать, взывая к Преподобному.

И что же! Буквально через несколько часов больная пришла в сознание, открыла глаза, узнала меня, хотя не могла говорить от слабости, и только слезы на глазах говорили о том, как ей трудно. Дыхание стало гораздо спокойнее, начала отделяться мокрота. Я снова стал поить ее св. водой. Ночью я вынужден был уехать обратно.

На другой день у меня поразительный сон!

Там, вдали, на горизонте зловеще полыхнуло страшное зарево, охватившее полнеба. На переднем плане, спиной ко мне, стоит преп. Серафим, напротив него первоначальница Дивеевская Агафия. Длинный ряд инокинь подходит по одной к ним, и оба они как бы приподнимают каждую, помогая оторваться от земли, и они уходят в небо. Неожиданно, сбоку, к Преподобному приближается моя сестра, и Преподобный, обернувшись и взглянув на нее, произнес: «Еще не готова!» и сестра уходит.

Сон яркий и произведший на меня неизгладимое впечатление.

Днем получаю телеграмму от своих: сестре лучше, температура падает с каждым часом, опасность миновала. А через неделю сестра уже сама могла, сидя на постели, благодарить своего чудного избавителя от смерти.

Прошел еще год, и вот как-то утром кто-то тихо постучался в двери моей квартиры. Я открыл и прямо ахнул от неожиданности.

Передо мной стояла живая и невредимая матушка Александра.

– Матушка, вы? – только и мог вымолвить я.

После первых радостных моментов волнующей встречи я забросал матушку вопросами о судьбе Сарова, Дивеева и близких, дорогих мне лиц.

– Что ж, начала матушка, – воля Божия совершилась, отнял Господь от русских людей святыню. Заслужили мы... да что уж говорить, не выдержала матушка и заплакала.

– Скажите, матушка, ожидали ли вы разгрома обители или же он застал вас всех врасплох?

– Ох, знали! Кабы не знали, то еще тяжче была бы горесть, а то Преподобный все же вымолил у Господа хотя святыню спасти. Еще за несколько месяцев до закрытия были знамения в обители. То колокола сами собой зазвонят, то собор ночью весь осветится внутри, всполошатся все, думают – пожар, ан опять все тихо и темно.

И это не раз бывало. А когда уж блаженная наша разбушевалась да ясно предсказывать стала, что беда идет, то собрались наши старицы и порешили спрятать все батюшкины святыни, вещи его по верным людям. Все и разобрали. Вот и у меня хоронится батюшкина скамеечка, что в келлии у него была²¹.

– А как же главная святыня-то, чудотворный образ «Умиление», уцелел ли?

– Господь помог и его спасти, и верим, что не до конца Он прогневался, и когда восстанет из пепла обитель, то и образ вернется на свое место. В свое время сняли точный список с образа и вставили в ризу, а подлинный-то увезли далеко, не доберется до него рука святотатца.

– А где же сестры обители? – продолжал допытываться я. – Что с ними, где матери Людмила, Киприана, Илария и др.? Что с блаженной?

Многих, многих Господь за это время призвал к себе, прямо даже и поверить трудно. Первой ко Господу ушла мать Людмила, за ней вскоре и мать Киприана, потом и блаженная Мария, она тогда уже в другой деревне жила, а за ними... и матушка стала называть имена новопреставленных сирот дивеевских.

Сразу припомнился мне мой сон, когда преп. Серафим и матушка Агафья непрерывной лентой подходивших к ним инокинь дивеевских уводили к себе, в горние обители.

– Мать Илария пока, милостию Божиею, жива и живет у добрых людей.

– А старец Исакий, о. Киприец?

– Оба ушли ко второму.

Я только молча перекрестился.

– Может быть, что-нибудь и про Алешу известно, матушка?

При этом имени матушка вся просветлела.

– Забрал Преподобный к себе его святую душу, уж очень любил он свой Саров и нашу обитель. Не мог пережить, захворал легкими и тихо, тихо угас. И как блаженна была эта кончина, как рвалась душа его к Преподобному. Все около него плакали, а он радовался и торжествовал. Так умирают только праведники, для которых смерть – уже начало жизни вечной в Боге.

И опять пришли на память Алешины слова при нашем прощании с ним: «Не будет Сарова и меня не будет».

Вечная память его чистой и святой душе.

– Много сестер наших, – между тем продолжала матушка, – разъехались по России и спасаются, ну а некоторым Господь судил принять и мученический венец. Сама я сейчас нахожусь у родственников на Урале, а вот теперь решила и вас, и других повидать. Нужно уж очень было...

Около трех месяцев пробыла в нашем городе матушка. Все серафимовцы имели радость встречаться с нею и почерпнуть из ее уст и бодрость, и веру, и надежду, что настанет торжество Воскресения Руси и вместе с нею и дивных Сарова и Дивеева.

Ново-Дивеево

Еще с раннего детства я много слышал о Саровской обители и дивном Дивееве, где подвизался святой преподобный Серафим, Саровский и всея России чудотворец.

Часто мечтал я побывать там, но мне это долгое время не удавалось.

Однажды летом 1926 года, в июле, мне пришлось быть в Киеве. Как-то раз я сидел на берегу Днепра и любовался Киево-Печерской Лаврой. Ко мне подошел какой-то странник и заговорил.

Он сообщил о себе, что, путешествуя по святым местам, теперь из Киева собирается идти в Саров, к мощам преподобного Серафима.

«Какой вы счастливый, – сказал я ему, – будете в таком святом месте. А я вот давно мечтал там побывать, да все не удается!»

Тогда странник встал, пристально посмотрел на меня и сказал: «Раб Божий Иоанн! Ты там раньше меня будешь». После этого он благословил меня и ушел.

Я приехал в Ленинград и узнал, что новая моя служба начнется только в сентябре. Один мой друг посоветовал мне использовать свободное время и съездить в Саров.

У меня оказались в руках небольшие деньги, и, кроме того, я получил на своей новой службе бесплатный билет по любому маршруту.

5 августа по новому стилю я пошел на городскую станцию узнать, когда нужно компостировать билет: в день отъезда или раньше.

Очень жалел я, что Серафимов день, 19 июля (1 августа н. ст.), уже прошел. Мой друг утешал меня и говорил, что во второй половине августа в Дивееве празднуется день иконы Божией Матери «Умиление», перед которой всю жизнь молился и умер преподобный Серафим.

Мне очень захотелось побывать в Дивееве и Сарове именно в этот праздник, и я молился Пресвятой Богородице и преподобному Серафиму, чтобы они привели меня в этот день туда.

Наметил я выехать 7 августа. На мою просьбу прокомпостировать билет на 7 августа кассир почему-то вдруг сказал мне: «Зачем вам ехать послезавтра, поезжайте завтра!» и прокомпостировал мой билет на 6 августа.

Мой духовный отец, протоиерей Сергий Тихомиров, расстрелянный большевиками в 1930 году, говорил мне, что при путешествии к преподобному Серафиму все складывается само собой и не надо этому сопротивляться. Вспомнив этот совет, я подчинился необходимости выехать на сутки раньше, чем предполагал, хотя и был несколько огорчен.

6 августа поздно вечером я приехал на вокзал, но там узнал, что поезд на Москву идет поздно ночью, и у меня оставалось часа два свободного времени.

Я подошел к церкви Знамения Божией Матери, разрушенной впоследствии большевиками после смерти академика И. П. Павлова, который был прихожанином этой церкви. Почему-то я постучал в закрытую церковь. Несмотря на поздний час, старик сторож открыл мне и, узнав, что перед паломничеством в Саров я хотел бы помолиться, приветливо впустил меня, сказав: «Помолитесь, помолитесь, ведь у нас в церкви придел преподобного Серафима». Я очень этому удивился и обрадовался.

Когда я молился перед большим, во весь рост образом преподобного Серафима, то почувствовал сердцем, что он меня сам благословил на путешествие.

После церкви я зашел к одной своей дальней родственнице, которая жила вблизи вокзала. Она меня угостила чаем. Жила моя родственница в так называемой «коммунальной квартире», где было много комнат и где жило множество разных людей. Во время беседы за стаканом чая в комнату постучали, и какая-то незнакомая женщина спросила: «Тут находится странник, который идет в Саров?»

Я удивился и сказал: «Да, я собираюсь ехать в Саров».

«Так вот одна старая больная женщина, живущая в последней комнате, просит за нее помолиться у мощей преподобного Серафима, которого она очень чтит. А вот и 50 копеек на просфору. Зовут эту женщину София. Она просит вас помолиться, а также узнать ваше имя, чтобы и она могла за вас молиться. Может быть, в пути какая-нибудь София вас и приютит!»

Я взял 50 копеек, сказал свое имя и обещался помолиться за рабу Божию Софию.

Поздно ночью я выехал из Ленинграда в Москву. Я знал, что в Москве есть два поезда на Арзамас: один уходит утром и приезжает в Арзамас ночью, а другой выезжает ночью и прибывает утром. Конечно, я решил ехать на втором, ночном поезде, чтобы не заботиться о ночлеге и не тратить на него лишних денег, которых я взял с собой, по совету моих духовных руководителей, всего лишь пять рублей. Кроме того, я взял с собой лекарства. Я врач, и в пути, может быть, понадобится кому-нибудь врачебная помощь. Я предполагал целый день, до отхода ночного поезда, пробыть в Москве, где я давно не был, у своих родных, друзей и знакомых.

Но когда я пошел в Москве в кассу, чтобы прокомпостировать свой билет на ночной поезд, то и здесь, как в Ленинграде, кассир вдруг почему-то сказал мне: «Вы еще поспеете на утренний поезд, ведь надо только перейти площадь, и там находится Казанский вокзал, с которого через полчаса отходит поезд на Арзамас». И он выдал мне билет на утренний поезд. Я был весьма огорчен этим, но, вспомнив, что надо безропотно подчиняться тому, что случится, решил, что, может быть, благодаря более раннему отъезду я встречу кого-нибудь нужного мне или избегну какой-либо неприятности.

Поезд был переполнен народом. Кругом слышались брань, крики, плохая музыка на гармошке. Поезд двигался медленно, подолгу останавливаясь на станциях. Ехали целый день. Наступил вечер, спустилась тьма, пошел дождик. Народ стал убывать из вагона, и когда ночью поезд подошел к Арзамасу, из пассажиров почти никого не оставалось.

Обеспокоенный мыслью, что ночью, в темноте, в дождь, без денег приеду в незнакомый город, я прикрыл глаза рукой и мысленно помолился преподобному Серафиму, чтобы он помог мне с ночлегом.

Вдруг ко мне подошла какая-то пожилая, чисто и опрятно одетая женщина и заговорила со мной. Узнав, что я из Ленинграда, еду в Саров, к преподобному Серафиму, она умилилась и обрадовалась.

– Ну а где же ночевать-то будете? Есть тут какие-нибудь у вас родные или знакомые?

Я ответил, что у меня нет никакого знакомства в Арзамасе и что я только что помолился, чтобы преподобный Серафим помог мне найти ночлег.

– Тогда ночуйте у меня, батюшка, – воскликнула женщина. – Сама София тебя приютит, – добавила она.

Я вздрогнул, вспомнив сказанные мне вчера слова о том, что «может быть, какая-нибудь София его и приютит», и очень удивился, почему эта женщина говорит о себе «сама София».

– Вас Софией зовут? – спросил я ее.

– Нет, я Ксения Дмитриевна Кузнецова, работаю сторожихой Софийского собора и живу под самой колокольней. Вот я и сказала, что София, Премудрость Божия, тебя приютит!

Ксения Дмитриевна повела меня в темноте по городу Арзамасу и привела к себе в комнату под колокольней Софийского собора.

– Вот напою тебя чайком, накормлю, да и спать положу на кровати, а сама лягу в уголке, на полу! – сказала она.

Я запротестовал, заявив, что лягу с удовольствием на полу, и прибавил, что у меня, к сожалению, очень мало денег.

– Что ты, что ты, батюшка! Тебе самому нужны деньги, так я дам, а с тебя не возьму ничего. Где это видано, чтобы со странника по святым местам деньги за ночлег брали? И на полу не положу тебя, а ляжешь на кровати... Я не хочу из-за тебя в ад попасть! – неожиданно заключила она.

Видя мое удивление, она сказала: «Страннику нужно оказывать почет и уважение, ему и лучшая постель в доме, а то Господь рассердится!»

Утром она снова напоила и накормила меня, положила в мешок лепешек, дала мне большой деревянный посох с крестом, который просила вернуть на обратном пути, и, указав путь до Дивеева, находящегося в семидесяти километрах, посоветовала пройти это расстояние за два дня.

-Но перед тем, как идти к преподобному Серафиму, – сказала Ксения Дмитриевна, – не поленись и сходи в противоположную сторону за два километра и поклонись чудотворному образу святителя Николая Чудотворца в Никольском женском монастыре.

Я сначала подумал про себя: зачем я буду менять намеченный маршрут в Дивеево, а потом понял, что этой мыслью я обидел дивного святителя Николая, которого, как и преподобного Серафима, особенно чтил с детства.

И я пошел сначала в Никольский монастырь. Там я увидал чудотворный образ св. Николая, выдолбленный из дерева. Мне показалось, что св. Николай сурово на меня посмотрел. Я упал на колени и просил прощения за свои помыслы. С посохом в руках тронулся я в путь по направлению к Дивееву. Полил сильный дождь. Я промок до костей, и мне казалось, что св. Николай послал мне легкое испытание-епитимью за мое нерадение.

С большим трудом, усталый и измученный, добрел я до первого села Ямище. Село действительно стояло в большой яме, в овраге, и мне вспомнилось описание одного селения в повести Чехова «В овраге». Село было грязное, шумное, неприветливое. Был какой-то советский праздник, играли на гармошках, раздавалась сочная ругань. Я прошел все село и не решился никуда зайти отдохнуть. Вышло солнышко, стало подсушивать, и я, отдохнув за селом на камешке, пошел дальше. Погода совсем разгулялась.

В десятом часу вечера, уже в полной темноте, я дошел до села Ореховец, на полпути до Дивеева. Надо было ночевать, и я стал стучаться в избы. Но нигде меня не впускали, узнавая, что я «прохожий», «странник». Иногда грубо говорили: «Проваливай дальше, много вас тут шляется». Наконец один селянин сказал мне: «Вон там живет поп, может быть, он тебя пустит». Я направился к дому священника и постучал. Через несколько минут раздались шлепающие шаги, и старенький священник приоткрыл дверь. На мою просьбу о ночлеге он ответил, что, к сожалению, не может меня принять, так как это ему запрещено властью под страхом сурового наказания, но посоветовал обратиться в избу на углу, в комсомол, где можно, быть может, и переночевать.

– Ах, батюшка, ответил я, – только не в комсомол. Я ведь иду к преподобному Серафиму помолиться... Вы не бойтесь меня, у меня есть с собой исправные документы, я верующий человек...

– Да к тому же у меня дети больны, перебил священник.

– Батюшка, – горячо воскликнул я, да ведь я врач и, между прочим, специалист и по детским болезням, я осмотрю ваших детей, да и лекарства у меня с собой есть.

Священник, убежденный моими доводами, впустил меня и познакомил с матушкой. Осмотрев больных детей, я успокоил родителей, что это только грипп, и дал лекарства.

Матушка поставила самовар, мы втроем сели за чай, разговорились, и через какой-нибудь час стали друзьями.

– Простите меня, – сказал вдруг священник, – что я хотел вам о казать в ночлеге. Бог мне такого интересного гостя послал, а я е хотел прогнать.

Я в свою очередь извинился, что был столь назойлив в моей просьбе о ночлеге.

Переночевав, рано утром, напившись чаю с баранками, я пошел дальше. Матушка высушила, вычистила и выгладила мое плат и положила в мой мешок лепешек. Батюшка взял с меня слово ночевать у него на обратном пути.

День был ясный, теплый, пели птицы, и на душе было легко. Я шел и молился преподобному Серафиму, обгоняя прохожих. Все приветливо улыбались и кланялись. С некоторыми я заговаривал.

Вот видите, сколько народу идет и едет, сказал мне один прохожий, – ведь это все к Преподобному идут с разных концов земли Русской!

Действительно, кого я ни спрашивал, все отвечали, что идут и еду к преподобному Серафиму. Кого и откуда тут только не было. И простые люди, и интеллигенты, и мужчины, и женщины, и молодежь, и дети.

Одни были из Москвы, другие из Одессы, иные из Архангельска иные из Сибири... Меня это чрезвычайно удивило и особенно обрадовало.

Вот видите, впереди подымается на горку молодой человек, монах, – это отец Платон, сын известного профессора И-ва из Москвы. В такое время, когда все в комсомол норовят, он в монахи пошел, – объяснила мне одна пожилая дама из Тулы.

Мне почему-то вдруг захотелось познакомиться поближе с эти молодым монахом. Я нагнал его, поклонился, разговорился с ним и мы стали друзьями. Все последующее путешествие мы провел вместе.

У отца Платона был только билет из Москвы до Арзамаса и обратно. Ни денег, ни вещей он не имел.

– Преподобный Серафим всегда пропитает и ночлег пошлет, – говорил он убежденно.

– В Дивееве у вас есть кто-нибудь из знакомых? – спросил я его.

– Нет, но преподобный Серафим пошлет знакомых!

– Может быть, через меня, грешного, он пошлет вам этих знакомых, – сказал я. Я надеюсь, встретить в Дивееве мою хорошую знакомую, врача-профессора, которая после смерти своего мужа, тоже профессора, уехала в Дивеево и работает там в монастырской больнице, разъяснил я отцу Платону.

– Ну вот и слава Богу, – ответил молодой монах. Мы пошли дальше.

Однажды, когда я предложил отцу Платону посидеть и отдохнуть, он мне ответил: «Нет, нельзя отдыхать, надо спешить, а то ведь мы ко всенощной опоздаем. Ведь такой великий праздник!»

– Какой праздник? – удивился я.

Как же, завтра праздник дивеевской иконы Божией Матери «Умиление», одновременно и праздник Смоленской иконы Божией Матери «Одигитрия».

Пелена точно спала с моих глаз, и я сразу понял, почему и в Ленинграде, и в Москве кассиры прокомпостировали мне билеты почти на двое суток раньше, чем я хотел. Явная помощь Божией Матери, Которая ответила мне на мои молитвы о том, чтобы дивеевский праздник в честь иконы «Умиление» провести там. Вот Одигитрия, то есть Путеводительница, и взяла меня за руку и повела ко дню Умиления, умилив душу мою тихой радостью.

Подошли мы к Дивееву при колокольном звоне прямо к началу всенощной. Усталости как не бывало, хотя мы прошли более тридцати километров. В церкви было много народу.

Служили три епископа – преосвященные Серафим, Филипп и Зиновий.

В этот вечер и на следующий день в Дивеево пришло около 3000 богомольцев.

Когда я спросил одну монашенку, находится ли в монастыре профессор доктор В. В. Щ., она мне ответила, что «матушка Вера здесь», и провела меня к В. В., которая была уже монахиней и заведовала монастырской больницей.

Ночевать будете в больнице, – сказала она мне и отцу Платону. – У меня одна палата на две койки совершенно свободна. А теперь идите в церковь. После службы приходите ко мне пить чай.

Богослужение было дивное. Прекрасный хор, совершенно особенные «дивеевские» мотивы и манера петь...

После всенощной мы с отцом Платоном были у В. В. и долго беседовали о дивном Дивееве, о преподобном Серафиме и его заветах.

– Завтра после обедни мы сразу пойдем в Саров, к мощам преподобного Серафима, сказал отец Платон, и я с ним согласился: «Скорее в Саров!»

– Нет, – сказала В. В., – вам нужно не менее суток пробыть в Дивееве. Разве вы не знаете, что сказал преподобный Серафим? Счастлив тот, кто сутки пробудет в Дивееве, ибо около него пройдет Пресвятая Богородица. Владычица один раз в сутки сходит на землю и обходит обитель.

Затем В. В. рассказала нам, что имеется «правило» преподобного Серафима, которое надо выполнить, а именно: обойти с четками в руках трижды Канавку, то есть по дорожке вокруг обители, и прочитать 150 раз «Богородицу» и 150 раз «Отче наш», затем помолиться обо всех родных и знакомых, как живых, так и мертвых. После этого можно сказать свое самое сердечное, самое необходимое желание, и оно непременно исполнится.

Одна из послушниц Дивеева как-то раз сказала матери игумении Александре: «Вот бы знать эту минуточку, когда Владычица обходит обитель по Канавке!» На это мать игумения ответила: «А вот живи весь день так, как будто в это время Пресвятая Богородица проходит мимо тебя!» Замечательный ответ.

Мы, конечно, решили с отцом Платоном остаться еще на один день в Дивееве.

Вечером после осмотра всех монастырских достопримечательностей, особенно кладбища, где похоронены и Мантуровы, и 19-лет-няя Мария-Марфа, и другие насельницы, известные по «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря» митрополита Серафима (Чичагова), мы с отцом Платоном с четками в руках начали выполнять «правило» преподобного Серафима и трижды обошли тихо по Канавке вокруг монастыря.

Я предполагал испросить себе после обхода многое как из области духовной, так и материальной.

Но когда, выполнив в конце третьего обхода Канавки все правило, я захотел высказать свои сердечные желания, со мной, очевидно, по великой милости преподобного Серафима, произошло чудесное явление. Меня вдруг охватила совершенно особенная духовная тихая, теплая и благоуханная радость несомненное убеждение всем существом в существовании Божием и в совершенно реальном с Ним молитвенном общении. И вот для меня стало очевидным и ясным, что всякая просьба о чем-нибудь земном будет равносильна молитве: Господи, отойди от меня и лиши меня Твоего чудного дара...

И я внутренне горячо обратился к Господу: «Господи, не давай мне ничего, отними от меня все земное благополучие, только не лишай меня радости общения с Тобой или, если это невозможно сохранить навсегда в нашей жизни, дай мне память сердечную, дай мне возможность сохранить до смерти воспоминание об этой настоящей блаженной минуте ощущения Твоего Святого Духа!»

На другой день мы пошли с отцом Платоном в Саров. Приложились к мощам преподобного Серафима с большим волнением, с духовным страхом и благоговением. Я чувствовал, что духовно родился вчера в Дивееве. Все стало внутри по-новому. Прежде я не понимал такой простой истины, что духовное от душевного отличается больше, чем душевное от телесного. А теперь я это хорошо понял.

Внутри, в глубине души моей, было тихо, спокойно, радостно. Внешние чудеса у раки преподобного Серафима, происходившие у меня на глазах, не поражали. Все это казалось простым и естественным.

Исцелился у мощей сухоногий мальчик, исцелилась душевнобольная; все это так и должно было быть.

У мощей преподобного Серафима постоянно стоял старый монах. Он уже много лет занимал эту должность – стоял при мощах и освящал образки и крестики.

Один мой друг, много лет тому назад бывший в Сарове, рассказал мне о следующем случае. Подходя в очереди к мощам Преподобного и держа в руках маленький образок для освящения, он заметил, что старый монах по имени Исаакий брал образки, клал их попеременно на лоб и на грудь Преподобного и затем возвращал назад; иногда, если образа были большие, на них ставилась печать: «Освящена на мощах преподобного Серафима Саровского».

Мой друг, инженер по профессии, подумал про себя: «Как же это так? Ведь освящать образа надо бы святой водой!» Но ничего не сказал и, подойдя к старцу, молча подал свой образок. Тогда монах вдруг остановился на секунду в своем движении, как бы в нерешительности, и не положил образок ни на лоб, ни на грудь преподобного Серафима, но попросил одного из послушников принести святой воды и окропил ею образок. Очевидно, старец был прозорливец и читал мысли.

Глядя на этого старца, я вспомнил рассказ моего друга, который впоследствии принял иерейский сан.

В Сарове мы побывали в Ближней и Дальней пустыньках, осмотрели колодцы, вырытые преподобным Серафимом, выкупались в святом источнике целебной воды, повидали под стеклом камень, на котором Саровский подвижник молился 1000 ночей и дней, и многое другое.

Повидали мы и одну старую монахиню, которая рассказала нам, что в 1903 году при открытии мощей преподобного Серафима она присутствовала при передаче государю-императору Николаю ІІ письма преподобного Серафима (адресованного «четвертому государю, который сюда приедет»). Письмо хранилось в Саровском монастыре в течение четырех царствований. Государь был глубоко взволнован, когда прочитал это письмо. О содержании послания никому ничего не известно. Рассказ монахини меня весьма поразил, ибо никогда и нигде я об этом факте не слышал.

Нам с отцом Платоном очень захотелось получить хоть крошечную песчинку от камня, на котором преподобный Серафим молился, но нам сказали, что если бы каждому посетителю Сарова давалось по песчинке, то камня давно бы уже не было.

Отец Платон предложил мне пойти с ним в глубину леса и помолиться преподобному Серафиму, чтобы он послал нам песчинку от его камня.

Как дети, с твердой верой, что наша молитва будет услышана, мы встали на колени и помолились. Наша молитва вскоре же была услышана. Не прошло и получаса, как, блуждая по лесу, мы остановились около большого деревянного креста, каких в Тамбовской губернии было очень много в лесах, в полях, на дорогах. Крест этот был разрисован красками одной монахиней, изобразившей Спасителя. Монахиня доканчивала работу, когда мы подошли к ней и поздоровались.

– Как ваше имя, матушка?

– Варвара, – отвечала она.

– Как хорошо вы пишете! сказал Я.

– Нет, не очень, – скромно произнесла мать Варвара, – это не моя специальность, я – миниатюристка. Вот иногда некоторые архиереи получали кусочки камня преподобного Серафима, с ноготок величиной, так вот я на таком камушке писала лики угодника.

– Матушка! – воскликнул отец Платон. – А вот мы так хотели бы получить хоть песчинки от этого камня!

Монахиня пристально на нас посмотрела и сказала:

– Как величайшую святыню я берегу несколько песчинок от святого камня... Эти песчинки остались у меня после шлифовки камушков, на которых я писала образки. Но эти песчинки хранятся у моих родных, далеко, семьдесят километров отсюда. Может быть, вы дадите мне свои адреса, и я пришлю вам эти песчинки почтой?

У меня оказалось два конверта с марками. Я написал свой, ленинградский, отец Платон – московский адрес, приписал «заказное» и подал матушке Варваре. (Через две недели по возвращении домой я получил по почте несколько этих песчинок, как и обещала мать Варвара, с которой мне пришлось встретиться в Саровском лесу при таких странных обстоятельствах.)

В течение последующих двух дней мы побывали в замечательной иконописной художественной мастерской, побеседовали со многими старыми иноками и инокинями, погуляли по густому лесу с огромными, в два обхвата, соснами, подышали «ладаном Саровских сосен», как выразился о благоухании Сарова один русский поэт – Клюев.

Я решил приобрести маленький серебряный образок с изображением на одной стороне лика Божией Матери «Умиление», а на другой – преподобного Серафима, чтобы носить на шее всю жизнь. Но, к сожалению, такой иконки, обычно в большом количестве имеющейся в монастыре, в данное время не было. Этим обстоятельством я был весьма огорчен, но отец Платон сказал мне: «Помолитесь, чтобы преподобный Серафим послал вам эту иконку».

Снова с детской верой мы с отцом Платоном просили Преподобного послать мне этот образок (мой спутник таковой уже имел).

Ну, теперь, по приезде домой, вы обязательно получите эту иконку, – сказал мне убежденно отец Платон. Вам или подарит ее кто-нибудь, или вы купите ее!

Духовно напитавшись в Сарове и Дивееве, мы отправились обратно в Арзамас.

В Саров принято приходить из Арзамаса пешком за 70 верст. «Надо тому лапоточки сносить, кто ко мне в гости идет», говаривал преподобный Серафим. Поэтому почти все богомольцы приходили в Саров пешком. Впрочем, обратно обычно уезжали на телегах, в которых помещалось по десять человек, по рублю с головы. Но условие поездки было такое, чтобы сразу всем десятерым не сидеть, а сменяться по очереди, идя часть пути пешком.

Мы с отцом Платоном так и поехали. Последнюю ночь в Сарове я почти не спал, а слушал, как били башенные часы. Они били ежеминутно один раз тонким колокольчиком, затем четверти несколько большим и, наконец, часы били уже большим колоколом...

По пути в Арзамас мы заметили впереди нас другую телегу, нанятую тоже десятком пассажиров. Среди этих последних наше внимание привлекли две женские фигуры: молодой схимонахини и ее спутницы, сестры милосердия в белой косынке.

Сестра милосердия часто присаживалась на телегу, хотя была крепкой краснощекой женщиной. Схимонахиня же, бледная, хрупкая, крайне болезненная на вид, шла бодро и ни разу не присела на телегу.

Мы заинтересовались этими богомолками, нагнали сестру милосердия и разговорились с нею.

Узнав, что я врач, сестра милосердия спросила меня: «Объясни-те мне, доктор, как понять следующий случай». И она рассказала мне, что ее родственница, молодая монашка Смоленского монастыря Вероника, была больна туберкулезом легких в последней стадии. Врачи приговорили ее к смерти через две-три недели. Тогда она умолила дать ей схиму, а затем отвезти к мощам преподобного Серафима. Едва живую ее привезли в отдельном купе поезда и затем на телеге в Саров.

Приложившись к мощам преподобного Серафима, матушка Вероника почувствовала себя исцеленной и сказала: «Прости меня, преподобный Серафим, что я не могла к тебе прийти пешком и сносить лапоточки, но зато теперь обратно в Арзамас я не поеду, а пойду пешком семьдесят километров». И вот она идет.

Я ответил, что я не только врач, но еще и верующий православный христианин, а потому понимаю этот факт как несомненное чудо, сотворенное преподобным Серафимом. Через три года после этого события, находясь за свои религиозные убеждения в со-ловецком концлагере, я встретился там с епископом Илларионом из Смоленска, который мне поведал, что матушка Вероника до 1929 года, когда он был оттуда увезен, оставалась жива и об ее чудесном исцелении знают многие верующие в Смоленском крае.

По дороге в Арзамас мы с отцом Платоном заехали к отцу Алексею, священнику в селе Ореховцы, и провели с ним в духовной беседе незабываемый час, пока отдыхали лошади.

В Арзамасе я распрощался с отцом Платоном: он поехал в Москву, а я зашел к своей новой знакомой сторожихе Софийского собора Ксении Дмитриевне.

Я возвратил ей ее посох, поблагодарил за все, по душам побеседовал с нею.

– Уж не знаю, что вам на память-то подарить, – сказала Ксения Дмитриевна и на минутку задумалась. – Да вот что! Я-то найду в Сарове такой образок, а вы-то уж вряд ли в Ленинграде достанете. – И она сняла со своей шеи маленький серебряный образочек и показала мне. Вы не имеете такой иконки?

Я посмотрел и обомлел: это был образок с изображением Божией Матери «Умиление» и преподобного Серафима. Это была та иконка, о получении которой я вместе с отцом Платоном молился накануне в лесу.

– Эта иконка, – объяснила мне Ксения Дмитриевна, надевая ее на меня, – лежала на лбу и на груди преподобного Серафима в день открытия его мощей в 1903 году.

Я уехал домой, и с тех пор вот уже 25 с лишним лет эта иконка постоянно со мной. Дай Бог, чтобы и в могилу мне пойти с нею.

Надеюсь на это крепко.

Вся моя жизнь после моего паломничества в Саровскую пустынь изменилась. Господь отнял от меня, по моей молитве на Канавке, все блага земные, но сохранил навсегда память о той минуте, когда, по безграничному милосердию Своему, по милости Пресвятой Богородицы и по молитвам преподобного Серафима, я, грешный, совершенно незаслуженно сподобился пережить тихое, радостное, благое и благоуханное веяние Святого Духа Господня.

Самарканд, 1 октября 1971 г.

Дорогой батюшка!

Вы, наверное, недоумеваете по поводу столь долгого отсутствия от меня сообщений о моей поездке в Дивеево. В общих чертах Вам, вероятно, уже известно о ней от Павла Ивановича.

Дело в том, что в Дивееве я изрядно простудился и, отправляясь в Самарканд, повез и свое гриппозное состояние, от которого никак не могу освободиться до сих пор. Общее недомогание и страшная головная боль заставляют меня то и дело «прикладываться к подушке», так что я до сих пор даже не был в городе, хотя все же два раза служил всенощную и литургию и два раза сослужил настоятелю храма великомученика Георгия отцу Серафиму.

Отдыхается мне хорошо, так как меня окружили необыкновенной заботой, что меня страшно стесняет, и если бы не недомогание, которое заставляет меня по большей части сидеть дома, то отпуск мой и отдых, благодаря теплой погоде, можно было бы считать удачным.

Но на все воля Божия, и если нужно, чтобы в этом году я отдохнул менее, чем в прошлом, то да будет так, как пожелает Господь.

Теперь о поездке в Дивеево.

Началось все необыкновенно и чудесно, так же, как и закончилось, – чудесным участием батюшки Серафима. От начала поездки и до обратного возвращения Преподобный батюшка сам будто за руку нас вел, ни на минуту не оставляя, и немедленно рассеивал все недоумения и могущие произойти от них огорчения.

Мой духовный сын Анатолий²⁶, будучи у меня как-то, с огорчением пожаловался на то, что отпуск у него прошел бестолково. «Мне, – сказал он, хотелось куда-нибудь съездить помолиться, но осталась одна неделя, и теперь уже некогда ехать, да и некуда». На что я ему предложил: «Я на несколько дней еду в Дивеево. Поедем со мной». Он с радостью согласился и уехал искать Павла Ивановича. Однако утром в день отъезда он вдруг вновь приехал ко мне и поинтересовался, когда мы уезжаем. На мой вопрос, взял ли он билет и едет ли с нами, Анатолий ответил, что он хочет ехать, хотя дома неприятности, но билета у него еще нет. «Что же ты медлишь, сказал я ему, ведь поезд уходит сегодня вечером, билеты у меня с Павлом Ивановичем уже в кармане, три дня как приобретены». Он уехал, оставив меня в беспокойстве: как он будет доставать билет, где мы встретимся, не разойдемся ли в дороге и где он нас или мы его будем искать на незнакомой нам железнодорожной станции?

Накануне отъезда ко мне пришла наша сходненская дивеевская мать Антония и, между прочим, спросила, есть ли у меня адрес.

Я сказал, что Алла мне его написала, но, чтобы никого не затруднять встречей, о своем приезде я никого не известил. Уходя от нас, мать Антония между делом бросила: «Вы, когда будете ехать на автобусе, попросите остановить на Калгановке».

Распростившись с домашними, в сопровождении Л. и К., после напутственного молебна я уехал со Сходни и только в Москве, сидя на вокзале в ожидании посадки, обнаружил, что оставил записку с адресом у себя на столе. Охватившее меня беспокойство немного рассеялось, когда я, подойдя к своему вагону, увидел Анатолия. «А где же едешь ты?» – догадался я его спросить уже в вагоне. «Как где? Вот мое место». Оказывается, уехав от меня в 11–12 часов дня, Анатолий пошел в железнодорожную кассу. Кассирша неожиданно спросила: «Может быть, вы возьмете купейный билет?» Он согласился. Оказалось, что это был билет на четвертое место в нашем купе. Так Преподобный сам рассеял первую причину моего беспокойства.

Выехали из Москвы в проливной дождь. В такой же проливной дождь вышли мы из вагона на ст. Арзамас и, прождавши автобуса час или полтора, в такой же проливной дождь добрались до Дивеева. В автобусе сидевший впереди мужчина спросил: «Отец, куда едешь?»

– В Дивеево, – ответил я ему.

– А к кому?

– К родственникам.

– А где живут они?

Ни улицы, ни фамилии сестры Анны Петровны я не мог вспомнить, и потому назвал фамилию Дивской.

– Что-то я не знаю такой. А где все-таки она живет?

– Да на Калгановке, – вспомнил я наконец наименование места, где, по словам матушки Антонии, мы должны были сойти. (Такой допрос, учиненный батюшке в автобусе: куда? к кому? не простое любопытство. В нескольких километрах от Дивеева начиналась запретная зона с несколькими рядами колючей проволоки, охраняемая войсками КГБ. Внутри этой зоны и находился «Арза-мас-16» – бывшая Саровская пустынь, превращенная в атомный центр. «Всевидящее око и всеслышащее ухо» прощупывало каждого едущего в этом направлении, в особенности в Дивеево. Вопрос: «Отец, куда едешь?» – был вызван внешним видом батюшки, согласно пословице: «Попа и в рогожке узнаешь». Местные власти не столько охотились за шпионами, сколько за попами, приезжающими к дивеевским сестрам, которых сколько ни преследовали, ни гнали, ни ссылали, но так и не смогли «выкорчевать» из той земли, по которой, по словам прп. Серафима, ходила Сама Матерь Божия. – Прим. А. А.)

Вышли мы из автобуса на остановке. Только что кончился дождь. Куда идти? Кого искать? Кроме смутного наименования улицы да номера двадцать дома, в моей памяти ничего не сохранилось. Поэтому решили идти на почту, узнать, есть ли здесь улицы под названием Лесная или Зеленая. Прошли довольно длинное расстояние, но почты не нашли. Идет навстречу какая-то старушка.

– Матушка, как нам пройти на Калгановку?

– Это Вертьяново, что ли? – услышал я наконец знакомое слово. Да вот сейчас поверни на мост, это и будет.

– А что, матушка, есть ли там Зеленая или Лесная улицы? – спросил я ее вновь.

– Лесная или Зеленая... – задумчиво спросила она, – а кого вы ищете-то?

– Лакову, – вспомнил я одну фамилию из записки Аллы, которую я оставил дома.

– Что-то не знаю такой... Да погоди, я сейчас спрошу. – И, подозвав к себе женщину, спросила: «Ты не знаешь ли, вот ищут Лакову в Вертьяново?»

– А где она живет? – спросила новая собеседница.

– Да видите ли, – ответил я ей, – знаю только, что живет она в доме номер шестнадцать или двадцать по Зеленой или по Лесной улице.

– Идемте, я как раз иду туда, но что-то я не знаю такой улицы... «Послушай, – обратилась она к идущему навстречу нам мужчине, – в Вертьяново есть Лесная или Зеленая улицы?» – «Лесная есть, вот перейдешь мост, так сразу направо это и есть Лесная». Отойдя от него, наша новая провожатая спросила:

– А какой дом-то? Вы знаете или нет?

Я опять назвал 16-й и 20-й номера.

– Да вы к монашкам что ли идете? Они тут живут рядом в двух домах.

Как камень какой сняли с меня эти слова нашей провожатой, так как я в душе очень волновался за своих спутников, чувствуя свою вину перед ними благодаря своей забывчивости. Узкий, грязный переулок с домами, двумя параллельными рядами поднимающимися в гору, без надписи о его наименовании и с еле заметными номерами, чуть не повернул наш путь обратно, так как плотник, тесавший бревна, на мой вопрос: «Лесная ли это улица?» ответил: «Не знаю». Однако на тревогу моих спутников я сказал: «Пойдем дальше. Посмотрим, что дадут нам дома номер 16 или 20, если только эти номера имеются». Анатолию я сказал, чтобы он смотрел на номера домов, так как у него зрение лучше, чем у меня и П. И. Остановившись, Анатолий указал на дом, стоящий на противоположной стороне, и говорит: «Вот номер 15».

– Да что ты смотришь на ту сторону! Нам нужен номер 16 или 20.

И не успел я сказать этих слов, как услышал голос Анны Петровны:

– Господи, да как же это вы не предупредили, ведь мы бы вас встретили! Да как же вы и нашли-то нас?

– Преподобный привел нас к вам, – ответил я ей и другим в домике, куда мы вошли.

Все, что было привезено мною съедобного, было сейчас же распаковано, а в это время нам собрали поесть. Из 20-го дома пришла Лакова, как оказалось впоследствии, духовная дочь о. Н. из... (отца Наума из Троице-Сергиевой Лавры. Прим. А. А.), присланная им для ухода за больными сиротами Преподобного. После обеда нас всех взяла Мария (имя Лаковой в постриге) и уложила спать в отдельной келейке, специально устроенной, как она сказала, для батюшек.

Сестра А. П. Евгения (в монашестве Мария) живет в доме номер 16. Ее обязанность готовить и кормить всех и здесь живущих, и приезжающих. Мария (Лакова) живет в доме номер 20, на ней обеспечение ночлегом гостей.

После ужина, за чаем, я подарил им снимок с портрета Преподобного (как я рассказывал выше, у о. Иоанна Потапова висел на стене живописный портрет преподобного Серафима, написанный еще при его жизни неизвестным художником. Прим. А. А.) и показал им Вашу фотокарточку. Они были все так рады увидеть Ваш фотоснимок, очень умилились, целовали Вашу карточку, вспоминали Вас и Н. Н., вспоминали, каким Вы были молодым, как Вы постарели и изменились; как будто время не коснулось их самих и не оставило следов на их лицах и не согнуло их некогда прямых, вероятно, фигур. В этот момент они как будто снова помолодели и с детской наивностью удивлялись: «Какой же старенький стал батюшка о. Иоанн!»

Был намечен план, по которому я должен посетить во вторник дер. Ломасово, чтобы причастить живущую там М., в монашестве Мастридию. Они считают ее прозорливой и блаженной; в среду мы должны были пойти на источник, оттуда в Осиновку, а Дивеево и Козеваново оставили на четверг.

Во вторник мы втроем в сопровождении Анны Петровны и Марии от о. Н. отправились в Ломасово с целью закончить там все в один день, а на следующий ехать в Осиновку. Однако оказалось, что живущих в Ломасове никто не предупредил о нашем приезде, и нам пришлось там заночевать.

Едва мы успели войти в сени, как нам навстречу распахнулась дверь и послышались радостные возгласы: «Господи, помилуй. Господи, помилуй», причем слова разобрать было почти невозможно, их произносила стоявшая около кровати матушка с одутловатым лицом. Она низко кланялась, крестилась, и не успел я переступить порог комнаты, как она первой подошла под благословение. Послышались голоса: «Ишь, как обрадовалась-то, а то лежала». Ею оказалась больная Машенька (в монашестве Мастридия). Когда она находилась в заключении, ей очень сильно сдавили горло, что привело к его параличу, а раньше она пела в монастырском хоре. Она так бурно выражала свою радость по поводу нашего прихода, что непрестанно вставала с постели, на которой сидела, и просила благословения. Если кто-нибудь из вновь приходящих, а в избу входили все новые лица подходил под благословение, то и Машенька тут же протягивала свои руки. Это было так необыкновенно трогательно, что и сейчас при воспоминании о ней у меня текут слезы.

Пришлось нескольким отказать в крещении, так как я не взял с собой миро. По этой же причине я отказал и в миропомазании крещеным бабушкам, и несколько женщин попросили дать им молитву с тем, чтобы утром на следующий день причаститься. Пришла женщина с просьбой причастить больную мать, а за ней вторая с той же просьбой. Этим просительницам я назначил время на четыре часа утра, а всем остальным на шесть часов с тем, чтобы первым автобусом ехать до Сатиса, а оттуда до источника четыре километра пешего хода.

Меня оставили ночевать в этом доме, а моих спутников – П. И. и Анатолия отправили в дом напротив. В половине четвертого утра в среду за мной уже пришли, и я направился к больной. Причастил умирающую и заодно трех ребят, которых хозяйка подняла с постели. Затем хозяйка повела меня к больному мужчине. Когда я его причащал, женщина сказала мне, что еще один мужчина просит причастить его мать, я пошел туда и причастил старушку, отказавшись, однако, от соборования, так как надо было торопиться к автобусу. Вернувшись в дом Машеньки, я застал там человек девять и в том числе Машеньку, одетую в белую рясу и апостольник, да такую сияющую, что вся комната как будто освещалась сиянием от ее лица.

После общей исповеди я причастил двух взрослых и двух детей, отказавши в причастии двум другим, так как они хотя и крещены, но миропомазаны не были. Преподавши Святые Тайны Машеньке, мы увидели, что она вдруг сделалась как мертвая, и ее уложили на кровать. Лицо бледное, глаза закрыты со скрещенными руками на груди, в белом апостольнике Машенька действительно казалась умершей. Но это только казалось; выяснилось, что у нее так бывает всегда, поскольку пища застревает на полпути в парализованном горле. Я очень беспокоился и потому несколько раз подходил к ней узнавать, прошла ли у нее Святыня. Наконец она сумела проглотить, и я успокоился. Эта Машенька замечательна вот чем: Мария Лакова была прислана сюда о. Н. для ухода за одной старушкой. Похоронивши старушку, она взяла к себе из дер. Елизарово 95-летнюю Вареньку (в монашестве Агнию), которая осталась одна после смерти своей товарки Агриппины. Эта Варенька в монастыре была шорницей и, поселившись в дер. Елизарово после разгона монашек в доме племянницы своей товарки, стала работать в колхозе и очень долго заработанным хлебом и овощами подкармливала оставшихся без крова и пищи стариц обители. Когда силы ее стали убывать, им стал помогать племянник Агриппины. Так прожила она до Пасхи, а на Пасху Агриппина скончалась, и хотя племянник умершей предложил Вареньке жить в его доме, сколько она пожелает, она благоразумно решила принять предложение Марии Лаковой перейти к ней на жительство в Дивеево.

Сама Мария имеет свою комнату в Москве, получает пенсию 100 рублей. Имея благословение о. Н., она взялась хлопотать об открытии церкви. Смелая, энергичная, она вот уже второй год обивает пороги чиновников; добилась получения положительного решения от Косыгина, но местные власти никак не разрешали открыть церковь и несколько раз грозили выселить надоедливую просительницу из Дивеева. Так вот, когда Мария начинала хлопоты, то она неоднократно спрашивала Машеньку: «Разрешат или нет?», на что Машенька неизменно отвечала: «Трудно, трудно». В этом же году она стала говорить: «Откроют, откроют», и при этом утвердительно осеняла себя крестным знамением. На мои неоднократные вопросы на эту тему она также неизменно отвечала: «Откроют, откроют, скоро откроют», и кланялась, протягивая руки для благословения, пела, еле-еле выговаривая слова своим парализованным голосом: «Господи, помилуй. Господи, помилуй».

Последний раз, кажется в марте месяце, Марию вызвали в горсовет (в сельсовет прим. А. А.) и после многих уговоров и угроз наконец спросили: «Ну а какую же церковь вам отдать?» На это она ответила: «А какую дадите». «Потребуются средства на ремонт», возразили ей. «Это не ваша забота. Деньги наши, а материал продадите нам вы. Мы согласны на простой дом, только дайте разрешение». Разговор был в марте, а в конце августа Марии сообщили, что 28 сентября ее вызовут на заседание сельсовета. Что будет дальше и состоялся ли вызов, не знаю. Может быть, Вам уже известно что-нибудь об этом? (Молитвенный дом в честь Казанской иконы Божией Матери на окраине Дивеевского села был открыт только в середине 80-х годов. – Прим. А. А.)

В Машеньке заметно много смирения. Когда я, благословляя, поцеловал ее в голову, она вдруг сказала: «Нельзя, нельзя целовать голову, она грешная; тебе нельзя целовать, а вот мне можно твою голову целовать». На это я ей ответил: «Ну, раз тебе можно, то ты и целуй, только впредь перекрести меня». Она подумала, перекрестила мою голову, поцеловала и вновь сказала: «Грех мою голову целовать, а твою можно», и снова перекрестила меня, поцеловала в голову и запела свое «Господи, помилуй» с глубокими поклонами и ежеминутными протягиваниями рук для принятия благословения. Не знаю, как на моих спутников, но на меня эта Машенька произвела большое впечатление.

Забыл еще сказать, дорогой батюшка, что дорога в день нашего приезда в Дивеево была совершенно непроходима, так что мы едва добрались до цели нашего путешествия. Но во вторник она совершенно просохла, с неба лились яркие лучи солнца, ласково согревавшие нас во все дни, пока мы ходили по земле, где некогда ступали ножки прп. батюшки Серафима.

Когда мы закончили в Ломасове дела, автобус до Сатиса, откуда мы собирались пешком добираться до источника, уже ушел; поэтому мы остались завтракать, а затем под молитвенные пожелания, благодарные возгласы любви и просьбы приезжать еще отправились до Сатиса пешком.

Я, правда, не заметил, в котором часу мы вышли из Ломасова, но Анатолий и П. И. уверяют, что мы шли три часа, поэтому расстояние от Ломасова до Сатиса, вопреки мнению местных жителей, составляет не семь, а девять или более километров. Нам предстояло пройти еще четыре километра до источника и обратно до Сатиса с тем, чтобы поспеть в Осиповку к 12 часам, а мы в 11 часов только прибыли в Сатис. Нужно сказать, что если бы я был один или даже с П. И., то ничего не смог бы там сделать. Анатолий в основном освободил меня от очень тяжелого портфеля, в котором лежали Евангелие, крест, подрясник, требник, книга молебных пений, облачение, свечи и еще кое-что. Кроме моего портфеля, он нес свой и бидоны для воды. У П. И. была сумка, у Марии и Α. Π. свои ноши, так что если бы не их помощь, то я не смог бы пройти пешком такое большое расстояние, а если бы и смог, то делать что-либо был бы уже не в состоянии.

Надо думать, что соизволение батюшки Серафима о помощи и причастии своих сироток было так велико, что в последний момент он послал мне такую подмогу в лице Анатолия.

Все мои спутники оказались заядлыми грибниками, и потому по дороге к источнику Анатолий и женщины почти доверху набили свои портфели и сумки грибами, преимущественно опятами.

Я же нагрузил их дополнительно еще шляпками красных мухоморов для растирания, которых никто из Подмосковья мне привезти не смог. Думаю, что и это не без промысла.

Мария сказала, что она поведет нас на гору, с которой можно увидеть Саров. Наконец мы подошли к этому месту. Справа течет река Сатис, а по левую сторону от нашего пути тянется, вероятно, бывший (правый) берег обмелевшей реки, очень высокий, почти отвесный и поросший лесом. Наверху тракторами валили лес, бульдозеры снимали верхний слой чернозема, а экскаваторы нагружали машины желтым, золотистого цвета песком, вероятно, для строительства в городе, а может быть, и в самом Сарове. С трудом, цепляясь за сучья и стволы поваленных деревьев, хватаясь за пни и кустарники, мы взобрались наверх и увидели искусственно насыпанный холм, откуда открывался необычайно красивый вид. Пока я на него взбирался, то готовился увидеть либо картину полного разрушения, либо одни верхушки полуразрушенных зданий бывшего монастыря, основания которых скрыты от посторонних взоров густо поросшим лесом на левом берегу Сатиса.

Каково же было мое удивление и как-то по-особенному сжалось сердце, не то от радости, не то от сожаления, когда моему взору предстала как на ладони панорама Саровской обители. Прямо передо мной возвышалась колокольня вся белая, стройная, как невеста, видимо, недавно отремонтированная (говорят, даже часы на ней вновь установлены и не только показывают, но и отбивают время). Налево от колокольни, также вся белая, возвышается церковь, и около нее, насколько я мог разглядеть, двухэтажное здание. Еще левее вдали виднеются другие здания и среди них храм. Все они имеют очень опрятный вид. Вправо от колокольни расположен однокупольный храм, а рядом с ним другой, причем оба выглядят заброшенными, крыши проржавели и не крашены. Вероятно, их используют (если только используют) под какие-ни-будь хозяйственные нужды. Долго задерживаться на этом холме нам показалось небезопасным, так как механик трактора, остановив машину как раз напротив нас, стал подавать частые свистки. Мы поспешили покинуть свой наблюдательный пост и, спустившись с трудом вниз, двинулись в обратный путь к ближайшему источнику, который вытекал из-под правого обрывистого берега реки Сатис. Из водосборного ящика, углубленного в землю не более чем на 15–20 см, текла едва заметная струйка мутной воды, и потому мы, омочив руки и лица, отправились к другому источнику на левом берегу реки.

Для того чтобы попасть к нему, нужно перейти реку вброд. Не без тревоги думал я о том, как переход босиком через холодную реку подействует на мой радикулит. Ведь я не могу даже ступить босой ногой на крашеный пол без того, чтобы не было осложнения. Первыми разулись женщины, за ними вброд пустились остальные, в том числе и я, засучив брюки выше колен. Вода оказалась настолько теплой, что переход получился довольно приятным. Выйдя на берег, мы оказались на земле, собственно, самого Саровского монастыря, по которой 150 лет тому назад, несомненно, хаживал сам Преподобный. Пройдя не более двухсот метров по поляне, мы вновь оказались на левом обрывистом берегу той самой реки, а внизу весело журчал, перекатываясь по камешкам, быстрый ручей с чистой, как слеза, водой. Первым делом мы наполнили нашу посуду водой, потом в сильной и холодной как лед струе воды каждый смочил голову, грудь, шею, омыл руки и ноги. Пособирали «снитку» (оказавшуюся вовсе не сниткой) и пошли в обратный путь.

Пока мы проделывали водную процедуру, Мария рассказала нам, что здесь еще недавно проходила зона ограждения монастыря, удаленная от пустыньки Преподобного не более чем на 400–500 метров. Ранее на этом месте никакого источника не было. Однажды в начале весны начальник осматривал ограждения и, проходя недалеко от караульной вышки, увидел идущего впереди себя старца с посохом, который подошел к месту, где теперь бьет источник воды, ударил посохом в землю и стал невидимым. После этого ограждение зоны было отнесено вглубь территории монастыря на 40–50 метров. Немым свидетелем того, что здесь проходила зона ограждения, служит сохранившийся столб с остатками колючей проволоки. Этот столб стоит в 15–20 метрах от чудесно возникшего источника. Возвращались мы обратно в приподнятом настроении и очень сожалели, что не захватили с источника камешков. Вдруг посередине реки А. П. поскользнулась, уронила бидон в реку, а когда нагибалась, чтобы поймать его, и сама упала в воду. Мария, уже успевшая обуться, быстро скинула туфли, выхватила бидон из рук растерявшейся А. П. и со словами: «Видимо, Преподобный хочет, чтобы вы захватили с собой и камешки из его источника» побежала в обратном направлении. Вскоре она вернулась с полным бидоном воды и горстью камешков со дна источника.

Нужно было поспешить в Сатис, чтобы успеть на автобус, следовавший до Осиновки. Причем мы решили, что так как П. И. и Анатолий, взяв на себя обязанности носильщиков, очень устали, то они поедут домой, а я с женщинами сойду в Осиновке, чтобы удовлетворить нужды живущих там, о чем их уже предупредили. Но спутников моих обуяла грибная лихорадка. Они не могли пройти мимо необыкновенно больших семейств опят, которые так соблазнительно смотрели на грибников и словно просили: «Ну пожалуйста, не оставляйте нас расти без пользы, возьмите нас с собой». Отзывчивые сердца моих спутников не могли не откликнуться, а потому они набили и портфели (кроме моего, который был и без того страшно тяжелым), и сумки, так что, придя наконец в Сатис, мы немного подождали и все поехали в Осиновку.

На часах было четыре, а встреча назначалась на час. Подъезжая к остановке, мы увидели старушек, уже разбредавшихся по домам. Видимо, они потеряли всякую надежду на наш приезд, но, увидев нас, быстро вернулись. Оказалось, у них все было приготовлено для соборования. Несмотря на усталость, отказаться я не мог. Мария с Анной П. ушли подготовить слепую, неподвижно лежащую старицу, а я начал совершать Таинство. На мое счастье, подошла одна певчая из деревенских (она пела в Казанской церкви) и стала мне помогать. Все было закончено через два часа. Я соборовал и причастил семь человек, дал молитву трем женщинам, а потом причастил трех малышей. Нужно было торопиться на автобус. Больная старушка, к которой пошли мои спутницы, причащаться отказалась, так как ее никто не предупредил, и она не приготовилась. Отказавшись от чая, мы пошли к остановке. Там уже стояли люди. Через некоторое время мы заметили, что они уходят, решив, видимо, что автобуса больше не будет. За ними двинулись и мы. И тут мимо нас промчался сначала один автобус, а через некоторое время и второй. Не отреагировав на наши знаки, водитель затормозил далеко впереди, чтобы забрать другую группу людей; из последних сил мы побежали, размахивая руками, что-то крича, стараясь обратить на себя внимание водителя. На этот раз Преподобный помог нам, и мы через двадцать минут вышли на остановке в Дивееве.

С трудом волоча ноги, добрались мы до дома. На улице уже смеркалось. Войдя в полутемную комнату (электричества нет), освещаемую керосиновой лампой да несколькими восковыми свечами, мы нашли там новых гостей: за столом сидел длинноволосый и бородатый о. Иерод из Загорска В-т. На мое приветствие он ответил еле заметным жестом. Его спутник, молодой человек (диакон Аний владыки П.), с женой и свояченицей подошли под благословение. Оказалось, они приехали на один день, чтобы сходить к источнику. Это означало, что бедной Марии, которая прошла с нами не менее семнадцати километров, на следующее утро придется повторить поход. Анатолий с П. И. успели отдохнуть часа полтора, а хозяйки в это время нажарили грибов и угостили нас. Отправляясь спать, уговорились: четверо новых гостей в сопровождении Марии в четыре часа утра идут на Канавку, а оттуда едут в Сатис и на источник. Мы же втроем в сопровождении А. П. и Анны (присланной о. Н. в помощь Марии) в пять часов отправимся на Канавку, а затем в дер. Казеваново, чтобы причастить 105-летнюю монахиню Протасию и 85-летнюю монахиню Татьяну. Расстояние в четыре километра нам показалось значительно длиннее, вероятно, потому, что «гак» в русской мере почти превышает ту меру, к которой прибавляется.

Дело было в четверг последний, по моим расчетам, день нашего пребывания на земле Преподобного, а нам предстояло, кроме дер. Казеваново, посетить слепую певчую Казанской церкви и обслужить тех, к кому мы приехали. Отправились мы на Канавку в пять часов утра, прошли по сохранившейся ее части, причем я успел прочитать, отсчитывая по четкам, неполную сотницу (примерно 70–80 раз) «Богородице Дево, радуйся...». Прошли мимо места, где стояли часовенки над могилками блаженных. Там нам указали склеп с пробитым сводом как на место погребения блаженной Параскевы (Саровская Пашенька), используемый местными жителями для свалки мусора и нечистот. Старый собор с разбитыми стеклами, проржавленной крышей используется под склад материалов. Колокольня ободранная, обезглавленная стоит как свидетель бесхозяйственности тех, кто берет на себя смелость именоваться истинными хозяевами народного имущества. В трапезной расположился клуб. В домике Прасковьи Ивановны живут. Постояли на месте погребения первоначальницы Александры, схимонахини Марфы и Елены Мантуровой. От могил и часовенок не осталось никакого следа, кроме чугунной плиты на могилке матушки Александры, которую оплели корни могучей березы, чудом укоренившейся на ней и чудом уцелевшей от разрушительного нашествия мирового зла. Две другие березы на могилках схимонахини Марфы и Елены спилены, а площадь вокруг здания (даже чугунная плита на могилке первоначальницы Александры) заасфальтирована. Лишь маленький уголок плиты выступает из-под асфальта, будто промыслом Божиим оставленный ради облегчения труда будущих поколений, которые возьмутся найти эти захоронения в день, когда, согласно предсказаниям Преподобного, придет время открытия святых мощей этих благодатных подвижниц.

Не берусь, дорогой батюшка, судить о других, но я при виде всей этой разрухи, осквернения и унижения святынь почувствовал великую высоту смирения и самоунижения самого Преподобного и его детища Дивеева во главе с дивными подвижницами, имеющими явить миру новое чудо красоты христианской веры в явлении святых своих мощей.

Новый собор, в свое время полностью подготовленный к освящению (за исключением заготовленного, но не уложенного пола), являет собою мерзость запустения. Стекла выбиты, дверей нет, входные ступени разрушены и поросли травой. Трава покрывает и желоба кровли, давно не видевшей краски. Кресты как на новом, так и на старом соборах отсутствуют, бетонные основания пола в одном месте с какой-то целью пробиты, открывая жуткую зияющую глубину подвального помещения. Нечего говорить, что стерты с лица земли могилки храмоздателя Феодора (в монашестве Серафима), его жены и дочери, а дом, где они жили, занят детским садом. Дом Мантурова, приобретенный у Анны Михайловны (жены Мантурова) дядей Алексея Петровича, снесен, и место пустует. (Тут мне необходимо внести некую поправку. Домик Мантурова с земельным участком в пятнадцать десятин не был приобретен моим дядей М. П. Арцыбушевым. По указанию преподобного Серафима, эта земля с домиком М. В. Мантурова после его кончины принадлежала монастырю. В 1912 году игумения монастыря Александра передала этот участок земли с домиком моему дедушке П. М. Арцыбушеву, а после его кончины в 1925 году он перешел по наследству его старшему сыну М. П. Арцыбушеву. В 1930 году М. П. Арцыбушев был расстрелян, а дом конфискован и разрушен. Прим. А. А.) Рядом стоит дом, в котором проживал священник (не помню его фамилии – не то Соколов, не то Светлов), у которого был сын диакон Николай. Этот Николай привез из родительского дома наш портрет Преподобного и оставил его покойной матушке Евгении, от нее же он чудесным образом оказался в Вашей комнате, восполняя коллекцию драгоценных реликвий, которых касались благодатные пальчики преподобного батюшки Серафима.

Дорога до Казеванова, даже сокращенная потому что часть ее, как я уже сказал, мы прошли полем, показалась нам значительно длиннее четырех километров, зато на краю деревни мы нашли домик, в котором проживает мать Татьяна, до пострига Паша. Она встречала нас на крыльце. Маленькая, худенькая, в стареньком платье, в рваной кацавейке и таких же башмаках, со сморщенным личиком, но дивными глазами, на голове шапочка в виде капора, как обыкновенно носят старые монахини, Татьяна скорее производила впечатление маленького гнома. Ей 85 лет. Оказывается, 12-летней девочкой она приведена была к матушке игумении, а та поначалу отказалась ее принять по причине малого роста. Но упорство девочки взяло верх, и она была оставлена в монастыре. Впоследствии она получила послушание петь на клиросе. После закрытия монастыря ее приютила сестра. Быстро сбегав в дом, Татьяна вернулась в апостольнике, с посохом и быстрым шагом повела нас к 105-летней матушке Протасии, тетка которой еще застала в живых преподобного Серафима.

Деревня оказалась очень длинной, и, пройдя около полутора километров, мы наконец подошли к дому, где жила матушка Протасия. По дороге мать Татьяна сказала, что ей хочется причастить одну больную женщину и девушку, страдающую умственной неполноценностью, поэтому по дороге она предупредила их, чтобы они ничего не ели. Войдя в дом, мы увидели матушку Протасию, сидящую возле стола. Около нее стояла молодая женщина и наливала чай: видимо, кормила монахиню. Семья в это время копала картофель. Увидев нас, хозяйка отставила чай и сказала старице: «Ну, тогда после поешь». Так как Татьяна сказала раньше, что приехал батюшка причастить Протасию. Протасия была с виду крепкой, крупного телосложения женщиной. Она сидела в кресле и по слабости ног не могла передвигаться без помощи. Безродную, в глубокой старости оставшуюся без крова и поддержки, ее приютили совершенно чужие люди и теперь с чистым сердцем делятся с ней плодами своих трудов.

Завидев нас, мать Протасия заявила, что причащаться не будет: «Я ждала вас вчера и готовилась, а сегодня я ничего не читала и не готовилась. Вы видите, что я живу у чужих людей, сама ем чужой хлеб, у меня ничего нет. Мне нечего вам дать. Денег у меня нет, и угостить вас мне нечем, что я могу вам дать? Я сама нищая. Вот люди покормят меня, и я сыта, а вам я ничего дать не могу. Нечего вам было и приезжать. Ни денег, ни угощения у меня нет».

Долго пришлось уговаривать мать Протасию, доказывая и объясняя, что нам ничего от нее не нужно, что мы сами дадим ей денег, что самая цель нашего приезда в том, чтобы преподать ей Святые Тайны, и никаких угощений нам не нужно. С трудом уговорили мы упрямицу согласиться с нашими доводами. В это время в избу вошел мужчина средних лет. Посмотрев на меня, он как-то нерешительно проговорил: «Мне бы бабу мою причастить, умирает она». Мать Татьяна на это ему ответила: «Да ведь она, чай, поела?» – «Какое там поела, с грустью в голосе ответил он ей. Она уже две недели ничего в рот не берет. Однако я сбегаю предупрежу». И он ушел.

Помолившись, я встал на колени поближе к креслу Протасии, так как она страдала глухотой. Рядом со мной опустилась на колени Татьяна, и я громким голосом прочитал положенное правило причащения больных и, продолжая стоять на коленях, прочитал для них благодарственные молитвы. Посоветовавшись с А. П., я дал матери Протасии двадцать рублей, а матери Татьяне десять, поскольку она пенсии не получает.

Отсюда мать Татьяна повела нас к «глупенькой». Девушке, которой на вид никак нельзя было дать больше двадцати, в действительности было 42 года, и она родилась больной. Родители ее, пока были живы, пытались лечить дочь. Два раза возили ее в Киев, но безуспешно. Теперь она живет у сестры, помогать по хозяйству не может, так как ничего не понимает. В ожидании нашего прихода ей не давали есть, так что она, по выражению сестры, немного «пошумела». Ни о какой исповеди речи быть не могло, и я причастил ее как младенца. От этой несчастной Веры (так зовут эту девушку) мы пошли к другой больной, о которой просила мать Татьяна. Причастивши ее, мы отправились в дом того мужчины, который просил нас у матушки Протасии.

В избе, прямо у входа, на кровати, отгороженной дощатой перегородкой, дабы не упасть, лежала женщина с изможденным лицом.

Едва мы вступили в избу, как явилась соседка с просьбой причастить больного, который готов был сам прийти. Им оказался мужчина с желтым одутловатым лицом, с опухшими руками. Он едва мог передвигать отекшие ноги и потому опирался на палку. Грудь его от одышки высоко вздымалась при каждом вздохе, и из нее раздавался какой-то свист. Я уже заканчивал молитвы, как меня вновь попросили задержаться, так как уже вели еще одну больную. Закончив с этими двумя, я спросил хозяина дома, как его имя.

– Степан, – ответил он.

– А по отчеству?

– Андреевич.

– Вот, – говорю я ему, – в каждом доме у вас иконы, лампадки горят, и у тебя тоже, а Богу-то ты молишься?

– Да когда как. Вот заболела она (при этом он указал на жену), так все на мне, батюшка, грешный я очень, вино пью. Бог и молитву-то мою, чай, не примет?

В это время больная поинтересовалась у мужа, кто позвал священника. «Так неужли кто? Я и позвал, с ноткой не то обиды, не то гордости в голосе ответил он. Я как увидел, что попы в деревню приехали, так и позвал...» И столько, дорогой батюшка, в его ответе умирающей жене, грубом по тону и форме, было скрытого от внешних взоров горя и обиды и, самое главное, столько сострадания и любви, что и сейчас при воспоминании об этом человеке у меня невольно текут слезы.

«Ты, батюшка, обратился ко мне Степан Андреевич, не думай, я хоть и очень грешный, вот видишь, вино пью, а креста с себя никогда не снимал. Вот он у меня, всегда со мной». И он вынул из-под рубашки крестик на грязном, как и сама рубашка, шнурке, небольшой крестик. «Он на войне со мною был. Я с ним никогда не расставался. Как можно быть без креста крестьянину».

Эта неожиданная речь Степана, который сам про себя утверждает, что он грешный, пьет вино, который сознает себя недостойным того, чтобы Бог услышал его молитву, ошеломила меня. Вот она где, Святая-то Русь, подумал я. Сюда бы Достоевского. Он бы, наверное, был рад увидеть в действительности нашего антихристианского общества подтверждение своего прогноза: в глубине своей натуры, подчас скрывающейся под грязной и грубой внешностью, душою русский человек не тот, что нахватался верхушек современной «культуры» и заразился скепсисом, хранит свою веру и любовь к Богу. И пусть он сегодня живет без Церкви, потому что ее у него отняли, она закрыта, пусть за житейскими заботами, за обыденной суетой к нему, может быть, редко приходит мысль о Боге. Пусть неудачи порой вынуждают его искать утешения в зеленом зелье, но все это наружное и не достигает глубин его души. Где-то там в уголке теплится вера, там хранится запас непобедимой преданности делу, за которое предал Свою жизнь Христос Спаситель, там, под спудом, как святыня сохраняется любовь к Богу. Это и есть Святая Русь.

В это время двое мужчин с трудом привели больную, которая не могла самостоятельно передвигаться. Причастив и эту несчастную, мы наконец пошли в Дивеево, чтобы причастить одну певчую из Казанской церкви (закрытой в 30-е годы прим. А. А.) и оттуда двинуться домой, где нас, в надежде причаститься, к одиннадцати часам дня ожидали местные верующие. К 11 часам мы только добрались до дома больной певчей. Выяснилось, что она ослепла два года назад по причине болезни мозга, вызванной побоями мужа-пьяницы. Говорят, у нее был изумительный голос и по благословению матушки игумении она, как замужняя, пела в приходской церкви. «Батюшка, уж как я славила Бога, как я любила петь! Ни одного праздника, ни одной службы не пропускала. Вся моя жизнь была в пении духовном. Как утешались все моим пением, сколько благодарностей и от людей, и от самой матушки игумении я получала! Каким вниманием я, дорогой батюшка, была окружена, но, видимо, неугодно было Господу мое пение – наказал Он меня. Замужество не принесло мне радости, болезнь истощила мои силы, и в дополнение к этому несколько лет назад я лишилась зрения. Теперь доживаю остаток. Не вижу солнышка и не ощущаю теплого участия близких, кроме сестры». Во время исповеди у нее начался приступ рвоты. Вместе со слюной с большими судорогами выходила желчь, на которую потребовалось два полотенца. Наконец судороги и рвота прекратились. Вот к чему привели издевательства мужа, который и сейчас каждый день беспробудно пьет, продавая из дома все, что только можно.

Счастье повернулось к этой женщине спиной. С чувством тоски и жалости к ней, с сожалением о скудности собственных душевных и духовных сил мы, обласкав ее прежде и утешив Святыми Тайнами, оставили этот дом, в котором, кажется, сами углы и стены обледенели от холода и небрежения к человеческому страданию и горю.

Придя домой с большим опозданием, мы увидели умилительную картину. Все присутствующие стояли на коленях и слушали правило к Святому Причастию. Желающих причаститься, как оказалось, набралось 22 человека. Кроме взрослых монахинь и мирских, было несколько женщин, пожелавших взять молитву и причастить детей. Хозяйка мать Мария в сенях собрала нам поесть, так как время перевалило за три часа дня, а во рту у нас со вчерашнего вечера не было ни крошки. Наскоро подкрепившись, я удовлетворил нужды женщин с детьми и отпустил их вместе с теми, кто не готовился принять Святые Тайны, и начал читать положенное правило «О еже когда прилучится причастить больного», а затем провел общую исповедь, учитывая состав собравшихся, среди которых большинство относилось к монашествующим.

На столе лежал водосвятный крест и Евангелие, а в дополнение тяжелый крест с цепями самого Преподобного, который он носил с веригами. Подходя под разрешительную молитву, каждый из исповедников прикладывался ко всем святыням, как бы принося исповедь свою самому батюшке Преподобному и испрашивая у него помощи на борьбу с врагом нашего спасения. Примечательно то, что, подходя под разрешительную молитву, почти все монахини, постриженные в мантию в недавнем прошлом, называли свои имена по пострижению в рясофор, с которым они покинули отнятый у них монастырь. Подходя же ко Святой Чаше, они называли свои настоящие монашеские имена, вероятно, опасаясь, что я стану выведывать у них время и обстоятельства пострига и имя того, кто совершил над ними это святое тайнодействие.

Среди мирян присутствовала одна женщина высокого роста и очень худая, назвавшаяся Евдокией. Когда подошла ее очередь, она внезапно пошатнулась и упала без чувств на руки подоспевших монахинь. Евдокию уложили на кровать, и мне рассказали, что она замужем, имеет двух детей, часто ездит в Арзамас и причащается, но никогда с ней не бывало ничего подобного. Рассказали мне и о том, что по временам Евдокия слышит голос и пересказывает услышанное тому, к кому оно относится; иногда голос сопровождается видениями. Но такое состояние у нее бывает редко. Преподав Святое Причастие всем, я подошел к Евдокии. Она встала с кровати и, с редкостным благоговением приняв Святые Тайны, вновь села на кровать рядом с большим образом Преподобного, изображенного «в пояс». Его историю мне тут же рассказали. Оказывается, этот образ был написан для нового собора и изображал преподобного Серафима во весь рост. Захватив его при разгоне монастыря, хозяйка дома была вынуждена отпилить нижнюю часть, так как из-за малой высоты потолка икона не помещалась.

Закончив благодарственные молитвы со Святым Причастием, которые я всегда стараюсь читать сам, и сделав отпуст, я стал давать крест присутствующим. К сидевшей на кровати Евдокии я сам подошел в последнюю очередь и хотел уже подать крест, но она меня остановила. Протянув руку к иконе Преподобного, Евдокия приложилась к кресту и стала громким голосом говорить, указывая при этом рукой на образ: «Батюшка, Преподобный велит сказать тебе, чтобы ты запомнил. Никому не велит говорить, только тебе одному. Это я не свои слова говорю, а он Преподобный. Велит сказать тебе: скоро, скоро здесь, в Дивееве, будут торжества. Теперь не годы, не месяцы, а дни и часы, слово «часы» она выговорила по-местному (цасы прим. А. А.) остались до открытия монастыря и явления «четырех» мощей: самого батюшки Преподобного, первоначальницы Александры, матушки Марфы и блаженной Евдокеюшки, до смерти замученной безбожниками. Уж как били, уж как они ее мучили-то, бедную, всю одежонку на ней разорвали, пытали ее и резали, а потом неизвестно где похоронили. Так неотпетая и лежит в сырой земле, остались от нее только чулочки, залитые кровью, один-то из них я вот прибрала да выстирала. Вот Преподобный-то и велит мне, все повторяла Евдокия, скажи ему и никому другому. Только тебе, батюшка, велит сказать Преподобный, что скоро, скоро откроются и монастырь, и мощи. Это не я говорю и не свои слова, а передаю тебе то, что велит мне сказать вот он, рукою Евдокия опять показала на икону Преподобного. Он велит сказать тебе, чтобы ты обязательно приехал сюда на открытие церкви и мощей».

Дорогой мой батюшка. Мне трудно передать Вам, какое волнение овладело мною в этот момент. Ее голос и интонация были исполнены торжественностью от осознания посланнической миссии и несомненной веры в грядущее, которое только ей одной было открыто и которое ей только и никому другому было поручено передать. Меня охватило, с одной стороны, чувство радости, а с другой – страха. Какая-то сладость разлилась по телу. Я ощутил такую дрожь и такое волнение в сердце от ее последних слов, что невольно поддался пафосу и торжественности ее настроения. Однако радость, охватившая все мое существо от сознания, что сам Преподобный устами своей посланницы зовет меня к участию в грядущих торжествах в его детище Дивееве, быстро сменилась страхом от осознания своей греховности, нечистоты и печалью о том, что Господь не допустит меня, грешного, быть участником событий, о которых так восторженно и убежденно поведала нам Евдокия.

Охватившие меня чувства были столь сильны, что я заплакал и сквозь слезы, понимая, что недостоин того, чтобы на меня, грешника, обратил свой взор сам Преподобный, ответил все же согласием приехать.

Когда я после прочтения положенных молитв по Святом Причащении подошел к сидевшей на постели Евдокии с крестом, то она спокойным и ровным голосом, совершенно не похожим на только что звучавший голос пророчицы, обратилась ко мне с просьбой: «Ты, батюшка, уж прости меня и помолись о грешной Евдокии, а я буду молиться за тебя».

Когда мы собрались ужинать, на улице было совсем темно. Между тем возвратилась Мария от источника, куда водила о. Венедикта со спутниками. Они заехали за вещами на такси и торопились на вечерний поезд. Я договорился с шофером, чтобы он заехал за нами в 10 часов утра на следующий день и отвез в Арзамас к 12-часовому поезду.

Ранним утром следующего дня мы отслужили благодарственный молебен с освящением воды, взятой из источника. Под сосуд для воды я использовал чугунок Преподобного, в котором он варил себе пищу. В первый раз я погрузил в воду свой водосвятный крест, во второй раз, при пении тропаря «Спаси, Господи, люди Твоя», я погрузил крест с веригами Преподобного. Окропив в завершение присутствующих и помещения, мы стали собираться. Было уже 11 часов, и мы уже засомневались, что дождемся вчерашнего водителя. Но Мария побежала на автобусную станцию и минут через пятнадцать вернулась с машиной. Трогательно, со слезами на глазах провожали нас старушки. Нам очень полюбились эти женщины. Сколь бережно и благоговейно их благолюбивые сердца сохраняют духовные традиции и живущую в них любовь, унаследованную от основателя и молитвенника Дивеевской обители!

Мы покидали эту гостеприимную землю и дивеевских сироток, напутствуемые словами любви и надежды на новое свидание и крестным знамением, которым старушки осенили нашу машину. Внезапно зарядил мелкий частый дождь, словно подчеркивая, что хорошая погода, сопровождавшая наше пребывание на Дивеевской земле, объяснялась заботой Преподобного.

Дорогой мы узнали от шофера, что сегодня на Москву идет только один поезд в два часа дня. Подъезжая к вокзалу, мы увидели поезд дальнего следования с названием «Татарстан». Решив, что этот поезд из Москвы до Казани, мы остались с Анатолием сидеть в машине, а Павел Иванович пошел в вокзал узнать о времени отправления и, если возможно, приобрести билеты. Беспокойство от долгого отсутствия Павла Ивановича еще более увеличилось, когда наконец он возвратился и торопливо пояснил, что поезд на Москву уже готов к отправлению. Оказалось, что он шел из Казани. Впоследствии мы узнали от Павла Ивановича, что поезд на два часа был отменен, и еще раз поблагодарили батюшку Серафима, который как любящий отец вел нас за руку с первого дня путешествия из Москвы.

Слава Тебе, Господи, за то, что Ты дал нам такого подвижника и молитвенника!

Слава Тебе, Царица неба и земли, распростершая Свой небесный покров над местом Твоего последнего земного жребия!

Слава Тебе за то, что сейчас, когда уничтожают видимость его, тепло лучей Твоей любви согревает всех тех, кто с верою посещает эти благодатные места!

В. См.

В Арзамас я приехал часам к четырем вечера. Первое впечатление от этого города было невеселое: серое небо, дождь, невзрачное здание вокзала, рядом с ним автостанция, потрепанные автобусы, очереди у касс, грязь на улице, местами непролазная, старые деревянные домишки. Сразу бросился в глаза автобус с надписью «Дивеево». Даже мелькнула мысль: сесть и поехать туда²⁸, но остановил страх: а что дальше? Куда я там пойду? Увижу ли я то, что хотел бы увидеть? И я городским автобусом отправился в центр, где находится храм, о котором мне говорили раньше. Автобус был переполнен, стекла запотели, и я плохо различал, что за окном. Заметил только, что деревянные домишки сменились серыми каменными, а те опять деревянными. Наконец центр, конечная остановка, и сразу передо мной небольшой сад с памятником Ленину посередине, а за ним голубой собор. Собор там очень интересный, огромный, с четырьмя портиками, обращенными на четыре стороны света, и если не видишь куполов, то он напоминает античный храм. У колонн приютились нищие. Вхожу внутрь и снова поражаюсь величиной. Изнутри храм показался мне еще обширнее, может быть, потому, что он квадратный и с очень высокими потолками, так что возникает ощущение простора. Три алтаря, средний особенно велик, а по стенам бесчисленные иконы: большие и малые, с окладами и без окладов, с лампадками и без лампадок. Хотя до всенощной оставалось еще часа полтора, уже порядочно народу, некоторые сидят, кое-кто даже на полу, люди больше простые, бедноватые, многие с сумками, значит, приезжие из окрестных деревень, а может быть, и городов. И вдруг из массы склонившихся молчаливых фигур вылетает мне навстречу женщина лет пятидесяти, такая же простая и бедноватая, как и большинство здесь, но с необычно радостным, приветливым лицом, и говорит: «Здравствуйте, батюшка (по бороде она приняла меня за священника), а мы на два дня приехали, тут переночуем, а завтра в город».

Меня поразило такое непосредственное обращение. Так только ребенок-дошкольник делится своими мыслями с первым встречным. Я спросил: «В какой город?» – «В Саров». Не помню, что она еще говорила, но слово «Саров» запало мне в душу. Сегодня утром на Горьковском автовокзале, еще не зная, что попаду в Арзамас, я вспомнил призыв батюшки Серафима ходить к нему на могилу и молиться ему примерно так: «Отче Серафиме, помоги мне на твоей земле». Ведь село, куда я сначала ехал, сравнительно недалеко от Арзамаса, а следовательно, думал я, и от Дивеева. И вот теперь почти на пороге храма я получаю первую весточку из самого Сарова. Позже я узнал, что въезд туда только по пропускам и что там не осталось ни одной открытой церкви.

Я вышел побродить по городу. Центральная часть сохранила свой прежний купеческий вид: неподалеку возвышаются еще несколько каменных церквей, из которых действует только одна зимняя, заменяющая в холодное время собор; множество магазинов, лавочек на нижних этажах; тут же рынок; жилые дома выглядят солидно, крепко.

Центр неожиданно обрывается на крутом берегу речки, за ней в низине зеленые луга, а еще дальше полоска железной дороги, пересекающейся с шоссе на той стороне близ моста через речку, по которому все время ползут машины. За мостом продолжение города или, как позже выяснилось, примыкающее к Арзамасу село Выездное с очень красивым, издалека будто игрушечным светло-голубым храмом. Я поинтересовался у проходившей старушки, действующий ли этот храм, и когда она ответила утвердительно, мне неожиданно захотелось быть на всенощной там, а не в громадном соборе.

Начинало уже темнеть, и тот край города с захолустными домишками, с храмом у перекрестка шоссе и одноколейкой, по которой почему-то необычно часто гремели товарные поезда, весь этот уголок земли с нависшими над ним тяжелыми тучами, бедный, заброшенный, мало кому интересный, странно притягивал к себе и навевал какую-то теплую грусть. Я вернулся на площадь перед собором, сел в автобус и через пять минут был уже у ограды храма в Выездном. Храм хотя был и меньше собора, но здесь, вблизи, показался мне тоже очень велик или, скорее, величествен рядом с деревенскими избами, утками на пустыре, низкой каменной лавчонкой, грязным шоссе и какой-то странной в этом месте железной дорогой. Калитка в решетчатой ограде приоткрыта. Я приближаюсь к дверям, на них пудовый замок. По узенькой тропинке обхожу все здание кругом и вблизи алтарной части вижу могилу с надгробным камнем, на котором высечена стихотворная эпитафия. Читаю ее. Оказывается, здесь покоится тело крестьянина, построившего на свои средства и даже отчасти своими руками этот храм. Стихотворение написано местным священником, тоже, по всей вероятности, ныне покоящимся где-нибудь невдалеке. В углу ограды сторожка. Двери ее приоткрыты, и я вижу, как несколько женщин, прибывших позже меня, нерешительно проходят в нее. Я следую за ними. Мы садимся в темноватых сенях, где почти так же холодно и сыро, как на улице. Но через какое-то время нас приглашают пойти погреться в комнату. В ней чисто и тепло. Первое, что бросается мне в глаза: на стене рядом с немногими простыми иконами фотография с портрета прп. Серафима, идущего по лесу согнувшись и опираясь на палку. В печи пекут просфоры, а около на кровати кашляет и ворочается дед. После дождя и холода, которые как бы подчеркивают твое одиночество в чужом, незнакомом городе, эта обстановка согревает не только физически, но и духовно. Ты чувствуешь себя под крылышком о. Серафима. Маленькая комнатка наполнена благодатным теплом веры всех присутствующих серьезных, сосредоточенных, немногословных, но в то же время добрых и приветливых, тех, что не спеша, привычно и четко делают свое просфорное дело, и тех, что скромно сидят на скамейке у дверей, изредка вполголоса переговариваясь. Я думаю, как бы попроситься ночевать после всенощной, но не решаюсь этого сделать, потому что очень боюсь хотя, наверное, напрасно разочароваться в этой тихой церковной идиллии, если мне вдруг откажут. Наконец, старушки кончают печь просфоры и собираются в церковь. Не хочется уходить отсюда и расставаться, быть может, навсегда с людьми, ставшими мне столь симпатичными, хотя я обменялся с ними всего лишь несколькими словами.

Трудно выразить ощущение духовной общности, возникающее между христианами, иногда даже почти без всякого общения, просто когда они видят друг друга. Это чувство лучше всего назвать умилением. Оно может возникнуть даже на улице или в транспорте при виде священника или старушки с молитвенником в руках. Самое главное, что оно располагает к сердечной молитве за твоих братьев, встретившихся тебе на пути. В этом, мне думается, и выражается вселенскость Церкви, когда мы, верующие, ощущаем себя родными, несмотря на местные, возрастные, культурные или национальные барьеры, внешне разделяющие нас. И наоборот, среди людей мира сего мы чувствуем себя неуютно, как среди чужих, хотя бы это были наши близкие, знакомые или даже родственники.

Пройдя по мокрой траве и дорожке, вхожу в холодный, почти пустой храм. Какая торжественная тишина, как возвышенны и непохожи на все, что осталось за стенами, изображения Господа и святых, молчаливо ожидающих твоего молитвенного обращения. Узор иконостаса, поблескивающие серебром оклады, хоругви. Огоньки свечей и лампад. Как все это должно перерождать душу простого народа, приходящего сюда из своих низеньких почерневших избушек... Один или два человека размашисто крестятся и кладут поклоны перед иконами. Несколько старушек терпеливо ждут на скамейке у задней стены. Постепенно народу прибывает. Зажигают больше свечек, потом и электричество. Собрался и приготовился хор. Вот священник прошел в алтарь. Начинается служба... Поскольку собор – главная святыня города, народу в храме сравнительно немного, вряд ли наберется 300 человек. И хотя служба очень хорошая, холод и страх остаться без ночлега выталкивают меня из храма. Я решаю вернуться в собор: там все-таки много приезжих, должны же они где-нибудь устраиваться, наверное, там есть хозяйки, которые, как у нас в Загорске, пускают ночевать за небольшую плату.

На улице уже почти совсем темно. Пока дожидаюсь автобуса и сторонюсь грозящих обрызгать меня машин, мною опять овладевает чувство одиночества и беспомощности. Несколько минут назад я был как бы в семье, а сейчас снова один. Молюсь Богу и святым о помощи. Но вот подкатывает освещенный внутри автобус, и через пять минут я опять среди своих, хотя теперь как-то мало верю в это.

В храме жарко и тесно. Всего в нем, наверное, помещается около пяти тысяч человек. А сколько сейчас? Куда ни кинешь взгляд, море женских платков. Мужчин здесь немного, как и в большинстве наших храмов. Кончается всенощная. Приезжие собираются в небольшие группки. Я подхожу то к одной, то к другой, но меня не берут: «Мужчину стесняемся брать, у нас все женщины», говорят мне. Кто-то советует: «Да вы ступайте к ящику. Там вас устроят». Высокий бородач беспомощно разводит руками: «Я бы взял тебя, да у меня уж полно... Ну подожди, я найду, к кому тебе пойти».

Через несколько минут он подводит меня к человеку лет 60 с виду, довольно суровому. Назовем его Владимиром. По дороге к себе Владимир почти со мной не разговаривал. Спросил только, откуда я и по каким делам здесь. Мы долго шли по длинной темной улице, перешагивая или обходя многочисленные лужи. Вдруг нас нагнал какой-то парень. Спросил, есть ли закурить. (Это обычный у воров и хулиганов способ остановить прохожего.) Получив ответ, что мы некурящие, продолжал за нами идти, что-то говоря и посвистывая. За одним из заборов ему ответили несколько голосов. Честно говоря, я испугался, не помню даже, какому из святых молился о спасении. Владимир же сохранял самообладание. Когда парень сказал: «Да не бойся, я не трону. Я в богов не верю, но не трону», – он строго ответил: «Что это значит, тронешь? Попробуй тронь!» Видимо, парень знал его, и знал, что он ходит в церковь. Вскоре парень отстал. Не вышли и его товарищи. Владимир пояснил мне, что тут часто бывают драки и грабежи. У женщин отнимают сумки с деньгами. Здесь недалеко живут цыгане, и у них недавно была драка с какой-то местной шайкой. Поломали забор. Цыгане обещали, что если еще кто-нибудь к ним полезет, то они его убьют.

Господь не только не оставил меня без ночлега, но еще и охранил меня от злых людей. Если я тогда недостаточно возблагодарил Тебя, Господи, то благодарю Тебя сейчас, как и всех святых, кому я молился в минуты опасности.

Владимир жил в деревянном одноэтажном домике, каких на этой улице очень много. Дощатый забор с воротами. Я почувствовал полное облегчение лишь тогда, когда калитка за нами захлопнулась и мы очутились во дворе.

В доме чисто и светло. Обстановка хорошая, хотя и не очень богатая. Мебель пятидесятых годов. Аккуратно застеленные пышные кровати с пирамидой подушек. В комнатах, кроме Владимира, его жена Анна и старушка. Садимся ужинать. Анна ставит на стол салат из помидоров и огурцов, сковороду жареной картошки и потом еще кашу. Степенно помолившись, едим все из одной посуды. Владимир немногословно угощает:

– Ешьте, ешьте, не стесняйтесь.

После чая я улучил момент, когда хозяин был один, и предложил деньги. Но он решительно отказался:

– Нет, не надо. Мы с ночевальников не берем.

Спать меня уложили на диване, дав белоснежно-чистое постельное белье и теплое одеяло.

Засыпая, я думал: «Как неправильно мы судим по наружности». Человек, сначала показавшийся мне неприветливым из-за своей неразговорчивости и сурового вида, проявил истинно христианское гостеприимство или, точнее, страннолюбие. Судя по выражению «ночевальник» я заключил, что он делает это постоянно: бесплатно кормит, поит незнакомых людей, приезжающих в Арзамас помолиться. Да пошлет ему Господь всякого благополучия и утешения, здравия душевного и телесного!

На Руси часто встречаются два типа христиан, и тот и другой довелось мне увидеть в Арзамасе. Правда, чаще всего они не выражены в совершенно чистом виде, в людях смешиваются черты обоих. В первом типе – его можно назвать уставным преобладают чувства долга и церковного послушания. Он свято хранит то, что завещано отцами: веру, предания, обычаи. Ему нередко приходится вести тяжелую борьбу с собой, побеждать свой характер, страсти, дурные привычки, наклонности. Не следует смешивать его с типом фарисея, заботящегося лишь об охранении буквы обряда и презирающего грешника. Христианская любовь глубоко скрыта в его сердце, она не излучается наружу видимым для всех светом, а исподволь, понемногу сдвигает горы. К такому типу принадлежал Владимир, насколько я мог узнать его за короткое время. О втором я расскажу позже.

Утром хозяйка встала рано. Анна уже пекла что-то к обеду. Я разговорился с ней, и вскоре мне стала ясна причина суровости Владимира. Недавно у них погиб сын. Он работал на заводе, считался хорошим мастером, имел семью, но в получку сильно выпивал. Возвращаясь с завода выпивши, он попал под машину. Анна вспоминала, что, узнав о его смерти, сослуживцы сокрушались: «Как же мы теперь будем без него...»

– Так его ценили на работе, не без материнской гордости заключила она. Я все время молюсь за него. Но не знаю, Господь простит ли его, ведь он умер в пьяном виде. Мне посоветовали читать Псалтирь, а у нас его нет.

В виде небольшого утешения я подарил ей свой молитвенник, чему она несказанно обрадовалась. Очень трогательно видеть, какую радость доставляет христианам из провинции каждая приобретенная духовная книга или даже образок, лампадка. Я знал случаи, когда Евангелие, Псалтирь и другие книги Священного Писания, не говоря уже о канонах и акафистах, тщательно переписывались от руки. Глядя на религиозный голод этих людей, становится стыдно, как небрежно мы, москвичи, обращаемся иногда с религиозной литературой, которая к некоторым из нас попадает в достаточном количестве, как мы не ценим этот дар Божий. И пусть каждый верующий, который прочтет эти строки, подумает, что духовную милостыню подавать еще важнее и спасительнее, чем материальную, и пусть, если случится такая возможность, он не пожалеет отдать одной или двух даже не лишних для себя духовных книг приезжему брату или сестре во Христе.

Я пришел в собор задолго до начала службы и сразу же оказался в той его части, где ранее не был. Мое внимание привлекли две святыни: большое деревянное Распятие с резным изображением Спасителя и Владимирско-Оранская икона Божией Матери. Распятие поразило меня тем, что лик Его напоминал мне лик на Туринской плащанице, и даже венец по форме был похож на Туринский. Это Распятие изготовлено в какой-то деревне, прославилось чудесами и называется почитателями «Живоносным Крестом Господним». Не иначе как по Божиему вдохновению неизвестный деревенский мастер воспроизвел лик Туринской плащаницы задолго до того, как ее изображение попало в Россию.

Оранская икона отличалась от Владимирской в основном тем, что в ее нижней части были изображены первосвятители Московские: Петр, Иона и Филипп²⁹. Эта икона здесь глубоко чтима, о чем можно было судить по значительному скоплению людей около нее еще до начала литургии. Я спросил прислужницу о происхождении этой иконы, но она мало что могла сказать. Через некоторое время ко мне подошла маленькая старушка в очках, одетая во все черное (как я позже узнал, монахиня), и рассказала мне следующее: во время Пугачевского бунта икона находилась в одном мужском монастыре (кажется, в Мордовии, названия места я не помню). Пугачев требовал от монахов признания его царем. Получив отказ, он приказал сжечь монастырь вместе с братией. Нескольким монахам с Оранской иконой удалось скрыться в лесах. Затем икона была в женской обители, а с 1914 года она стоит в арзамасском соборе.

Вскоре я увидел и вчерашнего бородача, который свел меня с Владимиром, и в благодарность подарил ему маленькие иерусалимские четки, которые имел при себе. Его детской радости не было пределов. Он неоднократно целовал их, улыбался, показывал другим. Как дорого ему было получить памятку из далекой земли Господней! В конце службы он подошел ко мне и сказал:

– Ты мне сделал большой подарок, и я хочу тебе отплатить. Хочешь поехать в Саров?

Я не смел мечтать о таком счастье и счел это предложение великой ко мне милостью Божией, дарованной по молитве преподобного Серафима в ответ на мое обращение к нему в Горьком. Бородач подвел меня к высокому худощавому человеку, тоже с окладистой бородой, и познакомил нас:

– Это тоже твой тезка Алексей. Вот как складывается, два Алексея и поедут вместе в Саров.

– А как же мы туда поедем? – спросил я. – Ведь в Саров не пускают.

– Ничего, – отвечал Алексей, – в самый город мы не пойдем, а пойдем к источнику, который из Сарова течет. Но сначала нужно доехать до Дивеева.

Вскоре мы были на автостанции. Перед кассами теснилась толпа. Мы встали в очередь. Правда, очередью то, что было перед нами, можно было назвать с большой натяжкой: невозможно было понять, кто в какую кассу стоит, подходившие лезли вперед и оттесняли стоявших раньше. Время от времени начиналась ругань и чуть ли не драка. Моя радость сразу же сменилась унынием. (Как слаба в нас бывает вера!) Только с помощью прп. Серафима, которому я все время молился: «Отец Серафим, помоги, отец Серафим, помоги!» – меня наконец вынесло к кассе и я взял два билета на Дивеево (Алексей в это время ходил за сумкой, которую он оставил у знакомого). До отхода нашего рейса оставалось около двух часов, и поэтому Алексей пригласил меня пойти пообедать к своему приятелю. Назовем его Василий Иванович.

Этот человек представлял собой другой тип христианина, о котором я обещал сказать и который я назову ангельским. Представителей этого типа характеризует прежде всего необыкновенная приветливость и открытость по отношению ко всем и каждому. Они с улыбкой встречают любого обращающегося к ним и готовы услужить ему. Они, как правило, не от мира сего, мало заботятся о завтрашнем дне и о том, что про них скажут или подумают. Их жизнь есть постоянное подтверждение истины, что «Бог есть любовь» и что «если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает» (1Ин.4:12). Их вера – это постоянное ощущение близости Бога и Его заботы о нас. Их молитва не есть выражение страха или обязанность почтения, а искреннее обращение детей к любящему и любимому Отцу. Все сказанное мною не означает, что они не могут сердиться, печалиться или грешить, но эти стороны их жизни можно сравнить с легкими тучками, лишь на время застилающими солнце любви, светящее теплым и ровным светом.

Василию Ивановичу было лет 70, но он держался необыкновенно молодо, бодро, по-солдатски. В его движениях не замечалось и следа старческой усталости, расслабленности, он был худощав, коротко острижен и носил высокие сапоги. Эти сапоги подчеркивали его принадлежность к старому, патриархальному быту, отдельные черты которого еще удается заметить в наших небольших городках. Меня он встретил удивительно радушно:

– Заходи, заходи, дорогой брат, садись, отдохни, а я буду обед готовить.

И он быстро начистил картошки, луку, поставил на газовую плиту суп из рыбных консервов, сковороду и чайник. Живет он в маленьком деревянном доме с крохотным садиком за сараем. В комнатах самое необходимое: старые столы, две железные кровати, рыжий платяной шкаф, не помню даже, есть ли у него стулья, больше лавки и табуретки. На стенах, кроме потемневших икон, фотографии родных (у него несколько сыновей) в обычном деревенском оформлении. Он живет один, но к нему постоянно кто-нибудь приезжает, причем больше верующие, чем родные. Как хорошо я чувствовал себя в этой незатейливой обстановке: как будто приехал к далеким родственникам, которые меня давно дожидались. То же духовное тепло, которое я ощутил вчера в сторожке, наполняло жилище Василия Ивановича. В шкафчике я заметил несколько религиозных книг: конечно, Евангелие, Псалтирь, молитвенник. Одну книгу Василий Иванович предложил мне почитать вслух, пока готовился обед. Она называлась «Пророчества Иисуса», в ней рассказывалось, как те или иные Его пророчества осуществлялись на протяжении истории.

Позже, вспоминая часы, проведенные в этом доме, я пришел к мысли, что в глухих маленьких городах или деревнях наиболее соответствующей формой апостольства было бы не создание малых братств или обществ, какие распространены теперь среди нашей молодежи, так как в этих условиях их легко разгромить (ведь любые сборища на частной квартире сразу же привлекают внимание соседей и, кроме того, в психологии среднего человека воспринимаются как секты), а так называемое «излучающее христианство», когда один твердо верующий человек или же христианская семья становится как бы духовным центром, влекущим к себе более слабых. Центр этот распространяет вокруг себя лучи христианской любви, выражающейся в гостеприимстве, страннолюбии, утеши тельных беседах с терпящими горе, трудности, в помощи больному, старику, бедняку и, наконец, в распространении Христова учения собственным живым словом, а также посредством книг, читаемых вместе с гостями или даваемых им для прочтения на дом. Сколько таких безвестных апостолов, тружеников Христовых рассеяно по нашей огромной стране! Будем же чаще поминать их в нашей домашней и церковной молитве. Господи, пошли им сил и средств в несении света Твоего учения тем душам, которые еще могут его воспринять!

Но вот обед готов, и Василий Иванович налил всем по стакану святой воды и положил рядом с нею просфоры. После краткой сердечной молитвы мы приступили к трапезе. Когда я попытался извиниться за то, что я стесняю хозяина, Василий Иванович так удивленно вскинул на меня глаза, что я почувствовал, что в самом деле говорю что-то неуместное.

– Да что ты, брат дорогой! – воскликнул он. – Как можно так говорить – «стесняю». Если ты пришел, то надо обязательно пообедать. Разве мы не христиане? Даже и говорить об этом нехорошо, – заключил он с мягкой укоризной. Прощаясь, он троекратно расцеловался с нами и просил меня, если я приеду еще раз, обязательно у него остановиться.

И вот наконец мы влезаем в маленький тесный автобус на Дивеево. Он уже почти полон, но все же удается найти сидячие места. Как томительно долго тянутся последние минуты! И какое волнение охватывает, когда заводится мотор и автобус трогается с места. Батюшка Серафим, благодарю тебя. Как настойчиво мы просим и как иногда поздно спохватываемся благодарить.

Шоссе пролегает через холмистые поля, которые особенно скучно выглядят осенним вечером. Незаметно начинает темнеть. На остановках бабы с объемистыми сумками вываливаются из автобуса посреди деревенских луж. В надвигающейся ночи все ярче разгорается в сердце радостный огонек, зажженный отцом Серафимом. Преподобный отче Серафиме, моли Бога о нас! Кто-то говорил мне раньше: проси больше преподобного Серафима. Он добрый, он сделает. И вот с самого начала поездки я все больше, все различимее чувствую его доброту.

Впереди – ряды густых деревьев по сторонам шоссе. Алексей тихо говорит мне:

– Читай неотступно «Богородицу».

С этой молитвой въезжаем в Дивеево. Несмотря на почти полную темноту, успеваю заметить высокую колокольню у самого шоссе, затем купола храма несколько поодаль. Наконец разворот, остановка, мы покидаем автобус и вот уже стоим на Дивеевской земле. Перед нами ярко освещенные окна магазина или буфета, слышны пьяные голоса людей, идущих к нему или от него. Несколько фонарей дают нам возможность ориентироваться. Алексей говорит мне:

– Сначала пойдем на Канавку. Читай дальше «Богородицу». Вообще, надо 150 раз прочесть.

Где проходит знаменитая монастырская Канавка, сразу трудно установить. Корпуса обители (в одном из них кино) стоят вперемежку с позднейшими постройками. Из темноты выступают углы каменных зданий, витрины магазинов, заборчики, сараи. Но вот несколько толстых старых деревьев, видимо, посаженных еще тогда. Около них действительно Канавка рядом с дорожкой, по которой доходим до угла тянущегося вдоль Канавки заборчика не то школы, не то детского сада. Поворачиваем. Опять вдоль забора по Канавке. Отрезок улицы, фонарь. Приближаемся к огромному белокаменному храму. Опять фонарь. Разбитые ступени поднимаются к чернеющему пролету вырванных дверей, выше узкие и высокие, тоже черные, пролеты окон. Обходим храм. Дворы, сараи и нужники, дальше двухэтажное здание, около которого собралась группа людей. Один весело играет на гармошке. Когда подходим к ним, настораживаются, смотрят на нас. Ведь мы идем без шапок, оба с бородами, ясно зачем. Но ни слова в нашу сторону. Гармошка играет чуть тише. Затем уже за нашими спинами ударяет с новой силой. Еще поворот. Мимо какого-то дома. У подъезда две старушки на скамеечке, дети играют около. Бегут в подъезд, один бросает насмешливо, но не злобно: «Пойду исповедоваться». Опять поворот второй храм, площадь, с которой мы начинали путь. Узнаю впереди толстые деревья, значит, второй круг. Немного облегчения. Как долго тянулся первый. Как долго тянется второй. Мы здесь незнакомые, чужие, непрошеные, я так по крайней мере думаю, но под защитой отца Серафима и Богородицы. Но как мало верю в эту защиту! Иначе не было бы страха. Страх говорит: вот сейчас слева (только слева) как брошенный в нас из тьмы камень вопрос:

«Кто вы такие?». Но никого. Невдалеке сзади – зажженные фары, краем глаза вижу большой солдатский грузовик, что-то выгружает. Опять улица, опять храм, опять гармошка, опять взгляд на нас, и ни слова. Легче идти по уже знакомым местам. Поворот. Прошли площадь. Уже близки деревья. И вдруг перед нами черная «Волга». Стоит бесшумно. Но подфарники горят и красные огоньки сзади. Откуда она взялась? Ведь здесь даже асфальта нет. Но проходим мимо нее, и опять никого. Последний круг. Совсем легко становится. Это мысли, но Богородицу все время читаю. Вдруг Алексей останавливается, поворачивается ко мне (он шел впереди). В руках у него белое Распятие, которое он молча дает мне поцеловать. Закончив последний круг, идем ко храму. Поднимаемся по белым ступеням в черный пролет двери. Тучи на небе рассеялись, и ярко светит луна. Она заглядывает в окна, и внутри храма можно различить голые стены, сводчатые потолки, битый камень на полу. В этой полутьме и тишине с особым благоговением и торжественностью звучит молитва Алексея: «Господи, помяни Николая, Александру, Алексия и всех сродников их во Царствии Твоем».

Выйдя из храма, можно разговаривать. Алексей рассказывает, что храм этот был построен перед самой революцией, но его не успели освятить. По тому месту, где мы ходили три раза, прошла Сама Богородица, и есть пророчество, что сюда не вступит нога Антихриста. По всей России пройдет Антихрист, а сюда не вступит. Вот тут недалеко Живоносный Источник, он течет из монастыря. Спускаемся по пригорку к плотине, образующей огромный пруд. Над прудом возвышаются силуэты куполов и колокольни. Один мой знакомый говорил, что в разрушенных храмах невидимо совершаются службы усопшими священниками, монахами и мирянами. Как приятно думать, что, может быть, в эту минуту над заснувшим городком несется неслышный благовест колоколов и песнопения бесплотного хора. В темноте различаем деревянный желоб, по которому бежит вода. С молитвой и крестным знамением омываем лицо. Сразу чувствую свежесть. Усталость и страх как рукой сняло. Это помощь Пресвятой Богородицы. Неверующий назовет это самовнушением. Но откуда оно могло произойти, если я ни подходя к Источнику, ни омываясь из него не только не внушал себе, но даже и не думал, что мне через минуту должно стать легче.

Мы попросились ночевать у местных жителей. К сожалению, я ничего не могу рассказать о них, так как боюсь невольно отплатить им злом за добро, наведя на их жилище непрошеных гостей. Господи, имена их Ты веси, воздай им Своей милостью за содеянное нам!

На другой день нам нужно было выйти очень рано. Около шести часов утра отходил автобус на Сатис, которым мы должны были доехать до Цыгановки, а дальше идти пешком к Источнику. Начинало чуть светать, когда мы шли по пустынному городу к автобусной станции. По дороге еще раз омылись из Источника. Мы пришли первыми. Но вскоре стали стягиваться еще люди. Две бабы с узлами, затем средних лет мужчина в кепке и с сумкой – народ все простой, местный. Пока мы ждали автобуса, мой спутник затеял замечательный разговор-проповедь. Он велся с народным юмором, но от этого не терял серьезности: целью его было напомнить этим в общем-то хорошим, но разболтанным от безверия людям о строгой христианской нравственности их отцов и дедов. К сожалению, по памяти я лишь приблизительно могу передать его содержание, сохраняя отдельные характерные выражения. Все началось с мелочей, с привычного обмена замечаниями о погоде, урожае. Мужчина с сумкой закурил. Тогда Алексей обратился к нему:

– Ты на меня не обижайся, дорогой человек, но я тебе скажу. Ты вот с утра куришь, а я двадцать лет курил и бросил. И сейчас, видишь, в 60 лет здоров, не жалуюсь ни на что. А куришь всю жизнь, и потом начинается: легкие, печень... Нужно сразу бросать взял всю пачку да и выбросил. А еще вот что: когда Иуда пошел вешаться, у него все внутренности выпали на землю, а на том месте вырос цветок по имени табак, а теперь люди берут в рот эту гадость. Вот ты и подумай: курить значит Иудину ж... целовать.

Мужчина стыдливо усмехнулся, но, видимо, бросать курить ему не хотелось.

– И теперь – восемнадцать лет, а уже пьяные, с папиросами, скажешь им, так тебя же, старика, и изобьют. А раньше, если чего-нибудь малый напроказит, а старик увидит, то уши надерет да еще скажет: «Пойди скажи отцу, за что я тебя надрал, а я зайду к нему проверю». И отец еще спасибо скажет. Я помню, пастушонком был лет в 12, так если потеряется корова или овца, отец мне говорит: «Иди, ищи и без нее домой не приходи». Вот я и ищу всю ночь, пока не найду. А сейчас и девки курят.

– Да, да, курят, – подхватили бабы.

– Раньше ребенок в деревне смотрел, как отец работает, и играл в это: то грабли себе смастерит, то лошадку сделает и запрягает, так и научается работе, а сейчас все игрушки ему покупают, а он пшеницу от ячменя не отличит.

– Верно, верно, опять поддакнула одна баба. – Вот моя дочка идет со мной по полю и спрашивает: «Мама, а это что за колоски, я и не знаю». А в школе учится.

– А то, может, скажет, булки на дереве растут, посмеивается Алексей и продолжает: – Раньше вон сколько детей рожали – по пять, по шесть и больше, и крестили всех, и венчались. И все здоровые были: и дети, и родители. А сейчас одни аборты. Глядишь, 25 лет, а она уже вся гнилая внутри. Да и в браке не живут: чуть поругались, уже и разводятся. Вот я вам расскажу еще такой случай. У меня был сосед партийный начальник, у него сын женатый. Вот утром выходят они в огород, а я в своем копаюсь и слышу, как отец спрашивает сына: «Ну как, ты сегодня свою бабу пощупал?» Мне так совестно стало, что я отозвал его да и говорю: «Вот вы, большой человек, учите молодежь, чтобы она хорошо работала, не хулиганила. А как же она будет хорошая, если вы своему сыну такие вещи говорите. Вообще при детях нужно и с женой оберегаться, чтобы они этого не видели. Тогда хорошие вырастут дети...»

Видно, что слушатели соглашались с Алексеем, хотя и не все выражали это вслух. Я подумал, что именно такими разговорами нужно подводить простой народ к мысли о Боге. Этим людям нужны яркие примеры из жизни, а не умозрительные рассуждения, которые им скучны и непонятны. Когда мы сели в автобус, я похвалил Алексея:

– Я еще больше мог бы сказать, усмехнулся он, да боюсь, возьмут за шкирку.

Алексей – это современный странник. Он ездит с места на место, посетил многие святыни, постоянно молится, читает божественное, любит рассуждать о конце света и об Антихристе. Знает нашего отца Димитрия, какое-то время жил в Ташкенте, но там его чуть не забрали, и он приехал в эти места. Такие странники, разъезжая по России, часто восполняют недостатки некоторых тепло-хладных пастырей, оторванных от жизни прихода.

До нашей цели было километров пятнадцать. Мимо мелькали серые деревеньки, все ближе темнели леса. Радостное волнение нарастало во мне с новой силой. Как все удивительно получилось! Я и не собирался в Дивеево, только один раз на вокзале мелькнула мимолетная мысль, и вот батюшка Серафим приглашает меня еще ближе, ближе к себе, под самый Саров. Накануне, пробираясь по грязи, я насквозь промочил свои ботинки, к утру они не успели высохнуть. У хозяев нашлись старые калоши, которые я надел прямо на носки, думая, что, в крайнем случае, если опять будет большая грязь, пойду босиком. Алексей одобрил эту идею: раньше босиком по снегу ходили, и ничего. Температура в эти дни была не выше +10 градусов, но я уже не боялся. Слишком много мне было послано помощи свыше. Но Господь позаботился ио моих ногах. Мало того что еще вчера вечером дождь перестал, но когда мы вышли из автобуса, перед нами лежала хорошая песчаная дорога по сосновому лесу. Никакой грязи, никаких луж.

Миновав почти безлюдную деревеньку и встреченные там лишь лаем собак, мы вышли к речке. На другой ее стороне, может быть, в километре от нас, за колючей проволокой виднелся край города Сарова. Еще дальше поднимались один или два строительных крана среди каменных домов, остальное скрывал лес. Мы двинулись вдоль речки, ища переправу, Алексей сказал, что она должна быть где-то близко. По дороге он указал мне на несколько больших углублений в крутом берегу с грудами битого кирпича и щебня. Здесь раньше были пещеры отшельников-монахов. Он велел мне примечать, чтобы потом рассказать другим. Если бы я прошел здесь один, я и впрямь не обратил бы на них внимания.

Вдруг Алексей воскликнул:

– Да переправу-то смыло!

Два берега реки, заросшие в этом месте деревьями и кустарниками, соединялись между собой лишь одним толстым стволом дерева. Речка была бурная, она вздулась от недавних дождей и уничтожила более солидную переправу, оставив все-таки этот ствол как последнюю возможность.

– Ну что ж, будем перебираться, – сказал Алексей.

Мы выломали длинные, выше нашего роста палки, но самую большую надежду я возлагал на помощь Божию и преподобного

Серафима, которому изо всех сил молился. Я вообще плохо сохраняю равновесие, идя по бревну, плавать не умею, а тут еще ствол сырой, а на мне калоши. Перекрестившись, мы начали переправу. Еще в самом начале пути (тут было набросано несколько стволов и двигаться было легче) мои ноги начали скользить. От страха я вполголоса запел псалом и с пением продолжил путь. Местами палка, на которую я опирался, не доставала до дна. Мутная вода подо мной бежала, волнуясь и закручиваясь в мелкие воронки. Продолжаю петь. Вот уже берег совсем близко. Хватаюсь за первое повисшее над водой дерево. Все! Выбравшись на траву, я от души, а не по обязанности кладу несколько земных поклонов. Поистине прав тот, кто сказал, что по-настоящему молиться научаешься среди опасностей. Пресвятая Богородица, отче Серафиме, благодарю вас! Правда, предстоит еще обратная дорога, но она не так страшна. Ведь Серафим Саровский допустил меня к себе.

Дальше нас ведет тропинка среди высокой луговой травы. Какая здесь тишина! Но тишина эта прежде всего духовная. Где-то не очень далеко стрекочет трактор. Потом чуть слышно начинает играть радио. Но все равно тишина. Только радостно кричит сердце: допустил, допустил! Речка подходит к нам с одной стороны, а с другой – высокий берег. По его склону огромные сосны и березы. Кажется, раньше я никогда не видел таких. Вспоминаю, что в описаниях Саровской пустыни упоминаются эти сосны. Значит, тут, совсем близко! Скользкая грязь под ногами. Но не падаю. И вот вижу над самой речкой выкрашенный голубой краской железный крест. Под ним источник. На камне стоит кружка дном вверх, заботливо оставленная для тех, кто будет набирать воду. На кресте прилеплены огарки свечей. Как жаль, что мы не взяли с собой спичек!

Алексей вытаскивает из мешочка Распятие, ставит его рядом с крестом:

– Ну, теперь давай раздеваться. Будем обливаться святой водой. Я обычно семь бидонов на себя выливаю (он взял бидончик). Раздеваться я тебе помогу, чтобы ты не поскользнулся.

Ступаю в источник. Вода ледяная. Но на воздухе не очень холодно. Алексей наполняет бидон и говорит:

– Ну, сколько на тебя вылить?

Я совершенно не представляю.

– Ну, сначала три бидона во имя Пресвятой Троицы. – Он начинает петь: «Во Иордане крещающуся Тебе, Господи...» и выливает на меня первый бидон. В первую секунду захватывает дух, но потом ничего. Я молюсь преподобному Серафиму. Затем второй и третий.

– Ну, как?

– Ничего, – говорю я сквозь зубы.

– Можно еще?

– Да.

– Ну, тогда еще четыре: во имя четырех евангелистов.

Наконец все. Холода я больше не чувствую, наоборот, приятная теплота проникает все тело. Теперь я только молюсь. Вспоминаю своих друзей, родных, тех, кто сейчас далеко, кто хотел бы, но не может быть здесь. Имена сами приходят на ум. Это удивительно благодатное состояние. Я такого раньше никогда не испытывал. Имена все плывут, плывут. Больных, страждущих, неустроенных в жизни. Только бы больше их назвать. Успеть большее количество людей вознести в молитве к преподобному Серафиму. Ведь он сам просил: «Говорите, что у вас на душе». Молюсь об отыскании Владимирской иконы. О дорогом мне единстве христиан. Об уехавших за границу. О католиках. Допускает! Допускает! Это молитвенное состояние не моя заслуга, а благодать, ниспосланная заступничеством преподобного Серафима, может быть, по молитве моей покойной бабушки, которая до революции ездила в Саров и привезла оттуда фотографии пустыньки и монастыря. Молюсь за нее, за мою покойную мать, за других усопших... Трудно сейчас перечислить все, о чем я тогда молился.

Теперь очередь Алексея. Я предлагаю ему помочь раздеться, но он отказывается, только просит положить одежду на сухое место. Он сам выливает на себя не менее семи бидонов. Одеваемся. Где-то слышен голос синички. А вот и она сама. Господи! Этот лес, эти сосны, эту синичку Ты послал мне по молитвам батюшки Серафима. Хочется еще побыть здесь, взобраться на гору, посмотреть, что там. Еще и еще раз окидываю взглядом окрестные места. Как лучше удержать их в памяти? Алексей советует взять несколько камешков из Источника.

– Потом, – говорит, можно будет класть их в воду и пить ее.

Стараюсь набрать побольше камешков. Но они здесь мелкие и крошатся. Набираем бидон и бутылку воды. Благослови нас, преподобный отче Серафиме, на обратный путь. Святой Николай Чудотворец, помогай нам в дороге!

Алексей рассказывает мне, как один раз в этих местах его остановил конный охранник. «Я ведь только водички наберу и уйду, дальше мне не нужно». Отпустил. Значит, все-таки пускают молиться. Значит, есть сердца у людей! Обратная переправа все-таки страшновата. Кладу три земных поклона в благодарность. Цепляясь за мелкие сосенки и за суховатую траву, поднимаемся на песчаную кручу, с которой виден Саров. Трудно описать чувства, нахлынувшие на меня в эту минуту, когда я, добравшись до ее вершины и переведя дыхание, оборачиваюсь и сразу же вижу невдалеке высокую колокольню и купола храма, с детства знакомые мне по иконам, где святой Серафим изображен во весь рост на фоне монастыря. Их лучше всего выразить одним емким словом «сподобился». Только тот, кто после трудного странствования дойдет наконец до далекой святыни (это может быть и Почаев, и Афон, и Иерусалим), поймет весь глубокий его смысл. Черные купола без крестов. Нельзя приложиться к его стенам. Но благодать все равно здесь. Кладем земные поклоны. Спасибо тебе, батюшка Серафим! Конец пути освещает выглянувшее солнце. Это как бы ответ святого на наши молитвы. В сосновом леске набираем опят к обеду. Как жаль, что все так быстро кончается.

Садимся в автобус, и вот опять Дивеево. Идем к источнику первой игумении Александры. Затем еще раз обходим Канавку. Днем лучше различаешь подробности: пруд, выкопанный монахинями, вид храма. Заходим еще раз внутрь. Вижу на потолке изображения Христа и Богородицы с двенадцатью девами. Остальное все ободрано. Беру камешек из стены. В задней части храма в полу огромная дыра. Алексей рассказывает, что, когда здесь устроили помещение для сельхозмашин, комбайн въехал в храм и провалился в подвал.

Нас окружают играющие здесь мальчишки. Отношение любопытно-дружелюбное. Один из них предлагает повести нас в подвал и показать, что там. Спускаемся по узкой каменной лестнице. Подвал перегорожен на несколько помещений. Алексей рассказывает ребятам, что в таких подвальных келлиях жили монахини.

– За что их там держали? – спрашивает один из ребят по имени Володька.

– Нет, – разъясняет Алексей, – они сами себя туда запирали, чтобы молиться за других людей. Питались одной просфорой в день и доживали до 90 лет. Ты вот крещеный?

– Крещеный, – отвечает Володька.

Ребята слушают хорошо, внимательно, без смеха. Господи, спаси этого Володьку и других детей от неверия, от безбожия! И помоги Алексею в его трудах за то, что он сделал для меня и делает для других! Прощаемся с ребятами и уходим из храма. Другой храм, ранее действовавший, заколочен. Под дверями нагажено. Господи, прости им, не ведают, что творят!

На городской площади Алексей показывает мне березу, под которой похоронена игумения Александра, у ее корней замечаю остатки кирпичной кладки и кусок железа, торчащий над ними. Это все, что осталось от надгробного памятника. Но береза цела. Ее пытались свалить бульдозером, зацепить тросом, но бульдозер сломался. Творение Божие оказалось более прочным, чем сооружение рук человеческих. Кладем по земному поклону. Поднявшись с земли, оборачиваюсь и вижу невдалеке здание райкома с огромными окнами, разинутыми на нас, и с памятником Ленину перед входом. Может быть, партийцы уже привыкли к такому поклонению и не обращают на нас внимание.

Идем на обед. После обеда вокруг нас начинает крутиться какая-то подозрительная женщина, и я решаю, что мне пора убираться восвояси. Алексей остается. Обещаем молиться друг за друга. Спеша на автобус, последний раз захожу в храм. Еще и еще раз благодарю Богородицу и преподобного Серафима. Молюсь им о помощи в пути. Беру с собой земли из Канавки. Потом почти бегом на станцию. Через несколько минут отходит автобус на Арзамас. Есть свободное место. Другие лица, другие разговоры. Я вырван из Царства Божия и опять погружен в ту обычную мирскую суету, которой мы живем большую часть нашей жизни.

В заключение расскажу два предания, которые услышал в Дивееве. В России наступит такой голод, что другие страны будут вынуждены ее кормить. Чтобы удобнее это сделать, они соберутся на совещание и будут решать, как лучше разделить ее. Тогда явится среди них преподобный Серафим, стукнет кулаком по столу и скажет: «Россия неделима». И еще: перед концом света в Дивееве откроются храмы и начнутся службы.

Эти наивные рассказы, ценность которых я не берусь обсуждать, отражают народную любовь к нашему великому святому и веру в его заступничество.

Гоголь писал, что «нужно проездиться по России». Я думаю, что сейчас как нельзя более актуальны эти слова. Некоторые ждут от нашего времени какого-то массового религиозного возрождения. Другие, наоборот, считают, что русский народ совершенно нерелигиозный и от него нужно бежать куда глаза глядят. Я не хочу спорить ни с теми, ни с другими. Скажу только, что в прошлом веке интеллигенция своим «хождением в народ» несла неверие. Хотелось бы, чтобы теперь она попыталась принести туда веру. Как это сделать, пусть каждый сам решит для себя. И если он действительно болеет за наш народ, то Господь подскажет ему лучшее решение. Но даже если не касаться этих больших проблем, поездки по святым местам глубинной России помогут приобрести лучшее представление о народном характере и народной вере.

1979 год

Многие годы после кончины преподобного Серафима сохранялся в Дивееве рассказ о том, как на праздник Рождества Богородицы батюшка Серафим сказал: «Придет время, и мои сиротки в Рождественские ворота как горох посыпятся».

– Какие же это ворота будут? – все спрашивали сестры.

В 1927 году, на наш престольный праздник – Рождество Богородицы, в два часа начиналась малая вечерня. Я в звонарях была. Подошла к двери на колокольне – меня хвать сверху!.. Красная шапка милиционер! «Стой!» – не дает открывать. «Как «стой»? Нам уже время!» – «Вам, говорит, время, а нам нет».

В недельный срок монастырь был закрыт.

И разлетелись мы кто куда. А дождик лил!.. Люди на нас и Господь на нас! Сестры вспомнили: «Батюшка Серафим, вот и «Рождественские ворота»!» Власти нам предложили: можете оставаться, но только не надевайте монашескую одежду, будьте как все люди. И в мастерской, где работать, чтоб икон не было, а поставьте Ленина. На это никто не согласился. Был у нас тогда тайно один архиерей. Он сказал: «Вот вас из монастыря выгонят, а монашество свое берегите».

Монастырь оказался за стенами обители, за Канавкой преподобного Серафима. Сестры расселились в округе, тайно собирались для службы, молитвенного правила не оставляли. Изредка странствующие священники, иеромонахи, а то и епископы служили по домам литургии. Так продолжалось десять лет, до 1937 года.

А в тридцать седьмом объявилась «тройка» – суд, судить нас. «Ходили в церковь?» – «Ходили». – «Значит, бродяги!» Давали кому по три годочка, кому по десяточке. Уже на пересылке один священник, тоже арестованный, смеялся: «Ну, батюшка Серафим целый этап монашек пригнал!» Была у нас, когда мы еще в Дивееве вокруг монастыря жили, блаженная – Мария Ивановна. Она при мне помирала, я за ней ухаживала. Тогда мы все у нее спрашивали: «Мамашенька, когда же обратно в монастырь?» «Будет, будет вам монастырь, мы с матушкой казначеей (а матушка казначея к тому времени уже лет пять покойницей была) начнем вас в монастырь вызывать. Только называться вы будете не по именам, а по номерам. Вот тебя, говорит, Фрося, будут звать «триста тридцать восемь"». Так и сказала: «Мы тебя позовем с казначеей: «Триста тридцать восемь!"» Я это запомнила. А когда в тюрьму взяли, мне этот номер и дали. Вот тебе и монастырь! Охранники всякие были, были и хорошие. Везли нас в Ташкент в вагонах. Зима, а охранник наверху, холодно ему. Только поезд тронется, он нам стучит: «Запевайте «Барыню"». А какая «Барыня»? Мы пели «Благослови, душе моя, Господа», всенощную. А в Ташкенте уж другие нас встретили. Была «генеральная проверка». Там все поснимали. И когда сняли крестик, такое было чувство, будто перед тобой Сам Господь распятый... Как же без креста? Мы пряли на узбекских прялках, а в них вилки деревянные, чуть обрезать, и крестик будет. Такие крестики мы и сделали. А когда пошли в баню, начальнику сразу доложили: монашки опять в крестиках. Но тут уж оставили нас, снимать не стали. Не знаю, как люди, а монашки так думали: все это Божие попущение за грехи народа, и пришло время потерпеть.

В лагере монастырь просуществовал до конца сороковых годов. Сроки заканчивались, и сестры постепенно снова собирались вокруг обители. Устраивались работать кто в колхозе, кто в Дивееве, который стал райцентром. Наступили хрущевские гонения. Собираться вместе для молитвы стало совсем опасно. Но Господь не оставлял: как раз в это время в городе жила последняя великая Дивеевская блаженная – Анна Бобкова.

Умирали старые монахини. На их место заступали новые. Молитвенная дивеевская жизнь все эти годы не прекращалась ни на день. В конце концов все вернулось на круги своя, к общине, подобной общинке первоначальницы матушки Александры: так же сестры, ищущие монашества, собираются в Дивееве для совместной подвижнической жизни. Кстати, сбылось еще одно из пророчеств преподобного Серафима о Дивееве. Он запрещал сестрам называть Казанскую церковь ту, которая была еще при нем, приходской, хотя и при жизни Преподобного, и до самого закрытия в 1927 году эта церковь, в отличие от монастырских, была именно приходской. Батюшка говорил, что церковь эта будет монастырской, а мирская, тоже Казанская, будет в другом месте. Так и получилось. В 1988 году Дивеевский исполком выделил для строительства церкви дом прямо над источником Казанской Божией Матери. Новый храм освятили, конечно, в честь этой иконы 22 апреля, в Лазареву субботу, 1989 года. «Не хлопочите и не доискивайтесь, и не просите монастыря, – говорил преподобный Серафим первым Дивеевским сестрам, – придет время, без всяких хлопот прикажут вам быть монастырем, тогда не отказывайтесь». Так случилось и на этот раз. Председатель исполкома встретил на улице помощницу старосты и неожиданно сказал, чтобы община готовилась принимать монастырский Троицкий собор. Та прибежала к старосте и закричала с порога: «Катерина, храм отдали!»

В Дивееве сейчас две действующие церкви. 30 апреля 1990 года, на Похвалу Богородицы, при огромном стечении паломников со всей Руси архиепископом Нижегородским и Арзамасским Николаем был освящен Троицкий собор, а позже, в день преподобного Серафима, 1 августа, освящены приделы Серафимовский и иконы Божией Матери «Умиление». Серафимо-Дивеевский монастырь возрождается.

1990 год

Я думаю, что событие, которое мы пережили, участниками которого были, является самым значительным в сегодняшней жизни нашего Отечества на пути его духовного и нравственного обновления.

Обретены второй раз мощи преподобного и богоносного отца нашего Серафима Саровского. И мы являемся свидетелями исполнения пророчества великого угодника Божия об их перенесении в Серафимо-Дивеевскую обитель.

Преподобный Серафим почти наш современник и приходит к нам не как подвижник первых веков христианства, но как святой родной нашей земли Русской, который здесь ходил, здесь молился, здесь принимал приходящих к нему, принимал с радостью и ему присущей серафимовской любовью. Он учил нас стяжать благодать Святого Духа, которая освящает, укрепляет и спасает каждого, кто с верою и упованием обращается к Богу, молитвенно призывая подвижников веры и благочестия и уповая на их святые молитвы. И мы видели, какое множество людей по местам шествования выходило для сретения святых мощей Преподобного. Со слезами радости и покаяния молились они ему, испрашивая благословения на свой жизненный путь.

Я сердечно благодарю всех архипастырей, пастырей, монашествующих и благочестивых верующих, которые сопутствовали дивному шествию святых и многоцелебных мощей великого старца по дорогам России. Дай Бог, чтобы это шествие освятило души россиян, души верующих нашей страны, дало бы нам новые духовные силы возрастать о Господе, в мирном духе, исполниться той радости, которую носил в своем сердце великий саровский подвижник!

Укрепив себя общей церковной молитвой у мощей Преподобного в обители, освященной его монашескими подвигами, уповая на его предстательство пред Господом Богом, каждый из нас покинет это святое место и возвратится к месту своего служения, к месту своего жизненного подвига.

Мы верим, что Господь даст нам и силы, и крепость, и мужество. Мы верим, что молитвы преподобного Серафима Саровского вселят в наши сердца дух покаяния и сокрушения, укрепят нас в служении Святой Церкви Христовой и ее единству, в нашем служении примирению, в преодолении противостояния и нетерпимости.

Молитва, обращенная к преподобному Серафиму Саровскому, которую мы часто повторяли во время шествия по городам и весям, будет долго звучать в сердце и душе каждого из нас: «Преподобне отче наш Серафиме, моли Бога о нас!» И, завершая эти торжества перенесения святых и многоцелебных мощей преподобного Серафима Саровского в Дивеевскую обитель, я еще раз приветствую архипастырей и пастырей, братьев и сестер, здесь собравшихся, словами вечно живого пасхального приветствия: «Христос воскресе! Воистину воскресе!»

Совершилось второе обретение святых мощей преподобного Серафима Саровского. Он вернулся к нам в дни, когда в обществе так много противоречий и противостояния, а в людях нетерпимости и вражды, великую милость явил нам Господь мощи Своего угодника. Преподобный Серафим учил: «Стяжи в себе дух мирен, и тысячи спасутся вокруг тебя», приветствуя каждого в любое время года: «Радость моя, Христос воскресе!». Его радость о воскресшем Спасителе и особая евангельская любовь согревала всех приходящих к нему.

Промыслительно явление мощей Преподобного в наше время, когда так необходимо растопить холод в сердцах людей. Это еще одно обращенное к людям напоминание о вечности и о том, что мир, рожденный от Святого Духа в сердце человека, будет распространяться и на окружающих его.

Преподобный Серафим Саровский особенно близок сердцу верующего человека. Православным людям было трудно, невозможно свыкнуться с мыслью об утрате его святых мощей. Наверное, поэтому существовали различные предположения о том, что мощи где-то спрятаны, закопаны.

В 1920 году в городе Темникове Тамбовской губернии атеистами было совершено вскрытие вывезенных из Сарова святых мощей преподобного Серафима. В составленном при вскрытии акте очень подробно описывались как сами мощи, так и то, во что они были облачены и на чем покоились.

Далее след вел в Москву, в Донской монастырь, в разместившийся там тогда музей атеизма, а затем терялся. Как стало ясно теперь, из Донского монастыря мощи были перевезены в Казанский собор Ленинграда, в музей истории религии и атеизма. Но, видимо, сразу после прибытия в музей они были укрыты чьими-то благочестивыми руками, потому что ни в каких описях и списках святые останки не числились.

Во время инвентаризации, проводимой в связи с решением о воз-вращении Русской Православной Церкви Казанского собора и выездом из него музея, святые мощи были найдены. Зашитые в рогожу, они лежали в запасниках музея, в одной из комнат бывшей ризницы, где хранились гобелены. Когда рогожу развернули, увидели мощи, надетые на руки рукавички, на одной из которых было вышито: «Преподобне отче Серафиме», а на другой – «Моли Бога о нас». Утверждать, что это мощи Саровского чудотворца, основываясь только на этой надписи, было нельзя. Поэтому мы нашли акт и документы вскрытия мощей в 1920 году.

В одном из этих документов говорится, что мощи изъяты из монастыря для их уничтожения или экспозиции в музее. То есть угроза уничтожения святых мощей преподобного Серафима была вполне реальна. Но промыслом Божиим зло было обращено во благо, и все устроилось так, что руками безбожников был составлен документ, очень подробно описывающий мощи Преподобного после их вскрытия в двадцатом году.

Специальной комиссией было установлено, что мощи, обретенные в Казанском соборе, полностью соответствовали описанию мощей преподобного Серафима Саровского.

Когда не осталось никаких сомнений в подлинности святых мощей, они были торжественно водружены в Троицкий собор Александро-Невской Лавры и открыты для поклонения. Месяц спустя, в феврале, мощи были перевезены в Москву, в Богоявленский собор.

Как только мощи преподобного Серафима были обретены, стало ясно, что нужно переносить их в Дивеево. Сам Преподобный незадолго до своей кончины в беседах с Н. А. Мотовиловым говорил, что плотью своей он будет лежать не в Сарове, а в Дивееве. После кончины и последовавшего в 1903 году прославления мощи Преподобного, конечно, оставались в Саровской пустыни. И только сейчас сбывается это пророчество старца.

При решении вопроса о перенесении святых мощей преподобного Серафима возникла идея крестного хода из Москвы в Дивеево. Но для его осуществления потребовалось бы два месяца. Крестный ход может пройти в день не более 15 километров. Это означает, что через каждые 15 километров необходимо устраивать палаточные городки и пункты питания. Кроме того, мы не могли на целый месяц закрыть движение по трассе, которая ведет на Нижний Новгород и Казань. Поэтому Священный Синод решил вопрос о перенесении мощей иначе. 22 июля 1991 года в Богоявленском патриаршем соборе совершилось торжественное всенощное бдение, а на следующий день, 23 июля, Божественная литургия и молебен. В этот день Москва прощалась с мощами преподобного Серафима. После молебна крестный ход проследовал к церкви Никиты-мученика. Оттуда уже на машине рака с мощами Преподобного направилась в город Вознесенск (ныне Ногинск) Московской области, а затем через Орехово-Зуево, Владимир, Нижний Новгород и Арзамас в Дивеево. Во всех этих городах за два-три километра от собора мощи встречал крестный ход. Затем они вносились в храм и оставались там до следующего дня.

Наша Церковь прошла через тяжелые испытания. Сотни тысяч мучеников и исповедников засвидетельствовали верность Святому Православию своей кровью. Но и сейчас мы переживаем нелегкое время. Хоть и открываются храмы, постепенно возобновляется духовная жизнь это обновление вынуждено бороться с бездуховностью и холодностью, в которой мы находились в течение десятилетий.

В это смутное время Господь укрепляет нас. Возвращаются святыни, среди которых мощи благоверного князя Александра Невского, святителей Питирима Тамбовского, Иннокентия Иркутского, Иоасафа Белгородского, преподобных Зосимы, Савватия и Германа Соловецких. Особое место занимает обретение мощей преподобного Серафима Саровского.

Преподобный Серафим был носителем особой, ему присущей серафимовской радости, и радость его передавалась людям, соприкасавшимся с ним. Обретение святых мощей преподобного Серафима было по-особому воспринято всем верующим народом. И в Троицком соборе Александро-Невской Лавры, и в Богоявленском патриаршем соборе в Москве не прекращался поток паломников. Из разных городов и весей, группами и в одиночку приезжали люди, чтобы поклониться святым мощам, поставить свечу. Я думаю, что обретение мощей Преподобного и их перенесение в Дивеево должно объединить сегодня русских людей и подвигнуть их к стяжанию мира в душе и примирению в обществе, помочь возрождению веры и Православия.

Вскоре после моего назначения на Тамбовскую кафедру духовенством города был поднят вопрос, давно волновавший верующих.

В запасниках краеведческого музея, разместившегося в бывшем Покровском кафедральном соборе, давно хранилась кипарисовая рака, в которой после прославления в 1914 году почивали мощи святителя Питирима Тамбовского.

В Тамбовском областном архиве нашлись документы о вскрытии и освидетельствовании мощей святителя Питирима Тамбовского и преподобного Серафима Саровского.

В 1988 году мощи святителя Питирима Тамбовского были обретены и переданы Церкви. Зародилась надежда: а вдруг и мощи преподобного Серафима тоже находятся где-то здесь? Ведь Темниковский уезд, к которому была приписана Саровская пустынь, относился к Тамбовской губернии, и, по преданию, преподобный Серафим был рукоположен во иеродиакона в Тамбове.

Я показал копии документов из Тамбовского архива митрополиту Ленинградскому и Новгородскому Алексию и архиепископу Горьковскому (ныне – Нижегородскому) и Арзамасскому Николаю.

И вот спустя три года, в октябре 1990-го, на Архиерейском Соборе епископ Истринский Арсений спросил, сохранились ли у меня документы о вскрытии мощей преподобного Серафима. Оказалось, что уже собрано много документов, связанных с мощами Преподобного, но нам также необходимых, и добавил, что, возможно, нам вскоре предстоит отправиться в Ленинград. Вскоре Святейший Патриарх Алексий II благословил нас на эту поездку.

25 декабря 1990 года мы с владыкой Арсением прибыли в город на Неве.

С вокзала мы направились в Казанский собор к директору музея истории религии С. А. Кучинскому. Он провел нас в запасники музея, помещавшиеся в бывшей ризнице. Там находилась деревянная подстава или стол, размером приблизительно 160 на 50 сантиметров. Стол был покрыт синей бумагой. Когда мы сняли липкую ленту, прикреплявшую бумагу к столу, то воздух наполнился благоуханием, похожим на то, которое я чувствовал при открытии и освидетельствовании мощей святителя Питирима Тамбовского.

Когда мощи раскрыли полностью, увидели на голове монашеский куколь (такой же был и на мощах святителя Питирима Тамбовского) с отверстием в лобной части, около которого были обрывки нитей. Важно отметить, что в акте, составленном при вскрытии гробницы преподобного Серафима в 1903 году, перед его канонизацией, упоминается о седовато-рыжеватом цвете волос. Такого же цвета были волосы в куколе, а также и в иконе Преподобного с частицами мощей, одежды и волос, подаренной директором музея Святейшему Патриарху Алексию.

На мощах был медный крест, по-видимому, тот самый, которым благословила Преподобного его родительница. Руки были в рукавичках и сложены крестообразно на груди. Левой туфельки (стопы) не было.

Все соответствовало документам вскрытия. Единственное расхождение с актом заключалось в том, что косточки позвоночника и грудной клетки были несколько сдвинуты и лежали в нагромождении, что можно объяснить небрежным хранением.

Уверившись в том, что все полностью совпадает с документами, подробно описывающими мощи преподобного Серафима, мы с радостью запели величание великому угоднику Божию. Хор наш был небольшой, всего три человека, но в этот момент мы были как маленькая церковь.

Видимо, Господь не случайно открыл (явил) мощи преподобного Серафима Саровского в наше сложное время разобщенности, когда утрачивается и охладевает вера, когда грех глубоко вошел в нашу жизнь. Господь посылает Своего угодника вновь напомнить миру, что каждому из нас нужно стяжать в сердце благодать Святого Духа. И если мы все потрудимся для этого и стяжем Дух мирен, то, я думаю, начнутся великие перемены и в жизни Церкви, и в жизни нашего общества. Дай Бог, чтобы слова, которыми приветствовал преподобный Серафим приходящих к нему: «Христос воскресе, радость моя!», всегда были в наших душах.

Известие о втором обретении мощей преподобного и богоносного отца нашего Серафима Саровского принесло великую радость всем православным христианам. Это величайший подвижник и угодник Божий, быть может, как никто воплотивший в себе русский идеал святости. Он завершил свой земной подвиг в конце первой половины прошлого столетия по историческим меркам вполне недавно.

Много лет назад, будучи епископом во Владимире, я нашел в местном архиве письмо Муромского епископа Николая архиепископу Владимирскому Онисиму. В письме речь шла о том, что мощи преподобного Серафима укрыты и схоронены где-то на кладбище келейницей последней игумении Дивеевского монастыря Марией (Бариновой). Она жила в Муроме, где после закрытия монастыря поселилась часть монахинь с игуменией.

Митрополит Нижегородский и Арзамасский Николай: «Это великое утешение всем нам»

Управляя Владимирской епархией, я бывал в Муроме несколько раз в год и встречался с монахинями. Как-то раз я спросил мать Марию, известно ли ей что-нибудь о местонахождении святых мощей преподобного Серафима. Она ответила, что ее имя в письме названо неверно и достоверность изложенного в нем она подтвердить не может. Но действительно существовало предание, что мощи были кем-то подменены. Известно также, что последняя игумения посылала в Москву послушниц разузнать о мощах Преподобного. Вернувшись, посланные сказали, что мощи находятся в Донском монастыре.

Можно предположить, что после закрытия в Донском монастыре музея атеизма мощи преподобного Серафима были перевезены в Ленинград, в Казанский собор, где и находились до 1991 года. Директор музея сообщил Святейшему Патриарху Алексию ІІ, что их опознали по надетым на руки рукавичкам, на которых вышито «Преподобне отче Серафиме, моли Бога о нас». Эти рукавички и сейчас находятся на мощах Преподобного.

Священным Синодом была образована комиссия, которой были найдены акты освидетельствования мощей при первом их обретении перед канонизацией в 1903 году и очень подробный акт, составленный при вскрытии раки с мощами в 1920 году и заверенный подписями духовенства. В этих актах мощи были описаны самым тщательным образом, указаны количество и размеры всех косточек. Освидетельствовать мощи было поручено епископу Тамбовскому Евгению и епископу Истринскому Арсению.

Все размеры точно совпали: каждая косточка, ребро, палец. Никаких расхождений с надписями не обнаружено, ничего не пропало. Наоборот, точность совпадения была поразительной. Никаких сомнений в подлинности мощей нет.

Некоторые представители Зарубежной Церкви опровергают саму возможность благодатного факта обретения мощей преподобного Серафима у нас, в Русской Православной Церкви, в Московском Патриархате. При этом они забывают о бывшем совсем недавно обретении мощей Соловецких чудотворцев Германа, Зосимы и Савватия, а теперь еще и святителя Иоасафа Белгородского.

Русская Православная Церковь вынесла на своих плечах тяжесть, которую и представить себе не могут те, кто сейчас именует себя истинной Зарубежной Церковью. Сохранив Церковь, мы поддержали огонек веры в сердцах всех русских людей. Поэтому они смогли теперь с такой радостью воспринять великую милость Божию обретение святых мощей преподобного Серафима. К мощам Преподобного, кроме верующих, приходят сейчас поклониться и люди, пока далеко отстоящие от Церкви.

Преподобный Серафим Саровский, великий молитвенник земли Русской, явился нам своими святыми мощами в тяжелое время. При жизни своей Преподобный называл приходящих к нему «радость моя», внося мир, успокоение и любовь в их сердца. Обретение честных мощей преподобного Серафима должно принести успокоение и мир в сердца людей нашего Отечества. Это великое утешение всем нам.

Известие об обретении мощей Преподобного вызвало в храмах необычайную радость. В день памяти Преподобного, 2 января по старому стилю, я служил в Дивеевском Троицком соборе и объявил об этом событии. После службы ко мне подходили молящиеся и говорили, что для них сегодняшний день как праздник Пасхи, потому что мощи преподобного Серафима нашлись и будут перенесены в Троицкий собор Дивеевского монастыря, как и предсказывал Преподобный, и будут почивать там, и монастырь возродится...

Известно о пророчестве Преподобного, что он воскреснет и придет из Сарова в Дивеево. Многие это толкуют буквально и соблазняются. Сегодня для нас Преподобный восстал и пришел в Дивеево, и будет почивать, принося радость и утешение всем к нему приходящим.

Пользуясь возможностью, я посылаю всем, читающим эти строки, Божие благословение и пожелание, чтобы и малейшая капля сомнений, если есть она, исчезла из сердец, ибо несомненно, что преподобный Серафим явился нам теми святыми мощами, которые были обретены в 1903 году. Я надеюсь, что каждый сочтет своим долгом поклониться Преподобному, захочет принести ему и горести свои, и радость, и умиление. И что преподобный Серафим услышит молитву его и пошлет благодатную помощь.

Впервые мне привелось прочитать житие преподобного Серафима Саровского летом 1970 года. Книгу, потрепанную, с подклеенными листами, я прочитал с упоением, и эта первая встреча с преподобным Серафимом осталась в памяти на всю жизнь.

Много лет спустя, в конце 80-х годов, архиепископ Тамбовский и Мичуринский Евгений попытался установить местонахождение мощей святителя Питирима Тамбовского, пропавших после революции. Удалось найти документы, свидетельствовавшие о ликвидации монастырей, о вскрытии мощей, в том числе мощей святителя Питирима и преподобного Серафима Саровского (Саров в то время относился к Тамбовской губернии). Эти документы владыка Евгений показал митрополиту Ленинградскому и Новгородскому Алексию (ныне Патриарху). При этом присутствовал и я. Помнится, тогда мы все вместе молитвенно вздохнули: «Явит ли себя Преподобный миру?!» В то, что великая святыня навсегда утрачена, верить никак не хотелось, тем более существовало предание, что мощи были укрыты.

Наш разговор происходил в 1987 году. В это же время митрополит Алексий вел переговоры с директором Ленинградского музея истории религии Станиславом Алексеевичем Кучинским, который доброжелательно относится к Церкви и считает, что останки святых людей – мощи – не могут быть экспонатами музея. В результате этих переговоров Церкви были возвращены многие мощи, находящиеся в музее: святого благоверного князя Александра Невского, преподобных Зосимы, Савватия и Германа Соловецких.

При передаче святых останков соловецких преподобных директор официально сообщил, что в фондах музея мощей больше нет, кроме частиц в иконах, которые предполагается возвратить в храмы. Но чудо Божие произошло там, где мы его не ждали.

Неожиданно позвонил С. А. Кучинский. Мы договорились о встрече, и он приехал ко мне. Станислав Алексеевич сообщил о том, что после решения о возвращении Церкви Казанского собора, в котором размещался музей, началось освобождение запасников. Стали передавать храмам иконы, Евангелия, различные богослужебные предметы. И вот в одном из запасников среди гобеленов были найдены завернутые в рогожу останки, по-видимому, какого-то святого. В описи они не значились. Когда рогожу развернули, увидели мощи с надетыми на руки рукавичками. На одной было вышито: «Преподобне отче Серафиме», на другой «Моли Бога о нас».

Сказанное директором музея было поразительно, но это еще не давало основания утверждать, что найдены мощи преподобного Серафима Саровского.

О находке я сообщил Патриарху, и С. А. Кучинский повторил ему свой рассказ. Святейший Патриарх благословил прежде всего найти в архивах все документы, связанные с мощами преподобного Серафима, сохраняя все в тайне до тех пор, пока не будет уверенности в том, что это мощи действительно Преподобного.

На поиски документов ушло некоторое время. Наконец, из Российского центрального архива были получены копии документов и актов, связанных с вскрытием мощей преподобного Серафима после революции.

По благословению Патриарха Алексия ІІ мы с архиепископом Евгением отправились в град святого Петра и прибыли туда накануне дня памяти святителя Спиридона Тримифунтского (12/25 декабря). Помнится, я мысленно молился святителю Спиридону, прося его помощи в том, что нам предстояло сделать.

Наконец, мы приехали в Казанский собор, нас провели в комнату, куда принесли длинное ложе, покрытое толстой синей бумагой, под которой в какой-то материи и вате находились останки святого. Когда сняли бумагу, мы увидели, что святые мощи составлены в скелет, во весь рост. Первым бросилось в глаза то, что на мощах надеты медный крест на цепочке и рукавички с вышитой на них молитвой: «Преподобне отче Серафиме, моли Бога о нас».

Не знаю, что испытал в этот момент владыка Евгений, но меня объял благоговейный трепет, было такое состояние, когда не знаешь, что делать дальше. Но прошло минутное оцепенение, я подготовил акты, а владыка Евгений начал осматривать святые мощи, которые мы стали сопоставлять с документами, подробно описывающими останки преподобного Серафима Саровского. Надо сказать, что с самого начала мы были поражены тем, насколько точно все совпадает с актом вскрытия мощей в 1920 году.

Описание начиналось с того, что Преподобный лежит на зеленой подушечке. Действительно, на ложе зеленая муаровая подушечка, на которой покоится голова Преподобного. Далее отмечалось, что в одной из челюстей находится единственный зуб; следовало упоминание о рукавичках, приводилось количество позвонков и указывалось при этом, что некоторые из них разрушены; описывались бедренные кости, уточнялось, что одна ступня как бы пришита или прикреплена подобно сандалии, а вторая отсутствует. То есть при сравнении мощей, найденных в музее, с актом вскрытия святых мощей преподобного Серафима Саровского было очевидно, что все полностью совпадает и никаких отличий нет. Единственное, что косточки располагались не в том порядке, как описывалось в документе. Но это и неудивительно, так как мощи хранились в рогоже.

Рассмотрев ближе крест, бывший на мощах, мы увидели, что он действительно медный, с несколько поврежденным эмалевым покрытием. Когда сняли куколь, надетый на голову, меня очень поразило светлое, даже белое пятно на лобной части. Оно значительно отличалось от желтовато-коричневого цвета мощей. В куколе было отверстие, обрамленное, видимо, раньше золотой или серебряной отделкой, теперь оторванной. Оставались лишь нитки, прикреплявшие ее. Видимо, эта часть мощей была открыта и доступна для поклонения верующим, благоговейно чтившим преподобного Серафима.

В куколе с внутренней стороны сзади сохранилось много желтовато-седых волосиков Преподобного. Целы были и значившиеся в описи глазетовые шитые золотом поручи. Они и сейчас на мощах. Не хватало лишь епитрахили. Уже позже для облачения мощей сшили новую.

Сложно передать чувство, которое я тогда испытывал: особое благоговение и вместе с тем неописуемое внутреннее напряжение от сознания, что рядом необыкновенное, великое сокровище.

Когда освидетельствование закончилось, святые мощи снова закрыли бумагой, перенесли в особую комнату и опечатали ее. Мы сразу поехали в епархиальное управление, откуда позвонили Святейшему Патриарху, сообщили о том, что это, несомненно, мощи преподобного Серафима, и поздравили Святейшего с великой радостью.

Теперь предстояло решить вопрос о торжественном перенесении мощей преподобного Серафима. Необходимо было объявить об их обретении и уточнить дату официальной передачи.

С 25 декабря (дня освидетельствования святых мощей) до 10 января были оформлены все необходимые документы, получено разрешение Министерства культуры, в ведении которого находится музей истории религии, была сделана рака и сшито новое облачение для мощей преподобного Серафима. Это определило дату официальной передачи святых мощей 11 января 1991 года.

Накануне этого дня владыка Евгений, я и клирики Свято-Троицкого собора совершили облачение и положение в раку честных мощей. Сначала новые облачения и рака были освящены, и, помолившись, мы приступили к убранию мощей Преподобного. Мой иподиакон читал акафист, а мы отирали косточки святой водой, а затем освященным елеем от Гроба Господня. Причем, когда омывали главу преподобного Серафима, снова привлекло внимание белое пятно, заметно выделявшееся на общем фоне, – след благоговейного поклонения святым мощам.

На следующее утро во град святого Петра прибыл Патриарх. Днем, к четырем часам, владыка Евгений и я приехали в Казанский собор, где шла подготовка к передаче святых мощей. По прибытии в собор Святейшего Патриарха Алексия II и всех архиереев, принимавших участие в торжестве, под тихое пение величания Преподобному его святые мощи были перенесены в центральную часть собора. Сразу начался молебен преподобному Серафиму, после которого Святейший Патриарх и директор музея подписали акт передачи мощей Русской Православной Церкви.

С. А. Кучинский преподнес Святейшему Патриарху образ преподобного Серафима Саровского. Уже позднее, рассмотрев икону, мы увидели, что она весьма необычна. Образ написан как бы в виде плащаницы: преподобный Серафим изображен с закрытыми очами и сложенными на груди руками. В доске, на которой написан образ, были углубления, прикрытые слюдяными стеклышками. Потерев их, мы увидели, что в верхней части иконы, над нимбом, находятся волосы Преподобного; в середине, в груди – частица мощей; в нижней части, под ногами частица то ли обуви, то ли гроба (я не рассмотрел точно); в левой части иконы, где изображена мантия, кусочек одежды преподобного Серафима.

После завершения акта передачи святые мощи на убранной ковром и украшенной цветами машине были доставлены к Александро-Невской Лавре, где уже собралось духовенство и множество народа. Пропев тропарь и кондак преподобному Серафиму, все запели: «Ублажаем тя, преподобне отче Серафиме...». Патриарх на четыре стороны благословил град святого Петра иконой, подаренной директором музея. Вслед за этим, под звон лаврских колоколов и молитвенное пение народа, при всеобщем духовном ликовании святые мощи преподобного Серафима были внесены в Троицкий собор.

И сразу непроизвольно начался благодарственный молебен о возвращении святыни. Было настолько необычно видеть, как Патриарх произносит ектенью, а духовенство с народом поет. Эта великая духовная радость сплотила и сблизила всех, так что все, присутствовавшие в соборе, «едиными усты и единым сердцем» пели благодарение Господу.

В Троицком соборе Александро-Невской Лавры святые мощи должны были находиться до дня памяти блаженной Ксении Петербургской (24 января/6 февраля). И все это время собор был с утра до вечера наполнен народом: люди шли и шли к Преподобному. Чувствовался необычайный духовный подъем, и становилось очевидным, насколько сильна любовь верующих к преподобному Серафиму.

Перенесение святых мощей на Московский вокзал для перевоза в Москву было назначено на 6 февраля. Вечером этого дня в алтаре Троицкого собора собралось множество духовенства. В соборе, до отказа наполненном народом, стоял предпраздничный гул – так бывает в пасхальную ночь, когда люди заранее приходят в церковь. Прибыл Святейший Патриарх. Он обратился с прощальным словом к верующим, благодаря их за усердие к Преподобному.

В десять часов вечера огромный крестный ход направился к Московскому вокзалу, куда в 23.10 должны были подать специальный вагон. Шли около часа. Но по каким-то причинам вагон был подан только без четверти двенадцать. И все это время перроны вокзала были заполнены народом. Не умолкало пение: «Ублажаем тя, преподобне отче Серафиме...», многие зажигали свечи, огоньки которых мерцали в зимних сумерках.

Когда состав тронулся, из окна последнего вагона можно было видеть, как люди вставали на колени, кланялись в сторону удаляющегося поезда, увозящего великую святыню. Жители града святого Петра прощались со святыми мощами преподобного Серафима Саровского.

В самом же поезде, в вагоне, где стояла рака с мощами, без всякой договоренности собрались архиереи и духовенство. Началось чтение акафиста преподобному Серафиму, продолжавшееся всю ночь, до самого прибытия поезда в Москву. Сначала читал Святейший Патриарх, а все присутствовавшие пели. Затем поочередно архиереи и священники.

Встреча в Москве была необычайно торжественной. Из поезда мы видели, как, несмотря на холод и снег, люди, стоя на коленях, встречали мощи преподобного Серафима. Вокзал и прилегающие улицы были заполнены народом. В руках у многих – иконы Преподобного, сотни зажженных свечей. Перенесение святых мощей в Богоявленский патриарший собор сопровождалось грандиозным крестным ходом. На благодарственном молебне в соборе присутствовало более двадцати архиереев Русской Православной Церкви. На следующий день, 8 февраля 1991 года, была совершена епископская хиротония архимандрита Варсонофия во епископа Саранского и Мордовского (по нынешнему административному делению Саров находится в этой вновь образованной епархии).

Если есть еще люди, сомневающиеся в том, что обретенные мощи являются мощами преподобного Серафима Саровского, то я просил бы их приехать в Дивеево, поклониться Преподобному и испросить у него прощения за свои сомнения.

Как непосредственный участник всех событий, связанных с обретением и освидетельствованием святых мощей, я верую и исповедую, что это несомненно мощи преподобного Серафима Саровского, след которых затерялся в смутные послереволюционные годы.

Я благодарю Бога и Святейшего Патриарха за то, что мне довелось участвовать в таком великом событии и в меру сил послужить возвращению святых мощей угодника Божия, преподобного и богоносного отца нашего Серафима Саровского.

23 июля началось незабываемое событие – перенесение святых и многоцелебных мощей Саровского чудотворца в Дивеевскую обитель.

Множество жителей столицы пришли утром этого дня в Богоявленский кафедральный собор, чтобы проводить батюшку Серафима. Божественная литургия совершалась собором 45 архипастырей во главе со Святейшим Патриархом Московским и всея Руси Алексием.

В три часа дня в Богоявленском соборе Святейший Патриарх Алексий обращается к молящимся с напутственным словом. Служится благодарственный молебен, и величественный крестный ход торжественно выходит на соборную площадь. В поистине грандиозном шествии принимает участие почти все московское духовенство, плотной стеной по обеим сторонам улицы стоит народ, многие держат зажженные свечи, далеко разносится молитвенное пение и перезвон колоколов. Шествие обходит собор и направляется в сторону Садового кольца, где у храма святого мученика Никиты уже стоят приготовленные автобусы.

Рака со святыми мощами устанавливается в специальном микроавтобусе. Вереница автомобилей трогается в путь. Замечательно, что вместе с архипастырями, духовенством, многочисленными паломниками нашей Церкви в перенесении мощей участвуют представители Русского Зарубежья, и среди них протопресвитер Александр Киселев и протоиерей Андрей Семянко. Краткая остановка близ Ивановского храма возле Московской кольцевой дороги – и начинается дивное шествие Преподобного по России.

На пути к Владимиру

Первый город на пути Ногинск, древний Богородск. После встречи на городской границе крестный ход направляется к Богоявленскому собору, возвращенному Церкви к празднованию 1000-летия Крещения Руси. Святейший Патриарх Алексий совершает молебен и утреню, богослужение транслируется по местному радио. Множество жителей плотной массой окружают собор, внимая словам молитв, раздающихся через специально установленные громкоговорители.

Богородск – родина покойного Святейшего Патриарха Пимена. Жители гордятся своим земляком. О его жизни рассказывает специальная выставка фотографий в соборе. И нельзя считать простым совпадением, что преподобный Серафим пришел в город в день, когда покойному Патриарху исполнился бы 81 год...

Следующий город, куда прибыло шествие, Орехово-Зуево. От городской площади, где святые мощи были встречены духовенством и верующими, до храма Рождества Богородицы, где была совершена Божественная литургия, около километра. Даже шедший почти весь день дождь не испугал верующих. Они заняли не только тротуары, но и крыши стоящих по пути крестного хода многоэтажных домов.

В жемчужине Золотого кольца

Жители древнего Владимира заранее собирались у Золотых ворот и Успенского собора. В шесть часов вечера из кафедрального 202

собора начинается крестный ход, возглавляемый епископом Владимирским и Суздальским Евлогием. По пути к нему присоединяются новые и новые участники. Святыню встречало несколько тысяч человек. К семи часам вечера из-за поворота дороги показалась колонна автомобилей.

Раку бережно выносят из автобуса и устанавливают на постаменте... Шедший до этого дождь внезапно прекращается, и в самый момент явления святыни владимирцам появляется солнце!

На следующий день, 25 июля, в древнейшем храме Русской Церкви совершается Божественная литургия и молебен. Днем и ночью верующие непрерывным потоком идут поклониться мощам. Вечером Святейший Патриарх Алексий посетил Суздаль, где в недавно возвращенном Церкви соборе Рождества Пресвятой Богородицы был совершен молебен. Предстоятель Русской Православной Церкви осмотрел Спасо-Евфимиев монастырь и встретился с сотрудниками Суздальского музея-заповедника.

Утром 26 июля от площади перед Успенским собором кортеж направился в Боголюбово – вотчину святого князя Андрея Боголюбского. После молебна в Боголюбском монастыре вновь дорога. Если даже для жителей крупных промышленных центров перенесение мощей событие далеко не ординарное, то можно себе представить духовный подъем жителей небольших городков и деревень, через которые проходило шествие! Он чувствовался и в Вязниках, где был совершен акафист и жители смогли прикладываться к святым мощам в течение двух часов, и в Гороховце, где остановились всего на пять минут.

На земле Нижегородской

Вечером того же дня святыня прибыла в Нижний Новгород. После обмена приветствиями Святейшего Патриарха Алексия с митрополитом Нижегородским и Арзамасским Николаем и руководством города и области крестный ход проследовал к Спасо-Преображенскому собору, где был совершен благодарственный молебен.

На следующий день в помещении Нижегородского облисполкома состоялась пресс-конференция, на которой Святейший Патриарх Алексий и митрополит Нижегородский Николай рассказали о подробностях второго обретения мощей преподобного Серафима и о перенесении их в Дивеево. Вечером в кафедральном соборе была совершена малая вечерня с акафистом и затем всенощное бдение.

День 28 июля начался Божественной литургией в кафедральном соборе. После благодарственного молебна, обращаясь к молящимся, Предстоятель Русской Православной Церкви отметил символическое совпадение дня памяти крестителя Руси святого равноапостольного великого князя Владимира с перенесением мощей преподобного Серафима Саровского.

Днем Святейший Патриарх Алексий получил приглашение посетить Вислинскую танковую дивизию. Его Святейшество приветствовал молодое пополнение перед принятием присяги, а затем преподал первосвятительское благословение группе верующих солдат. Командир дивизии генерал-майор В. В. Тихомиров тепло поблагодарил Святейшего Патриарха за оказанное внимание.

Вечером после молебна святые мощи начали шествие от Нижнего к Арзамасу. И вновь радостные жители на улицах и площадях. На центральной площади Арзамаса начинается крестный ход к Воскресенскому собору. Совершается молебен, а затем чин наречения архимандрита Иерофея во епископа Балахнинского, викария Нижегородской епархии. На следующий день за Божественной литургией была совершена его архиерейская хиротония.

Первая половина дня 30 июля была посвящена осмотру города. Святейший Патриарх Алексий посетил место трагического взрыва в июне 1988 года, унесшего несколько десятков жизней. Обращаясь к собравшимся, Святейший Патриарх напомнил, что Церковь не оставила арзамасцев в их горе и сам Предстоятель Русской Церкви, тогда в сане митрополита, посетил Арзамас. Затем Святейший Патриарх побывал в Арзамасском детском доме-интернате, осмотрел палаты и подсобные помещения, встретился с педагогическим коллективом.

Днем после торжественного крестного хода по соборной площади процессия направилась в Дивеево.

По мере завершения паломничества нарастало душевное волнение. Последние населенные пункты на пути к обители, основанной трудами батюшки Серафима. В селе Елезарьеве у действующего храма краткая остановка, и вот показывается стройный силуэт Дивеевской колокольни. Радостная встреча на монастырской площади, и мощи вносятся в Троицкий собор. У входа в храм трогательная встреча Святейшего Патриарха Алексия с последней монахиней Дивеевского монастыря схимонахиней Маргаритой. Вновь совершается благодарственный молебен. Исполнилось пророчество преподобного Серафима. Он вернулся в столь любимую обитель!

Святыня за колючей проволокой

Стоял около 700 лет назад на высоком холме у слияния рек Саровы и Сатиса татарский город-крепость Сараклыч. Предание гласит, что город этот, в переводе на русский «Золотая сабля», был столицей улуса и собирал дань с крестьян окрестных селений. После Куликовской битвы в 1389 году Сараклыч был разорен, почти триста лет ничто не нарушало почти девственной природы этих мест, пока не стали приходить сюда в поисках молитвенного уединения монахи-отшельники. В 1706 году одним из них, иеромонахом Исаакием (в схиме Иоанном), был основан монастырь – прославившаяся впоследствии на всю Россию Сатисоградо-Саровская пустынь. После 1917 года обитель, освященная подвигами преподобного Серафима Саровского, разделила судьбу сотен других русских монастырей и была закрыта в 1927 году, а вскоре и само ее название исчезло: в секретных бумагах появился таинственный город Арзамас-16...

Но воистину неисповедимы пути Господни! Весть о втором чудесном обретении мощей преподобного Серафима всколыхнула и этот сверхзакрытый объект. И вот ранним утром 31 июля небольшая делегация Русской Православной Церкви во главе со Святейшим Патриархом Алексием приближается к заветным местам.

Уже за несколько километров до цели плакат с грозной надписью: «Запретная зона. Проезд и проход запрещен!» Впереди показываются два ряда колючей проволоки, часовые с автоматами, мрачное сооружение КПП и... мы в Сарове! Проходит еще немного времени, и вот уже у знакомой всем нам по иконам знаменитой саровской колокольни Святейшего Патриарха встречают жители города. Короткий обмен приветствиями с председателем городского Совета народных депутатов В. Н. Такоевым и научным руководителем Всесоюзного научно-исследовательского института экспериментальной физики академиком Ю. Б. Харитоном, и мы оказываемся на территории прославленной обители.

Пережив первое волнение, с болью начинаешь замечать следы столь уже привычного варварства. К счастью, по-прежнему высится красавица колокольня, но вместо некогда украшавшей ее сверкающей золотом главки с крестом уныло торчит уродливая телеантенна. Бесследно исчезли два величественных собора в честь иконы Божией Матери «Живоносный Источник» и Успенский, где прежде покоились мощи Саровского чудотворца. С горечью узнаешь, что совершился этот акт вандализма не в 20–30-х, когда многое списывалось на горячку послереволюционных лет, а в начале вполне спокойных 50-х.

И все же невозможно убить живую душу нашего народа. Тот искренний, неподдельный порыв радости, который довелось увидеть в Сарове, трудно описать словами. Невозможно передать чувства простых людей, долгие годы не только не имевших в городе действующего храма, но и лишенных простой возможности видеть живого священника. И вот к ним, проводящим большую часть жизни в городе-зоне, приехал Патриарх!

Навсегда останется в памяти акафист, словам которого, казалось, внимала сама природа, воодушевленные лица жителей, молившихся при освящении основания памятника великому подвижнику, бесконечное людское море на городском кладбище, где была освящена часовня-храм во имя преподобного Серафима.

«Это первый храм, который создан в Сарове, – сказал по окончании заупокойной литии Святейший Патриарх Алексий. Будем надеяться, что появится в городе и приходской храм, где вы сможете собираться на молитву, получать подкрепление своих духовных сил, укрепляться в нравственности и вере Христовой. Место, в котором вы живете, святое. Здесь на протяжении веков была древняя обитель, здесь подвизался великий подвижник нашей Церкви преподобный Серафим Саровский. Это место его подвигов, место его молитвы, место его наставлений!»

Несколько часов, проведенных в этих священных для каждого русского человека местах, пролетели как одно мгновение. На прощание все гости получают от городских властей самые дорогие подарки саровскую землю и воду из источника преподобного Серафима, а также специально изданные историческим объединением «Саровская пустынь» брошюры об истории монастыря.

Досточтимые собратья архипастыри, дорогие отцы, боголюбивые иноки и инокини, возлюбленные во Христе, братия и сестры!

Ныне Русская Православная Церковь празднует 100-летний юбилей прославления в лике святых преподобного и богоносного отца нашего Серафима Саровского, явившего России и миру полноту жизни в Духе Святом, образ терпения, смирения, деятельной любви и радости о Христе Воскресшем.

Народное почитание преподобного Серафима не прекращалось с самого времени его блаженного преставления, ибо, по слову Евангелия, «не может укрыться город, стоящий на верху горы» (Мф.5:14).

Изображения саровского старца благоговейно хранились во многих домах. Ни на миг не оскудевала его благодатная помощь людям самых разных сословий. На Саровской земле, освященной подвигом святого подвижника и ставшей местом паломничества, совершалось множество чудес.

Прославление преподобного Серафима проистекало из самых глубин народного сознания. Многие десятки тысяч паломников собрались в Саров на молитву в дни, когда совершилось обретение честных мощей старца и он был причтен к лику святых. Преподобный Серафим собрал у своей раки всю Россию от мала до велика, от простых крестьян до императорской семьи, ревностно его почитавшей.

Молитвенное горение святого подвижника воспламеняло души людей. Совершенная любовь, которую Преподобный являл при жизни и после кончины, освящала человеческие сердца. Несокрушимая твердость, с которой саровский старец противостоял греху и неправде, укрепляла дух народа. Поучая и наставляя, предостерегая и обличая, Преподобный напутствовал Россию перед бедами, которые ему Духом Божиим дано было предвидеть.

Эти беды стали страшной реальностью в ХХ веке, начавшемся прославлением саровского подвижника и продолжившемся скорбью – скорбью столь великой, что подобной ей, по пророческим словам угодника Божия, «от начала мира не было». Россия оказалась ввергнута в хаос революции и гражданской войны. Разгорелся страшный пожар богоборческой смуты. Была злодейски расстреляна семья императора Николая Александровича, по повелению которого совершилось прославление преподобного Серафима.

По всему лицу земли нашей были преданы на узы и смерть священнослужители, иноки и миряне, разрушены и осквернены монастыри и храмы. Священномученику митрополиту Серафиму (Чичагову), собирателю преданий и свидетельств о жизни Преподобного, также было суждено испить чашу страданий за Христа, которую он принял с мужеством и кротостью.

Печальную участь многих поруганных святынь разделили храм преподобного Серафима в Сарове, основанный им Дивеевский монастырь и сами мощи святого, в течение десятилетий сокрытые от людских глаз в безвестности.

Но все эти годы Церковь жила надеждой на то, что вера православная возродится, дабы просвещать светом Христовой истины многие и многие человеческие сердца. Знамением этого возрождения стало второе обретение честных мощей Преподобного в 1991 году, привлекшее десятки тысяч паломников, которые нескончаемым потоком притекли ко вновь обретенной святыне.

Сегодня, по прошествии ста лет со дня прославления саровского подвижника, мы видим, как проявляются судьбы Божии в истории нашего Отечества.

Ныне исполняется пророчество Преподобного: «Среди лета запоют Пасху». Он вновь обращается к каждому из нас словами своего обычного приветствия: «Радость моя! Христос воскресе!», призывая наш народ возвратиться к жизни по евангельским заповедям, жизни, исполненной благодати Святого Духа и пасхальной радости.

«Радость моя! Стяжи себе мирный дух, и тысячи вокруг тебя спасутся...» В этих словах духовное завещание преподобного Серафима всем чадам его земного Отечества, которые призваны воссоздать Святую Русь, некогда поверженную греховным ослеплением. Взирая на пути России в минувшем столетии, мы должны помнить, что именно состояние человеческих душ призывает на народ благословение или проклятие, процветание или нестроения, мир или брань, радость или скорбь.

Сегодня Господь по молитвам Своего угодника являет нам зримое чудо духовного возрождения. Вновь входя под своды восстановленного храма на месте келлии Преподобного, Церковь верует, что ныне воссоздается преемство русского духа, преемство нашей истории, трагически преломленной в ХХ веке.

Как и сто лет назад, память Преподобного собирает воедино архипастырей, пастырей, мирян, государственных руководителей. Обновляется традиция совместного служения Церкви и государства благу Отчизны и ее народа.

Мы вместе возвращаемся на наш исконный путь, прерванный революционной смутой, на тот путь, которым шли император Николай Александрович, церковные иерархи и простые люди в начале прошлого века, когда они впервые пропели в Сарове величание преподобному Серафиму.

Пусть утвердится на этом пути Отечество наше и наш народ. Пусть никогда больше не омрачится земля Российская тьмой богоборчества, вражды и распрей.

Преподобне отче наш Серафиме, моли Бога о нас!

+ Алексий

Патриарх Московский и всея Руси

Возлюбленные о Господе архипастыри, уважаемые представители власти, всечестные отцы, боголюбивые иноки и инокини, благочестивые миряне, дорогие братья и сестры!

От сердца, исполненного благодарности Подателю всех благ Господу и Спасителю нашему Иисусу Христу, благоволившему 250 лет тому назад явить милость Свою рождением на Курской земле преподобного Серафима Саровского, обращаюсь ко всем вам верным чадам нашей Святой Церкви, дабы возблагодарить «дивного во святых Своих» Бога, позволившего ныне сотням тысяч православных людей молитвенно почтить память Преподобного на месте его рождения в Курске.

Как и год тому назад, когда все мы праздновали столетие прославления преподобного Серафима, это событие объединило Церковь и общество, власть духовную и светскую, руководителей регионов и епархиальных архиереев, клириков и простых паломников. Во время земной жизни своей старец Серафим врачевал недуги, утешал страждущих, помогал нуждающимся, никто же от него тощ и неутешен отыде, но всем в сладость бысть видение лица его. Этот особый дар сострадательной любви к каждому человеку и дух мирен Преподобный стяжал на протяжении всей своей жизни. С тех пор и доныне святой Серафим все так же милостив и скор на помощь.

Обращаясь к нему за помощью, мы с верой и надеждой молитвенно взываем: «От юности Христа возлюбил еси, блаженне, и, Тому Единому работати пламенне вожделев, непрестанною молитвою и трудом в пустыни подвизался еси, умиленным же сердцем любовь Христову стяжав, избранник возлюблен Божия Матере явился еси. Сего ради вопием ти: спасай нас молитвами твоими, Серафиме, преподобне отче наш».

В течение последних двенадцати лет честные мощи Преподобного после их второго обретения пребывают в Свято-Троицком Серафимо-Дивеевском женском монастыре как великая святыня. И вот в эти дни празднования 250-летия со дня его рождения они с благоговением доставлены в его родной город Курск. Сам Преподобный посещает место своего рождения, являя обильно дары Святого Духа всем притекающим к раке мощей своих.

Во все дни пребывания в Курске к честным и многоцелебным мощам нескончаемым потоком днем и ночью приходят люди, дабы поклониться этой святыне, вознести горячие молитвы и получить исцеление от душевных и телесных недугов, памятуя о непреложности слов Спасителя: «По вере вашей да будет вам» (Мф. 9. 29).

Промыслительно, что это знаменательное событие совершается в начале третьего тысячелетия от Рождества Христова, когда все мы особенно нуждаемся в молитвенном предстательстве и заступничестве пред Богом этого великого святого, когда оскудевают силы наши, когда, по словам пророка, «исчезохом в суете дние наша» (Пс. 77. 33).

Сегодня, как и во времена земной жизни Преподобного, нелегко идти по пути душевного спасения, ибо Царство Божие силою берется и прилагающие усилия наследуют его. Однако жития подвижников веры и благочестия, во множестве прославленных на Русской земле, убедительно свидетельствуют о возможности достижения высокого Евангельского идеала. Преподобный Серафим Саровский призывает нас к стяжанию мира, прежде всего, в своей душе. Сколь многих бед и скорбей мы могли бы избежать, если бы руководствовались в жизни своей простыми наставлениями Преподобного. «Стяжи дух мирен, и тысячи спасутся вокруг тебя», – преображающую силу этих слов каждый из нас может ощутить в своем сердце, если только приложит усилия и будет относиться к ближним своим по-христиански.

Возблагодарим же, возлюбленные, Господа нашего и Царицу Небесную в день празднования одной из чтимых Ее икон за дарованную нам радость поклонения честным мощам преподобного Серафима Саровского. Вознесем усердные молитвы за Церковь, страну, грады и веси наши, дабы предстательством великого угодника Божия было ниспослано нам «тихое и безмолвное житие, во всяком благочестии и чистоте».

Вновь и вновь, преклоньше колена, сугубо помолимся скорому помощнику и предстателю нашему: «Преподобне отче Серафиме, моли Бога о нас!»

+ Алексий

Патриарх Московский и всея Руси

Именем преподобного Серафима Саровского ознаменован не только нынешний, но и следующий за ним год. Торжества, посвященные 100-летию прославления дивного старца, продолжатся в 2004 году празднованием 250-летия со дня его рождения. Как говаривала в свое время одна из дивеевских блаженных: «Везде Серафим!»

Чем же так тревожит сердца людей образ этого подвижника, имя которого так или иначе вспоминается при каждой попытке глубокого духовного исследования причин и следствий исторических событий, потрясающих наше Отечество в течение вот уже двух веков?

Мне приходит на память книга одной зарубежной христианской писательницы о преподобном Серафиме Саровском, а вернее, ее очень тонко и точно сформулированное название: «Пламень в снегах». Если понимать под снегом возрастающую хладность человеческого рода по отношению к Святой Церкви и к Самому Богу, которая с особой леденящей силой проявляется в течение последних двух с половиной столетий, то образ Саровского подвижника определен весьма точно.

Прохор Машнин (так звали Преподобного в миру) вступал на стезю монашеского подвига в то время, когда французское вольнодумие и все его порождения разъедали европейские государственные системы, когда «просвещенные» россияне с необычайной легкостью напитывались модными философскими и атеистическими ядами и постепенно заражали ими ум и сердце, чревеса и утробы русского народа. В судьбах Европы, в том числе и Российской империи, уже начинали сбываться слова Писания: «Избрали новых богов, оттого война у ворот» (Суд.5:8).

Было бы наивным полагать, что период земной жизни и духовного служения преподобного Серафима приходился на безоблачное время всеобщей веры и ревности о Господе. А по большому счету, наступало ли когда-нибудь в Отечестве нашем такое время, когда бы не избранные подвижники, не малое духовное стадо, но все слои общества, решающее большинство его представителей, от царя до крестьянина, были бы до самопожертвования, беззаветно преданы Богу, верили бы Его Слову и оставались бы верными Христу до конца? Осторожных ответов требуют подобные вопросы... Тем более осторожных, что в нынешние времена Россия спасена ценою огромных страданий и пролитой мученической крови тех, кто оставался верен Богу даже до смерти.

Преподобный Серафим стал для многих поколений наших соотечественников объединяющим знамением, примером высокого христианского подвига, который можно было увидеть не только в житиях святых угодников Божиих периода раннего христианства, иконоборческих гонений или злокозненных ересей! Преподобный Серафим стал живым примером того, как в наши дни совершаются подвиги отшельничества и столпничества, постничества и старчества, страстотерпения и пророчествования. Ведь он, по сути, наш современник, ибо нас разделяют всего лишь пять поколений, а имена исторических деятелей прошедшего периода: поэта А. С. Пушкина и святителя Филарета (Дроздова), обер-прокурора Синода К. П. Победоносцева и митрополита Серафима (Чичагова), семьи венценосных страстотерпцев и праведного Иоанна Кронштадтского, архитектора К. А. Тона, премьер-министра П. А. Столыпина и многих иных – буквально у всех на слуху.

Непостижимым образом вместив в своем земном житии практически все виды христианских монашеских подвигов, Саровский чудотворец явил своим личным примером образ добродетелей, искренне любимых верующим русским человеком в монашеском житии, о котором хотя бы раз в жизни всякий христианин тайно помышляет, разумея, что свет людям иноки, а свет инокам ангелы.

По силе своего объединяющего значения в духовной жизни нашего народа преподобный Серафим сравним с игуменом земли Русской аввой Сергием. Смиренные иноки Радонежских и Саровских лесов, разделенные пятью столетиями, они были одинаково дороги и сильным, и слабым мира сего. Если птицы гнезда Сергиева – это по сей день, по преимуществу, церковные деятели, архиереи и игумены, строители Русской Православной Церкви, то скромные Серафимовы «сироты дивеевские» это весь наш верующий народ во всем разнообразии составляющих его чинов и сословий, званий и положений, происхождений и состояний.

Без преподобного Серафима наша новейшая история была бы намного более печальна и, наверное, безысходна. И дело здесь не только в том, что в церковно-исторических анналах отсутствовало бы огромное число чудес, откровений, пророчеств и наставлений, связанных с его святым именем.

Преподобный Серафим своим личным подвигом спасал и воплощал в жизнь коренные черты русского православного народного духа. Задолго до возникновения споров о значении в российских судьбах Православия, самодержавия и народности он был образцом православного христианина, царского подданного и русского человека.

Оставаясь таковым при жизни, благодаря подвигу полного самоотречения и безусловного послушания воле Царицы Небесной, он и по кончине своей пребывал в памяти народа образцом для утверждения в вере Христовой, в преданности Отечеству и вообще в русском образе жизни.

Ярчайший пламень веры и настоящего патриотизма, преподобный Серафим самим фактом своего бытия в нашей истории не дал погибнуть до конца тому чистому, доверчивому и совестливому Православию русского человека, которое отличает его не просто среди других народов, но даже в христианском мире.

К преподобному Серафиму люди по сей день стремятся прильнуть потому, что он стал для России хранителем лучших качеств православной народной души. Впрочем, все это кратко и точно выразила Сама Пречистая Дева, сказав апостолу Иоанну Богослову о Саровском подвижнике: «Сей от рода Нашего».

В вихре едва наступившего шумного ХХ века многим в Отечестве нашем казалось странным: что за дело империи до затерянного в лесах Саровского монастыря, что за интерес может быть у жителей огромной страны к «убогому Серахвиму», как называл себя великий старец?

Ответом на эти недоумения стали Всероссийские торжества, 100-летие которых мы отмечаем в нынешнем году.

Прославление Преподобного было одним из последних всплесков подлинного общенационального духовного единения православного царя и его подданных. Вскоре последовала череда войн, революционных переворотов и тех огненных испытаний, которые обогатили наше Отечество сонмом новомучеников и исповедников.

Еще в 1988 году празднование 1000-летия Крещения Руси показало, что «Русь уходящая», как назвал ее в серии своих церковных портретов Павел Корин, оказалась Русью, пребывающей «во век». Впереди были гражданские смуты 90-х годов, но для Православной Церкви наступало время великого возвращения святынь и святых в жизнь Отечества, в сердца и умы соотечественников. И одним из первых к нам вернулся преподобный Серафим, когда в штормовую январскую ночь 1991 года в Казанском соборе Санкт-Петербурга были обретены его святые мощи.

Во дни их перенесения в Свято-Троицкий Серафимо-Дивеевский монастырь вся наша держава, растерзанная, но не разъединенная, словно выстраивала сама себя вдоль пути следования святыни из Северной столицы через Москву, Владимир и Нижний Новгород в четвертый земной удел Пресвятой Богородицы, в Дивеевскую обитель.

А вскоре в колокольне прежнего Саровского монастыря в секретном городе Арзамасе-16 Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II совершил Божественную литургию первую со дня закрытия святой обители в 1927 году. Участники этого торжества помнят ослепительно белого голубя, который, подобно молнии, стремительно слетел с высоты небесной прямо к асфальту колокольной площади и взмыл ввысь, растворившись в синеве неба, когда у престола звучали слова Святейшего: «Святая святым».

В 1934 году поэт Николай Клюев написал тяжкие строки в одном из своих стихотворений из цикла «Разруха»:

К нам вести горькие пришли,

Что зыбь Арала в мертвой тине,

Что редки аисты на Украине,

И в светлой Саровской пустыне

Моздокские не звонки ковыли

Скрипят подземные рули!

До начала развития на Саровской земле советского атомного проекта было еще двенадцать лет, но в Сарове уже не было монастыря, а единственному уцелевшему монастырскому храму первому в мире, освященному в честь преподобного Серафима! – была попущена перестройка под театральные нужды.

Но вот какое чудо! Умы самых передовых ученых, физиков-ядерщиков, оказались вовсе не чужды светлой памяти Преподобного. Оставаясь закрытым объектом, Арзамас-16 в 1995 году вновь стал Саровом; Серафимо-Саровский монастырский храм вместе с келлией старца восстановлен к настоящим торжествам, а приходская церковь в честь Всех Святых, открытая на следующий год после обретения мощей Преподобного, уже давно не вмещает всех саровских прихожан. И хотя поток паломников в закрытый город невелик, близлежащее Дивеево и его святыни привлекают огромное число поклонников и молитвенников со всего мира.

Пламенный Серафим оказался несравнимо сильнее снега и льда, надолго сковавшего духовную жизнь нашего народа. Сегодня в обители можно услышать не только русскую, но и какую угодно иностранную речь, а тем более украинский, белорусский, молдавский и иной издавна привычный для русского слуха мягкий и певучий говор.

Несколько лет назад в дни очередных Серафимо-Саровских торжеств на площади перед дивеевской колокольней раздались слова, обыкновенные для рубежа ХХ и ХХІ веков, но все же неожиданные для старинного монастыря, расположенного в российской глубинке: «Ваше Сиятельство, вертолет ждет...» Воспоминание об этом показалось мне сегодня особенно знаменательным. 100-летие канонизации преподобного Серафима Саровского празднуется с особой радостью в традиционных кругах российской эмиграции. При этом в западно- и центрально-европейской диаспоре растет понимание необходимости объединения в лоне Матери-Церкви всех православных приходов русской традиции, которые того желают. Явление такого рода выходит далеко за рамки простого переустройства церковной структуры: это судьбоносное, исторически бесценное движение русской души, которая немыслима без Православия, без живой связи с Отечеством и без единения во Христе.

Всем сердцем надеюсь и верю, что и в рассеянии сущие, и во Отечестве пребывающие братья и сестры наши увидят духовным зрением Россию, которую ни мы, ни они не потеряли, но которая сохранена ценою великого подвига святых, и тех, кого прославляет Церковь, и тех, кои ведомы одному лишь Богу.

«Летом запоют Пасху!» Как много радости и надежды в этом предсказании преподобного отца нашего Серафима, Саровского и всея России чудотворца! Так что и летом, и зимой, во всякое время и во всякий час да хранится в наших сердцах и да звучит на устах многих повседневное приветствие дивного старца: «Радость моя! Христос воскресе!»

Сердце радовалось

Быстро прошли торжества – и столетие со дня прославления преподобного Серафима, и 250-летие со дня его рождения. А была большая подготовка, было много переживаний, как будет сие торжество, а оно состоялось, и народ помог составить это торжество. Он своей любовью к преподобному Серафиму покрыл многие организационные недостатки, которые поблекли в море народной любви к преподобному Серафиму Саровскому. Конечно, это чудо, которое началось с обретения мощей преподобного Серафима, второго обретения в Петербурге, совершенно неожиданного. Как все чудесное неожиданно происходит, так и это произошло неожиданно для всех, но произошло и за собою повлекло эту цепь событий, которые возродили в памяти, в народной памяти, и Церкви, и государственной, те события, которые были сто лет тому назад, когда состоялись первое прославление и канонизация преподобного Серафима Саровского. Ликование народа. Народ, власть, общество были едины. Именно это мы пережили в эти юбилеи столетия и 250-летия мы видели чудо перерождения в государственных чиновниках, перерождение их отношения к событиям, отношения их к Церкви, к святыне. Сердце радовалось, когда неловким образом мужи осеняли себя крестом, а мы радовались. А в конце и у них были слезы. Без слез нельзя было наблюдать все эти события в жизни тех лиц, которые участвовали в этом, это было событием в жизни России. Народ олицетворил действительно Церковь, но народ не государство. И вот это единство народа и властей – это поразительное явление, как в Сарове, как в Дивееве, как в Курске меня поразило перерождение властных инстанций, которые почувствовали, сразу среагировали на настроение народа. Они же народная власть, они с народом работают и опираются на народ. И здесь они почувствовали, на что народ опирается, и приняли эту духовную основу нашего общества, и стали опираться на это. Вот это просто замечательно. Одним этим явлением можно оценить юбилейные торжества, которые произошли в честь батюшки Серафима Саровского. Вечная память и слава батюшке Серафиму Саровскому. Мы верим, что он и впредь будет благословлять свое Отечество и молиться за него. Преподобный отче Серафиме, моли Бога за Церковь Русскую, за Российское Отечество.

Столетие прославления преподобного Серафима Саровского самый важный для Церкви и всего нашего Отечества праздник в 2003 году. Фактически в доме каждого православного христианина на Руси есть икона преподобного Серафима Саровского. С этим святым у верующих людей связано очень многое. Его житие, его наставления, его молитвы и молитвенное обращение к нему нравственно очищают, помогают многим из нас обрести внутреннюю силу и крепость в жизни.

Мы до сих пор переживаем смутное время. Десятки миллионов людей были сорваны с насиженных мест, многие лишились работы и возможности реализовывать себя, практически во всех сферах жизни произошли резкие изменения. В это переломное время всем нам – тем, кто ощущает потребность в христианской церковной жизни, и тем, кто пока делает лишь первые неуверенные шаги к Богу, необходима духовная поддержка, духовные силы.

И такие силы мы черпаем в житиях святых, безусловно, обретаем их и в подвижническом житии преподобного Серафима.

Если говорить о значимости праздника для всех наших соотечественников, то она, безусловно, ощущается не только в собственно церковной среде: в преддверии торжеств вышло постановление правительства о создании организационного комитета по оказанию содействия Русской Православной Церкви в праздновании 100-летия канонизации преподобного Серафима Саровского.

Сопредседателями этого комитета являются митрополит Минский и Слуцкий Филарет, Патриарший Экзарх всея Беларуси, и полномочный представитель Президента России в Приволжском федеральном округе Сергей Владиленович Кириенко. Это, как сейчас принято говорить в прессе, факт беспрецедентный и свидетельствует, на мой взгляд, о том, что 100-летие канонизации воспринимается не только как внутрицерковное событие, но имеет огромное значение для общества в целом.

Празднование будет сопровождаться не только церковными богослужениями и крестными ходами, но и конференциями, выставками, открытыми уроками в учебных заведениях. Посвященные этой годовщине мероприятия пройдут в разных уголках России и в городах, ставших теперь уже ближним зарубежьем, где также будут очень широко отмечать день памяти преподобного Серафима. Поэтому называть предстоящие торжества чисто церковными неверно. В Дивеево собираются прибыть многие иностранные гости: как официальные представители различных Церквей и государств, так и простые паломники.

Мне приходится сталкиваться с разным отношением к празднованию 100-летия канонизации преподобного Серафима Саровского, разными мотивациями участия людей в этом грандиозном событии.

Думаю, что это тоже естественный процесс, если угодно, становления жизни – у многих людей идет внутренняя борьба.

Приходится много трудиться, чтобы разъяснить, показать, а самое главное дать людям почувствовать, что это прежде всего им самим нужно, что наше возрождение возможно через преподобного Серафима, через возрождение храмов в Сарове, через воссоздание обители в Дивееве, восстановление Богородичной Канавки.

И кроме пользы, кроме блага, кроме чистоты и радости, это ничего не принесет. Нам очень нужно, чтобы преподобный Серафим был с нами, чтобы он обратился к нам со словами пасхального приветствия: «Христос воскресе, радость моя!»

Празднование прославления преподобного Серафима может стать для нас встречей с тем, чем всегда жила русская душа. Наши предки имели такое благочестие, такой богатый духовный мир, что даже иностранцы, говоря о России, свидетельствовали, что она Святая Русь. Все, что сохранилось в области храмосозидания, иконописи, церковной утвари, песнопения, все это говорит о большом внутреннем мире человека. И самое страшное будет, если мы потеряем это, если все это станет лишь музейной реликвией, раритетом, лишенным духа жизни. Преподобный Серафим нас от этой пропасти отводит и призывает нас твердо стоять на жизнеутверждающем пути.

Самым значимым событием последних лет в жизни Русской Православной Церкви, нашего Отечества и вселенского Православия в целом были, конечно, торжества 100-летия прославления преподобного Серафима в 2003 году, которые прошли в июле и августе в Сарове и Серафимо-Дивеевском монастыре. Этому событию предшествовали подготовительные работы гигантского масштаба. В течение нескольких месяцев был восстановлен и расписан храм в честь преподобного Серафима в Сарове. Это первый храм, который был освящен в его честь после прославления Преподобного в 1903 году. Все, кто участвовал в подготовке праздника, действительно ощутили, что не человеческими силами, а помощью и милостью Божией в такие кратчайшие сроки помещение театра было преобразовано в благолепный храм.

Торжества имели вселенский, можно сказать, масштаб в связи с тем, что на них присутствовали архиереи Русской Православной Церкви и иерархи Поместных Церквей. Их возглавил Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II. На торжествах в Сарове присутствовал президент страны. Все это сделало это событие значимым не только для государства, но и для всемирного Православия. Подготовка к этим торжествам прошла по всей стране; можно сказать, какие-то особые подарки готовились для преподобного Серафима. Где-то построили часовню, где-то храм освятили, кто-то участвовал в крестных ходах с иконами. В частности, монастырская икона с частицей святых мощей Преподобного в сопровождении сестер посетила многие регионы, при этом везде читался акафист, служились молебны. Многочисленное стечение богомольцев к иконе преподобного Серафима говорило о том, что это действительно всеми любимый святой, который бегал славы при земной жизни, но удостоился славы от Господа.

Такая любовь к преподобному Серафиму объясняется тем, что он сам стяжал любовь Божию, был носителем даров Святого Духа. Среди даров Святого Духа любовь, мир, долготерпение, кротость, воздержание, милосердие. Именно это нас и привлекает в людях. Каждая душа христианка, и она влечется к сродному ей, когда видит явную любовь. Среди даров Духа Святого – радость. Приветствие преподобного Серафима «Радость моя! Христос воскресе!» говорит о том, что он жил в Боге еще здесь, на земле. О том же свидетельствовали святые подвижники прежних времен, подвизавшиеся и в столпничестве, и в затворничестве, и в молчальничестве. Преподобный Серафим прошел все подвиги древних святых и стяжал благодать Святого Духа – тот «дух мирен», о котором говорил, что его стяжание составляет цель христианской жизни. Стяжал настолько, что и по его кончине, прикладываясь к святым мощам или иконам, освященным на мощах Преподобного, или просто к его иконам освященным, люди получают крупицу, заряд Духа Святого, поэтому к батюшке тянутся все и хотят освятиться. Ведь цель нашей жизни – это действительно обожение. И обожения преподобный Серафим достиг за счет своего духовного подвига. Среди всех святых последних времен он особо почитаемый не только в нашем Отечестве, но и в других странах: во Франции, Греции и др. В Америке тоже есть храм в честь преподобного Серафима и монастырь в Новом Дивееве. Я не бывала там, но мы с его насельницами переписывались и немного общались. Этот монастырь как уголок Дивеева для людей, которые находятся на другом континенте.

Крестные ходы, которые были организованы в канун этих торжеств, привлекли в Дивеево и Саров множество богомольцев. Дивеево и Саров стали центром всего Православия. Приехало бы даже больше желающих, но люди опасались строгости охранного режима. Многие приезжали в течение всего года после торжеств в честь столетия и рассказывали о том, что хотели приехать на торжества, но побоялись, что здесь будет очень многолюдно, очень трудно разместиться и поклониться батюшке. Они так и приезжали до следующего, опять юбилейного, года. Столетие прославления перешло в 250-летие со дня рождения батюшки Серафима. Это тоже очень необычный праздник. Ведь по церковному календарю день рождения святых не празднуют, а празднуют день кончины. А к батюшке Серафиму какое-то особое отношение.

Знаменательно, что торжества в честь 250-летия начались на родине Преподобного – в Курске. И именно в дни празднования Казанской иконы Божией Матери иконы, которая всегда и везде преподобному Серафиму покровительствовала. Так, его святые мощи сохранились в Казанском соборе Петербурга; в 1991 году крестный ход с его мощами двинулся через всю Россию из Москвы в Дивеево после празднования Казанской иконы Божией Матери; Дивеевская обитель, особым попечением преподобного Серафима созидаемая, началась с первого храма в честь Казанской иконы Божией Матери. И к юбилею, 250-летию, чудесным образом, так же, как и храм преподобного Серафима в Сарове, был восстановлен и расписан некогда обезглавленный храм Казанской иконы Божией Матери. В дни празднования 250-летия совершилось дивное событие: были прославлены Дивеевские блаженные старицы Пелагия, Параскева и Мария, Христа ради юродивые. Как бы сам преподобный Серафим изволил в свой юбилей их прославить. Блаженную Пелагию он направил в Дивеево «вторым Серафимом»; «третьим Серафимом» называли Пашу Саровскую.

Материалы к их канонизации были поданы в Синодальную комиссию еще при митрополите Николае. Перед прославлением мы хотели поднять святые мощи, а резолюция Святейшего Патриарха в 2002 году была такова: «После восстановления Казанского храма». Думая: «Как может случиться так, как написано? Когда мы восстановим?», я убрала эту бумагу в папку под спуд, решив, что поднимать мощи сейчас мы не будем и нечего нам об этом думать. И вдруг пожалуйста, к юбилею, буквально через два года, в таком великолепии храм восстанавливается, расписывается, и прославляются наши блаженные!

Конечно, удивительно и то, что к столетию была восстановлена и Богородичная Канавка в таком виде, в котором она до этого никогда не была выкопана. Когда еще только начинали копать Канавку, батюшка Серафим говорил: «Вы хотя бы сделайте почин, а после дороют». А когда будет это «потом»? Во времена Ивана Тихонова Канавка была дважды засыпана, плюс в советское время осквернили, заложив канализационные трубы, застроив светскими зданиями... А дорыли к юбилею как подарок получился. Тоже ведь не человеческими силами это совершилось.

Когда специалисты осматривают Канавку, говорят, что это сложнейшее инженерное сооружение невозможно было построить в кратчайшие сроки. Но невозможное для человека возможно для Бога, и это осуществилось.

Очень трогательное впечатление осталось от поездки со святыми мощами в Курск, на родину преподобного Серафима, в год 250-летия со дня его рождения. С одной стороны, это была радостная поездка, с другой стороны, так как мощи достояние всего Православия, совершить с ними перелет на самолете дело очень волнительное и трепетное. Но, может быть, такое изволение Божие было, чтобы Преподобный побывал на своей родине и благословил ее.

Поклонение мощам в Курске проходило очень масштабно. Меня поразило, что столько людей с детьми шли ночью, поток не прекращался, и нисколько это их не огорчало: у них, наоборот, был духовный трепетный подъем. И когда уезжали, все, не отрываясь, смотрели на кортеж, который направлялся в аэропорт. Люди останавливались, старые снимали шапки, кланялись, крестились.

Особенно запомнилось, как работники правоохранительных органов в своей форме шли с детьми к раке со святыми мощами большим потоком. Я не знаю, местная это или московская была милиция. Меня так поразило их благоговение... Они не просто находились при исполнении своих служебных обязанностей. Они шли в форме и несли своих детей. Проводили к мощам родственников. Большой всплеск духовного подъема был, конечно, среди народа. Вера у людей есть. Без веры люди стоять не будут в очереди к святым мощам. Мы очень переживали накануне отъезда из Курска. Оставалась еще большая очередь, и мы думали, что все желающие не смогут приложиться к святым мощам, конечно, не пройдут за последнюю ночь, а нам все равно придется выехать... Мы круглосуточно дежурили у мощей. Ночью был кратковременный дождь. Я выглянула из гостиницы очередь была на несколько километров. Шел дождь, но люди не расходились, под зонтиками стояли с детьми в колясочках в очереди к мощам.

И представьте себе, когда закончилась Божественная литургия и пропели «Отче наш», прошел последний человек, который был в очереди. А ведь никого не ограничивали, и все, кто желал, прошли. Это, конечно, чудо, которое вызывает духовный трепет.

Преподобный Серафим не просто привлекает к себе своей любовью: он дарует каждому познать, как благ Господь. Как в песнопении церковном поется: «Вкусите и видите, яко благ Господь». Как Христос не отвергал последнего грешника, так и преподобный Серафим утешал всех приходящих к нему, говоря: «Радость моя, что нам унывать, потому что Христос все победил, Адама воскресил, Еву свободил, смерть умертвил». Значит, нам остается только призывать Господа, надеяться и верить, что мы уже спасены. Об этом же свидетельствует и беседа с Н. А. Мотовиловым. Что значит, когда человек бывает в Духе Святом, бывает в состоянии духовной радости, как бы вне себя? Так в духовной радости были апостолы, когда пребывали на Фаворе. Не случайно преподобный Серафим очень почитал праздник Преображения Господня и даже дивеевским сестрам велел освятить храм Рождества Христова именно в праздник Преображения: «Если в этом году не освятите, то останется неосвященным на целый год, в следующем году обязательно в праздник Преображения Господня».

А почему так? Потому что через обращение к Богу, через благодать Святого Духа преображается душа человека. Она может быть изначально грязной, но может стать светлой. Как Господь говорит: «Даже если ваши грехи будут яко багряны, яко снег убелю их». И вот освящение храма Рождества Христова состоялось в праздник Преображения. Хотя, как описано в «Летописи», церковь вообще не была полностью готова к освящению: не было иконостаса и даже дверей. И повторение этого события совершилось в день Преображения в 2000 году, когда тоже в праздник Преображения освящался храм Христа Спасителя.

Это просто дивно. Пути Господни неисповедимы, и Господь ждет от нас внутреннего преображения, чтобы мы действительно пришли к Нему и попросили, чтобы Он создал скинию, или обитель для Духа Святого, только бы мы того пожелали.

Мое детство и школьные годы прошли под сенью преподобного Сергия, Троице-Сергиевой Лавры. Я жила там, там был мой «отчий дом». Когда мне было 23 года, я очень хотела поступить в монастырь, плакала дома, что меня никогда не примут, даже скорбела, что окончила вуз, так как при таких обстоятельствах было очень тяжело поступить в обитель в те годы надо было отрабатывать. У нашей семьи был духовник – архимандрит Серафим, старец из Троице-Сергиевой Лавры. Он направил меня тогда в Рижскую пустынь к архимандриту Тавриону не для поступления в монастырь, а для того, чтобы подать поминовение за своих родственников. Мне так понравилась тихая Рижская пустынька, тихий уединенный уголок среди соснового леса! Тогда отец Таврион сказал в проповеди как бы в ответ на мой плач, что, кто положил на сердце работать Господу, да не отступит от этой мысли, и в оное время Бог совершит это.

И совершил это Бог через 12 лет. Мама не разрешала мне идти в монастырь, говоря: «Не для того тебя растили, чтобы нам с отцом остаться без помощника», а потом сама благословила через 12 лет. Я часто бывала в Пюхтицах, а попала в Рижский Свято-Троицкий Сергиев женский монастырь. Под покров Пресвятой Троицы и преподобного Сергия Радонежского. И удивительным образом матушка дала мне имя преподобного Сергия и в иноческом, и в мантийном постриге. Хотя втайне я очень хотела иметь имя в честь своего духовника, который носил имя преподобного Серафима и был родом из Курска. Скончался он в возрасте 90 с лишним лет. Несмотря на то что он имел три класса церковно-приходского образования, в нем настолько жил Дух Святой, что можно было сидеть у него в келлии, ждать, когда он закончит молиться, и вдруг оказывалось, что твой вопрос уже разрешен. Когда я была еще студенткой, он в ответ на желание моей мамы увидеть определение дочери еще при жизни сказал, что я буду монахиней. А мама говорит: «Но ведь это, батюшка, одиноко». А он показал на иконы в своей келлии у него была икона преподобного Серафима во всю стену и говорит: «Вот мне не одиноко, и ей не будет одиноко».

Родителям я всегда говорила: «Почему у нас такая маленькая семья, всего четыре человека?» И Господь на мое детское обращение как бы ответил: «Вот, ты хотела большую семью – имей, пожалуйста».

И теперь, конечно, очень ответственно иметь 400 детей – ни сна, ни отдыха, потому что у одного то, у другого то. Вот одиночества, по милости Божией, никогда не ощущала даже перед тем, как меня перевели в Дивеево.

Когда я в числе первой группы настоятельниц и благочинных ехала на Святую землю, мне сказали: «Твоя кандидатура предлагается на восстановление Дивеева». В Гефсиманском саду я, преклонив колена, молилась: «Господи, да будет Твоя святая воля!» Рижскую пустыньку я очень любила. Там у меня было все отработано: состав сестер, послушания. В 23 года я там плакала о том, что мне никогда не поступить в монастырь.

А когда потом туда приехала, то сразу увидела крест, перед которым я плакала, подошла к могилке отца Тавриона, который сказал тогда пророческие слова, и вспомнила: «Ведь я же здесь плакала, и Господь привел меня сюда». Семь лет я была в этой пустыньке.

За эти годы мы расширили церковь, построили священнический и сестринский корпуса, просфорню, домовую церковь, заложили теплицу. И вот я приехала со Святой земли, и через некоторое время меня перевели в Дивеево. Откровенно сказать, я со страхом вступала в новую должность.

Здесь все было разорено, была какая-то горстка сестер, человек 5–6. Они жили в селе. Ничего не было. Помещения на втором этаже колокольни, где мы с первыми сестрами разместились, освободили только перед моим приездом. Сейчас можно целую летопись составить, как Господь по предстательству Матери Божией и батюшки Серафима помогал осуществлять здесь восстановительную работу. Чего-то, бывает, нет, и ты думаешь: как это достать? И тут открывается дверь, и говорят: «Матушка, а вот это вам не надо?» Тогда мороз по коже пробегает: ты же только про себя подумала, а дверь уже открылась и тебе предложили...

Так что, по милости Божией, мы пережили эти юбилеи, и теперь к нам со всех концов и едут, и пишут. Многие желают посетить это святое место, пройти по стопам Царицы Небесной, по Канавке, или, как кто-то из мирских говорит, пройти по этому «Богородичному мосту». Трепетно видеть то время, о котором преподобный Серафим говорил за много лет до того, что здесь будут соборы, и такие, которым будут завидовать саровские. Во времена жизни Преподобного не было ни соборов, ни колокольни, ни трапезной, была одна Казанская церковь. Вот как Преподобному было открыто все об этой обители, и поэтому как нам ответственно с Серафимовой любовью всех принимать! Где ее взять? Попросить у Господа, помолиться на Канавке и невозможное станет возможным. Если у вас какие-то проблемы идите и изложите Матери Божией, какие у вас трудности, изложите Ей и батюшке Серафиму как живому.

Это неизреченная милость, что Господь явил нам и святые мощи Преподобного, и многие другие святыни. Батюшка говорил, что в Сарове лежать не будет. А Мотовилов в ответ удивлялся: «Неужто вас когда-нибудь, батюшка, монахи саровские отдадут?» А он повторил: «Плотью убогий Серафим в Сарове лежать не будет». Никто не мог тогда предвидеть, какие лихолетия пройдут и что нам будет дарована милость, которую мы не заслуживаем. Мы недостойны такой неизреченной к нам милости, потому что наши предшественницы в изгнаниях, в скитаниях, в лагерях закончили свою жизнь ради того, чтобы нам сейчас безбедно жить. Многие страдали и не дожили до этих светлых дней, до этих торжеств, но верили с надеждой, что монастырь откроется, и эту надежду пронесли через всю свою деятельную, по заповедям Христовым жизнь.

Милость Божия явлена нам и в том, что сохранились вещи преподобного Серафима, иконы дивеевского письма... Ботиночки преподобного Серафима, которые были у него для выхода в церковь, принесла одна раба Божия и рассказала, с каким почтением ее мама хранила их и просила вернуть в обитель, – значит, верила, что обитель откроется: «Я уже старая, боюсь, как бы куда не исчезли, хотя для нашего семейства – это великая святыня». И все остальное вернулось: и мотыжка, и все вещи, которые были выставлены в витринах храма Преображения на монастырском кладбище. Все это нам было возвращено отцом протоиереем Виктором Шиповальниковым; он еще жив, недавно исполнилось 60 лет его хиротонии. И, конечно, все это было промыслительно. Мы с благочинной приехали на погребение игумении Серафимы (Чичаговой) в Новодевичий монастырь в 2001 году и оттуда позвонили отцу Виктору. Я ему напомнила: «Вы говорили, что можно приехать, вещи забрать». А он так растерялся и говорит: «Вы приезжайте, конечно. А у вас есть охрана или «ГАЗель»? Зимние коты большие, и чемодан, и скамеечка, на которой скончался Преподобный...» Я отвечаю: «Да нет, мы увезем на девятой модели «Жигулей»...» Когда он расставался с этими вещами, ему плохо было, пил лекарства. Мать Екатерина делала опись, а мы заворачивали эти иконы и вещи. Дивно, что все это сохранилось, не растерялось. Мало ли что за эти годы могло случиться...

«Наша задача – это молитва об очищении своего сердца, чтобы мы имели дерзновение молиться за других, как преподобный Серафим»

Настоятельница Свято-Троицкого Серафимо-Дивеевского женского монастыря игумения Сергия ответила на вопросы журналистов из Москвы, Курска и регионов Приволжского федерального округа (26 июля 2004 года).

– Матушка, расскажите, пожалуйста, как монастырь готовится к предстоящим торжествам?

– Наш монастырь был передан Русской Православной Церкви в 1991 году. За эти годы во внешнем облике обители изменилось очень многое. К празднованию 250-летия со дня рождения преподобного Серафима Саровского готовится открытие и освящение Казанского храма – первой церкви, которую построила первоначальница нашей обители, теперь уже причисленная к лику святых, преподобная Александра.

Когда нам передавали эту церковь, а это было в 1992 году, она использовалась как склад райпо. Потом в ней ночевали паломники на соломенных матрасах. Сейчас это трудно себе представить, потому что вы видите уже благоукрашенную обитель. Вид церкви был как у сарая: ни купольной, ни колокольной части не было. Внутри она была просто побелена. Теперь она восстановлена и внутри расписана. Хотим даже позолотить купола, но не знаем, когда это осуществится. Очень большие площади золочения 30 тыс. метров, а золотит наша монастырская бригада сестер из четырех человек. Это очень трепетно и ответственно. Все это можно выполнить только при сугубой помощи Царицы Небесной.

– Какие еще строительные и реставрационные работы вы планируете провести?

– Батюшка Серафим говорил, что Казанская церковь будет обстроена многими приделами по типу Иерусалимского храма. Вокруг собора уже есть приделы: Казанский, два по бокам (архидиакона Стефана и святителя Николая) и внизу два. Хотелось бы пристроить придел в честь наших преподобных – Александры, Марфы и Елены. Еще нет придела в честь священномученика Серафима (Чичагова), который принимал деятельное участие в подготовке прославления преподобного Серафима в 1903 году. Нет у нас придела и в честь новомучеников Российских дивеевского духовенства. Пусть приделы будут небольшие, но в честь наших Дивеевских святых. Уже есть решение комиссии по канонизации блаженных Пелагеи, Паши Саровской и Марии, подвизавшихся в Дивеевской обители в конце XIX начале ХХ веков. Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II сказал, что, когда будет освящена Казанская церковь, тогда будет прославление дивеевских блаженных.

Помимо Казанской церкви, вы видите, что проводится благоустройство территории внутри Дивеевского монастыря. Ответственный момент – это завершение Богородичной Канавки, которая занимает особое место среди святынь нашей обители. Остается выкопать еще 30 метров, насыпать вал, укрепить, благоустроить: положить плитку, поставить перила, провести освещение. Раньше эти работы не могли завершиться, так как там проходила улица (точнее, проход к жилым домам). Канавка заканчивалась в сквере памяти погибших солдат и как раз достигала памятника солдатам. Теперь эта проблема решена памятник перенесут несколько в сторону. А проход отдали монастырю. После завершения всех работ святая Канавка обретет облик, заповеданный преподобным Серафимом сестрам Дивеевской обители.

Накануне праздника Святой Троицы в монастыре был отслужен водосвятный молебен, на котором испрашивалось благословение Божие на проведение последнего этапа восстановительных работ на Канавке. Преподобный Серафим благословил начало копания святой Канавки как раз накануне праздника Святой Троицы. Символично, что именно в эти дни мы приступаем к окончанию работ по возрождению Канавки.

На Богородичной Канавке непрестанно возносится молитва Царице Небесной. Все паломники, которые приезжают в святую обитель, обязательно приходят сюда молиться. Обходят Канавку и читают, как заповедовал преподобный Серафим, 150 раз молитву «Богородице Дево, радуйся» кто по памяти, кто по бумажке. Завершение строительных работ на святой Канавке окажется духовным подарком для многих паломников.

– Планируете ли вы восстанавливать Тихвинскую церковь на территории Канавки, которая была разрушена в советское время?

– Придел в честь Всех Святых и придел в честь Архангела Михаила, которые были в Тихвинской церкви, освящены теперь в Преображенском соборе. Если будет возрождаться, то уже не Тихвинская церковь, а собор – либо Благовещения, либо «Умиления» Божией Матери, как заповедовал преподобный Серафим. Но уже не к этим торжествам.

-Сколько сейчас сестер в монастыре?

– Сестер в обители немногим более четырехсот человек. Это для нашего монастыря со всеми подворьями и скитами очень мало. Только для монастырской территории нужно как минимум триста. Например, на копание Богородичной Канавки у нас закреплены всего четыре сестры. Остальные сестры могут пойти копать на час, на двадцать, на тридцать минут.

В монастырь идут: любят Царицу Небесную и батюшку Серафима. Но у нас непросто. Послушницы должны быть глубоко религиозными, верующими. Такой человек должен быть, который как бы всем пренебрег, оставил своих близких, все свои любимые занятия. Настоящая послушница та, которая может все это оставить ради Христа и прийти в монастырь именно по этой причине, а не ради того, что «здесь красиво, хорошо поют». Люди, почувствовав любовь Божию, хотят дать на нее в ответ немножко своей жертвенной любви Богу, а через Бога и окружающим. Монастырь хоть и закрытое учреждение, но сюда многие приходят за духовной помощью, приходят приступать к Таинствам.

Сестры должны петь, следить за храмом, помогать во время богослужения. В монастыре это называется послушанием. Вот они поживут так, например, три-четыре года, тогда их можно после собеседования зачислять в число сестер.

У нас очень напряженный ритм жизни. Подъем в пять утра. Половина шестого все собираются на полунощницу. Читается правило (12 псалмов с поклонами), служится молебен с акафистом батюшке Серафиму, потом сразу начинается Божественная литургия. На литургию остаются те сестры, которые могут по послушанию. Но в праздники на Божественную литургию остаются все.

В будние дни около восьми утра сестры идут на послушание. Вечернее богослужение в летнее время у нас начинается в пять часов, заканчивается в половине девятого. Потом ужин. После ужина все идут на Канавку. Потом читается вечернее правило. Все заканчивается около половины одиннадцатого. Они приходят в келлию. Сразу надо ложиться и засыпать, потому что в пять часов снова звонок на подъем.

И так ежедневно, без выходных дней и отпусков. Этим может двигать только любовь к Богу. Когда человек воспринял любовь Божию, ему хочется тоже послужить Богу.

– С какого возраста вы принимаете послушниц?

– Сейчас мы принимаем с 16–18 лет, когда уже есть паспорт. Приход в монастырь в 14 лет – это все-таки не совсем осознанное решение. Правда, у нас есть несколько сестер, которые были приняты, как исключение, в 13 лет. К., дочь священника, привезли сюда родители по благословению духовника. Из-за возраста я не хотела ее брать. А у нее вдруг из глаз стали крупные капли падать – плачет. Папа ходатайствовал, и мама приезжала. Хорошо, говорю, возьму только на каникулы, чтобы она попробовала, как тут жить. Приставила ее к сестре. Каникулы кончились. Говорю, все, надо ехать домой. Опять папа приехал. И опять она такими крупными слезами залилась. Молчит, только капли из глаз падают. Ладно, говорю, приезжай на летние каникулы, тебе надо учиться в школе, окончишь школу, приедешь к нам. Но она все-таки выплакала, ее оставили. Сейчас ей двадцать лет. И, пока она не слышит, могу сказать, что она, конечно, первоклассная послушница. Она уже управляет малым хором, помощница регентши. Господь ей такой дар дал.

– Приходят ли к вам сестры из других стран?

– Да, у нас есть желающие поступить в монастырь из-за рубежа. Одна сестра у нас из Польши и одна кандидатка из Сербии. Но для сестер с Украины, из Молдавии возникает много проблем. Необходима регистрация, гражданство. Фактически до принятия гражданства мы не можем их принять в число сестер.

– Расскажите, пожалуйста, о своем хозяйстве.

– Хозяйство монастыря обширное. Во-первых, у нашей обители большая территория – в ограде монастыря более пяти гектаров. Если смотреть на восток со стороны Канавки, еще два квартала домов – это тоже историческая территория монастыря. Раньше территория обители была обнесена каменной оградой с трех сторон, кроме западной части, где была деревянная ограда. Фрагменты каменной ограды еще можно увидеть, когда идешь по Канавке: около школы-интерната, в конце Канавки. С 1994 года мы имеем распоряжение областной администрации о том, что восстановление Дивеевского монастыря должно проходить в исторических границах. Однако в настоящее время граница может быть определена только по Канавке.

У нас есть восемь действующих скитов – в Ардатовском и Арзамасском районах. В поселке Выездное, недалеко от Дивеева, тоже есть наше подворье с восстанавливающимся храмом преподобного Сергия Радонежского. В Арзамасском районе у нас основной хлебородный скит – Архангельский, в честь Архистратига Божия Михаила. Там у нас есть 200 гектаров черноземной земли. Мы сеем пшеницу, рожь, овес, ячмень. Сажаем картошку, овощи. Землю обрабатывает техника, но за всем следят и убирают урожай сестры.

На подворье за Осиновкой есть храм (пока не освященный) в честь святых Флора и Лавра. Там 50 гектаров земли, но почву еще надо обрабатывать – песок. Есть у нас и скотный двор на 20 голов, откуда нам поставляют молочные продукты. В Арзамасском районе у нас подворье с Троицким храмом. Конечно, не человеческими силами, а силой Божией в течение полутора лет мы его восстанавливали из руин. Сейчас там живет 10–15 сестер. Земля там хорошая, черноземная.

– На какие средства существует монастырь?

– Обитель существует исключительно на пожертвования, которые дают верующие на поминание своих родственников, на чтение Псалтири. Конечно, реставрационные работы на эти деньги не сделаешь. Поэтому Господь и в настоящее время присылает мантуровых и мотовиловых, как и в прежние времена, которые помогают благоукрашать и восстанавливать монастырь. Реставрационные работы проводятся за счет средств тех благодетелей, имена которых вы видите на досках, написанных в арке колокольни.

– Где размещаются паломники, которые приезжают в монастырь?

– У монастыря нет возможности построить гостиницы для всех желающих. Но, конечно, паломников мы принимаем. Есть келлии с двухъярусными кроватями, где размещаются паломники. Люди, которые приехали в обитель просто помолиться, этому рады. Отправляем их и в наш Знаменский скит. Там большая церковь с деревянным полом. Сначала не хотят ехать – далеко. А как туда приедут – так им понравится. Спят на туристических ковриках в церкви на деревянном полу и считают за благо.

Но есть такой контингент людей, которые приезжают сюда и хотят иметь нормальные гостиничные номера. И это совершенно естественно. В Дивееве и ближайших районах многие предприниматели уже построили несколько гостиниц.

Мы перед 1 августа, когда в обитель стекаются многочисленные паломники на торжества, просчитываем, куда мы можем разместить всех гостей, и арендуем весь гостиничный комплекс в округе. Даже в 30 км отсюда.

– Не мешают ли духовной жизни монастыря многочисленные паломники?

– В духовном плане это некоторая проблема. Ведь многие приезжают не как паломники, а как туристы. Еще великий святитель Игнатий Брянчанинов говорил, что монастыри становятся объектом праздношатающейся толпы, которым приелись балы. Но, с другой стороны, мы не можем отвергнуть тех людей, которые приезжают и с туристическими целями. Есть люди, которые приехали на экскурсию и навсегда остались в обители. Вот посетит Господь душу пришедшего, и человек становится вне себя от радости, что произошло на горе Фавор с учениками Христа. Они были вне себя от радости, потому что их осиял не тварный свет, а Фаворский. Господь может просветить всякого, так, как просветил, например, первоверховного апостола Павла.

Для духовной жизни это, конечно, трудно, потому что человек приходит в обитель со своим духовным багажом. А духовный багаж может быть слабый или даже противоположный. Но у Бога все возможно.

На территории монастыря мы, конечно, всем рекомендуем быть более благопристойно одетыми, женщинам надевать юбки. Однако наша задача – это молитва об очищении своего сердца, чтобы мы имели дерзновение молиться за других. Так, как преподобный Серафим. Он же ни на каких конференциях не выступал, интервью не давал, даже скрывался, уходил в затвор. А какого духовного роста достиг! И нам нужно просить Господа, чтобы Господь очистил наше сердце и послал нам росу благодати, Духа Святого. А Дух Святой всему научит, все просветит.

-Занимается ли монастырь благотворительностью?

– Мы оказываем помощь нуждающимся, дивеевскому обществу инвалидов, помогаем восстанавливать храмы в других районах. Сестры в настоящее время не могут выходить в больницы, ведь многие, кроме молитвенного послушания, несут еще и послушание на реставрационных работах. Мы планируем, что у нас построится новая средняя школа и на территории Канавки освободится большое помещение. Там мы хотим устроить больницу для монашествующих. Также мы помогаем школе-интернату одеждой, обувью. Духовно их окормляем, ребята приходят к нам причащаться.

Мы хотим еще открыть приют для детей, потому что раньше в монастыре был такой приют. К сожалению, сейчас это все непросто, требуется много формальностей.

Есть у нас своя православная школа, она получила лицензию. Весь учебный и хозяйственный процесс финансируется полностью за счет монастыря.

Если учесть объемы наших реставрационных работ и масштабы людей, сюда приходящих, которых мы должны разместить, накормить, обслужить, то уже за пределы монастыря мы не выходим. Мы переписываемся с заключенными, высылаем посылки. Летом ежедневно мы кормим до тысячи человек. Кроме того, мы кормим обездоленных, бомжей. Просящему дается, как это было в прежней обители.

– Из событий прошедшего года, когда отмечалось 100-летие прославления преподобного Серафима, что вам лично запомнилось больше всего?

– Меня очень впечатлило освящение храма преподобного Серафима в Сарове. Потому что этот храм я знала, когда он еще был театром. Тогда мы ездили в Саров на пустыньки помогать священникам совершать Божественную литургию, петь. Мы всегда заходили в этот храм, вернее, там был театральный зал. Мы всегда пели тропарь, с надеждой взывали к преподобному Серафиму и верили, что когда-нибудь этот храм возродится.

И, конечно, освящение этого храма было для меня очень трепетным событием. Можно сказать, произошло его преображение, потому что, думается, он не был таким великолепным при своей постройке, каким он стал сейчас. Но невозможное у человеков возможно Богу. Не случайно батюшка Серафим так почитал праздник Преображения.

В конце беседы матушка напомнила о духовной значимости личности преподобного Серафима.

– Преподобный Серафим совершил те подвиги, которые совершали древние отцы: это подвиг молитвы, затворничества, подвиг столпничества – стояния на камне, подвиг молчания. Он вместил в себя все дары Духа Святого, а дары Духа Святого – это любовь, мир, долготерпение, вера, кротость, воздержание, благость, то есть обилие даров. Почему он называл всех «радость моя»? Потому что из него эта радость била ключом, как из источника, и он всех встречал пасхальной радостью. Он жил жизнью будущего века. Мы еще не можем всех приветствовать: «Радость моя, Христос воскресе!» – это не будет искренно. Мы верим в Бога, но у нас нет даров Духа Святого в такой полноте, которой обладал преподобный Серафим.

Он имел дар пророчества. Если перечислить все пророчества о нашей обители, они потрясающие. Тогда, когда была одна Казанская церковь, он говорил Мотовилову: «Хороши соборы в Сарове? Вельми хороши! А дивеевские будут лучше». И начертил план, как будет проходить застройка на Дивеевской земле. Пришли к нему сестры, а он объяснял, как разложить камушки по траектории Канавки и как обкопать. На самом деле в Дивееве он был всего один раз – когда хоронили матушку Александру. Как он мог так пророчествовать о судьбах России?

Мы должны учиться настоящему молитвенному подвигу. Не просто вычитывать правило, нужно учиться внутренне беседовать с Богом. Совершенная молитва настроена на Бога, не важны даже разговоры вокруг вас. Мне хотелось бы, чтобы вы приобщились любви Царицы Небесной, чтоб вы со вниманием прошли по Богородичной Канавке, чтоб вы попросили Божию Матерь о своих проблемах, служебных, домашних, и чтобы вы привезли эту молитву к себе домой. Что вам мешает ехать в поезде в Пермь, Курск и читать «Богородице Дево, радуйся»? Вы почувствуете, как близка вам Царица Небесная.

Многие, кто живет на Дальнем Востоке, по своей большой любви к преподобному Серафиму и нашей обители присылают нам в конвертах лоскуточки материи или письмо батюшке Серафиму и просят положить на мощи и прислать им обратно. Они пишут, что никогда не смогут приехать нет ни финансовых, ни семейных возможностей, но они верят в явную помощь батюшки Серафима и Царицы Небесной.

И вот тогда, когда ты читаешь эти письма, то понимаешь, что Господь не мерою дает Духа Святого, не тем, кто живет в стенах монастыря, а всякому. Понимаете? Вкусите и видите, яко благ Господь. Как близка здесь Царица Небесная! Желаю вам, чтобы вы Канавку Царицы Небесной продлили в свои города, чтобы не просто на словах говорить о том, что должно быть возрождение России через духовность. Возрождение, но через Духа Святого. Нужно очищать свое сердце через молитву, обращение к Богу, Царице Небесной и батюшке Серафиму.

Обязательно чтобы вы сходили по Канавке, искупались в источниках!

Преподобный Серафим Саровский – один из величайших святых нашей земли, выразивший в своем жизненном подвиге евангельский образ подлинного христианства, христианства в духе и истине (Ин.4:24). Он не только достиг личного спасения и святости, не только сотворил и научил (Мф.5:19) спасению окружавших его людей, сподобившихся получить от него наставление и утешение, но и принес миру откровение о самой цели человеческой жизни.

Над этой важнейшей онтологической проблемой трудились великие мыслители, ей посвятили ученые трактаты выдающиеся теологи. Но лишь Серафим, смиренный инок из Сарова, смог выразить ее сущность в столь простой и гениальной формуле: «Цель христианской жизни есть стяжание Духа Святого». Действительно, христианские добродетели: вера, надежда, любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие... кротость, воздержание суть плоды Духа (Гал.5:22–23), производные от Его действия, плоды на лозе, которая есть Господь (см.: Ин.15:5).

То, над чем бились и что не смогли логически обосновать многие мудрые мужи, открылось «убогому» Серафиму, ибо немудрое Божие премудрее человеков (1Кор.1:25). С тех пор учение Преподобного о спасении стало духовной аксиомой, ключом к осмыслению таинства человеческого бытия в Домостроительстве Бога, в Троице Славимого и Поклоняемого.

Прошло 100 лет со дня канонизации преподобного Серафима. За этот период христианский идеал, провозглашенный им, был подвергнут невиданной агрессии. Он, казалось, навечно был испепелен в огне революции, потоплен в крови гражданской и двух мировых войн, уничтожен в мясорубке большевистского террора, коллективизации, чисток, голодомора. Его заковывали в кандалы ГУЛага, расстреливали, топили в трясине коммунистического лицемерия. У него пытались отобрать главное, еже есть на потребу (ср.: Лк.10:42), – православную веру.

Сам носитель этого идеала преподобный Серафим был отобран у народа: его мощи были изъяты, и след их, казалось, канул в небытие. Однако святой старец, как и предсказывал, воскрес. Чудотворные мощи его были обретены и перенесены, по его обетованию, в Дивеевскую обитель – четвертый после Афона, Иверии и Киево-Печерской Лавры удел Божией Матери на земле. Посреди лета запели Пасху... Воскрес и духовный идеал спасения, воскресла сама душа нашего народа, который вновь возвращается к истокам.

В Чувашии, как и во всей России, особенно почитают угодника Божиего Серафима потому, что он явился благодатным свидетелем цели праведной христианской жизни.

Преподобный Серафим Саровский своими словами и жизнью напомнил православному народу, что истинная наша цель – Господь Спаситель Иисус Христос, ибо ради Христа Дух Святый в мир вниде. Преподобный Серафим называл эту традицию взыскания богообщения стяжанием Духа Святого, а все остальное лишь средством для достижения Христа.

Православные люди Чувашии имеют «привилегию» часто посещать Дивеевскую обитель и прикладываться к мощам преподобного Серафима Саровского, поскольку Чувашская Республика и Нижегородская область соседние регионы. Почти со всех приходов и монастырей Чебоксарско-Чувашской епархии организуются паломнические поездки к угоднику Божию Серафиму, причем едут от стара до млада, от простого гражданина до чиновника местных ведомств. А многие прихожане со своими батюшками посещают Дивеевскую обитель по несколько раз в год. Дай Бог, чтобы, побывав на этой святой земле, православные люди укрепились в вере и любви к Богу и людям, а те, которые еще не обрели Христа, по молитвам преподобного Серафима Саровского приняли Господа в свое сердце.

Когда я испрашивал благословение Святейшего Патриарха для приезда на 100-летие прославления преподобного Серафима, то получил разрешение участвовать в празднике лишь в Дивеевской обители. Какова же была для меня нечаянная радость узнать, что утром 31 июля в Саров из Дивеева отправляется автобус с группой архиереев, желающих побывать во вновь восстановленной и освященной первой в России Серафимовской церкви, 100 лет тому назад построенной на месте стены Саровского монастыря и над келлией святого батюшки Серафима! Святые мощи переносили сюда на день освящения вновь открытого храма. Был счастлив приложиться к ним, зайти в Серафимовскую келлию, приложиться к его кресту, к Новому Завету, который всегда носил с собою в котомке святой Серафим, прочитывавший его в течение каждой недели, к списку любимой его иконы Божией Матери «Умиление».

Много было всего за истекшее столетие. В Сарове нашел свое место ядерный центр России; ученые обрели православную веру и восстановили Серафимовскую церковь. Ядерная мощь и защита Отечества соединились с духовной мощью христианской веры. Удивителен промысл Божий, расстоящееся собравый ради мира на земле.

После молебна, совершенного в присутствии президента России В. В. Путина на монастырской площади, святые Серафимовские мощи снова принял крестный ход и понес их обратно в Дивеево, где они во время всенощной были встречены Святейшим Патриархом и архиереями в присутствии множества паломников.

Незабываема Божественная литургия, совершавшаяся в день прославления преподобного Серафима: среди лета пропели Пасху и христосовались. Святейший Патриарх настойчиво вспоминал это Серафимовское пророчество. Воскресла Свято-Троицкая Дивеевская Серафимовская обитель. Вернулась к жизни Канавка – земной путь Пресвятой Богородицы, открывшийся в видении преподобному Серафиму на Дивеевской земле. Воскресли соборные дивеевские храмы, воскрес Серафимовский храм в Сарове. Воскресла вера православная в людях. «Пасха, Господня Пасха! От смерти бо к жизни и от земли к Небеси Христос Бог нас приведе, победную поющия!»

Архимандрит Елисей (Ганаба) помог мне найти Канавку. Мы шли, читая «Богородице Дево, радуйся!..» Были не уверены во времени, несколько торопились... Прочитал 100 раз. Заметил: если не торопиться, получилось бы прочитать все 150, как заповедал преподобный Серафим.

Невольно пришлось сравнивать Дивеево-Серафимовское торжество с горечью исчезновения и очень медленного восстановления святынь Волгограда. Но живем надеждами и трудами по устроению церковной жизни в епархии. Помощь наша от Господа, сотворшего небо и землю. Молитвами преподобного отца нашего Серафима, Боже, милостив буди нам, грешным!

Нынешнее торжество является радостным праздником для верующих не только России, но и всего мира, в том числе и Америки. Мы все очень почитаем и любим преподобного Серафима, так как он является путеводителем в Царствие Небесное. Многие люди на Западе сегодня находятся в поисках истинного пути, в поисках спасения и обретения Царствия Небесного, и, конечно, иные приходят к Православию.

Совершенно правильно и очень важно сосредоточиться на мысли о том, что содержание, учение и свидетельства жизни преподобного Серафима заключаются в его любви к Богу. Когда человек любит Бога, он любит и ближнего.

Нельзя однозначно сказать, что Америка – духовная пустыня. Наверное, большой разницы между Америкой и другими странами нет. Как и везде, там многие отходят от истинного пути и многие стремятся этот путь обрести, уповая на милость Божию и заступничество Его угодников.

Чем памятен нам, людям ХХІ века, святой преподобный Серафим Саровский? Чем сумел он воспламенить дух окружавших его людей и всех тех, кто и ныне спешит припасть к раке многоцелебных его мощей? Чем стяжал он великую любовь народа православного?

Невольно понимаешь бедность человеческого языка, неспособного должным образом перечесть труды и подвиги духоносного старца: непрестанную молитву, столпничество, затворничество и величайший подвиг любви служение словом и делом всем приходящим к нему.

И сегодня, как и век назад, реальна благодатная, спасительная помощь Преподобного, утешающая истерзанные суетой мира сего сердца людские, и сегодня ощущаем мы теплоту, согревающую оледенелые сердца заблудших. Актуальны и советы Преподобного, спасающие от уклонения вправо и влево, ведущие по прямому, тернистому, узкому, но спасительному пути в Царствие Небесное.

Кто, из глубины сердца воздохнув, не обращался к преподобному Серафиму и не почувствовал пламень его христианской искренней любви? Чьи слезы сушили его слова: «Радость моя!»? Чей дух не укрепился его вечным пасхальным приветствием «Христос воскресе!»? И двести лет назад, и сейчас эти живоносные слова вселяют в нас надежду на спасение.

Мудрецы мира сего ломают головы над вопросом: в чем смысл жизни? А преподобный Серафим ответил: «В стяжании благодати Святого Духа», всей жизнью своей ответил, ибо сам являлся вместилищем Святого Духа и нас научает, как стяжать Его: «Всякая добродетель, Христа ради делаемая, дает блага Духа Святого, но молитва более всего приносит Духа Божия, и ее удобнее всякому исправлять». Как важно услышать это нам, погрязшим в суете и лености, в беспечности и многозаботливости! Да отзовется слово преподобного Серафима в сердцах наших, призовет к желанию спасения, и по его святым молитвам и мы сподобимся быть наследниками Царства Небесного.

Все мы, кто принял участие в Саровских торжествах, еще долго и с благоговением будем вспоминать эти дни. То было историческое событие. И нет смысла еще раз повторяться, говоря об огромной значимости его, ведь, как бы то ни было, в жизни нашей многое меняется, но есть вещи, которые неизменимы. Неугасаемая лампада преподобного Серафима вот уже более полутора столетий не затухает, и раздаются слова: «Радость моя! Христос воскресе!» Так нас и встречали в Серафимо-Дивеевской обители.

Что больше всего меня поразило, так это то, что Дивеевские торжества были очень хорошо организованы. И эта организация проявилась во всем, начиная с отправления богомольцев из Москвы и до последних минут нашего пребывания там. Владыка Георгий был поставлен на Нижегородскую кафедру в начале февраля 2003 года; в кратчайший срок ему удалось сделать очень много. В особенности это заметили те, кому доводилось бывать здесь ранее, кто знал, что было до этого. Притом было такое огромное количество высоких гостей Святейший Патриарх, президент, предстоятели Автокефальных Церквей, множество паломников, каждому хватало внимания, к каждому была проявлена забота. Как бы ни было тяжело монахиням, которые все тяготы принимали на свои плечи, не было ни тени раздражения, суетливости. Была радость от встречи, никто ни в чем не отказывал, если к нему обращались с каким-то вопросом. Даже беспрецедентные меры безопасности не повлияли на общий дух праздника.

Но больше всего меня поразило то, чего, как правило, не бывает в большие торжества, когда, с одной стороны, суета, много народа, а с другой – проникновенность, молитвенный настрой, которые ощущались во всем: в богослужениях, в каждый момент нашего пребывания там. Это чувство молитвенной настроенности исходило и от предстоятеля Церкви, и от сослужащих ему, проникало в народ. Молились архиереи, священники, молились простые люди. Нет в стране, наверное, другого такого места, куда бы приезжало и приходило столько людей со всех концов России и мира, и не только в праздник преподобного Серафима Саровского, но и в любой будничный день. Чувство умилительного духовного настроя витает тогда над каждым из них.

Есть в истории святые, которые перерастают ее границы не временем, а силой и красотой своего духа. О преподобном Серафиме Саровском знают все православные люди как о живом и благодатном светоче веры, касавшемся душой иного мира, знавшем его, как он открыт в Святом Евангелии, в жизни тысяч и тысяч угодников Божиих. Преподобный Серафим стал мерилом Православия, всегда испытывающего нападки со стороны инословных и иноверных религиозных течений. Это был поистине человек Божий, носивший в себе благодать Святого Духа, живо ощущаемую людьми при общении с ним, при обращении к нему за помощью.

Преподобный не казался таковым, а был им на самом деле, что чувствовал всегда народ, теснившийся подле него, окружавший его как некое солнце. У порога его убогой келлии люди простаивали многие часы, дни, чтобы взглянуть на него, услышать близкое и живое к ним, горестным судьбой, слово, которого так недостает всем в житейской юдоли, иссохшей и холодной. Удивительно, что святой не отделяет себя от людской участи, но показывает, как лучше преодолеть в ней земное тяготение ко греху, как прилепиться душой к Небу.

100 лет протекло со дня церковного прославления Саровского чудотворца, его почитание не угасло за истекший век, несмотря на чрезвычайность времени и бури в стране, но его светлое выражение в Церкви и во всем православном мире стало еще ярче. В Сарове и Дивееве, некогда закрытых плотной завесой от людской огласки, прошли в лучшее время года небывалые торжества, посвященные памяти святого старца. Был освящен первый храм на территории Саровской обители в честь Преподобного. К этому событию приурочили крестный ход из Дивеева с изнесением его честных мощей, что необыкновенно подняло дух всех участвующих в торжествах. Как будто сам преподобный Серафим нарочито пришел к месту своего иночества, что было близко ощутимо многими, пришедшими в эти стены. За всю историю Сарова и Дивеева не было такого крупного, прямо кафолического служения и моления, какое состоялось в дни памяти святого, когда, начиная от патриархов многих Православных Церквей и заканчивая простолюдинами, все глубоко сознавали и внешне выражали радость, что вера на земле еще жива, что она не исчезла в самых страшных для нее условиях, но получила достойное место и воплощение в жизнь, в исповедание Триипостасного Бога, у Которого все живо, есть живые и святые души, как Саровский подвижник.

Но Дивеево как средоточие святыни Сарова получило свое отражение и в других областях православной России. Дух преподобного Серафима объял весь православный люд нашей Церкви. Никто так близко и точно не воспринял образ исповедания веры в жизни, как простой народ Божий, узревший в том свое спасение и величие.

Во Владимирской епархии оказалось немало памятных мест, связанных с именем преподобного Серафима. В списках одного из ее монастырей, что близ земли Саровской, он состоял как послушник. Град Владимир знает его по рукоположению в сан диакона в Успенском соборе тогдашним епископом Виктором. За несколько дней до юбилея памяти Преподобного начались торжества на древней Владимирской земле. Его святая икона с частицей святых мощей была перенесена от края до края епархии в град Муром, через который пролегала в прошлом дорога для паломников в Саровскую обитель. В этом празднестве епархии приняла участие и администрация Владимирской губернии, поспособствовав ему во всем как новому для нее духовному стимулу.

Образ преподобного Серафима тесно соединен с его высокой добродетельной жизнью, приятной Богу и любезной людям. Вот наше Православие и Евангелие – никому ничем и никогда не вредить, а только неослабно любить, пусть в ущерб своим личным интересам, что светло прославит Бога как Творца жизни и дивно увековечит такого радетеля веры.

Начиная со дня возвращения Дивеевского монастыря Церкви я каждый год собирался его посетить, но всякий раз что-нибудь мешало. Получив приглашение принять участие в Серафимовских торжествах, сначала колебался, зная суетность подобных мероприятий. Ведь для того чтобы увидеть величие и торжество Православия, нужно посещать монастырь в праздник, а чтобы помолиться, ощутить благодатную духовную радость, надо приезжать туда в будни. И я рад, что желание посетить святыню именно в эти дни победило. То, что я ощутил и увидел, превзошло все мои ожидания.

За десять лет архиерейского служения я бывал на разных юбилеях и торжествах, но нынешние празднования можно сравнить разве что с Пасхальными торжествами в Иерусалиме во время схождения Благодатного Огня. Бывает, что Пасхальные приветствия звучат даже в Светлую седмицу обыденно или официозно, но приветствие Святейшего Патриарха «Христос воскресе!» было настолько искренним и душевным, что тысячи богомольцев, ощущая настоящую духовную радость, со слезами на глазах и комком в горле отвечали: «Воистину воскресе!», памятуя о пророчестве Преподобного.

В «Страничках воспоминаний» князя Владимира Волконского, изданных в 1926 году, переданы слова царя Николая II, удивительно созвучные впечатлениям от торжеств нынешних богомольцев. «Все, что государю пришлось увидеть и почувствовать в Сарове, осталось у него глубоким и хорошим воспоминанием; он любил о нем говорить, я слышал от него фразу: «Когда вспоминаешь о Сарове, как-то тут захватывает», и показывал на горло» («Россия Православная», № 2, 2003).

Столетний юбилей канонизации преподобного Серафима Саровского – это историческое событие. По значению его можно сравнить с 1000-летием Крещения Руси, 2000-летием Рождества Христова или 950-летием Киево-Печерской Лавры.

У России есть два великих угодника Божия: преподобные Сергий Радонежский и Серафим Саровский. Но если авва Сергий является символом национально-патриотического подъема, то преподобный Серафим – примером личного духовного восхождения ко спасению и возрождению всей нации. Ведь святой старец предсказал и нынешнее возрождение Православия после атеистических гонений.

Дивеевский монастырь по масштабам и значению можно назвать женской Лаврой. Конечно, в истории Церкви Христовой еще не было прецедента, чтобы женскому монастырю присваивали такой статус. Но мне кажется, что Серафимо-Дивеевская обитель с ее историей и нынешним величием достойна статуса Лавры. Ведь с духовной точки зрения мужской и женский монастыри равно-ценны. Это две половины духовных легких. И если молитва – дыхание души, то монастыри это легкие.

Знаменательно присутствие на торжествах высшей светской власти как во время канонизации в 1903 году, так и ныне. Увидел в этом воплощение глубокой мысли: если государство организм, то Церковь – душа этого организма. Верю, что и страна будет развиваться и процветать только тогда, когда не будет разделения души и тела.

Торжества, посвященные 100-летнему юбилею прославления в лике святых преподобного Серафима Саровского, – это символ духовного возрождения и единения российского общества. В эти дни преподобный Серафим собрал у своей раки людей различного социального положения и статуса: представителей высшей духовной и светской власти, деятелей науки, культуры, искусства, тысячи простых верующих. Присутствие президента России В. В. Путина, первых лиц государства, творческой интеллигенции, широкое освещение празднования в средствах массовой информации свидетельствуют об открытом признании властью и обществом государственной важности сугубо церковных торжеств. По масштабности празднования и представительности юбилейные торжества сравнимы со священными днями прославления преподобного Серафима в лике святых, происшедшего 100 лет назад. Тогда у гроба подвижника было явлено удивительное единение тысяч простых людей и светских и духовных властей, тогда, по словам очевидца, протоиерея Петра Смирнова, «царская семья в святом деле веры соединилась с семьей русского народа». В этом, как мне думается, воссоздается преемство русского духа, русской истории, прерванное в годы безбожного лихолетья.

Впечатляет масштабность произведенных в Сарове и Дивееве строительных и реставрационных работ. В короткие сроки был восстановлен храм преподобного Серафима Саровского, поражающий великолепием росписей и декора. Подходит к завершению восстановление великой святыни Богородичной Канавки, которая искапывается, по завету батюшки Серафима, силами инокинь-девиц монастыря.

Присутствие на торжествах высоких иностранных гостей и простых верующих из ближнего и дальнего зарубежья свидетельствует о том, что почитание преподобного Серафима распространилось во всем православном мире. Прибытие же в Дивеево главы Англиканской Церкви говорит о почитании преподобного Серафима даже среди инославных.

По милости Божией в текущем году мы стали свидетелями незабываемого события: празднования 100-летия прославления в лике святых одного из всемирных светильников Православия – преподобного Серафима Саровского. Церковные торжества, посвященные этой дате, прошли не только в Сарове и Дивееве, но и в нашей Пермской и Соликамской епархии. Они были ознаменованы рядом значительных по своим масштабам и духовной насыщенности мероприятий.

В рамках юбилейных торжеств по территории Пермской епархии прошел крестный ход по маршруту Екатеринбург – Дивеево, в котором во главе с протоиереем Александром Петропавловским приняли участие священнослужители и миряне многих приходов. Тысячи православных прошли по улицам города Перми с иконой преподобного Серафима, привезенной из Серафимо-Дивеевского женского монастыря. Пребывание этой иконы в Свято-Троицком кафедральном соборе Перми, в Свято-Никольском миссионерском мужском монастыре, Свято-Троице-Стефановом мужском монастыре, Успенском женском монастыре и в Свято-Никольском храме в городе Кунгуре стало подлинным духовным торжеством, показавшим, сколь велико почитание Преподобного на Пермской земле, сколь велика любовь пермской паствы к пре-подобному Серафиму, Саровскому чудотворцу.

Все эти события нашли глубокий отклик в сердцах верующих пермяков, способствовали укреплению духовного единства нашей епархии, дали мощный толчок дальнейшему укреплению Православия на Прикамской земле.

Мне кажется, по-настоящему оценить величие подвига и истинное значение преподобного Серафима для нашей Церкви и Православия смогут только будущие поколения православных. Чем дальше мы удаляемся от времени его земной жизни, тем больше становится он известен всему христианскому миру, тем больше являет Господь чудес через Своего дивного угодника, тем больше предсказаний и пророчеств подвижника сбывается.

Во время своего земного бытия святой Серафим, как и подобает истинному рабу Божию, терпел, по слову апостола, беды от своих, беды от чужих, беды от лжебратии... Не очень жаловало Преподобного и духовное начальство. Только небольшое число близких ему по духу людей помогали старцу и исполняли всякое его благословение как волю Царицы Небесной. Простой, бесхитростный православный люд шел к нему за утешением и по его молитвам получал просимое. Из образованных же сословий мало кто почитал преподобного Серафима. Но тех, кто почитал его, старец прославил, о чем говорил еще при своей жизни. Такой участи сподобилась царская семья, выступившая в лице государя Николая II инициатором канонизации батюшки Серафима.

Сейчас же, через 100 лет после его прославления, слава Преподобного достигла самых отдаленных уголков земли, и не только благодаря соотечественникам, оказавшимся в результате трагических потрясений ХХ века в эмиграции, но и в силу многих чудесных знамений. Хочу поведать об одном из них.

В 1994 году, будучи епископом Корсунским и окормляя приходы нашей Церкви, находящиеся во Франции, Швейцарии и Италии, я получил приглашение от мэрии г. Эретрии в Греции и от тамошнего митрополита принять участие в торжествах по случаю открытия художественного музея. Приглашение я охотно принял и совершил благодаря этим торжествам небольшую паломническую поездку по греческим монастырям.

В одном из женских монастырей вблизи города Волоса я увидел недавно написанную икону преподобного Серафима, украшенную цветами. Перед ней горела неугасимая лампада. Игумения, приведя меня в то помещение монастыря, где находилась икона, сказала, что в их монастыре строится храм преподобного Серафима, и поведала мне историю такого необыкновенного почитания русского святого в их обители.

В монастыре этом жила одна инокиня или послушница (за давностью лет точно не помню), очень простая, малограмотная, немного странная, которую одни сестры считали за блаженную, другие за больную. У сестры этой было любимое место в дальнем углу монастырского сада, где она ежедневно в свободное от послушаний время молилась, укрываясь от пустых разговоров или насмешек некоторых сестер, прикрепив к дереву простую бумажную иконку Божией Матери. Однажды во время такой уединенной молитвы ей явился какой-то человек, по внешности похожий на монаха, но в одеждах немного необычных, отличающихся от греческих монашеских облачений, и, строго приказав ей передать игумении, чтобы она построила в монастыре храм во имя преподобного Серафима Саровского, удалился. Сестра в тот же день рассказала игумении о явлении необычного монаха и его словах. Но мать настоятельница не придала этому никакого значения. Так повторялось в точности еще два раза.

Однажды сестра выполняла какое-то послушание в монастырской библиотеке. Раскрыв одну старинную книгу, она увидела изображение явившегося ей монаха и показала его другим сестрам и игумении. Оказалось, что это был живший в XVI веке на севере далекой России преподобный Александр Свирский.

Тогда игумения поверила словам сестры, поведала обо всем правящему архиерею и, получив от него благословение на сбор средств, приступила к строительству храма. Когда я посещал монастырь, строительство его шло успешно, но еще не было завершено. Игумения рассказала также, что средства были собраны на удивление быстро и даже те, кто обыкновенно не только ничего не жертвовал на монастырь, но и был откровенно к нему недоброжелателен, много и охотно помогали.

Когда я впоследствии рассказывал об этом удивительном случае людям, известным своей высокой духовностью, и спрашивал их, какая тут связь между двумя святыми и почему о необходимости почитать русского святого XVIII-XIX веков насельницам греческого монастыря поведал другой русский святой, живший в XVI веке, в ответ услышал, что оба они удостоились явления и видения Святой Троицы.

Я счастлив, что Господь сподобил меня быть в Сарове и Дивееве и молитвенно участвовать в юбилейных празднествах.

Благодарю Бога за Его великую милость и святого старца, «любимца Божией Матери» преподобного Серафима за то, что сподобил меня быть участницей этих дивеевских торжеств.

...Солнечные лучи щедро изливались на землю, освещая молящихся за Божественной литургией, которую возглавил и совершил под открытым небом Святейший Патриарх Алексий II. Казалось, что торжествующая Церковь небесная соединилась с земной в величайшем таинстве любви Божией. Мое сердце преисполнилось такой радостью, которая бывает только на Пасху. И так естественно звучали в душе слова Преподобного: «Радость моя! Христос воскресе!». И благодарное умиление переполняло сердце до краев: «Воистину воскресе!» Вокруг меня лица людей лучились, глаза изливали потоки любви и радости. Всех нас несказанно сблизил преподобный батюшка Серафим. И, думается, никогда мы так сильно не приближались к Господу нашему Иисусу Христу, как в эти благословенные минуты Божественной Евхаристии, и никогда наши сердца не преисполнялись таким миром и такой тишиной, какие были дарованы нам молитвами батюшки Серафима.

Благодать Святого Духа почивала в любящих сердцах. Каждый в эти минуты исполнил в сердце своем заповеди Божии о любви к Спасителю и ближнему, на которых закон и пророки утверждаются (Мф. 22. 40), по слову Иисуса Христа, и удостоился Царствия Божия, которое внутри нас есть.

Преподобный Серафим собрал более 20 тысяч людей к себе на праздник, умудрил и благословил архиепископа Нижегородского и Арзамасского Георгия организовать проведение торжеств, устроить так, чтобы каждый из приехавших на праздник получил то, что чаял, и даже более того. Владыка Георгий, от правительства России награжденный орденом Дружбы, верю, не лишится воздаяния Небесного.

Прекрасно было все устроено в Дивеевской обители для принятия многочисленных паломников. В эти дни она напоминала райский сад. Множество благоухающих цветов украшали это дивное место. Храмы были так благоукрашены, что не хватает слов описать их красоту и воздействие на душу. Когда же я вместе с другими паломниками шла по Богородичной Канавке, мое сердце исполнилось великой веры и любви к Пресвятой Богородице, в доме Которой на Толге я несу свое послушание настоятельницы, – верю в то, что Она услышит и исполнит мои прошения. Я молилась за всех сестер обители. И вот чудо – Матерь Божия даровала нам Свою чудотворную икону, которая возвратилась в монастырь из музея 21 августа, в день празднования Толгской иконы Божией Матери.

Сегодня, когда вспоминаю дивеевские торжества, продолжение которых было у нас в обители, в сердце живо воскресают слова батюшки Серафима: «Радость моя! Христос воскресе!». Они пасхальным звоном звучат в сердце, воскрешая в нем любовь.

29 июля 2003 года в последних лучах заходящего солнца наш поезд с паломниками из Москвы тихо въехал на станцию Сарова. На расстоянии одного взгляда возвышались купола воссозданного храма.

Утром предполагались торжества по случаю 100-летия прославления в лике святых старца Серафима Саровского. Начало им было положено Святейшим Патриархом Алексием ІІ с освящения храма во имя преподобного Серафима.

Я впервые вступила под своды этого храма, хотя была в свое время насельницей Дивеевской обители. Саров тогда был закрыт для свободного посещения. Поражаешься великолепию росписи храма и всего нового, что сделано для благоукрашения Божиего дома. Но более всего испытываешь трепетное волнение, входя со склоненной головой в возрожденную келлию старца. Келлия скромная, простая ничего лишнего. Иконы на аналое, Священное Писание, у окна чугунок батюшки, подрясник в углу.

До начала освящения мне удалось несколько минут побыть одной, постоять перед его образом на коленях и тихо помолиться любимому старцу. В тишине келлий в одну минуту пролетели годы насельничества в Дивееве. Как живо и зримо все оказалось, будто было вчера. И послушания, и труды, и заботы.

Вместе с другими игумениями стою перед солеёй и участвую в освящении храма. Коленопреклоненная молитва Патриарха в алтаре храма опускает на колени и всех нас. С трепетным волнением соучаствуем в ней, обращаясь с молитвой к Саровскому чудотворцу.

Вот уже и крестный ход из Сарова, начало которому положено Патриархом и президентом России, отправляется в свой 20-километровый путь. Необъятная людская река паломников более 10 тысяч человек течет плавно и величаво среди полей и лесов. Дивеево – жемчужина Нижегородской епархии – с трепетом ожидало возвращения из Сарова святых мощей дорогого батюшки.

Из-за большого стечения паломников Божественная литургия, за которой Святейшему Патриарху сослужило множество архиереев из России и зарубежья, совершалась на монастырской площади между Троицким и Преображенским соборами. Пение Дивеевских сестер помогало молиться и благодарить Господа за радость молитвенного единения. Воистину сей день, его же сотвори Господь, можно было почувствовать, только находясь в этом святом месте.

Празднование 100-летия прославления преподобного Серафима Саровского, без сомнения, стало главным церковным событием 2003 года. Преувеличить значение его невозможно, и я благодарен Господу, что сподобился побывать в Сарове и Дивееве в эти незабываемые дни. Батюшка Серафим остается в народном сознании кротким старцем и теплым заступником за всех нас, грешных. Один из самых любимых русских святых, он близок каждому верующему сердцу, потому так часто в трудных обстоятельствах своей жизни мы прибегаем к нему в молитве, и он щедро дарует нам утешение и душевный покой.

Торжества были проведены на самом высоком уровне: в них участвовали многие иерархи нашей Церкви во главе со Святейшим Патриархом Московским и всея Руси Алексием ІІ. Предстоятели братских Поместных Церквей Святейший Патриарх Сербский Павел и блаженнейший архиепископ Вашингтонский, митрополит всея Америки и Канады Герман, представители других Православных Церквей – целый паломнический поезд прибыл в Саров из Москвы.

Поклониться Преподобному приехал и президент России В. В. Путин. Как и 100 лет назад, Саров вновь встречал главу Российского государства это особо отметил Святейший Патриарх Алексий II.

Огромное впечатление на меня произвело посещение келлии преподобного Серафима в воссозданном храме в его честь, где воспроизведена обстановка почти полуторавековой давности. Келлия находится в самом храме, каждый паломник может войти туда и помолиться Господу на месте блаженной кончины великого угодника Божия. Я был в Сарове в апреле, когда полным ходом шло строительство храма, и удостоился чести положить камень в кладку одной из его стен.

Каждый день Саровских торжеств был незабываемым: освящение храма во имя преподобного Серафима, крестный ход со святыми мощами из Сарова в Дивеево, который продолжался почти шесть часов, конечно же, Божественная литургия в Дивееве, на площади перед Преображенским собором обители, за которой молились тысячи паломников, прибывших сюда со всех концов нашей необъятной России и из-за границы.

Святейший Патриарх был душой этих торжеств. Каждое его обращение к народу в эти дни звучало великой радостью и проникало в души православных священников и мирян. Уверен, что все, кому довелось присутствовать за патриаршими богослужениями и слышать первосвятителя нашей Церкви, сохранят его слова в своей памяти и это поможет им в трудностях и испытаниях, которые посещают нас на жизненном пути.

Служение преподобного Серафима, как и вообще каждого святого, состоит в том, чтобы поддерживать подлинную жизнь в человечестве. Подлинная жизнь – это жизнь в Боге, все остальное прозябание.

Преподобный Серафим – общепризнанный святой. Причем он признан не только православным, но и католическим миром. Свидетельствую, что во многих католических странах в богадельнях, монастырях и даже в частных домах есть иконы преподобного Серафима. Слава его поистине всемирна.

Преподобный Серафим на собственном опыте показал, что христианские подвиги древних возможны и в наше время, что в столь развращенное, безбожное ХІX столетие вполне возможна подвижническая жизнь, перекликающаяся с подвигами христиан III, IV, V, VI и других ранних веков, вывод очень важный как для западного мира, так и для России.

Преподобный Серафим явился одним из возродителей умного делания – Иисусовой молитвы, созерцания, явился возродителем евхаристической жизни. Он и сам еженедельно причащался, и призывал народ православный причащаться как можно чаще, что актуально и ныне, поскольку некоторые миряне и даже определенная часть духовенства не чувствуют всей важности этого.

Напоминание о преподобном Серафиме возрождает интерес к его духовным трудам, высказываниям, мыслям. Он дал новое звучание учению о стяжании Святого Духа, обновил религиозное образование; ежедневно читая Евангелие, за неделю прочитывал весь Новый Завет, знал Священное Писание наизусть, что подвигнуло многих к изучению Слова Божия.

Современные торжества не идут ни в какое сравнение с прошедшими. В 1903 году на них присутствовало три епископа, сейчас пятьдесят во главе с тремя Предстоятелями Церквей и представителями всех Православных Церквей, инославных и даже нехристианских религиозных организаций. По количеству людей и по масштабу нынешние торжества более весомые, перекликаются же они в том, что и на тех, и на других присутствовал глава Российского государства.

Конечно, 17-километровый крестный ход – удивительное явление. Из Дивеева начинали идти пять тысяч человек, пришли десять тысяч. Из окрестных селений по пути в него вливались богомольцы; огромная масса людей, и пожилых в том числе, шла пешком. Они совершили реальный подвиг. Такое трудно представить себе в другой стране мира.

За короткий срок прекрасно воссозданы храм и келлия Преподобного.

Все было организовано идеально. Милиция была вежлива, регулировала потоки людей, не было никаких эксцессов. Большая благодарность военным, устроившим палаточные лагеря, где были и медицинское обслуживание, и вода, и горячее питание.

Богослужение было разумно продумано. Слова признательности тем, кто организовал и профинансировал его трансляцию на видеоэкранах для паломников и жителей Дивеева, чтобы они могли видеть все происходящее в саровском храме.

Последнее богослужение, возглавляемое Святейшим Патриархом, проходило на открытом воздухе в Дивееве, куда привезли помост из подмосковного Бутова, где обычно совершается Пасхальное заупокойное богослужение в поминовение всех новомучеников и исповедников Российских. Благодарность Бутовскому приходу за это.

Конечно, огромная нагрузка легла на Нижегородскую епархию, монастырь и администрацию Сарова, тем не менее все справились прекрасно. Это была демонстрация способности к организации нашего обычно трудноуправляемого церковного народа.

Это празднование стало одним из самых ярких впечатлений всей моей жизни. Такого грандиозного действа, такого церковного энтузиазма я ранее не встречал. За всех, кто к этому сподобился прикоснуться, очень рад.

Мой дед был священником и умер в тюрьме. Помню, от него дошел до меня маленький стеклянный флакончик с капелькой святой воды из Серафимовского источника в Сарове. В нашей семье преподобный Серафим всегда особенно почитался. Восприняв это семейное почитание, я с самого детства преподобного Серафима очень любил. В 1967 году мы с друзьями в первый раз съездили в Дивеево. Тогда все было в ужасном виде, везде мерзость запустения. Мы ходили на святую Канавку, осматривали Казанскую церковь. Везде были какие-то заборы, туалеты, буераки... И все-таки мы радовались тому, что можно издалека увидеть крест саровской колокольни. Мне в ту пору было 26 лет.

Через много лет по благословению моего духовного отца я поступил в семинарию и оказался самым старшим среди всех учащихся семинарии и академии. В тот год исполнялось 75 лет прославления преподобного Серафима. Отметить эту дату в духовных школах собирались на Филаретовском вечере. Конечно, в то время невозможно было организовать такие масштабные торжества, как теперь. Но все же вечер был очень торжественный. В «чертогах» Московских духовных школ председательствовал Святейший Патриарх Пимен, присутствовали архиереи, братия монастыря, Владыка ректор, администрация и учащиеся семинарии и академии. Было три доклада, посвященных преподобному Серафиму.

Незадолго до этого меня вызвал отец инспектор и сказал, что мне поручается сделать доклад о духовности преподобного Серафима. Житие преподобного рассказывал протоиерей Серафим Соколов, заведующий заочным отделением, а о значении подвига Преподобного Серафима ныне здравствующий архиепископ Новосибирский Тихон. Я согласился, решил только поехать спросить своего духовника отца Всеволода. Он ответил: «Очень хорошо, вот преподобный Серафим и поможет тебе принять сан». И я начал готовиться, перечитал все книги в академической библиотеке и сделал доклад о преподобном Серафиме. После этого меня сразу перевели в третий класс – действительно Преподобный помог.

Что касается рукоположения, то, хотя я и учился уже в семинарии, были все же значительные трудности, так как я был кандидатом физико-математических наук, а уполномоченный по Москве не мог согласиться на хиротонию кандидата. Но после моего доклада меня снова вызвал отец инспектор и объяснил мне, как можно будет «обойти» уполномоченного. Зимой меня рукоположили во диаконы, а весной в священники. Тогда мне было уже 38 лет. Слова моего духовного отца о том, что Преподобный поможет мне принять сан, сбылись и остались у меня в сердце. Получилось, что я с благословения и с помощью преподобного Серафима стал священником.

А потом получилось так, что по милости Божией я как-то совершенно неожиданно очень близко познакомился с отцом Виктором Шиповальниковым, который хранил у себя икону Божией Матери «Умиление» и вещи преподобного Серафима: скамеечку, рукавички и другие дивеевские святыни. У отца Виктора все хранилось в маленькой часовенке пристроечке к дому, которую он сам специально построил. Мы регулярно собирались там, пели акафист Преподобному, молились, прикладывались к этим святым вещам, к чудотворной и чудной иконе.

Случилось и еще одно интересное совпадение. Так получилось, что я стал близко общаться с духовными детьми одного московского старца отца Владимира Богданова, который, по некоторым данным, принял тайное монашество с именем Серафим. Он был председателем Серафимовского комитета в Москве еще до революции и очень часто бывал в Сарове и Дивееве, а после революции поддерживал тесное общение с дивеевскими сестрами. У него тоже было много разных святынь, которые хранились у его наследников. После их смерти мне досталась большая икона преподобного Серафима в рост из трапезной Саровского монастыря. Она была написана на холсте. После закрытия монастыря ее вырезали из рамы, свернули в трубочку и привезли в Москву отцу Владимиру Богданову. Мне удалось ее хорошо отреставрировать, вставить в новую раму.

На торжества 2003 года я привез ее в Саров и вернул туда, где она была раньше. Она висела в трапезной монастыря, которая существует и поныне и примьжает к восстановленному храму батюшки Серафима.

Конечно, невозможно было не поехать на эти торжества. Внутренне я ощущал масштаб этого события. Тем не менее больше всего меня поразило именно величие того, что получилось. Оно превзошло все ожидания, это было совершенно удивительно. Синод проводит заседание первый раз в истории не в Москве и не в Сергиевом Посаде, не в Санкт-Петербурге, как до 1917 года, а в Сарове. Но это еще не самое удивительное.

Случилось чудо. В закрытом Арзамасе-16, куда никто ни пройти, ни проехать не может, собирается фактически Православный Собор. Огромное количество епископов, до восьмидесяти владык, представители всех автокефальных Церквей, Патриарх Сербский Павел. Это меня глубоко поразило. Все захотели приехать и поучаствовать в торжествах и богослужениях не где-нибудь в Москве в Патриаршем соборе, а в глуши, на закрытой, огражденной проволокой территории это просто удивительно...

Удивительное впечатление и от того, как народ нес мощи в Саров и обратно. Вселенское Православие собралось в Сарове у преподобного Серафима. Мне кажется, получилось даже больше, чем предсказывал Преподобный. Он говорил, что Дивеево будет Лаврой. А фактически Дивеево стало самым большим православным монастырем. И в России, и за рубежом вряд ли еще есть такие огромные монастыри, ведь там сейчас около 500 сестер вместе с послушницами. В Сарове я был в третий раз.

Мне приходилось бывать там и раньше, заходить в театр, в который был превращен храм, и даже говорить директору, что это нельзя так оставлять, что это кощунство. На месте алтаря сцена. Пытался убедить директора, приводил ему всякие доказательства, объяснения. А он отвечал, что ничего нельзя сделать, что это невозможно, закрытый город и прочее.

Думаю, что многие посетители Сарова также пытались убедить администрацию, но безуспешно. И вдруг, вопреки всем прежним доводам, мгновенно все можно, и возрождается этот удивительный храм. Это, конечно, еще одно настоящее чудо.

Меня до сих пор не покидает ощущение необыкновенного торжества, обильного излияния благодати в те дни и всемирного почитания преподобного Серафима. Ведь преподобный называл себя «убогим Серафимом». Он был смиренный, кроткий и очень скромный человек. Он особенным себя не считал. Он убогий Серафим. И все. На том, кто бегал от мира в лес, питался травой, с медведем разговаривал, всемирная слава. Он влияет на судьбы всего мира в значительно большей степени, чем самые сильные властители, политики, банкиры, разные партии и сообщества.

В 1997 году на юге Америки мы с отцом Аркадием Шатовым поехали в прерию, в греческий монастырь, который построил старец Ефрем, духовник одного из афонских монастырей. Мы ехали долго, там дюны, а среди дюн растут огромные кактусы, высокие, как деревья, и ничего больше нет. В пустыне греческий православный монастырь. Точно такой же, как на Афоне, все зелено, цветы, деревья растут. Нам рассказали, что старец Ефрем помолился и сказал: копайте здесь. Стали копать и нашли среди пустыни воду. Пришли мы в храм, увидели старца Ефрема, взяли благословение и стали осматривать храм. Храм расписан по-гречески. В иконостасе мы увидели ростовую икону преподобного Серафима, изображенного с греческим ликом. Но его можно узнать.

И подписано: «Серафим». Разве это не яркое свидетельство всемирного почитания Преподобного?

Довелось видеть икону батюшки Серафима в униатском монастыре на Святой земле. Униатский монастырь и преподобный Серафим Саровский – невероятно.

Всемирное почитание преподобного Серафима поражает. А почему, откуда оно? Преподобный Серафим прошел, по сути, все монашеские подвиги, известные с древности. Он был великим постником, пустынником, отшельником, столпником, затворником, претерпел мученичество, когда его чуть не убили, все претерпел. Он шел духовным подвигом смирения, кротости и любви. И Господь сделал его избранным сосудом, предтечей страшного гонения, которое в ХХ веке пришло в Россию. Именно преподобный Серафим все это предсказывал ярче всех. Он – это передали те, кто беседовал с ним, – предсказывал грядущие бедствия, предсказывал измену вере со стороны многих, готовил людей к этому времени. Ведь именно батюшка Серафим дал народу краткое молитвенное правило, серафимовское правило, которое оказалось в условиях советского времени единственно возможным и повсеместно практиковалось.

Батюшка Серафим особенно близок душе современного человека. В наше очень тяжелое, страшное, гнетущее время, когда отовсюду видятся гибель, ужасы, предвестие апокалипсиса, слышишь голос Преподобного: «Радость моя, Христос воскресе!» Это то, чем он жил и что высказал так удивительно просто и доходчиво. И не только высказал, но и являл своей жизнью. Без этого, кажется, теперь невозможно жить.

Древние телесные аскетические подвиги сейчас невозможны для людей из-за того, что изменились условия жизни, да и сами люди. Преподобный Серафим испытал этот путь и сказал, что они не так полезны, как духовное делание. Святые говорили, что в последние времена тот, кто призовет Имя Господне, спасен будет. Даже просто Имя Божие призывать и то будет трудно в последние времена. А духовный подвиг стяжание мира, любви, простоты, кротости, смирения, терпения, незлобия, радости – это христианское устроение, которое и сейчас дает нам возможность оставаться христианами. Это святоотеческое учение с новой силой явил нам преподобный Серафим.

Если не будет Христа с нами, если не будет Церкви, если не будет литургии, что делать, куда бежать? Мне приходится беседовать с людьми на исповеди, они рассказывают о своих переживаниях, о том, что у них в жизни происходит, часто это просто ужас. Без Христа это вынести невозможно! Люди оказываются в безраздельной власти зла. И если нет Христа, к Которому можно прийти, если нет пути ко Христу, если нет благодати Святого Духа, которая действует в мире вопреки всему, тогда зачем жить? Жизнь делается бессмысленной, жить невозможно. А преподобный Серафим являет нам жизнь в Духе Святом, учит стяжанию Духа Святого и благодатного мира самой сути христианства, поучает нас побеждать зло смирением, кротостью и любовью, радоваться о Господе и нести эту радость, этот неотъемлемый благодатный мир духовный окружающим нас людям.

Святой старец имел любовь, и своей любовью он отзывался на боль каждого, кто обращался к нему. При жизни батюшка Серафим приходившим к нему кланялся в землю, целовал в руку или уста. Вместо грозных обличений, святой старец терпеливо увещевал грешников, любовью располагая их сердца к покаянию. Особо старец призывал всех к милости, напоминая евангельские слова Спасителя о том, что нам необходимо быть милосердными, как милосерден Отец наш Небесный. Божественная любовь словно преломилась через чистое сердце угодника Божия и сияла всем, подобно солнцу.

Кто сейчас не нуждается в любви, милости, снисхождении, в мудром слове духовного наставления? Вот и течет непрерывный поток верующих к раке Преподобного, чтобы утолить духовную жажду. Невероятное стечение народа на торжества 1903 и 2003 гг. свидетельствует о том, что батюшка Серафим любовью согревает души верующих, слышит их молитвы и своим заступлением никого не оставляет. «Никто же от тебе тощ и неутешен отыде... николи же любовь твоя преста от нас... николи же призывающия тя отреваяй!» так верующие единодушно взывают в молитвах к преподобному старцу, и не только Русская Православная Церковь, но и Вселенская это стало очевидно, когда на торжества 2003 года прибыли делегации от всех Поместных Церквей.

Когда присутствуешь на таком событии, стараешься переосмыслить, что значит имя угодника Божия для твоей души, для Церкви, для страны.

Прежде всего, преподобный Серафим Саровский – это духовный наставник, авва, к слову и примеру которого обращаешься постоянно. Пророчества и предсказания Преподобного сбываются и по сей день, поэтому духовная связь с ним жива, и его духовное руководство в судьбах Церкви и верующих ощущается с особой силой. Когда мы шли первым крестным ходом по маршруту Саров – Дивеево – Саров в 1996 году, то казалось, что именно этот крестный ход является исполнением знаменитого пророчества старца о крестном ходе из Сарова в Дивеево.

Газета «Православный Саров» № 5 (август, 1996 г.) писала: «Это событие тем более знаменательно, что с подобным крестным ходом связана определенная тайна. Великая старица, 85-летняя игумения Дивеевского монастыря мать Мария в 1903 году на празднованиях по поводу открытия мощей преподобного Серафима Саровского говорила С. А. Нилусу: “Правда ваша, батюшка мой, Сергей Александрович, что чудо. Но вот будет чудо так чудо, когда крестный ход, что теперь из Дивеева шел в Саров, пойдет из Сарова в Дивеево, а народу-то, как сказывал наш батюшка, угодник Божий, что колосьев будет в поле. Вот это будет чудо чудное, диво дивное». Но, идя крестным ходом в 2003 году, уже казалось, что вот это именно то, что предсказывал батюшка Серафим. Крестный ход 2003 года производил действительно ощущение чуда, когда имя одного угодника Божия объединило тысячи верующих со всех уголков нашей страны».

Несомненно, более половины духовенства Нижегородской епархии сопровождало раку с мощами Серафима Саровского. Когда крестный ход вошел в Саров, практически весь город вышел навстречу батюшке Серафиму, люди выглядывали из окон, стояли вдоль дороги, оставляя на время работу, выходили из учреждений. Умилительно было смотреть, как раку с мощами Преподобного помогали нести милиционеры в парадной форме. Показалось, что даже в прежние советские праздники не выходило столько народа на улицу, сколько было во время крестного хода по Сарову. Когда же мощи Преподобного были поставлены в храме для поклонения, очередь саровчан к раке растянулась на несколько сотен метров и не прерывалась до утра. Для многих это событие послужило духовным толчком, чтобы что-то переосмыслить в душе, повернуться к Богу.

В первые месяцы после торжеств в храме появилось много новых прихожан, которые пришли на исповедь и причастие. Некоторые делали это впервые в жизни, некоторые обрели забытую дорогу к Богу под влиянием происходивших событий.

Для саровчан необычно видеть в нашем городе, удаленном от столиц, сразу такое множество церковных иерархов, представителей Поместных Церквей, представителей высшей церковной и государственной власти. Когда Святейший Патриарх Алексий II в сослужении иерархов освящал храм преподобного Серафима Саровского, было такое впечатление, что это происходит как-то вне времени и пространства. Одно слово чудо! И тут вспомнились торжества прославления преподобного старца в 1903 году. Но самое интересное то, что если тогда Синод согласился открыть мощи Преподобного под влиянием государя как бы с неохотой, то теперь не только Синод, но и все вселенское Православие с любовью склонилось перед ракой преподобного Серафима Саровского.

В наше время появляется много соблазнов, ведущих к разделению Церкви, к появлению ересей и заблуждений. Для всех верующих преподобный Серафим Саровский является одним из любимых святых, но горько бывает видеть, как некоторые чтут память батюшки Серафима, но при этом забывают его заветы о послушании Церкви, верности догматам Православия и постановлениям церковным, почитании священноначалия.

Верится, что роль преподобного Серафима Саровского будет все больше возрастать и в судьбах Церкви, и в душах верующих. И дай нам Бог стать свидетелями исполнения еще не сбывшихся пророчеств Преподобного.

Курск – родина преподобного Серафима Саровского. Здесь он родился, принял святое крещение, отсюда отроком отправился в Киев, повторив путь, которым за 750 лет до него прошел другой курянин – святой Феодосий Печерский. Курская земля стала местом упокоения родителей Преподобного – Исидора и Агафии Машниных. Именно они преподали сыну первые уроки душевной чистоты, любви к людям. И уроки эти проникли в сердце мальчика, запомнились на всю жизнь. Крест, которым мать благословила сына, решившего всецело посвятить себя служению Богу, он открыто носил на груди до самой кончины.

Прошли столетия, но память о Преподобном, верность его заповедям, главная из которых любовь к людям, земляки хранили как самую дорогую святыню. Каждый день возносится молитва в Воскресенско-Ильинском храме, расположенном в самом центре древнего города. Здесь венчались родители Преподобного, а затем крестили своего сына. Будущий светильник земли Русской и сам часто бывал в нем. Трепетные чувства испытываешь, переступая порог Сергиево-Казанского собора, построенного под руководством родителей Преподобного, духовно укрепляешься, посещая мужскую пустынь Рождества Пресвятой Богородицы. Более 200 лет тому назад изнесенная крестным ходом из пустыни чудотворная икона Божией Матери «Знамение» Курская-Коренная исцелила Преподобного от тяжелой болезни.

В дни подготовки к Серафимовским торжествам куряне стали инициаторами проведения 900-километрового крестного хода по маршруту Курск – Дивеево. Этот путь объединил тысячи россиян из многих регионов страны, но начало ему было положено на нашей земле. Сто лет назад в нашем городе стараниями верующих была воздвигнута церковь во имя преподобного Серафима, а ныне митрополит Курский и Рыльский Ювеналий освятил закладной камень и крест на месте еще одного храма, посвященного 100-ле-тию канонизации святого. Областная администрация принимает участие в возрождении епархиальной жизни, оказывая со своей стороны помощь Церкви в проведении восстановительных и реставрационных работ.

Для меня, как и для большинства курян, прошедших сложный и противоречивый путь духовного становления, Православие – это корни, это живой и неиссякаемый родник, истоки всего, что дорого и свято. Церковь и государство по закону отделены друг от друга. Но есть нити, которые связывают всех нас. Это нити духовного родства, осознания своей принадлежности к великой стране с ее богатейшими православными традициями и культурой. Впереди у нас долгий путь познания добра, справедливости и любви. И на этом пути с нами наш земляк и наставник – преподобный Серафим Саровский.

Если говорить о том, что же следует выделить из происшедшего на празднике, первым делом следует назвать восстановление храма Серафима Саровского. Этот храм был восстановлен очень быстро и качественно, в этом созидательном труде участвовало множество людей из различных общественных групп и сословий, все работы были сделаны квалифицированно, на хорошем профессиональном уровне, и делалась эта работа на неослабевающем эмоциональном подъеме. Все это произвело на меня сильное впечатление.

Для нас было очень важным, что в празднике участвовал президент России. Это относится и к церковной части его визита в Саров, и к части институтской. Работа президента с учеными и специалистами в стенах института была предметной и конструктивной. Мы публично получили от него высокую оценку нашей деятельности. Мне хорошо запомнилось общение с президентом по поводу наших оружейных вопросов. Его хорошая реакция, внимательное отношение, быстрая оценка ситуации для нашего дела самое главное.

Что касается церковной части праздника, на меня сильное впечатление произвело освящение храма Серафима Саровского, само это праздничное, торжественное действо. Я впервые в жизни присутствовал на такой красочной процедуре. И, конечно, впечатление произвел сам приезд огромного числа священнослужителей во главе со Святейшим Патриархом, которых мы встречали на вокзале. Было видно, что к нам приехал весь православный мир. Эта сцена тоже запечатлелась у меня в памяти. Мы знали, что Патриарх перед приездом в Саров приболел, и видно было, что он не очень хорошо себя чувствует. Но когда он уезжал, это был совсем другой человек – бодрый, энергичный, со звучным голосом. Все это стоит у меня перед глазами.

Сочетание двух частей праздника, православной и институтской, было для нас очень важным. Потому что сила наша – и отдельных людей, и всего общества, и государства – заключается именно в соединении реальной мощи с духовной крепостью.

Подобное соединение ярко и своеобразно проявилось на серафимовском празднике, и это, скажу откровенно, греет мне душу. Мне это важно и дорого как человеку, который работает в первую очередь на оборону, в интересах государства и всего нашего народа.

Праздник показал, куда нам идти, что для нас сегодня важнее всего. С одной стороны, укрепление нравственных основ нашей жизни, с другой – укрепление реальной мощи государства Российского. Такая содержательная окраска происшедших в Сарове событий была мне очень близка и приятна.

На меня произвело сильное впечатление и то, что наше общество, пусть на небольшой промежуток времени, объединилось. За короткое время так много и энергично было сделано. Это означает, что в наших людях, нашем обществе имеется огромный запас душевных и физических сил, а если надо, то и материальных средств, для того чтобы делать красивые и полезные вещи. Глядя на проделанную к празднику созидательную работу и проецируя этот взгляд на огромное количество еще не решенных задач в экономике, я с уверенностью могу сказать: отсутствие кардинальных сдвигов в экономике, которое пока, к сожалению, наблюдается в России, означает лишь то, что наше общество еще просто не разбудили.

В этой ситуации возникает законный вопрос: а почему деяния, подобные восстановлению храма Серафима Саровского, совершаются у нас не каждый день? И что надо делать, чтобы разбудить наше общество для настоящего прорыва – в первую очередь в экономике, а также в культуре, науке, образовании?

Первое, что приходит в голову, заключается в следующем. В нашем обществе есть силы, есть умение и даже средства, а мы этого не делаем. Значит, перед обществом не поставили такую цель. Значит, у соответствующих руководителей нет политической воли сделать это. Вне всякого сомнения.

Если же вернуться к самому празднику, здесь, конечно, были проявлены воля, умение и мастерство во всех смыслах.

Мы в Сарове уже более полувека занимаемся созданием самого мощного и современного оружия. И естественным будет вопрос: что дал этот праздник нам как оборонщикам? Я считаю, что этот праздник, бесспорно, обогатил нас и в нашем профессиональном служении. Но почему это так?

Занимаясь серьезными оборонными задачами, создавая образцы грозного оружия, мы должны иметь очень ясную, благородную и очень высокую цель. В том числе мы должны бережно относиться к огромным духовным достижениям нашего народа, к историческим ценностям, которые есть у нас с вами, которые мы унаследовали от наших предков и должны передать нашим потомкам. И то, что мы, оружейники-ядерщики, участвовали в этом благородном, красивом, полезном для народа деле, для нас, безусловно, интересно и важно. Потому что это укрепляет наши нравственные силы. Укрепляет, если можно так сказать, нашу решимость работать на добро. На пользу обществу. Может быть, для нас, оружейников, этот момент и является самым существенным.

Мы демонстрируем таким образом высоту наших нравственных ориентиров, нашу принадлежность этой земле, наше служение обществу, всему народу. Мы, оружейники-ядерщики, не оторваны от народа как некая обособленная элитная группа. Мы часть народа, мы разделяем его судьбу. И те высококвалифицированные специалисты, которые сегодня занимаются мощным современным оружием, очень бережно относятся к тем высоким нравственным идеалам, которые всегда были у лучших представителей нашего общества. В том числе у нашей отечественной интеллигенции.

Конечно, есть разные представители интеллигенции. Все мы хорошо помним, что именно интеллигенция стала, в первую очередь, источником больших неприятностей в России, источником революций. И это интеллигенция разрушила в начале минувшего века тот строй, который был традиционным для России. Я не говорю, что этот строй надо было защищать любой ценой, не допуская в нем никаких изменений. Нет, у него было немало недостатков. Но его надо было нормальным образом реформировать, заботясь прежде всего о людях. И самое печальное то, что мы не извлекли уроков из горького опыта саморазрушения. Та же самая интеллигенция уже в начале 1990-х годов разрушила экономику страны и серьезно повредила ее государственность, точно так же, как и прежде, не думая о людях.

Говоря об интеллигенции, я имею в виду ту ее составляющую, которая заботится о народе, о его нравственном и физическом здоровье и которая никогда не бросит свой народ в пучину острых и разрушительных изменений. И так сложилось, что вполне заметная часть этой конструктивной, ответственной и способной думать о людях отечественной интеллигенции сегодня в той или иной мере сотрудничает с Русской Православной Церковью.

По существу, прошедший праздник превратился в общенародное событие. Скажу о том, что мне особенно понравилось. В нашем городе Сарове большая часть его жителей, как и по всей России, получила атеистическое воспитание. Но два дня кряду, до глубокой ночи, люди шли в восстановленную церковь поклониться Серафиму Саровскому, мощи которого прибыли в Саров. Это говорит о том, что значение праздника, безусловно, стало много шире исключительно церковного торжества. Праздник превратился в некоем смысле в объединительную акцию. Наши люди, по-моему, соскучились по тому, чтобы проявить себя как некую целостность, как единый народ. И, мне кажется, этот праздник позволил нам продемонстрировать свою цельность, свою способность объединяться вокруг важных для всех нас вещей. И это очень важно.

В праздничном единении вокруг Серафима Саровского я хочу выделить и отметить его свободный характер. Это было добровольное волеизъявление людей, не подстегнутое ничем сверху или со стороны. Это было движение от всего сердца.

Картина праздника будет неполной, если не сказать о том, что широкое общественное движение к празднику было активно и решительно поддержано властями практически всех уровней – центральной, региональной и местной властью. Почему государство поддержало этот праздник? Я думаю, самая верхняя наша власть прекрасно понимает, что ничего толкового в обществе сделать невозможно, не объединив людей вокруг серьезных ценностей. И поэтому поддержка общенациональных святынь – это для нее абсолютно ясно и естественно.

Что касается региональных властей, я думаю, происшедшее характеризует очень хорошо и представителя президента в Приволжском федеральном округе, и нижегородского губернатора. Это характеризует их как современных политиков высокого уровня, которые ценят нашу историю и наши святыни. Как дальновидных людей, которые знают, что нужно народу. От их позиции во многом зависела и позиция местных властей Сарова. Самое главное во всем этом, что верховная власть России прекрасно понимает общенациональное значение подобных событий, а региональные лидеры оказались на высоте стоящих перед обществом конкретных задач.

Какой же отклик остался в итоге в душах людей, в том числе не считающих себя принадлежащими к Церкви? С тех праздничных событий прошел почти год. За это время мне пришлось встречаться с большим количеством специалистов, ученых, руководителей. Я не видел с их стороны неприятия, и это очень важно. В начале нашего движения к празднику кто-то мог относиться к нему с неким предубеждением, кто-то говорил, что это, мол, «не перво-очередная наша задача...». А потом по горячему желанию помочь общему делу, по стремлению лично поучаствовать в этих торжествах я понял, что абсолютное большинство наших сотрудников поддерживает и одобряет происходящее.

Думаю, что, конечно, остались люди, которым это все не совсем нравится или даже просто не нравится. Но ничего страшного в этом нет. Иметь свою точку зрения всегда было в практике нашего института. Это нормально, мы должны допускать другую точку зрения и ни в коем случае не причесывать всех под одну гребенку.

И не выстраивать всех в одну шеренгу. Я считаю, это абсолютно недопустимо.

Но у меня сложилось впечатление, что большая часть сотрудников института и жителей города одобряет и поддерживает этот праздник. Они ощущают, интуитивно или осознанно, что это их внутренне обогащает, более того, это богатство всей России.

Наше совместное движение к празднику началось года за два или два с половиной до него. Мы собирались, размышляли о грядущем столетии прославления преподобного Серафима – сначала сравнительно узким кругом людей, потом все более широким. У нас были свои добрые надежды и ожидания. И наряду с этим, конечно, нас многое сильно тревожило.

Тревожила нас, прежде всего, ответственность предстоящего события. Мы понимали, что серьезная подготовка к нему потребует огромных усилий. И нас тревожило, готово ли наше общество к этим усилиям.

В этом отношении, считаю, наши опасения не оправдались. Российское общество, как я уже сказал, сильно и с готовностью откликнулось. И в этом смысле были полностью оправданы наши надежды на то, что праздник получится, что большое число людей примет в нем участие. Это, вне всякого сомнения, произошло.

Мы опасались и того, что этот праздник превратится в праздник узкой начальствующей прослойки. Слава Богу, этого не произошло. Праздник все же оказался народным. Это второе достижение, вне всякого сомнения. И некоторые наши сомнения по этой части тоже, в общем и целом, не оправдались.

Но ведь праздник сам по себе не самоцель. При подготовке и проведении праздника мы преследовали и долгосрочные задачи. Нам казалось, что этот праздник должен иметь серьезные, далеко идущие последствия, а именно: приобщение к духовным ценностям все большего и большего числа людей. И вот с этим, наверное, все обстоит гораздо сложнее.

Подготовка к празднику стала ударной, если хотите, красногвардейской атакой. Это все, что было сделано по восстановлению храма Серафима Саровского, Саровских подземелий, по началу работ на Ближней пустыньке. А дальше надо заниматься более кропотливой работой по приобщению людей к истинным духовным ценностям. И вот с этим в Сарове дела идут пока не очень хорошо. Общение по этой части как было у нас в городе десять лет назад в достаточно малых объемах и ограниченных форматах, так оно на том же уровне по сей день и остается.

Мы недавно беседовали на эту тему с владыкой Георгием, архиепископом Нижегородским и Арзамасским, и он тоже считает, что диалог жителей Сарова с Церковью нуждается в укреплении. Мне кажется, речь здесь должна идти, прежде всего, о наших ученых и специалистах, влияние которых на жизнь города, на его нравственный климат является определяющим. А для такого диалога хотелось бы, чтобы в городе чаще появлялись (а то и приезжали бы к нам надолго) сильные, высокообразованные и высококвалифицированные, говоря светским языком, представители Церкви, умеющие на равных вести разговор с нашими ведущими учеными, способные чутко понимать жизнь нашего очень непростого города и действенно влиять на нее. И сам Владыка, мы надеемся, будет находить время и возможности для прямого общения с жителями города и сотрудниками нашего института.

А еще очень важно, чтобы о традиционных нравственных ценностях, которые сохранила для нас Русская Православная Церковь, начался разговор в стенах учебных заведений, школ и детских садов Сарова. На добровольной основе, как это определяет законодательство, без спешки, без кампанейщины, не гонясь за массовостью, тщательно готовя преподавателей и внимательно испытывая их на способность преподавать основы православной культуры.

Эта деятельность более трудная, более тяжелая, чем восстановление разрушенных церковных зданий, и ее, конечно, необходимо продолжать. Эта работа требует, вообще говоря, более широкого актива, если говорить по-старому. И большого каждодневного энтузиазма. И любви к этому делу. Если говорить о том, что не получается, так вот это пока не очень получается.

Таким образом, большая часть опасений, которые были у нас накануне праздника, не оправдалась. Более того, многое прошло гораздо лучше, чем мы ожидали, например восстановление храма Серафима Саровского. А вот по части воспитательной и образовательной наши опасения, к сожалению, пока не развеяны, многие ожидания пока не сбылись. Это очень длительный и сложный процесс.

Размышляя о происшедшем год назад, сталкиваешься и с естественным внутренним вопросом о том, насколько совершившийся здесь праздник соответствовал духовному облику преподобного Серафима. С моей точки зрения, искать прямые уподобления здесь было бы не совсем правильно.

Скромная аскетическая жизнь батюшки Серафима и пышные торжества, воздвижение сияющих храмов, конечно, напрямую не сопоставимы.

Преподобный Серафим Саровский был подвижником, который обращался напрямую к сердцам людей, к сердцу каждого человека. Сам он жил в очень скромной обстановке и много перенес трудов и страданий. Жизнь подвижника и его прославление, праздник в честь этого прославления вещи принципиально разные. Наверное, по случаю этого праздника стоило бы предпринять какие-то дополнительные труды, совершить какое-то усилие, ограничить себя строгим постом. И кто-то, я уверен, в нашей Церкви так и вспоминает преподобного Серафима, пытаясь уподобиться ему в аскетических трудах, как он уподоблялся святым предшествующих поколений.

Но в традициях как церковных, так и светских наряду с этим есть и другой обычай встречать праздники – пышно, торжественно, величественно. Многолюдные торжественные службы, молебны, шествия, крестные ходы, колокольный звон, обращенные ко множеству людей речи. Все это очень красиво, но искать здесь прямого уподобления облику Серафима Саровского, быть может, было бы и неправильно.

Большинству из нас, конечно же, не дано быть такими, каким был преподобный Серафим Саровский. Одно могу сказать: то, что делается нами в его честь, мы делаем не так, как, возможно, сделал бы он, но от чистого сердца.

Что больше всего запомнилось из августовских событий 2003 года? Вопрос простой и сложный одновременно. Простой потому, что это праздник для каждого человека в отдельности, душа которого наполнялась в эти дни пасхальным звоном и торжественным ощущением сопричастности чему-то неземному. Сложным вопрос становился, когда твой взор опускался с лика Преподобного на нашу грешную землю. В отношении себя добавлю, что присутствовала третья составляющая ответа и заключалась она в том, что на протяжении всех девяти месяцев восстановления храма и подготовки торжеств, венчающих это грандиозное событие, каждый день представлял собой рабочие будни по жесткому графику (хотя, вернее сказать, на работу шли как на праздник). Вот эти повседневные наблюдения и составляли ощущение праздника.

Суматоха 28 июля 2003 года. Вот уже несколько дней внутри восстановленного храма и около его стен работают десятки специалистов и в несколько раз большее количество добровольных помощников. Мастера палехской иконостасной мастерской расставляют по своим местам киоты, сдувая последние пылинки со святых икон; священнослужители и прихожане храма Всех Святых освобождают от упаковочной пленки подсвечники; художники делают последние мазки настенной росписи, а самый маститый из них, Алексей Валерьевич Артемьев, видимо, до последнего момента будет шлифовать детали росписи сюжета явления Пресвятой Богородицы старцу Серафиму на северной стене его келлии. А в это время у него за спиной несколько пожилых прихожанок намывают гранитный пол до зеркального блеска. Не отстает от них и молодежь: только что распакованные хоругви переносят в алтарь, пустые софринские фанерные ящики моментально выносят вон, и освободившийся пятачок тут же начинают мыть несколько молодых помощниц.

Надо же! Среди женщин усердно трудится и совсем маленький мальчик. Годика два с половиной, не больше. Коротенькие штанишки, веселенькая рубашка с желтыми утятами на голубой воде – как раз под голубые глаза и золотистые волосы. Настроил свой простенький фотоаппарат и потихонечку подобрался к маленькому помощнику. Сделал пару кадров и отошел. И тут как будто кто-то шепнул: «Спроси, как зовут, пригодится!» Вернулся в середину зала. Мама оказалась рядышком и на мой вопрос ответила коротко:

– Проша.

– Как? Как вы сказали? – с удивлением переспросил я.

– Мы называем его Проша – он еще маленький, вот когда подрастет, будет Прохором.

Нет, так просто такое не случается! Чтобы в храме преподобного Серафима Саровского встретить мальчика с именем Прохор, да и внешне похожего, как мне кажется, на Прошу Машнина, – это говорит о том, что старец где-то рядом, среди нас и, вероятно, наблюдает за нами через открытую дверь из своей келлии, вспоминая, может быть, как и он намывал полы восьмилетним отроком перед освящением нижней Сергиевской церкви в 1762 году.

Четыре дня середины лета 2003 года, когда проходило празднование 100-летия со дня причисления к лику святых Русской Право-славной Церкви преподобного Серафима Саровского, вобрали в себя события тех 76 лет, которые прошли с момента, когда представители новой власти насильно закрыли Саровский монастырь и увезли мощи старца Серафима в неизвестность.

Казалось бы, все безвозвратно утрачено, и старец Серафим не вернется к нам, но нет, у засыпанных источников, в «пустыньках», которые пытались стереть с лица земли, через молитву все эти годы теплился огонь Серафимова имени, и батюшка возвратился, дал знать о себе холодным ноябрьским днем 1990 года.

«Нет скорбей, нет и спасения», – так говорил великий старец в своих наставлениях.

И преподобный Серафим явился как предвестник возрождения Православия на Саровской земле. После второго обретения мощей Преподобного в закрытом городе Арзамас-16 зарегистрирован православный приход, возродился храм во имя Всех Святых, в земле Российской просиявших, и, наконец, 11 ноября 2002 года начались работы по восстановлению храма преподобного Серафима Саровского.

Долгие годы представители советской власти использовали храм в качестве клуба, затем зернохранилища. С образованием секретного объекта помещение было передано под нужды театра. В алтарной части расположилась сцена, ряды кресел в зале, как войска завоевателей, казалось, на века заполонили храм... Но неисповедимы пути Господни, и уже спустя три недели после начала восстановительных работ, накануне праздника Введения во храм Пресвятой Богородицы, под строительным мусором на месте бывшего южного амфитеатра были обнаружены остатки кирпичной кладки. С внутренним трепетом проводились обмеры кирпича, толщины растворных швов, наконец лабораторный анализ подтвердил предположения: перед нами основание келлии батюшки Серафима, построенной в далеком 1780 году. Находка показалась очень символичной: казалось бы, православная вера вытравлена, уничтожена, но нет, ее крепкий фундамент незыблем, и на нем вновь начинает возрождаться Святая Русь, а за ней и келлия старца Серафима.

Следует сказать, что весь процесс реконструкции и воссоздания храма преподобного Серафима сопровождался удивительными событиями, порой даже хотелось назвать их чудесными.

15 января 2003 года, в день памяти Преподобного, при большом стечении народа состоялась установка первой главы и креста над входом в восстанавливаемый храм. Так было задумано изначально, чтобы жители города, строители видели и знали: они стоят у порога храма.

Спустя всего три дня после этого события, в субботний день, строитель, работавший с отбойным молотком на северной алтарной стене, вдруг выронил свой инструмент в потайную нишу, открывшуюся за рухнувшей кирпичной кладкой. Работа была прекращена, и при осмотре выяснилось, что в советское время оказался замурованным выложенный маленькими огнеупорными кирпичиками камин для разжигания кадила. Так он и сохранился до наших дней, чумазый от столетней копоти.

По плану реконструкции в этом месте намечалась ниша для установки батареи системы центрального отопления, а новый камин уже был нарисован на южной стене. То есть находку под слом? Нет, у рабочих нашлось занятие на другом участке, а в понедельник как говорится, утро вечера мудренее принято решение внести изменения в проект и восстановить камин на его историческом месте, тем более и дымоход оказался в рабочем состоянии.

Январь был изобильным на находки, и самой примечательной из них оказалась простая деревянная щепка. Да, простой деревянный клинышек длиной всего пятнадцать сантиметров и шесть шириной. Но возраст этого клина, когда-то подбитого под дверную коробку келлии Преподобного, не менее двух столетий, и он слышал шаги старца, его молитву, а потому эта сосновая, уже поврежденная временем щепа становится дороже золота. На наше счастье, монастырские работники во время ремонта келлии, заменив дверную коробку, залили эту реликвию раствором и тем самым сберегли ее для потомков.

В начале февраля на «вдовствующую» Нижегородскую кафедру был назначен архиепископ Георгий (Данилов), и уже 14 числа на месте бывшей келлии, пока еще на простых досках, покрытых ковром, при участии Владыки проводится первое богослужение. С приходом к управлению епархией Преосвященным Георгием проделана колоссальная работа по возрождению храма и организации торжеств лета 2003 года.

В конце месяца работниками владимирского «Регионального инженерного центра» проведена уникальная операция по демонтажу стальных конструкций потолочного перекрытия. Через отверстие в кирпичной кладке центрального купола был пропущен трос башенного крана, установленного у стен, при помощи которого и удерживалось это инородное многотонное тело, вросшее своими балками в стены храма. Приняв все меры предосторожности, рабочие вырезали автогеном эту язву и аккуратно опустили на пол.

17 апреля уже начато возведение из большемерного реставрационного кирпича стен келлии Преподобного по технической документации, подготовленной главным архитектором реставрационных мастерских Министерства культуры Российской Федерации Сергеем Васильевичем Демидовым.

При воссоздании келлии батюшки продумывалась каждая мелочь: будущие реставраторы когда-нибудь найдут в северо-восточном углу замурованную топку печи, которая располагалась здесь по монастырским планам, рисунок на изразцах печной лежанки повторен современными мастерами один в один с тем, что видел старец Серафим. В келлии собраны предметы обихода ХІХ века, которые могли окружать Преподобного, вплоть до домотканых ковриков. А когда сестры Свято-Троицкого Серафимо-Дивеевского монастыря разложили старинные книги и повесили иконы, келлия была совершенно подготовлена к встрече батюшки Серафима.

29 апреля впервые в истории Сарова архиепископом Нижегородским и Арзамасским Георгием была привезена со Святой земли Иерусалима частица Благодатного Огня. Все присутствующие в храме смогли зажечь свои свечи, лампады, светильники, и эта небольшая частица небесной благодати сразу разрослась в сотни раз, освещая не только стены и подмостки, но и души собравшихся.

Все же стены были освящены Владыкой и по установленному порядку – этим было дано благословение на начало работ по выполнению настенной росписи московской художественной мастерской под руководством Ярослава Владимировича Рылло. Первые штрихи лика преподобного Серафима Ярослав Владимирович сделал на восточной алтарной стене. Кисть и палитра мастера (так же как и многие находки) размещены в экспозиции музея «Саров-ская пустынь».

Приступая к работе, живописцы брали на себя решение нелегкой и, казалось, невыполнимой задачи: за три месяца необходимо расписать площадь размером 2500 кв. м, при этом в храме продолжались работы по укладке гранитного пола, строительству келлии, установке дверей, кроме того, выполнялось множество других строительных операций, жизненно необходимых и важных. А это шум, пыль и необходимость подстраиваться под график других бригад.

Но в такой сложной обстановке всего за 72 дня храм совершенно преобразился и засверкал свежими красками, готовый встретить высоких гостей.

Последние дни были очень напряженными и в физическом, и в эмоциональном плане. И чувствовалась как бы помощь свыше. Как сказал Ярослав Рылло: «В какой-то момент нам показалось, что время остановилось, и мы поняли – успеем!»

26 июля, в день, когда генеральный директор ОАО «Литэкс» Артем Михайлович Энгоян привез в Саров изготовленный по специальному заказу набор колоколов подарок президента России Владимира Владимировича Путина, происходили удивительные вещи.

После того как к вечеру колокола уже были установлены и состоялось долгожданное первое опробование их звучания, небо по-своему ответило на этот призыв с земли. При совершенно сухой погоде в вечернем небе (в восточной его части) от храма Иоанна Предтечи над проспектом Мира раскинулась радуга. А спустя четверть часа все собравшиеся в это время около монастырской лавки могли наблюдать уже над западным горизонтом «игру» солнца: за колокольней, ниже ее верхнего этажа, расположилась широкая кучевая туча, и вот из-под этой тучи проглянуло солнце и начало совершать круги и разбрасывать блики. В течение минуты продолжалось это явление, и все это время собравшиеся стояли в оцепенении.

Вот такая удивительная череда событий происходила у нас в Сарове, и маленький мальчик Проша доказал нам, что связь времен и поколений не прервана.

Больше всего запомнилось то, как накануне приезда Святейшего Патриарха и за два дня до приезда президента в Саров, когда нам предстояла еще самая напряженная работа, наши комнаты были опечатаны президентской охраной и нас выселили из здания, так что мы остались без компьютеров и без связи.

Конечно, сам праздник был приятен. Это событие вселенского масштаба хотя бы потому, что здесь собрались патриархи, митрополиты.

Для нас подготовительная работа началась уже в начале марта, поскольку мы выполняли поручения от руководства в рамках института плюс в рамках исполнительного комитета, который был создан оргкомитетом по организации празднования прославления преподобного Серафима, работали в составе пресс-службы и налаживали связь со средствами массовой информации, пропустили к себе полтысячи журналистов за пять месяцев в среднем получается по сто человек в месяц. Учитывая, что у нас этим занималось четыре человека, а приезжали журналисты обычно в пятницу, выходных у нас не было полгода: в пятницу, субботу и воскресенье мы их сопровождали.

Город у нас закрытый, совершенно отличные от других городов требования по обеспечению безопасности. Мы должны были обеспечить журналистам нормальную работу, чтобы они адекватно отразили те события, которые готовились и которые должны были произойти, готовили для них проспекты и пресс-релизы.

Что значило столетие прославления преподобного Серафима Саровского лично для меня, общества и страны?

Я человек православный, для меня это был большой праздник. Здесь срослись два очень важных момента, как сто лет назад это было явное единение верховной власти, народа и Церкви, когда, собственно, по настоянию императора Николая II преподобный Серафим был канонизирован. Личным присутствием императора со всей семьей и родственниками, двором на празднике по случаю прославления Преподобного как раз и было явлено такое органическое единение власти, народа и Церкви. И были попытки, в какой-то степени успешные, повторить это сто лет спустя.

С моей точки зрения, это удалось. Может быть, не во всех аспектах, но в основных. Плюс ко всему, место, где все проходило, это то место, где в свое время появился в лице Преподобного щит и ограждение земли Российской, затем, спустя полтора века, появился щит, который защитил наше государство в военном и политическом плане. Известно же, что существовало пять-шесть различных вариантов нанесения ядерных ударов по советской России начиная с 1946 года и вплоть до начала 60-х гг. Последний план нанесения ядерных ударов по Сарову, как мне известно, относится уже к 2003 году. Так что те два щита, которые здесь появились, совсем не случайны. Лет десять назад один из членов Комиссии Московской Патриархии по канонизации сказал такую фразу: «Вы думаете, без благословения Преподобного здесь возник бы ядерный центр?» Никогда бы он здесь не возник, если бы не было поддержки Преподобного в той работе, которая проходила здесь начиная с 1946 года.

На планете существует больше двух десятков церквей, посвященных преподобному Серафиму. Практически во всем мире люди почитают Преподобного, как это ни странно, хотя я лично ничего странного не вижу в том, что в очень многих семьях в России и за границей, не обязательно даже православных, есть икона преподобного Серафима. Например, совершенно свободно его иконы вместе с его наставлениями продаются в Оксфорде, Кембридже, а самый последний по времени храм Преподобного, если не считать храм, освященный у нас в Сарове, был построен в Техасе, – это огромный храм, и освящался он, кстати, на дивеевском кагоре. Так что все свидетельствует о том, что праздник действительно вселенский.

В какой мере состоявшиеся торжества согласовываются в моем представлении с духовным обликом преподобного Серафима Саровского?

Я думаю, что полностью согласовываются, по одной простой причине. Дело в том, что за годы советской власти народ отошел от Христа, отошел от веры, вернее, был насильно оттянут от этого.

Для людей церковных праздник – каждый год праздник, это традиция Церкви – отмечать юбилей прославления какого-то святого. Единственный прецедент на эту тему был, когда праздновали 600 лет со дня кончины преподобного Сергия Радонежского, но, как и в этом случае, это был праздник скорее для людей нецерковных и околоцерковных, поскольку люди церковные празднуют его каждый год. То есть это важно скорее для тех людей, которые не вошли еще в ограду церковную, которые находятся рядом. Необходимо донести до них смысл и важность этого события, да и преподобный Серафим, думаю, не был бы против, во всяком случае, без его благословения никаких празднеств не получилось бы. Он все это прекрасно понимает, хотя человек был необычайно скромный, как и все наши святые. Естественно, ему лично эта помпезность не нужна, но в отношении других людей он это допускает, так что я не вижу здесь никакого противоречия.

Я затрудняюсь ответить на вопрос о том, как и в какой мере духовное и культурное влияние этого преимущественно церковного праздника отразилось на невоцерковленной части общества, поскольку это дело интимное. Но мне кажется, что на значительную массу людей это подействовало благотворно. Не обязательно сразу должны быть плоды – вчера посеяли, сегодня пожали, нет, у каждого свой путь: кто-то, может быть, сразу что-то почувствовал и радикально поменял свою жизнь в этом плане, с кем-то это может случиться позже. О чем-то конкретном говорить трудно.

Наверняка это не прошло бесследно, причем не для единиц, даже не для сотен и тысяч, а для десятков тысяч. Для людей, которые в принципе все это принимают, но не являются людьми церковными, воцерковленными, безусловно, это имело положительное значение.

Такой цели, конечно, не было, была надежда, что организация таких торжеств поможет в том числе и далеким на сегодняшний день от Церкви и от веры людям как-то приблизиться к этому.

Это событие имело большое влияние на политическую и социальную жизнь в государстве, и не только на простых людей, но и скорее даже на власть предержащих, поскольку фактически прозвучало, хотя прямо и не говорилось, что православное вероисповедание является у нас основным. Все больше политических сил пытается сотрудничать с Русской Православной Церковью, понимая при этом, что Церковь всегда стоит вне политики.

Два чувства дивно близки нам,

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

На них основано от века

По воле Бога Самого

Самостоянье человека,

Залог величия его.

Животворящие святыни!

Земля была б без них мертва,

Без них наш тесный мир пустыня,

Душа – алтарь без Божества.

А. С. Пушкин

Значение состоявшегося летом 2003 года Серафимовского праздника заключено, как мне представляется, в следующем. Возвращение в нашу жизнь животворящих святынь, что, по слову Пушкина, есть неотменимое условие нашего человеческого самостояния, происходит ныне уже не в опосредованных формах «охраны культурного наследия», как это было еще 15–20 лет назад. Наши святыни вернулись к нам прямо и непосредственно, в полный рост и в полный голос. Более того, к делу их возвращения желают быть причастными все больше людей самого разного общественного положения. И это – результат, который у нас так просто уже не отнять. Это состоялось.

Но как именно происходит это возвращение? Насколько наши собственные немощи стоят на пути животворящей силы наших святынь? Сегодня мы должны это увидеть и понять. Так что значение минувшего праздника состоит и в том, что происшедшие события и подготовка к ним позволяют еще раз поразмышлять о некоторых принципиальных вопросах взаимоотношений Церкви, общества и государства.

Готовя Серафимовский праздник, Церковь и государство, точнее, церковные и государственные власти, энергично устремились навстречу друг другу. Само по себе это вроде бы хорошо. Но ради чего они начали и продолжают это движение? Что они ищут в конце этого пути? И что это за место, куда они так бурно устремились? Как его можно назвать? Как его можно описать? Как оно расположено среди своих исторических аналогов? Как оно расположено в системе координат современной жизни?

Мы что, восстанавливаем симфонию властей по византийскому образцу? Или по образцу Иоанна Грозного и святителя Филиппа? Или Алексея Михайловича и Патриарха Никона? Или Синодального управления при последних государях? Или мы берем за мерку отношения Церкви и Сталина в годы Великой войны? Или вновь окажется востребован институт уполномоченных по делам религий?

Или мы делаем что-то новое, чего в нашей многовековой истории еще не было? Но тогда мы должны в этой новизне очень трезво и честно дать себе отчет. И вслед за этим понять, что именно в этой ситуации нового и чем конкретно чаемые нами отношения между Церковью, светским обществом и государством отличаются от всех предыдущих типов таких отношений, которые имели место в нашей истории, в том числе недавней.

Пока же в этой области, очень живой, чуткой, ранимой и при этом, по мнению многих, необыкновенно важной для будущего России, вопросов значительно больше, чем ответов.

Нельзя обойти самым пристальным вниманием тот момент празднования, который показал нам реальный политический вектор происходящего движения. Я имею в виду очень сдержанное выступление президента России, прозвучавшее в ответ на вдохновенное слово Святейшего Патриарха. Вот оно целиком.

«Ваше Святейшество! Уважаемые гости! Дорогие друзья! От всего сердца поздравляю вас с большим праздником для всего православного мира – 100-летием канонизации преподобного Серафима Саровского. Россия знает много ярких подвигов служения Богу, служения своему народу и Отечеству. Жизнь Серафима Саровского является одним из наиболее ярких примеров такого подвига. Сегодняшний праздник стал возможен благодаря возрождению в стране духовной и религиозной свободы. В России высоко ценят вклад всех конфессий нашей страны в дело укрепления российской государственности, в укрепление согласия между народами многонациональной России, в дело укрепления нравственных основ нашей жизни. Сегодня праздник не только православных россиян, но и всего православного мира. Желаю счастья, мира и благополучия!»

Нельзя не заметить, что президент весьма определенно и даже в достаточно резкой для праздничного приветствия форме дистанцировался от каких бы то ни было «симфонических» мотивов, ощутимо и рельефно прозвучавших в слове Его Святейшества. Такова сегодня политическая реальность, и не видеть этого нельзя.

Как оценить эти слова президента? Признаюсь, что в тот момент, когда они прозвучали, я, впрочем, как, вероятно, и многие, испытал определенное разочарование и чуть ли не обиду. Душе хоте-лось, быть может, совершенно по-детски, чтобы встреча властей произошла не только телесно и душевно, в их совместном стоянии перед лицом преподобного Серафима, но и на более глубоком уровне запечатленного в слове содержательного послания обществу – послания социального, культурного, политического.

И творческое напряжение ситуации – всеправославный праздник, проводимый близ крупнейшего центра оборонной науки России, и неизбежные аллюзии на саровские события столетней давности, прежде всего на приезд в Саров государя, и сам облик преподобного Серафима с его неисчерпаемой глубиной давали для этого много возможностей. Казалось, они не были использованы. В какой-то момент было не так далеко от разочарования.

Однако теперь, по размышлении, я склонен отнестись к словам президента иначе.

Православное вероисповедание президента на празднике было публично явлено, засвидетельствовано перед страной и миром. Но оно осталось его личным делом, делом человека по имени Владимир Владимирович Путин.

А президент Российской Федерации в своем выступлении очень внятно показал, что возглавляемое им государство сегодня является полностью светским и, как принято говорить на политическом сленге, «равноудаленным». Только не от «олигархов», по отношению к которым эту равноудаленность впервые ввели в оборот политической риторики, а «от всех конфессий».

Но этим самым президент фактически вывел усилия, предпринятые самыми разными «государевыми людьми» для подготовки праздника, за рамки прямых государственных обязанностей этих людей.

Это действительно так. Хотя при этом я не считаю незаурядные усилия многих и многих руководителей различного уровня, явленные ими при подготовке праздника, их личным или частным делом. Ни в коем случае! Это для них дело не государственное, но оно и не их личное. А тогда какое?

Как ни странно, получается так, что это для них – дело общественное, дело их личного выбора и самоопределения, свободного (по идее) и творческого взаимодействия друг с другом. Да, возможности у этой общественности, что называется, «по основному месту работы» достаточно большие. И слава Богу!

Всю эту ситуацию в целом как важный этап в развитии общественно-церковного дела в нашей стране я оценил бы весьма и весьма высоко.

Другое дело, что эти трудящиеся в сфере власти и управления люди, ступив на общественное по своему смыслу поприще, остались сами собой. И в полный рост было явлено, что им, по большей части, пока просто неоткуда было взять умения действовать соразмерно общественному характеру этого поприща. Вот действовать эффективно они умеют. Но в существенно новом для них пространстве – церковно-общественном критерии эффективности изменились. Здесь далеко не все решается по команде. И далеко не все решается деньгами.

Определенные трезвые «интуиции» по этому поводу были у многих из этих достойных и по-своему чутких людей. Но «интуиции» это одно, а наработанные десятилетиями привычные и удобные схемы деятельности другое. Изменить их не так-то просто.

Так что, несмотря на присутствие президента или, точнее, именно благодаря этому присутствию и тому, что именно президент сказал, праздник не стал в точном смысле слова государственным. При этом в некоторых своих важных измерениях он не стал, пока не смог стать, и подлинно общественным.

Зададим себе еще один вопрос. Удалось ли в результате предпринятых усилий хоть сколько-нибудь приблизиться к цели, которую выдвинул президент в своем ежегодном послании за несколько месяцев до праздника? Речь идет о «консолидации хотя бы вокруг базовых общенациональных ценностей и задач».

Мне достаточно сложно судить о том, возросла ли в результате проведения Серафимовского праздника реальная консолидация современного российского православного общества, которое медленно, тяжело, с трудностями и болезнями, но все же подрастает сегодня внутри постсоветского народонаселения. Ясно одно: праздник еще раз подтвердил, что современное православное общество в России существует. И это само по себе важный результат.

Но сумеет ли это общество сделать свои ценности подлинно общенациональными, причем не в возвышенных мечтах, а в социальной, культурной, политической, управленческой практике? Сумеет ли это современное православное российское общество внятно сформулировать свои задачи и донести их до других людей, предложив им эти задачи в качестве общенациональных задач? Сумеет ли оно этим самым и себя возвысить до общенационального уровня?

Скажу честно, вопросы эти по-прежнему остаются открытыми. Видимо, определенные надежды здесь могут быть лишь в той мере, в какой люди, входящие в политические, предпринимательские, культурные, научные, экспертные, медийные элиты сегодняшней России, будут определять себя в качестве членов Церкви, то есть Тела Христова, в свободе и любви собравшегося церковного народа. А в современной светской терминологии церковной общественности.

Естественно, что «общественное», о котором здесь столько говорилось, не должно означать «содержательно и предметно бесформенное». Все сказанное выше не отменяет необходимости действовать с сохранением во всей своей полноте и даже приумножением всех компетенций и всей реальной ответственности, которыми обладают участники общего церковно-общественного движения.

Характер совместной работы в любом случае должен быть общественным, то есть лично свободным, с широким сердцем, добровольным и при этом равноправным, партнерским, взаимно почтительным, внимательным к мнению друг друга. Но, с моей точки зрения, это приведет к успеху лишь в том случае, если в этой работе, проводимой под церковным омофором, сумеют найти полноценную реализацию самые современные («пионерные») компетенции академического, проектного, управленческого, экспертного, медийного сообществ.

И я бы рассматривал то, что произошло при подготовке к Серафимовскому празднику и во время него, как вызов нашей общей способности построить такую работу. Мне кажется, во всяком случае, что сегодняшние институциональные формы организации нашей работы нельзя признать вполне удовлетворительными.

Мы не сумели внимательно прочесть название образованного государством организационного комитета «...по оказанию содействия проведению общественно значимых культурно-просветительских мероприятий...». Мы пока не сумели и эффективно разделить два необходимых, принципиально несводимых друг к другу жанра нашей работы. Это работа проектно-аналитическая, соединяющая в себе свободу и равноправность общественного действия с экспертным профессионализмом. И это работа по реализации проекта, где совершенно необходима исполнительская дисциплина и до определенной степени уместны административные методы.

Эти мои слова, видимо, следует рассматривать в первую очередь как самокритику, попытку «работы над ошибками».

Масштабные церковно-общественные проекты с участием государства, подобные событиям 2003 года, с моей точки зрения, непременно будут востребованы и в будущем. Однако успешны не конъюнктурно, а всерьез они будут лишь в том случае, если нам удастся сосредоточить внимание на внимательном и трезвом анализе последствий реализации «исходного проекта», на скрупулезной повседневной работе «по устранению недоделок».

Нам надо не повторить сделанных ошибок. Но надо и не потерять совместно приобретенного достояния.

Тогда и люди нас поймут, и душе будет польза.

Православному человеку трудно писать о таких событиях. Потому что, становясь их участником, часто теряешь логическую канву. Живешь всем существом своим, думает твое сердце, а не голова. И в сердце слагается все происходящее. Как трогательно, что уставший Патриарх вышел к людям, встречавшим его на вокзале. Как замечательно, что даже самые критически настроенные и уставшие от плохой организации репортеры и корреспонденты, только увидев в окне вагона его улыбающееся лицо и благословляющую руку, просветлели от радости и позабыли обо всех неприятностях.

А смиренный Патриарх Сербский Павел среди вокзальной суеты сидел на своем чемоданчике. Как удивительно скромно и просто держали себя все владыки. На Дальней пустыньке они радостно, как дети, умывались водичкой из колодца. А когда приходской экскурсовод что-нибудь начинал им рассказывать, они одергивали друг друга: «Владыки, давайте послушаем, что нам наш сопровождающий говорит». И все смиренно затихали и слушали, впитывая каждое, пусть даже не самое ученое, слово этого молодого человека.

Да, мне это дорого. И я стану исповедовать это перед любым, кто спросит. Да, я считаю, что русским нет другого пути, как путь, единый с Церковью, и настоящая власть может быть только та, которая примет его. Да, я верю, что президент делает это искренне. Я надеюсь. И свою надежду обращаю к Богу.

Мы долго ждали этих дней. Три года назад с трудом верилось, что празднование столетия канонизации батюшки Серафима в Сарове вообще возможно. Мы шли к этому через тернии – споры, непонимание и даже обиды, которые преследовали нас до последних дней. Отдавать храм Церкви или не отдавать, уходить из него театру или нет, восстановим или не успеем, надо нам это или не надо, приедет президент или нет... Мы наконец поверили в возможность желаемого, мы устали от споров, мы смирились с тем, что эти дни наступят, мы поняли, что они потребуют от нас напряжения всех духовных и физических сил. Мы, такие разные, стали готовиться к встрече.

Эти волнения и бури были на поверхности – спорили власть предержащие, простые люди молились. И дело делалось. Сначала митрополит Николай, ныне покойный, мудростью своей преодолевал непонимание светских властей. Испытанием для Церкви стал потом долгий перерыв в приготовлениях к торжествам после его ухода. Без Владыки епархия прожила почти девять месяцев, а когда архиепископ Евгений Тамбовский наконец был утвержден на его место, вник во все тонкости и приготовился переехать в нижегородскую резиденцию, не стало и его. Времени оставалось совсем мало, когда третий Владыка – архиепископ Георгий – взял руководство в свои руки.

Первый в мире храм преподобного Серафима Саровского восстанавливался на пожертвования, на лепты и малые, и большие. Сразу после передачи храма в нем начались восстановительные работы. График отслеживался по дням и часам. Восстановление храма стало примером того, как русские люди могут работать, когда они движимы святой идеей, когда есть мудрое и смелое руководство. Сначала двигалось все со скрипом, но потом работа всех структур – и городских, и внешних, и светских, и церковных – стала слаженной. Никто не считался со временем, работали без выходных. Люди шли друг другу навстречу. Не только храм вставал из руин, возрождались особые, когда-то утерянные отношения между людьми.

В январе начали устанавливать золотые маковки и покрывать главный купол новой медью. В феврале Владыка поставил перед иконописцами задачу расписать храм к торжествам. На Светлой седмице, 29 апреля, был сделан первый мазок кистью – на стене алтаря явился лик Преподобного. После Троицы леса в алтаре были сняты. А последние разобрали за несколько дней до начала торжеств. Когда главного художника в уже освященном и наполненном молящимися храме попытались спросить, что же он чувствует теперь, когда этот немыслимый 90-дневный труд завершен, он не смог подобрать слов: «Что я скажу? Я плачу».

К празднику апостолов Петра и Павла с колокольни убрали большую телевизионную антенну. А уже следующим вечером над городом засиял золотом крест. Город прожил два дня без телевизора и зароптал. До торжеств всего две недели, а еще не все поняли, что же происходит. Кое-кто из молодежи даже пытался протестовать из-за того, что их лишили бесплатного удовольствия. Однако пришли к колокольне, посмотрели, как настоящие русские мужики работают на высоте 80 метров, и незаметно растворились ушел, а кто так и остался до конца смотреть, как поднимают крест, и стал одним из тех, кто ждет праздника.

К слову сказать, город просыпался не сразу. Но с каждым днем в нашей жизни появлялось все больше и больше примет приближающегося праздника. Не все напрямую участвовали в подготовке, но многие внесли свою лепту.

Еще зимой у группы спортсменов-туристов появилась идея установить в горах Урала в честь 100-летия Преподобного крест. Совершенно мирские люди пошли в церковь, взяли благословение, изготовили крест, незадолго до торжеств отправились в горы приполярного Урала и установили его на горе Медвежья лапа в предгорье Манараги. Другие спортсмены устроили пробег с родины Преподобного (из Курска) в Саров. По дороге их прекрасно принимали как паломников, идущих к святым местам. А они на самом деле и стали паломниками.

26 июля в Саров привезли колокол весом больше четырех тонн дар президента, отлитый в Москве на его личные сбережения. Когда колокол установили и сделали первые удары, прошел внезапный порыв ветра, на небе появилась радуга, а близкое к закату солнце вдруг заиграло, как бывает только на Пасху. 28 июля колокол освятили. События сжались до предела. В тот момент, когда освящался колокол, в тридцати метрах от звонницы на монастырской площади шла установка памятного креста на месте взорванного храма. А на Ближней пустыньке владыку Георгия уже ждали для освящения купола и креста на часовню.

И вот благоприятное время пришло. 29 июля из Дивеева в Саров двинулся многотысячный крестный ход с мощами Преподобного. Среди лета поют Пасху. Христос воскресе! Воистину! Многие пришли в Дивеево пешком за долгие и долгие километры. Русские дороги снова приняли родные ноги своих духовных странников. А жители уцелевших селений вспомнили, кто такой паломник и как его надо встречать. Кормили их, поили, молились вместе с ними. И удивлялись, какую это дает духовную радость.

Паломники стремились проводить мощи к Сарову. Батюшка сказал: «Лягу в Сарове и чудом перенесусь в Дивеево». Так и случилось, а теперь он снова идет в Саров. Как будто все возвращается к началу, к той самой точке, от которой мы ушли в 1918 году. От которой нас заставили уйти, по грехам нашим.

Тишина. Очень жарко. Ждем крестный ход. И вот показались хоругви. Милиционеры, охраняющие подступы к городу, встречая идущих со святыми знаменами, дружно обнажают головы. «Почему вы это сделали? У вас такой приказ?» – «Приказа нет. Но разве может быть иначе? Мы же русские».

За воротами контрольно-пропускного пункта святые мощи встречает многотысячная толпа саровчан. Отсюда раку по улицам города понесли на руках к бывшему Саровскому монастырю. Впереди хоругви, переданные прихожанам отрядом Российского общества хоругвеносцев, за ними – чтимая икона батюшки Серафима. Мужских рук у верующих не хватило – день рабочий, и тяжелую икону несут милиционеры, поочередно сменяя друг друга. Затем – мощи.

Вдоль улиц – люди: стоят коленопреклоненные на газонах, больные и немощные вышли к дороге с палочками, молоденькие мамаши с младенцами на руках спешат за крестным ходом, замерли башенные краны, рабочие выстроились на крышах строящихся домов...

Скептик скажет, что это любопытство. Но нынешний праздник не для скептика. Русскому человеку это понятно. Понятно, что привело каждого идущего вслед за мощами и каждого вышедшего к дороге, какая неистребимая жажда духовной правды живет в каждом из нас. «Преподобне отче Серафиме, моли Бога о нас!» Его правда была в любви. И потому его самого так любили и любят.

И вот родной наш батюшка Серафим в Сарове. Раку с мощами установили перед алтарем возрожденного храма. Народ пока не пускают, приложиться все желающие смогут потом, ночью.

А сначала все пойдут встречать Патриарха. Его любят в Сарове, он бывал здесь не раз, когда все только-только начиналось. Служил молебны на Дальней пустыньке, однажды даже совершил литургию под той самой колокольней, которая теперь увенчана святым крестом. Патриарший поезд ждали долго. Когда он приехал, людей в целях безопасности попросили отойти подальше, за дорогу и изгородь. Несмотря на усталость, Патриарх все равно подошел к встречавшим со словами благодарности за прием, за отношение к событиям и с пожеланиями здоровья. Кто-то стал креститься, но большинство зааплодировали и радостно заговорили.

Вместе с Патриархом в Саров прибыли более 200 человек – иерархи Православных Церквей мира, Священный Синод Русской Православной Церкви. Среди всех гостей, безусловно, самый почитаемый и дорогой – Патриарх Сербский Павел (на следующий день он будет принимать участие в богослужении по правую руку от главы Русской Церкви). Пока пресса делала протокольные кадры, а люди приветствовали своего Патриарха, седой 96-летний старец скромно сидел на своем чемоданчике – лавочки на вокзале не оказалось, ради безопасности все убрали. И другие владыки смиренно ждали, когда окончится суета и все пойдет своим чередом.

Следующий день стал кульминационным в истории нового Сарова. Нового, потому что прежним он уже не сможет стать никогда. 30 июля в 9 часов утра началось освящение возрожденного храма. Все происходящее внутри транслировалось на больших экранах, потому что ни в храм, ни на монастырскую площадь (контур бывшего монастыря) в целях безопасности людей не пускали. Вообще, надо сказать, что меры предосторожности были приняты беспрецедентные. Было даже обидно, что на торжественной службе освящения храм был полупустым: присутствовали только иерархи Церквей и важные персоны – полпред президента, губернатор, руководители города и ядерного центра, прибывшие из-за границы великая княгиня Мария Владимировна Романова и Ольга Николаевна Куликовская-Романова. Присутствовали на богослужении иконописцы, сделавшие уникальную роспись храма, и все, кто руководил его реконструкцией. Простых горожан было немного – обслуживающий персонал храма и певчие. На первой литургии не причастился ни один ребенок. Правда, все священство смогло принять Святое Причастие из рук Святейшего. Будет ли такое когда-нибудь еще?

Во все эти дни нам были даны зримые знаки благодати Божией. И когда поднимали на колокольню крест (перед самым ответственным моментом – когда крест предстояло поднять на самую вершину – разразилась гроза), и когда установили колокол, и когда шло освящение. Сначала погода удивила внезапным холодом (после жары накануне выше 30 градусов). Подул ветер, он все усиливался, по небу неслись низкие темные облака, начался дождь. Но постепенно ветер стих и стало светлеть. А когда после богослужения люди выходили из храма, уже светило яркое солнце. И они не верили: разве был дождь?

31 июля в Саров прибыл долгожданный президент. Последние полгода только и было разговоров, как он поступит, какое значение придаст этому празднику. Владимир Путин принял участие в молебне перед святыми мощами, приложился к святыне, а потом вместе с Патриархом и всем духовенством на соборной площади перед монастырской колокольней провожал мощи, которые крестным ходом двинулись обратно в Дивеево.

Патриарх в своей речи на Соборной площади перед народом был предельно четок: путь для России один. Этот путь указан нам нашими предками, в их числе и батюшкой Серафимом, путь единения Церкви, народа и власти. Только он может вернуть России духовную цельность. Путь этот нелегкий, но Господь дарует силы идти по нему с верой, правдой, мужеством и любовью.

Президент (промыслом Божиим с созвучной фамилией) слушал Патриарха со спокойным вниманием. Речь президента не была пространной, но сам факт присутствия на торжествах показал, что он признает этот путь.

Воспоминания почти год спустя

Я не была участницей подготовки празднования 100-летия причисления к лику святых преподобного батюшки Серафима и самих торжеств. По роду своей профессии (журналист) я была скорее наблюдателем и молилась, чтобы мне досталось почувствовать и вобрать в себя хотя бы каплю той благодати, которая будет излита на нас. А в том, что это произойдет, что сам наш батюшка радуется предстоящему празднику и помогает нам встретить его, я не сомневалась.

Помню, как первый раз почувствовала, что время спрессовалось и ускоряется. 29 апреля началась роспись храма Серафима Саровского. В тот день мне не удалось сделать хороших кадров начала росписи. Придя в храм на следующий день, обнаружила: дело сдвинулось так значительно, что о фотографиях первых мазков говорить уже не приходится, роспись идет вовсю.

Большое впечатление на меня произвело знакомство с иконописцами – Ярославом Рылло, его женой Дарией (они оба потомственные иконописцы) и коллективом мастерской. Когда в феврале Владыка пригласил Ярослава в Саров и он увидел, сколько предстоит сделать, не смог решиться. И вдруг совершенно неожиданно к нему попадает икона преподобного Серафима – как благословение от самого батюшки. После этого Ярослав дал согласие.

Я встретила Ярослава уже во время торжеств, когда в храме находились святые мощи батюшки и к ним прикладывался люд. Попыталась взять у него интервью. Он был не против, но не смог начать говорить из его глаз ручьем потекли слезы. Какие еще нужны слова? Тогда я вернулась в храм. Эти минуты стали для меня самыми главными, смысл происходящего стал ясен без слов и рассуждений, благодать коснулась моего сердца.

Удивительно трогательным было отношение горожан к храму. Когда работы заканчивались, самые разные люди, верующие и неверующие, молодые и пожилые, старались хотя бы через дверной проем заглянуть внутрь. И в изумлении застывали. Их лица просветлялись: «Какая красота!»

Долгое время уже и после торжеств сюда приходили как на экскурсию. Не бывавшие раньше в храме люди вели себя здесь даже более благоговейно, чем прихожане. Церковный люд привычен к благолепию. А они стеснялись ступить на шлифованные дорогие полы.

Я видела женщин, пытавшихся снять обувь. А с какой любовью служительницы храма отмывали последние пылинки перед началом торжеств... Один светский фотограф делал снимки, стоя на коленях, – и не только для удачного ракурса. Потом он признался мне, что понял: в храме можно фотографировать только с колен.

Чувствовалось, что благодаря своему великолепию и чудесному быстрому воскресению храм Серафима Саровского становится миссионером Православия в нашем святом, но отнюдь не просвещенном городе.

Что еще запомнилось?

Несомненно, это поднятие креста на колокольню. Два дня почти круглосуточно я дежурила возле нее и наблюдала, с каким мужеством и мастерством работают промышленные верхолазы из Дзержинска. Им была поставлена очень сложная задача – за двое суток, пока отключены телеантенны, размонтировать старое оборудование, установить крест, купол и новые антенны. Непредвиденные трудности ожидали их на каждом шагу чего стоили одни только приварившиеся насмерть болты отражателей антенн, которые пришлось из-за этого срезать болгаркой. Работа вдесятеро осложнилась и удлинилась. Одна искра попала на заполнявший позолоченное яблоко макрофлекс, и он загорелся. Столб дыма поднялся над колокольней, но быстро исчез – ребята оперативно затушили пламя из огнетушителя. Работали они на высоте 80 метров на выстроенных ими самими лесах оригинальной конструкции, которые раскачивались от каждого движения человека или порыва ветра. В эти дни спать верхолазам пришлось всего по два-три часа, но работу они выполнили.

Помнится мне, как мы встречали и провожали патриарший поезд. С уверенностью могу сказать, что люди наши очень любят Патриарха. И не зря – его любовь к людям всегда чувствуется. Так было и в этот приезд. Охрана постоянно оттесняла народ от важных персон, а Его Святейшество, несмотря ни на что, нашел возможность подойти к людям и поговорить с ними.

Большое впечатление произвел на меня Патриарх Сербский Павел. Чувствовалось, что этот очень скромный и смиренный человек внешне такого маленького роста внутренне по-настоящему велик. Взять у него благословение было большой радостью.

Из печальных ощущений осталось одно: до сердечной боли было жаль, что большинство простых горожан были удалены от участия в главных событиях. Город очень ждал этого праздника, люди стремились и на крестный ход, и на освящение храма, и к мощам, и на встречу с президентом.

В крестном ходе все желающие участвовали, к святым мощам приложиться смогли – две ночи храм был открыт для всех (днем не пропускали никого, я сама пробралась чудом), а вот общения с гостями не произошло. Даже владыки, похоже, переживали, что фактически находятся в изоляции. Город видели, святые места видели, а с людьми и журналистами не встретились, не поговорили. Когда случайно мне удалось столкнуться с делегацией духовенства на Дальней пустыньке, они общались с большой охотой.

Мне запомнилось, как греческий архиепископ попросил гида показать ему травку сныть, а потом он и все владыки по очереди просили меня сорвать им кустик на память. Как сказал архиепископ Боржомский Серафим: «Вот какая любовь к преподобному Серафиму иерархов всех Церквей. Я думаю, она дает нам надежду на спасение».

Да, было много организационных помех профессиональной работе городских и внешних средств массовой информации. Организаторы некоторые моменты просто не продумали. Что ж, первый опыт. Все это не стало главным. Искушения всегда присутствуют на великих праздниках.

В душе остается жить мощное, динамичное и светлое впечатление от всего происходившего тогда. Как будто во время праздника и подготовки к нему мы все прожили большую, особую и радостную – пасхальную жизнь.

– Что вам больше всего запомнилось из августовских событий прошлого года? Что произвело на вас наибольшее впечатление?

– В основном осуществлялись работы по реставрации и подготовке памятников федерального значения, которыми являются объекты Саровского монастыря. Уникальный пещерный комплекс, где находится подземная церковь, системы ходов и переходов, и храм Иоанна Предтечи. У нас рабочие работали по две смены, после этого через две недели приезжала комиссия, спрашивали, почему мы медленно работаем. Мы ускорялись, денег нам не платили, до сих пор нам должны – так вот мы работали. В итоге молитвами Преподобного мы сделали практически невозможное восстановили за полгода объекты, которые делаются годами. И сейчас еще продолжаем.

Я хочу рассказать о людях, которые приезжали в наш город. Было очень много интересных людей из церковного мира, простых людей, руководителей. И у всех создавалось свое впечатление о нашем городе. Мы-то привыкли к нему, мы здесь живем, все для нас одинаковое, а когда приезжает новый человек и попадает, например, в пещерный комплекс, он в таком восторге пребывает!

Прекрасно была организована трансляция богослужений. Мне как реставратору дали приглашение на освящение храма преподобного Серафима Саровского, когда служил Святейший Патриарх. Там было около 330 человек. Когда в трех-четырех метрах от тебя проходит крестный ход, огромное количество священнослужителей – это незабываемое впечатление!

– Что значило столетие прославления преподобного Серафима Саровского лично для вас, для общества и страны?

– Очень многое изменилось за последний юбилейный год. К празднику появились деньги, возможности, смогли восстановить храм Серафима Саровского, доделать подземную церковь, храм Иоанна Предтечи, то есть нас как реставраторов интересовал процесс восстановления уникальных памятников. Мир обрел восстановленные храмы.

Сейчас в местах, где преподобный Серафим совершал свои подвиги, – на Дальней и Ближней пустыньках – решено оставить все как есть, без всякого применения современных материалов, бетона, лестниц. Мы занимаемся восстановлением его келлии, избушки, которая стояла там.

Я думаю, что этот праздник внес зерно добра. Даже те люди, которые видели только верхнюю часть айсберга этого торжества, красоту, помпезность, стали благодушнее, добрее. Дорога к храму, конечно, у каждого индивидуальна. Что там говорить прошло всего 10–12 лет со времени возрождения церковной жизни, менять точку зрения некоторым очень тяжело, а другие сами идут навстречу, осознают это. Что касается меня, то я крестился уже будучи взрослым, осознанно.

Наша семья очень чтит преподобного Серафима. Что касается меня, то это вообще мой самый любимый святой, в его честь мы назвали нашего старшего сына Серафимом.

2003 год. Приближалось 1 августа. Как сейчас, помню это время: во всех храмах говорили про праздник, все ждали чего-то особенного такая дата! Нам прислали приглашения, но, честно говоря, к концу июля накопилось столько дел и проблем, что ехать в Дивеево уже не было сил. К тому же я переживала, что будет очень много людей и ночевать будет негде. Мои сомнения, «аки младенцев о камень», окончательно разбил отец Владимир Воробьев: «Маша, такой праздник бывает раз в 100 лет, срочно приезжайте с Симкой, ведь такого дня ангела у него никогда больше не будет!»

Мой муж уже был там, правда, он остановился в Суворове, у отца Василия. Мы с Симкой сели в машину и поехали, стояла жара.

Я всю дорогу думала о том, что нам негде будет жить, а Суворово далеко от Дивеева, придется туда-сюда ездить.

Шесть часов раздумий и сомнений, но вот мы приехали. Когда вышла из машины, даже не поняла, где я. Огромный монастырь с цветущим садом. Надо отметить, что последний раз я была в Дивееве 13 лет назад. Конечно, я не смогла ничего узнать.

Сразу начались чудеса. У ворот к нам подошел какой-то батюшка и спросил: «Вы Маша и Серафим? Пойдемте, я покажу вам ваш ночлег».

В 50 метрах от бокового входа в монастырь стоит двухэтажный дом, в одной из квартир нас встретила добрая хозяйка и в своей двух-комнатной квартире выделила нам целую комнату. «Машенька, у меня здесь остановились некоторые епископы и владыки, но не беда, они поспят в другой комнате, а вы с Серафимом размещайтесь».

«Ну и дела, Симка, смотри, как нас батюшка Серафим балует!» Дальше чудесам не было конца, мы с Симкой везде попадали первыми, все видели. Симка никогда не забудет ту литургию на Соборной площади, когда сотни митр сверкали на солнце, Саров с его лесом, а сколько любимых им сухариков! Всю дорогу домой он говорил про то, что такого дня ангела он даже не мог себе представить. А я так и не поняла, кто нам прислал того батюшку, и радовалась, что батюшка Серафим нас так сильно любит.

Я думаю, что очень непросто говорить о преподобном Серафиме Саровском. Здесь не может быть какого-то шаблона. Это как разговор о Боге, когда нельзя точно сказать, что этому человеку надо рассказывать так, а другой категории людей иначе. В каждом конкретном случае ищешь слова. Серафим Саровский – это настоящий пример подлинной глубокой святости. Вспоминая святого Серафима, я почему-то вспоминаю митрополита Антония Сурожского, которого мне довелось увидеть. Мне кажется, это тот же тип святости: очень простой, но при этом очень глубокий и мудрый.

Путь Серафима Саровского к Богу во многом непередаваем. И поэтому очень важно, чтобы мы знали об опыте Преподобного и ценили то, что мы можем к этому опыту прикоснуться, обратиться к святому Серафиму. Чувства, которые переживает человек при тихом и уединенном поклонении его мощам, несколько отличны от тех, что сопровождают массовое им поклонение. Но эти чувства не могут быть противопоставлены друг другу. Потому что Благодатный Огонь в Иерусалиме сходит только один раз. И именно в этот день приезжает много людей. И то, что в православном богословии называется духом соборности, можно испытать только на таких крупных мероприятиях, как Серафимовские празднования.

Хотя надо сказать, что событий такого масштаба, по крайней мере в последние годы, ни до Серафимовских празднований, ни после не было. Это было чрезвычайно символическое действие, уникальное. Праздник помог абстрагироваться людям и от больших видеостен, которые кого-то раздражали своей техногенностью, и от окружения солдат, которые не пускали непосредственно к месту литургии. Поднявшись над этими непременными атрибутами массовых мероприятий, многим, как и мне, я думаю, удалось ощутить эту устремленность всего к Богу и радость от понимания важности происходящего.

Надо сказать, что празднование столетия со дня канонизации Серафима Саровского было для меня продолжением неразрывной в моей памяти череды событий. Празднование для меня началось в Иерусалиме. Я был там первый раз в дни сошествия Святого Огня и увидел множество людей из разных стран, с разным отношением к тому, что там будет происходить. От представляющих, что это некий театрализованный ритуал, до действительно верующих. И вот, видя это множество людей, которые говорят на разных языках, по-разному выглядят, по-разному верят, я испытал по-настоящему культурное потрясение. Потому что человек, приезжающий из православной страны, обладает некими представлениями о поведении в храме, а когда ты видишь, как арабская молодежь взбирается друг другу на плечи с криками: «Наша вера правая, наша вера православная» – все это кажется неприличным. И вместе с тем пребывание на Святой земле открыло мне понимание того, что, несмотря на это огромное, шумное, очень разное по настроению, очень непростое, тяжелое (потому что пришлось несколько ночей подряд не спать) действо, все это выливается в совершенно неожиданную для тебя радость. Тогда я был уверен, что нигде больше, как в Иерусалиме, ничего подобного пережить нельзя.

И вот когда я вернулся, мы со студентами из МГИМО поехали в Саров и Дивеево. Это было как раз за несколько месяцев до торжеств, и там уже чувствовалось ожидание празднования. Для меня Саров удивительным образом показался продолжением Иерусалима. И не только потому, что по времени совпало. Я уже несколько раз был в Сарове до этого и хорошо знаком с житием святого, но когда мы подошли к памятнику Серафиму, экскурсовод рассказывала о местах в его обители, которые сам Серафим называл Иорданом, Голгофой. В тот момент я пережил нечто сходное с тем, что было пережито на Святой земле. Я почувствовал, что человек может все это ощутить, не находясь на Святой земле. Поскольку Бог везде, ты можешь это пережить в любом месте. Это зависит не от расположения, а от внутреннего состояния. Святой Серафим действительно переживал это, и у него действительно была Голгофа. И я, если и не почувствовал это как преподобный Серафим, понял и все-таки по-своему почувствовал эту мысль. Потому, когда я вернулся в Саров уже на празднование через несколько месяцев, это стало продолжением того, что началось в Иерусалиме.

В Сарове я тоже увидел большое скопление людей, очень разных, по разным причинам сюда приехавших, с разными стремлениями, но при этом составляющих некое единое целое. Это не было сообществом безликих людей. Не военный коммунизм, когда все стройными рядами идут в рай, а очень сложное живое единство различных чувств, которые могут даже противоречить друг другу. Но все эти конфликты покрываются любовью Бога, к Которому они пришли. И, несмотря на все это напряжение, на всю эту сложность, на эти кордоны охраны, на ночи без сна, человек, вернее, любовь к Богу в нем, все это преодолевает, и им овладевает радость, пасхальная радость, которую, я уверен, мне удалось испытать.

Есть слова, которые, если их часто повторять, становятся банальностью. Они не теряют своего смысла, но при этом приобретают такой налет. При всем желании приветственные слова преподобного Серафима каждому входящему «Радость моя» не могут стать банальными. Они могут звучать фальшиво в чьих-то устах, но если человек, напротив, говорит их искренно, то эти слова живут подлинной жизнью. То же самое происходит и с такими понятиями, как «родина», «сильное государство», «народ».

Например, в нашей жизни очень часто происходит такой параллелизм, как возрождение России возрождение Православия. На этой теме очень просто спекулировать, что часто и делают. Я не знаю, произойдет ли возрождение России, если мы будем мыслить о восстановлении имперского могущества нашей страны. Но мне кажется, что никакое возрождение не нужно, если нет возрождения, пробуждения человеческих душ. И самое главное, чему может поспособствовать обращение к преподобному Серафиму, это учить людей, чтобы человек шел к Богу, чтобы в человеческом сердце чаще происходила встреча с Богом, чтобы исполнялись слова апостола Павла: «Не я живу, но живет во мне Христос». И тогда есть смысл говорить обо всем остальном, включая возрождение России. При всем символизме этих празднований нужно понимать, что это некое следствие той главной встречи, которая должна произойти в сердце. Потому что иначе все остальное бессмысленно.

Первое, что бросилось в глаза, когда мы приехали на торжества, то, что все Дивеево превратилось в туристическую зону большого города. До поздней ночи улицы были заполнены людьми, получившими передышку от дневной жары. Над всем этим скоплением народа и небольшими неказистыми деревенскими домами по-царски возвышался монастырь. Особенно эффектно монастырь выглядел ночью – к празднику сделали модную подсветку. Вокруг монастыря не прекращалось движение народа. Запомнилось мне засевшее внутри противоречивое чувство: с одной стороны, как журналисту мне надо было как можно больше увидеть, везде побывать и со всеми поговорить, а с другой – как православному человеку хотелось остановиться, успокоиться и почувствовать себя простым паломником. Однако внутренне замереть, затаить дыхание, чтобы ощутить духовную глубину происходящего вокруг, было очень нелегко. А размах и величие события я не столько понял сам, сколько ощутил через других людей. Столько радости и в то же время спокойствия я давно не видел на окружающих меня лицах.

Из записок, которые я вел в то время, сохранились некоторые фразы, брошенные паломниками. Они жили в армейских палатках и спали на нарах. Еду им готовили на полевых кухнях: чай да каша смесь перловки, риса и гречки. Алевтине из Подмосковья дивеевское питание показалось питательным. «Даже простую «батюшкину» кашку поешь – и наешься, кажется, на весь день», – говорит она. Многие паломники говорили, что сил в Дивееве прибавляется, и многие ехали туда за исцелением. У бабушки Жени, например, целый букет болезней, но, несмотря на это, она считала свою дорогу с Волыни до Дивеева нетрудной. «Бронхиальная астма, да еще и предынфарктное состояние было. И как я это все выдержала, удивляюсь», – улыбнулась она, отвечая на мой вопрос. Один из участников крестного хода в Цыгановку, дед Федор, которому тогда шел 79-й год, так описывал свое состояние во время много-часового похода в тридцатиградусную жару: «Тяжело было. Сначала, думаю, дай дойду до Осиновки, потом прилепился, дойду до следующей деревни, а потом сказал: «Эх, дойду-ка и до Цыгановки!» Дошел. Главное, что народ единый был, сплоченный, и эта волна духовная меня поддерживала». А испытаний для человеческих сил хватало: к дневной жаре и аскетическим условиям быта еще надо было прибавить длинные службы. Но для людей все было гармонично. «Тут включаются иные, небесные силы. То, что в Православии называется благодатью Божией, незримо присутствует на службе, и поэтому легко», объяснял мне состояние людей молодой священник из Санкт-Петербурга отец Олег. Порой складывалось впечатление, что российского паломника ничем не проймешь: ни жарой, ни бытовыми неудобствами, ни другими паломниками. Некоторые даже говорили, что комфорта, наоборот, слишком много: «Дали палаточный городок, а паломникам надо лежать на земле. Нас привезли как ленивых: предложили кровать, жилье и еду. Это не паломничество, это экскурсия. Но пусть Господь примет и это», – говорила Алина из Винниц.

В Дивееве тогда многие говорили о радости. На лицах людей часто можно было видеть и слезы, и улыбку одновременно.

Запомнилось, что на торжественной литургии в пятницу на некоторых священниках были пасхальные белые облачения. Торжества в честь святого Серафима Саровского превратились для меня в Дивееве в настоящую летнюю Пасху.

Пройдет немного времени, и можно будет говорить о значении тех торжеств, которые прошли в Сарове и Дивееве летом 2003 года, для всей России. Но сегодня важно удержать в памяти те впечатления, которые составляют живую ткань праздника. Во время пребывания «на святой Серафимовской земле», в четвертом уделе Божией Матери, Людмила Ильюнина – один из постоянных авторов «Церковного вестника» – вела путевой дневник. Небольшие отрывки из него «Церковный вестник» подготовил к публикации.

Крестный ход

Плывут над головами паломников, поддерживаемые руками священства, честные мощи преподобного Серафима, а вокруг него теснятся мужчины и женщины с грудными детьми на руках и малыми детьми на плечах, маленькие сухонькие старушки и жилистые старики, инвалиды на колясках, подчеркнуто мужественные и сильные хоругвеносцы, милиционеры на серых в яблоках лошадках, которые постоянно склоняют свои головы, – впереди крестного хода, а за ними тысячи и тысячи богомольцев.

Чуть позже телерепортеры РТР и НТВ, которые снимали крестный ход, в пресс-центре говорили нам: «Странно: у всех этих людей такие похожие лица, как будто они все родственники». Да и мы сами, когда смотрели на огромный монитор, установленный на площади Дивеевского монастыря, вглядываясь в лица молящихся в соборе (мало кому из-за многолюдства и духоты удалось туда попасть), поражались: какие лица, сколько красивых людей собралось в Дивееве! И поражало, что у всех этих людей было «общее выражение лица» (и это было здорово, в противовес поэтам, которые воспевали «лица необщее выражение»). Но ведь это так просто объясняется: мы обращаемся к одному Отцу и к угоднику Божию Серафиму и потому становимся едиными, родными друг другу.

На крестном ходе это было особенно явно, когда все многотысячное шествие без устали на протяжении 16 километров «единым сердцем и едиными усты» повторяло Иисусову молитву. Никаких разговоров, пересудов, обмена новостями (как это порой, увы, бывает во время обычных крестных ходов), сосредоточенная, непрекращающаяся молитва и было ощущение, что этот крестный ход действительно имеет не только пространственное – из Дивеева в Саров и через два дня обратно, но и духовное измерение. Такое ощущение рождалось и на Богородичной Канавке.

Святая Канавка

Когда я приехала в Питер, почему-то первым делом меня спрашивали: «А как Канавка, нет ли ощущения новодела и евроремонта?» Благодарю Бога, что мы приехали в Дивеево за два дня до праздника и своими глазами видели, как матушки рыли Канавку, и даже постояли в живой цепочке, которая принимала ведра с землей, поднимаемой из глубины Канавки. Огромная куча была набросана потом на спуске с Канавки, а к концу праздника ее почти не стало – народ разобрал как святыню и повез в свои города и веси.

Да, трудно привыкнуть, что теперь мы идем не по уютной тропинке, прислоняясь к старым деревьям и оглаживая их кору в надежде, что они еще хранят память о прошлом Мельничной общинки. Теперь Канавка это бастион, это тот ров, про который преподобный Серафим говорил, что Антихрист через него не сможет перейти. И именно сам Преподобный заповедал копать Канавку глубиной три аршина и три высотой, то есть два с небольшим метра по современным меркам.

Мы идем по Канавке как по настоящему крепостному валу. Вечером в темноте или рано утром на рассвете, когда вступаешь на Канавку, вспоминаются слова из канона «на Божественной страже». На Канавке мы становимся духовными «часовыми», и оружие наше молитва «Богородице Дево, радуйся». Пройти до конца всю Канавку, прочесть 150 раз молитву, как заповедовал преподобный Серафим, – не развлекаясь, сосредоточенно – оказывается немалым трудом, воистину «божественной стражей».

Для многих из нас духовным приобретением во время пребывания в Дивееве стало общее житие. В палаточном городке люди жили по 50 человек в большой палатке с двухъярусными нарами, и я слышала, что все было мирно, никаких инцидентов не было. У нас «на частном секторе» тоже было все нормально. А когда один человек заболел и лежал с высокой температурой, все о нем братски заботились, встали на общую молитву. И обратно он уже ехал с нами вполне бодрый, но задумчивый: почему преподобный Серафим послал ему такое вразумление в это паломничество, что даже на праздничную службу он не попал?

Один из паломников нашей группы – молодой человек, работник российского МИДа, встретивший в Дивееве семью иностранцев и посетивший их в их временном пристанище, сказал мне: «У них там все условия, горячая вода есть. Но наше братство дорогого стоит, ни за какую горячую воду я бы его не отдал». Да, в Дивееве мы переживали давно забытое чувство народной общности, единства, родства. Единая жизнь, общая атмосфера иногда неожиданно для самого человека творят с ним невероятные перемены.

Мама одной девушки рассказала мне, как она была поражена тем, что ее «крутая современная» дочка, которая в миру ходит только в мини-юбке и джинсах, увешанная украшениями и «напомаженная», добровольно поехала в Дивеево, купила себе длинное платье, заменила привычные для нее шпильки на тапочки, смыла краску с лица и лак с ногтей, сбросила побрякушки. В Дивееве она стояла со всеми паломниками на всех службах, шесть часов в очереди к мощам. А когда оказалось, что ночевать негде, она, избалованная, привыкшая к сверхкомфортной жизни, взяла подстилку, постелила ее где-то на ступеньках храма и мирно заснула на несколько часов.

Образцы терпения на празднике являли дети и старики. Детей, особенно грудных и совсем маленьких, было на празднике очень много. И мы не слышали привычного в таких случаях рева и капризов.

Общей атмосфере праздника поддались в те дни и местные жители – в магазинах, на почте, на автостанции, в столовой, на улице нас встречали радушие и заинтересованность: «А какие они – верующие люди?» Корректно, почти по-братски (говорят, что на прежних праздниках было иначе) старались вести себя милиция, ОМОН и солдаты внутренних войск.

Самый главный урок нам преподали дивеевские батюшки уже на следующий день после праздника. На проповеди и в Преображенском, и в Троицком соборах в воскресный день они говорили о духовном смысле праздника. О том, что «недостаточно только ногами войти в храм и обитель, нужно пребывать в них умом и сердцем. Нельзя успокаиваться на том, что мы подали записки, поставили свечи все сделали как надо, больше ничего от нас не требуется».

Нет, важно учиться слышать голос Божий. Как сказано в Евангелии: «Овцы Мои слышат глас Мой и по Мне грядут». Внешняя красота, то, что так много собралось паломников на праздник, то, что так много было священства, это очень хорошо. Но духовный смысл праздника не в этом. Он в том, чтобы, глядя на преподобного Серафима, читая его житие, мы задались вопросом: «А как я живу? Почитаю ли я Преподобного в жизни своей, а не на словах только?» Задача тех, кто побывал на празднике, дальше нести этот огонь духовный в свои семьи, приходы, вообще делиться им при соприкосновении с разными людьми.

Усвоили мы этот главный урок? Боюсь, что до его усвоения нам очень далеко. Иначе как объяснить то, что, усевшись в поезд и отправившись в обратный путь, мы забыли: кроме нас, паломников, в вагоне есть и другие пассажиры, которые хотят отдыхать, а не слушать наше громогласное молитвенное пение или разговоры о «технике молитвы» до поздней ночи. «Мы не должны быть партией в стране», – поучали нас батюшки, то есть мы не должны подчеркнуто выделяться, навязывать себя.

Наша вера, как это было у батюшки Серафима, должна выражаться, прежде всего, во внимательном, терпеливом отношении к ближним, в идеале – в любви ко всем, без деления на праведных и грешных, а не в демонстративных молитвах и навязчивых проповедях.

Лжепророчества

Какой доверчивый и внушаемый у нас народ! За оградой монастыря без благословения священноначалия все дни торжеств велась назойливая агитация. Агитация «за святость». Я специально применяю тут это слово, потому что «громкоговорение» в течение суток с повторением десятки раз одного и того же текста о прославлении старца Николая Залитского, Григория Распутина, Пелагеи Рязанской, иконы «Воскрешающая Русь» иначе как агитацией не назовешь. Разве так у нас прославляли и прославляют святых? Разве может принести пользу, например, присно поминаемому старцу Николаю такое его «прославление», которым сейчас занимаются «ревнующие не по разуму», а подчас и впадающие в настоящую истерию его почитатели?

Полезно ли для памяти подлинной рабы Божией старицы Пелагеи Рязанской выпячивание того факта, что она предупреждала о том, что в последние времена появятся «овцы в овечьей шкуре» – пастыри, которые будут недостойны своего звания. Об этом предупреждал и батюшка Серафим, но мы же не воспринимаем это как главное его поучение. У Пелагеи Рязанской тоже были другие слова назидания, и были священники, которых она почитала, были и есть те, кто по ее совету выбрал путь священства. Ведя такую агитацию, «ревнители не по разуму» хулят святость, хулят Церковь и смущают малых сих. А ведь толпы паломников стояли и внимали таким «громкоговорителям» на празднике, а потом и дальше понесли слова их «проповеди». И не поняли, что сама сверхагрессивная реакция этих людей на вопрос: «А кто вас благословил все это проповедовать?» – должна была бы отвратить от них слушающих. Но наш народ, особенно современный православный народ, на редкость доверчив. Доверчиво принимали паломники всевозможные листовки и прокламации, которые распространяли тут же на Канавке «ревнители частого причащения» из Киева. «Кто вас благословил?» – спросили мы одного из них. «Мне сам отец Иоанн Кронштадтский явился и сказал, что не надо слушать тех священников, которые не допускают к частому причастию под предлогом, что нужно готовиться и поститься. Я причащаюсь каждый день». – «Так вы, стало быть, святой, раз вас святой праведный Иоанн Кронштадтский выбрал на проповедь?» И даже иронии вопроса этот человек не почувствовал побежал дальше со своими листовками.

И ведь почти все идущие с молитвой по Канавке брали в руки эти листки, начинали их читать на таком-то святом месте! Когда же мы дорастем до поучения отцов Церкви, что вера наша должна быть сознательной, разумной, «различающей духов»?

Чтобы не росло зловерие и неверие, мы должны «всякому вопрошающему дать ответ с упованием». Мы должны жить не эмоциями, а глубиной духовной, не впечатлениями, а рассуждением.

И это еще один урок праздника: светлые чувства, народный подъем – все это очень хорошо, но важно, чтобы они не остались только чувствами. Чтобы празднование памяти преподобного Серафима было для нас не просто календарным событием (которое уйдет в летописи истории), но стало вехой на нашем духовном пути.

Святыни Дивеева

А теперь хочу попросить прощения у читателей за то, что наговорила так много слов. Потому что главное, что происходило в Сарове и Дивееве, словами передать невозможно. То, что там происходило с душой, невыразимо земными словами. Господь действует на душу через святыни.

Наше долгое стояние в очереди к мощам батюшки Серафима, наше молитвенное к нему обращение при соприкосновении с этой святыней, а также при прикладывании к бережно сохраненным личным вещам батюшки – топорику, лапоточкам, мантии, скуфеечке, рубашке, рукавичкам, гребешку, кусочку подлинного «молитвенного камня» – незримо, без слов преображают открытые сердца.

А купание в святых источниках Казанском, Иверском, матушки Александры и «на Цыгановке» дало переживание Силоамской купели. Даже физически купание в ледяной (сжимающей все члены судорогой) воде было пережито как очищение от скверны греха, дающее невероятную легкость и радость.

«Радость – это не счастье, сказал нам на встрече с представителями Поместных Православных Церквей епископ Филиппопольский Нифонт (Александрийский Патриархат). – Счастье кратковременно, оно приходит и уходит. А радость живет глубоко в сердце».

«Благодарим тебя, обитель святая», – говорили простые люди из русской глубинки, покидая монастырь. И в этих словах выражено все, что мы пережили на торжествах в честь 100-летия прославления преподобного Серафима Саровского.

Благодарность за радость, за духовные дары, полученные в эти дни, и за те уроки, которые еще долго нам придется усваивать, прося помощи у нашего дорогого батюшки Серафима.

Возвратить храм

Торжества в Сарове вошли в нашу историю светлым общероссийским праздником, праздником Православия. Подготовка к нему длилась несколько лет. Эта многотрудная работа объединила усилия священнослужителей и православной общественности, властей Сарова и Нижегородской области, руководителей и работников многих подразделений Российского федерального ядерного центра (РФЯЦ ВНИИЭФ). На конечном этапе работ по подготовке торжеств, посвященных 100-летию прославления преподобного Серафима Саровского, были задействованы более двух десятков предприятий и тысячи людей в разных уголках России.

Общая стоимость работ по восстановлению храма во имя преподобного Серафима Саровского, повторно освященного 30 июля 2003 года Святейшим Патриархом Алексием II, превысила 20 миллионов рублей. Все эти средства были собраны за счет пожертвований.

Первоначально мало кто верил в возможность проведения крупномасштабных торжеств в Сарове, в условиях закрытого города. Организаторам предстоящих работ нужно было решить непростые задачи:

– перевести коллектив Саровского театра драмы из здания храма, где он более 50 лет проводил театральные спектакли, в другое здание;

– разработать проект ремонта и реставрации здания храма, которому предстояло стать центром торжеств 2003 года;

– ввезти в Саров значительное число специалистов-реставраторов, не нарушая при этом порядка и инструкций, существующих в закрытом городе;

– найти финансовые средства для выполнения намеченных работ.

В начале 2000 года православная общественность Сарова провела сбор подписей под обращением к президенту России В. В. Путину с просьбой о возвращении Православной Церкви храма, который в 1903 году первым в мире был освящен во имя преподобного Серафима Саровского, храма, построенного над келлией великого русского старца. По ходатайству настоятеля нашего прихода священника Германа Здорова 10 июля 2000 года меня принял управляющий Нижегородской епархией, ныне покойный, митрополит Николай (Кутепов).

Отвечая на вопрос о судьбе театра, занимающего храм, Высокопреосвященный Владыка мудро отметил, что мы должны отвергнуть рассматривавшуюся в то время возможность перевода артистов театра в здание Дворца культуры РФЯЦ ВНИИЭФ. Это могло нарушить работу и театра, и многочисленных коллективов художественной самодеятельности, находящихся во Дворце культуры. «Самое лучшее – построить новое здание», – подвел итог разговору Владыка. Время показало, что это было не простое пожелание.

Все начиналось так

Высокопреосвященный Николай помог Сарову в решении очень непростого вопроса о финансировании строительства театра. Уже 30 марта 2001 года он отслужил молебен на новой и долгожданной строительной площадке города. Он также договорился о временной работе коллектива Саровского театра драмы на малой сцене в архиерейском корпусе, расположенном по соседству с храмом во имя преподобного Серафима Саровского.

В этот же день состоялось первое заседание вновь организованного попечительского совета по подготовке празднования 100-летия прославления преподобного Серафима Саровского. Попечительский совет утвердил план предстоящих работ и учредил благотворительный фонд для их финансирования. Началась организационная работа по подготовке к торжествам, которая включала в себя не только подготовку распорядительной, проектной и иной документации, но и разнообразные историко-культурные мероприятия.

Разработку технического проекта ремонта и реставрации храма во имя преподобного Серафима Саровского поручили Региональному инженерному центру (РИЦ) в городе Владимире, возглавляемому Ю. А. Ковалем. Забегая вперед, отмечу, что РИЦ успешно выполнил это задание и затем был назначен генеральным подрядчиком восстановления храма. С момента начала работ технический директор РИЦ Ю. А. Жуков в буквальном смысле дневал и ночевал на реставрируемом объекте, управляя работой многих подрядчиков, рассредоточившихся от пола до купола на многоярусных лесах, заполнивших, словно соты, все пространство храма. Электрики, сантехники, столяры, плиточники, штукатуры, художники – все воодушевленно трудились не покладая рук.

Но все это было потом, после передачи храма на реставрацию, состоявшейся 6 декабря 2002 года. А пока внутри храма пустовала сцена, расположенная на месте алтаря. Пол сцены был покрыт забытым на ней клетчатым полотнищем, оставшимся от прощального спектакля, и в неярком свете настенных люстр замерли в ожидании дальнейших событий стройные шеренги кресел, обитых красной тканью. Такая картина предстала перед небольшой группой прихожан, которые вечером 11 ноября 2002 года собрались в уже почти «своем» храме на первый после 75-летнего перерыва молебен с водосвятием, который возглавил настоятель православного прихода священник Герман Здоров в сослужении священника Александра Брюховца.

Несколько раньше описываемых событий, в октябре 2000 года, губернатор Нижегородской области Г. М. Ходырев назначил генеральным заказчиком работ по восстановлению храма во имя преподобного Серафима Саровского нижегородское предприятие «Нижегородинженерстрой», возглавляемое опытным строителем И. И. Вардаковым. С его появлением в Сарове начал изменяться характер отношений между участниками ремонтно-реставрационных работ: вчерашние скептики или даже недоброжелатели становились надежными помощниками, а организационный штаб проведения работ полушутя стал именовать себя «братством».

Таково было благотворное воздействие на людей этого высокопрофессионального, волевого и в то же время душевного, истинно русского человека. И. И. Вардаков обладает умением находить выход из самых сложных ситуаций. Приведу один из таких эпизодов, которых в ходе работ было множество. Погодные условия и высокая трудоемкость не позволяли в нужные сроки произвести кладку кирпичных барабанов под главы на крыше храма. Каково же было изумление саровчан, на глазах которых кирпичная кладка стала вестись... сверху вниз. Барабаны словно повисли в воздухе. Игорь Иванович заказал на заводе металлические каркасы, которые затем установили на крыше. Кирпичи были послойно уложены в ячейки каркаса, что позволило без промедления приступить к установке глав и крестов, уже доставленных с уральского предприятия «Морион».

Большую озабоченность вызывал демонтаж массивного подвесного потолка, который нависал в центральной части здания. И здесь сказались опыт и точный расчет И. И. Вардакова и Ю. А. Коваля, которые применили башенный подъемный кран, установленный снаружи у северного фасада храма. Потолок опустили на пол с помощью кранового троса, пропущенного через отверстие, проделанное в куполе здания.

Интенсивность работ еще более возросла с назначением управляющим епархией Преосвященного Георгия, архиепископа Нижегородского и Арзамасского, имеющего большой опыт ремонтно-реставрационных работ, которые он проводил в Троице-Сергиевой Лавре. Вместе с ним в храме начали проводить регулярные молебны у келлии преподобного Серафима, появились новые специалисты и новые задачи. По его благословению разработка проекта восстановления келлии и курирование этой работы были поручены энциклопедически образованному и опытнейшему архитектору С. В. Демидову. Благодаря ему стены келлии возвели путем надстраивания кирпичной коробки, оставшейся от настоящей келлии, обнаруженной под вскрытыми досками пола.

Преосвященный Владыка внес и другие изменения в проектную документацию на ведущиеся работы: пол из мраморной крошки был заменен на мраморный, к изготовлению которого привлекли московский камнеобрабатывающий комбинат; оцинкованное железо, предусмотренное для кровли на куполе, было заменено на медь.

По указанию архиепископа Георгия в Саров прибыли более 70 художников, которые под руководством Я. В. Рылло приступили к росписи купола и стен храма.

Особую торжественность придали храму иконостас и киоты с иконами, изготовленные в Палехе, а также изделия «Софрино» паникадила, литые бронзовые ограждения и др. А на Монастырской площади у стен храма воздвигли величественную сень, в которой навесили новую звонницу с большим колоколом массой 4,3 тонны.

К началу торжеств облик храма во имя преподобного Серафима Саровского полностью обновился. Наверху сияли главы с крестами. Благородной медью светился купол. Внутреннее убранство радовало взор и душу, оно соответствовало высокому назначению дома Господня. Эмоциональное воздействие этой красоты коснулось даже атеистов. На интернет-сайте саровских неформалов в те дни довелось прочитать такое высказывание: «Я не ношу креста и не хожу в церковь, но когда иду по своей земле, красота куполов и колокольный звон наполняют меня удивительным чувством спокойствия и уверенности».

В этом небольшом описании мне не удалось рассказать о многих людях и событиях, с которыми довелось соприкоснуться в совместных делах, общих радостях и огорчениях. Прошу извинить меня за это.

Расскажу также о работе, которая доставила много переживаний мне и моим товарищам и которую мы закончили утром 29 июля 2003 года, когда с похорошевшей и уже притихшей в ожидании торжеств Монастырской площади, взревев мотором, уехал последний автосамосвал, загруженный каменистым грунтом, а следом, пыхтя и погромыхивая зубастым ковшом, покатил работяга «Беларусь». Уезжали они сквозь оцепление, провожаемые удивленными взглядами милиционеров и солдат, которые успели перекрыть подступы к Монастырской площади для обеспечения безопасности праздника. До прихода в Саров специального поезда со Святейшим Патриархом и многочисленными гостями оставались считаные часы.

Началась эта история еще в 1999 году, когда православная общественность Сарова подняла вопрос об установке на Монастырской площади поклонных крестов на месте взорванного в 1951 году храма во имя Успения Пресвятой Богородицы и разрушенной в 1953 году церкви во имя Пресвятой Богородицы, Живоносного Ее Источника.

В апреле 2000 года был проведен сбор подписей под обращением к главе местного самоуправления с просьбой перенести с Монастырской площади памятник писателю М. Горькому, установленный на месте разрушенного Успенского храма.

Установка поклонных крестов затем была включена в план мероприятий по подготовке к празднованию 100-летия прославления преподобного Серафима Саровского, утвержденный попечительским советом 30 марта 2001 года.

Следует с благодарностью отметить, что Г. 3. Каратаев со вниманием отнесся к нашей просьбе. После проведения подготовительных работ памятник был перенесен в подобающее место.

29 июля 2001 года на месте разрушенной церкви Пресвятой Богородицы, Живоносного Ее Источника, был установлен первый поклонный крест, представляющий собой металлическую усеченную пирамиду, увенчанную ажурным металлическим крестом. Общая высота сооружения составила 4,75 метра. На пирамиде были установлены мемориальная доска из черного гранита с изображением церкви, ее краткой историей и списком погребенных у ее стен, а также лампадный фонарь и храмовая икона. Конструкция поклонного креста была разработана с учетом требования, запрещающего заливку фундамента. Поэтому основание было изготовлено в виде квадратной металлической рамы со стороной 4 метра, заглубленной в землю на 0,5 метра, что позволило не тревожить культурный слой при установке сооружения.

Поклонный крест был изготовлен Саровским предприятием «Эталон». Уникальность их работы заключается в том, что ажурный крест изготовлен из 14-миллиметровой стали вручную с применением лишь газовой горелки, кувалды и нескольких шаблонов.

Дальнейшая работа над вторым поклонным крестом была надолго отложена из-за многочисленных забот по подготовке к торжествам. И вдруг в конце весны Преосвященный Владыка распорядился установить поклонный крест на месте разрушенного Успенского собора, у стен которого был похоронен преподобный Серафим и в котором после прославления пребывали мощи великого русского святого.

Начались поиски образа второго поклонного креста. Было решено сохранить конструкцию его ажурной части и изменить пирамиду, выполнив ее более торжественной и нарядной.

В итоге родилась устремленная ввысь белая стела, увенчанная золотистым ажурным крестом. Стела состоит из четырех попарно расположенных трапециевидных стальных плит, Х-образно соединенных с трубой, расположенной в центре между ними. На стеле нашлось место для восьми икон, четырех полок с ограждениями для цветов и четырех дугообразных горизонтально расположенных полочек с гнездами для свечей.

Две мемориальные доски из черного гранита было решено установить на основании поклонного креста с двух сторон от стелы. Мемориальные доски были быстро изготовлены в Сарове в мастерской А. Е. Утехина.

Изготовление ажурного креста на «Эталоне» также не было проблемой. Но вот изготовление восьми плит стелы, длиной 3,3 метра каждая, из 14-миллиметровой стали для них оказалось невыполнимым из-за отсутствия крупногабаритных станков. Пришлось, теряя время, разместить этот заказ на заводе РФЯЦ ВНИИЭФ. Шли последние недели перед торжествами.

И вот наступило время сборки второго поклонного креста. Работы велись до позднего вечера и в выходные дни. Было решено отказаться от сборочных операций на Монастырской площади и все сооружение собирать в окончательном виде на «Эталоне».

28 июля вечером поклонный крест, состоящий из квадратной рамы основания со стороной, равной четырем метрам, соединенной сваркой со стелой высотой 3,3 метра, был установлен на грузовик с опущенными бортами, который в сопровождении патрульной машины ГАИ и автокрана на малой скорости направился на Монастырскую площадь к заранее подготовленному котловану.

Установка бело-золотистого поклонного креста, устремившегося ввысь на высоту 5,2 метра, заняла около трех часов. Котлован дружно засыпали грунтом, уложили заранее приготовленный дерн.

И здесь в сумерках гаснущего дня мы вдруг осознали, что на открытом газоне в 20 метрах от входа в празднично убранный храм с чисто вымытыми ступенями, стенами и даже тротуаром осталась целая машина грунта, который не поместился в котлован, оказался лишним и убрать его некуда.

Я сидел потом в одиночестве у основания поклонного креста, понимая, что ни один грузовик уже не пропустят сюда, поскольку в силу вступили самые строгие приказы. Мне оставалось лишь корить себя за допущенную оплошность и в вечерней тишине молитвенно взывать о помощи к батюшке Серафиму.

Откуда в те минуты пришла подсказка и нужный номер телефона, не могу сказать, но оказалось, что я обратился тогда за содействием по единственно верному адресу. Рано утром автосамосвал и «Беларусь» быстро управились со злополучным грунтом, и мне оставалось лишь немного поработать граблями да объяснить любопытным, как это получилось: вчера не было ничего, а сегодня новый поклонный крест, да еще и трава у его подножия зеленеет.

Спасибо батюшке Серафиму и всем людям, которые, не жалея сил и времени, трудились более двух лет, приближая этот незабываемый праздник.

В повседневной суете кажется, что уже ничего не помнишь из того, что происходило в прошедшие два года – 2003 и 2004 году. Однако, как только начинаешь вспоминать хотя бы один эпизод, он тянет за собой следующий, и снова перед глазами встает весь год в целом, хотя, может, и с какими-то упущенными деталями.

Мне запомнилось несколько наиболее ярких эпизодов из череды событий редкой интенсивности с момента приезда владыки Георгия в епархию и до настоящего времени.

Первый раз мы приехали в Дивеево и Саров еще до архиерейской хиротонии Владыки – 31 января. Сели все вместе в поезд Москва Берещино, как всегда в таких случаях под предводительством Эрика Николаевича Поздышева. С нами был художник, которому впоследствии пришлось во главе большой группы иконописцев и мастеров росписи готовить и расписывать восстанавливаемый храм преподобного Серафима в Сарове.

Благословение Преподобного

Мы приехали в Саров, провели совещание, посмотрели лежащий во внутренних руинах храм, место, где была келлия Преподобного. Еще несколько недель назад в храме был театральный зал, в алтаре – сцена, как водилось при большевиках, осквернять, так осквернять всерьез. Низкие потолки и общая тусклость и серость, на всем лежит печать ужаса запустения. Красивые некогда стреловидной формы окна забиты железными листами – пыль и мрак. Совещание проходило в каком-то бывшем театральном помещении, бывшем ранее малой трапезной монастыря или чем-то в этом роде. Были доклады, рисованые графики, приколотые к листу фанеры, блуждающие взгляды строителей, которые ни на секунду не сомневались в том, что перед ними ставят невыполнимую задачу. Главный вопрос – где деньги, которые нужно «освоить». И тогда замечательный Эрик Николаевич, который возглавлял совещание, произнес потрясающую по своей силе, особенно в этой компании, фразу: «В приличном обществе о деньгах не говорят». Что вы о деньгах да о деньгах, вы скажите, что будете делать, как выполнять, о последовательности и организации работ, материалах и жестком графике. О графике отдельно. Нужно понимать, что и в каком объеме вы делаете завтра, послезавтра, через неделю, десять дней, месяц и так далее. Рассуждения о том, что если будут деньги, то мы сплотимся, взбодримся и начнем думать, что делать, не принимаются.

Дошла очередь и до художника, который был потрясен увиденным, но только не в лучшем смысле. На совещании ему нечего было даже сказать, потому что не было предмета разговора. Смысл его речи сводился к известной и понятной всем, но ничего не значащей фразе: «Посмотрим». Слишком много было факторов, которые нужно учесть. Если будет готова штукатурка – но когда, на дворе уже февраль, а праздник в конце июля, – то напишем. Поначалу речь шла только об алтарной части, хотя бы о восточной стене алтаря. Но, увидев фронт работ, художник загрустил.

Мы ехали обратно, а он все никак не мог успокоиться; в понедельник (а это была уже ночь с пятницы на субботу) он должен был встретиться с Владыкой в Лавре и доложить свои соображения по росписи. «И докладывать-то нечего, там стройки на год». Мы обменялись телефонами, все равно предстояло еще часто встречаться, и расстались на Казанском вокзале, договорившись созвониться, чтобы повидаться уже в Москве.

Я позвонил ему в воскресенье по какому-то делу и услышал, что он чем-то сильно поражен. Оказывается, месяца за два или три до того Ярослав оставил в антикварной лавке большого универмага в Дмитрове, где он покупал старые часы с кукушкой, свою визитку и сопроводил это просьбой, что ежели чего будет старое, механизм какой или еще чего-нибудь, то позвоните. Телефон в визитке был мобильным, а в Сарове в то время еще не было сотовой связи. Поэтому дамочка из магазина, позвонив несколько раз в пятницу, как раз, когда мы все были в Сарове, не оставила попыток разыскать человека, который оставил ей визитку, и в субботу.

А в субботу она все-таки дозвонилась до художника и сообщила, что есть для него одна старинная вещь икона преподобного Серафима Саровского. Теплый, спокойный лик святого старца. Простая, без дорогого оклада иконка написана примерно в начале ХХ века, как раз в пору, когда прославили батюшку во святых. А к 100-летию со дня прославления начал восстанавливаться и должен был быть расписан храм в Сарове.

Конечно, встреча художника с Владыкой на следующий день в Лавре прошла абсолютно в другом тоне и духе.

«А вы не верили, что все у нас получится, – сказал владыка Георгий, – ведь сам преподобный Серафим благословляет на труды. Надо оправдать его доверие».

Встреча Святейшего в Сарове

Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий в сопровождении многих гостей, представителей всех Поместных Церквей, русского епископата прибывал в Саров на специальном поезде. В поезде, который проехал весь путь царского паломничества в начале ХХ века, был даже вагон-храм.

Те, кто работал в штабе торжеств, следили за перемещением патриаршего поезда, постоянно приходили сообщения «Поезд в Арзамасе», «Патриарх уже в Берещино», и вот через 30–40 минут будет в Сарове на вокзале.

Саровский вокзал, по-моему, мало изменился с момента, когда сюда прибывал император Николай Александрович, во всяком случае, по размеру. Здание вокзала примыкало к высокой платформе, на которую должен прибыть поезд. Чтобы Святейший спокойно мог выйти из поезда, был изготовлен специальный деревянный помост со ступеньками, который компенсировал высоту вагона.

Стемнело. Высший состав встречающих, среди которых были полномочный представитель президента в Приволжском федеральном округе Сергей Кириенко, губернатор Геннадий Ходырев, директор Саровского ядерного центра академик Радий Илькаев, во главе с владыкой Георгием выстроился на платформе. Чиновники и встречающие рангом пониже и журналисты – чуть в стороне. За вокзалом стояли автобусы и машины, которые должны были развезти гостей. Все было оцеплено, но самое интересное, что на противоположной от здания вокзала стороне дороги, за барьерами, стояли непонятно как прорвавшиеся через все кордоны простые саровчане. Их было довольно много, и, несмотря на позднее время и долгое ожидание, никто не расходился.

И вот, наконец, показался патриарший поезд. Очень медленно поплыли вагоны мимо вокзала. В тот момент, когда поезд уже почти остановился, шторка в одном из окон распахнулась и показался Святейший Патриарх. Это было очень трогательно, Патриарх улыбался и благословлял людей за окном. Накануне приезда Святейшего все очень переживали из-за его болезни, из-за того, что он, может, недостаточно окреп, волновались, как он перенесет эту поездку. Это напряженное волнение продолжалось до последнего момента, до самого отправления поезда из Москвы, а точнее, до самого прибытия в Саров. И когда Святейший Патриарх показался в окошке вагона, у меня в горле сразу откуда-то появился и застрял комок, но вместе с тем вырвался вздох облегчения, и стало ясно – Святейший приехал.

Помост со ступеньками, понятное дело, поставили не в том месте, где была дверь. Но за считаные секунды несколько дюжих молодцов в подрясниках, схватив его, поставили прямо у двери патриаршего вагона и растворились в темноте. Патриарха встретили, провели через здание вокзала на крохотную площадь, где его уже ожидала машина.

И вдруг Святейший увидел людей, стоящих за барьерами. Сначала Патриарх поднял правую руку вверх, приветствуя людей. Народ за барьерами зашумел, поняв, очевидно, что Святейший машет именно им. А потом, как бы ни к кому не обращаясь, спросил: «А можно мне подойти к людям?» Окружавшие его расступились, и Святейший Патриарх двинулся к барьеру. Чем ближе он подходил, тем сильнее волновался народ, и вдруг раздались аплодисменты. Столько эмоций, людского волнения и восхищения было в этих кажущихся абсолютно неуместными сейчас хлопках, что у сопровождавших Патриарха, да и, как мне показалось, у него самого на глазах выступили слезы. В них была радость и благодарность за то, что Святейший Патриарх Московский и всея Руси, несмотря ни на что, совершил свой подвиг и приехал к ним, в закрытый город Саров, где подвизался батюшка Серафим, где и сейчас идет создание «Отечеству нашему щита и ограждения».

И Патриарх уловил это, почувствовал прикосновение человеческой радости и сопереживания ему. Единственной фразой, которую произнес Святейший в этой буре человеческих чувств, благословляя народ, была: «Спасибо за молитву! Спасибо!» Многие улыбались и плакали одновременно.

Небесный крестный ход

В самом начале подготовки торжеств, связанных с 250-летием со дня рождения преподобного Серафима в 2004 году, не было и речи о том, чтобы привезти святые мощи в Курск, на родину батюшки. Эту просьбу сначала озвучили куряне на одном из первых заседаний оргкомитета. Потом на временном перенесении мощей начал активно настаивать владыка Иоанн (Попов), которого Святейший Патриарх назначил ответственным за курскую часть мероприятий в помощь болящему митрополиту Ювеналию (Тарасову). Все апеллировали к Святейшему Патриарху Алексию, единственному человеку, который мог решить этот вопрос. Стало очевидным, что, когда число обращений в адрес Святейшего просто превысило все вообразимые размеры, Патриарх принял решение разрешить перенесение святых мощей в Курск на несколько дней в период празднования в честь Казанской иконы Божией Матери – с 20 по 23 июля 2004 года. Главным событием курской части торжеств должна была стать литургия 21 июля, в праздник Казанской иконы. Ведь вся жизнь батюшки Серафима была связана именно с особым покровительством Божией Матери, да и Дивеево начиналось именно с Казанской иконы.

После решения Патриарха сразу встал вопрос: как перевозить?

Поездом долго, на машине придется останавливаться, народ обязательно узнает, да и не лишишь людей возможности приложиться к святыне, если она проезжает через город или деревню. Почти сразу возникло мнение – перевозить самолетом туда и обратно. На автомашине из Дивеева, а лететь из Сарова. Командование военного флота России выделило самолет морской авиации для перевозки ковчега со святыми мощами. Матушка Сергия в сопровождении двух сестер, несколько священников из Курска, Белгорода, Нижнего Новгорода и Дивеева, несколько представителей Приволжского и Центрального округов во главе с владыкой Георгием сели в самолет, который оказался состоящим из двух маленьких отсеков. В первом несколько кресел для пассажиров, а во втором – посередине большой, специально сделанный ящик, который был уже закреплен внутри салона и в который потом мы поставили ковчег со святыми мощами батюшки Серафима. Во втором салоне вдоль борта самолета стояли две лавочки, обшивки не было (самолет-то военный!), а чтобы спина не мерзла, летчики подложили несколько листов пенопласта. Мы сели на лавки, напротив села матушка Сергия с сестрами, и начали читать молитвы, не прекращая молиться все время полета, а когда самолет приземлился, сестры и матушка от волнения и радости, что перелет закончился благополучно, заплакали.

Была прекрасная погода, полет был достаточно долгим из-за тихоходности самолета. Летели не высоко, но над облаками. Вдруг кто-то заметил, что внизу под нами на облаках видно кольцевую радугу, которая переливалась и двигалась за нами почти два часа времени полета. Мы ощутили какое-то особое присутствие батюшки с нами, это казалось видимым знаком радости, которая будет у людей, ждущих нас в Курске. Так и случилось, но то, что происходило в Курске, превзошло всякие ожидания.

После приземления, едва открылся люк, через который загружали ковчег, мы увидели огромное скопление людей – архиереев и священников, чиновников администрации, высоких гостей и прочих встречающих преподобного Серафима на его родине, на которой он не был более двухсот лет.

Ковчег поставили тут же у самолета на постамент, и владыка Ювеналий и архиереи приложились к святыне, как бы приветствуя батюшку Серафима по прибытии на Курскую землю. После этого начался крестный ход. Расстояние до Знаменского собора Курска, где должны были пребывать святые мощи, около 14 километров. Всю дорогу тяжеленный ковчег несли, сменяя друг друга, несколько групп священников Курской епархии. Вдоль всего маршрута было оцепление, за которым стояли тысячи людей. Тысячи иконок святого Серафима поднимались в руках верующих, как бы освящаясь проплывавшими мимо мощами. В момент, когда батюшка проходил мимо людей, они становились на колени, били земные поклоны и плакали от счастья, что их святой, их земляк, их батюшка Серафим приехал навестить своих родных, поддержать в их скорбях, утешить и укрепить в вере.

Удивительное ощущение причастности к чему-то великому, торжественному и крайне важному не покидало нас во все дни пребывания на Курской земле.

За три дня, пока батюшка Серафим был у себя на родине, поклониться святому пришли более 150 тысяч человек. И это еще одно чудо, явленное нам Преподобным. Матушка Сергия рассказала, что было принято решение оставить открытый доступ к мощам на все время последней перед отъездом в Дивеево Божественной литургии, так как стояла еще очередь. И когда спели «Отче наш», к Преподобному приложился последний человек из очереди, за которым уже никого не было. И это чудо батюшка Серафим поприветствовал и утешил всех без исключения, кто искал его поддержки и утешения.

Преподобне отче Серафиме, моли Бога о нас!

В самом начале работ по восстановлению храма преподобного Серафима Саровского случилась такая история. Это было до планерки, еще никого не было в кабинете, начальники обсуждали необычную проблему по телефону: «Что делать, не знаю, какой-то неизвестный монах напал на нас. Никогда такого не было, что творится! Надо что-то делать, подумай». Но, благодаря святым молитвам преподобного Серафима Саровского, дело обернулось так, что тот, кто был против открытия храма и протестовал, впоследствии принимал участие в реставрации храма Преподобного.

При восстановлении храма преподобного Серафима Саровского на жестяных работах трудился раб Божий Анатолий. Являясь сварщиком, он срезал сварочным резаком за одну ночь навесной потолок, отделяющий купол от четверика храма, конечно, ему помогал еще один человек. В ту ночь сторож не спал. С высоты потолка всю ночь летели вниз срезанные куски швеллеров, грохоча и поднимая клубы пыли. К утру Анатолий так устал, что спуститься вниз по крутой многоярусной лестнице сам уже не мог: ноги дрожали и болели, его спустили, только обвязав веревкой для страховки.

Потом был купол, его крыли листовой медью. Медь на купол и крышу милостиво выделила Свято-Троицкая Серафимо-Дивеевская обитель монахинь – серафимовских чад. Работа на куполе была сложная и продолжительная.

Перед тем как Анатолий попал в Саров, у него сильно сдало здоровье, навалились болезни и уныние. Ведь он побывал в Чернобыле, и здоровье с каждым годом убывало, а у него семья: жена, двое детей (уже взрослых, как раз выбирающих жизненный путь). Анатолий уже несколько лет работал в реставрационной фирме, которая занималась восстановлением храмов, православных приходов. И Господь ему, Анатолию, чудесным образом вернул здоровье.

А было это так. В великом унынии Анатолий сидел в своей комнате: потеря здоровья сильно печалила его. Мысленно он жаловался и просил Всемогущего Бога помочь его семье. И видит, как на него спустилось облако, состоящее из малюсеньких прозрачных пузырьков, и сразу появилась бодрость, захотелось жить, радоваться. Но все-таки тех сил, которыми обладал он до Чернобыля, еще не было. Как бы есть сила, но без крепости. И вот через несколько дней, находясь в том же положении и на том же месте, Анатолий видит еще одно облако, такое же, как и первое, состоящее из множества прозрачных пузырьков. На этот раз в силе и крепости недостатка уже не было.

Фирма получила заказ на реставрацию и восстановление храма преподобного Серафима в Сарове. Анатолий проработал в Сарове один год, и о чернобыльской болезни остались только воспоминания. Так преподобный Серафим чудесным образом помогает людям и призывает их творить волю Божию.

Дивны дела твои, батюшка Серафим, преподобный отче наш!

В храме преподобного Серафима Саровского в процессе реставрации наблюдалось много интересных событий. Вот одно из них.

Приезжие реставраторы приступили к снятию со стен театральных декораций. Это была лепная штукатурка, сделанная на совесть. Все толстые и объемные ее части были армированы арматурой и сеткой-рабицей. Все было надежно приколочено к стене. После двух дней работы реставраторы неожиданно уехали. Тут как раз стали похаживать добровольцы мужчины-помощники. Прихожане храма Всех Святых и сбили всю штукатурку по нижней части храма, а также на куполе переделали много всякой работы во славу Божию и преподобного Серафима.

Собрался небольшой коллектив мужчин-прихожан, которым как раз и выпала эта работа: сбить всю штукатурку со стен храма. Один химик, один физик, один врач и один мастер на все руки они выполняли особо сложные работы. Периодически помогали и другие прихожане храма Всех Святых.

Днем работали на основной работе, в храме – по ночам. Преподобный Серафим, казалось, сам руководил работой. Откуда брались силы, до сих пор непонятно. Не было лесов, с чего начинать? Привезли вышку десятиметровую, установили, и посыпались груды мусора и пыли. Пыли временами было столько, что приходилось уходить в бытовку. Работали простыми инструментами: молотками, топорами, кувалдами, ломами. То, что не могли распилить и сбросить профессионалы, саровская интеллигенция оторвала с корнем. Так полетели вниз восьмиметровые колонны, лепка огромного бордюра под самым потолком. При этом вышка, с которой работали, временами раскачивалась так, что страшно было смотреть (приходилось работать болгаркой в особо сложных условиях). Саму вышку научились передвигать целиком, не разбирая. Днем мусор выносили, ночью опять приступали к работе: в двухнедельный срок было все содрано со стен. Потом были еще бетонные перегородки между колоннами, которые также не поддавались, но их разломали в два счета обыкновенной кувалдой.

Потом – оконные шестиметровые проемы, заложенные кирпичом. Лестничные марши со множеством швеллеров и всевозможных железок, труб и проводов, которые вырезали болгаркой. Каждое утро один из священников храма Всех Святых служил молебен и всю площадь храма кропил святой водой. Бывало так, что пыль не всегда успевала лечь на пол, висела в воздухе, и батюшкам приходилось пробираться через кучи мусора, палок и железок. Все происходило быстро, и только со временем можно понять помощь Божию, с которой как раз и делаются такие дела. Потому что такой объем работы такими силами человеческими выполнить невозможно. Работы все исполнялись в срок, который отпускало начальство. Задержек не было. Дивны дела твои, преподобный отче Серафиме.

(Записки сторожа)

Еще никто не знал и не думал, что храм преподобного Серафима будут расписывать художники, а знамение тем не менее было. И было это в алтаре. Штукатуры заштукатурили всю восточную стену алтаря и перешли на другое место, убрали леса, и тут стало заметно большое пятно на стене, как бы сырое: темное на фоне сухого светлого. Контуры были четкие и хорошо просматривались. Все верующие работники и прихожане узнавали в нем облик Божией Матери. Она стояла слегка склонив голову в сторону горнего места. Даже сделали фотографии этого контура. Приблизительно через месяц появились художники и написали на этой стене Божию Матерь с Младенцем на руках и преподобного Серафима Саровского, стоящего перед ней на коленях в молитве. Так умилительно и трогательно заботятся о нас Божия Матерь и преподобный Серафим Саровский. Дивны дела твои, преподобный отче Серафиме.

(Записки сторожа)

На «КамАЗе» из Москвы привезли колокола – дар президента. Для них специально изготовили небольшую колоколенку из металлических труб и красивых решеток. Получилась простая и красивая колокольня. Поставили ее недалеко от храма преподобного Серафима Саровского на Монастырской площади. Многие проезжающие машины останавливались. Люди выходили из машин удивленные, с интересом рассматривали колокола и колокольню. Экое диво! Не было ничего, и вдруг стоит на пустом месте колокольня. Но это было позже. А пока...

Привезли колокола. Подъехал подъемный кран, поднял колокольню, переставил на другое место. Теперь дошла очередь и до колоколов. Их сгрузили на место колокольни. Колокола все красивые, с иконами, орнаментом и дарственными надписями. Теперь можно поставить на место и колокольню. И вот она на месте, колокола внутри.

Саму колокольню изготавливали здесь, в Сарове, на заводе. И рабочие, которые подвешивали колокола, – оттуда же. Все как обычно: обычный рабочий день. И люди все обычные. И любопытные прохожие обычные. И молитвенники-прихожане будущего храма преподобного Серафима Саровского, которые пришли посмотреть на столь небывалое событие, – обычные. Что и подтвердилось через полчаса. Ибо произошло действительно дивное диво.

Рабочий, мастер своего дела, закрепил и подвесил колокол, полюбовался на дело рук человеческих. И захотелось ему услышать звон. И не только ему, но и всем богобоязненным паломникам, саровским прихожанам и случайным прохожим. И вот он звон. И вдруг на ясном чистом июньском небе, на западной стороне от храма радуга. Вот она вспыхнула во всей своей красе. Потрясение было велико, народ хлынул на площадь. Радость на сердце, радуга! Тут кто-то обернулся назад, и о чудо! – солнце, вечернее солнце – оно играет, вращается, крутится, оно ликует! Как раз видно это было через верхний проем высокой саровской колокольни. И от этого впечатление еще более усиливалось. Солнце играло, как играет на Пасху, на Светлое Христово Воскресение. Был среди молящихся и ликующих саровчан и один счастливец с видеокамерой. Он все это и заснял. Вот так обычному саровскому рабочему, мастеру своего дела, выпало счастье первому ударить в президентский колокол, дар Саровскому монастырю и всему городу. И от этого удара пробудились небесные стихии – нас помнят на небесах.

Дивны дела твои, преподобный отче Серафиме, моли Бога о нас.

(Записки сторожа)

Было еще одно чудесное событие. Накануне приезда нижегородского губернатора должна была состояться большая планерка по храмовым делам. И в это время произошел поджог бытовки, где переодевались добровольные помощники – прихожане храма Всех Святых. Это было в конце работ: тогда уже вовсю работали художники, стояли леса до самого купола.

Неожиданно вечером, в десятом часу, одному работнику-прихожанину пришла мысль постирать рабочую одежду. Дело пошло, принесены два ведра воды, и как только ведра с водой были внесены в бытовку, неожиданно навалилась усталость. Ведра в угол, под вешалку с рабочей одеждой. Пускай стоят до утра, а рано утром со свежими силами и постирать можно будет. Бытовка находилась как раз там, где сейчас находится свечной ящик в храме. Еще в начале работ эта бытовка была настоящим убежищем от пыли. Там переодевались, отдыхали, пили чай и прятались от пыли добровольные помощники-прихожане. Пыль бывала непроглядная, особенно когда рушили штукатурку со стен. Теперь в зале стояли леса и работали художники.

Рано утром, когда пришли, в нос ударил резкий запах дыма. И где-то там, под куполом, витал небольшой дымок. Страх был жуткий – строительные леса горят. Но проверили леса – и ничего, все нормально. Тогда откуда дым? И тут увидели вскрытые южные двери, так называемый пожарный выход. Двери настежь, защелка разломана пополам, на торцах следы от топора. Все показалось очень странным. Но ничего не нашли и пошли в бытовку переодеваться. Ужасы начались на пороге: дверь выломана, обгоревшая вешалка, одежда, которую должны были накануне вечером стирать, сгорела и лежала на полу в ведрах с водой, затухшая и мокрая. Догорев до петель, горящая одежда срывается с вешалок и летит в ведра с водой, где и затухает. Возгоревшаяся деревянная вешалка затухает сама собой. Соседняя одежда вся расплавлена, пожевана, но не загорелась, обгорели наверху все меховые шапки. Сама вешалка длиной метра три была вся сплошь завешана рабочей одеждой. Там, где горела одежда, вешалка была вся обуглена, сплошная чернота, но участок небольшой затух сам по себе. Таким образом, если бы не те два ведра воды, то загорелись бы вся одежда и дерево, находившиеся в бытовке. Так преподобный Серафим спас свой храм от лишних неприятностей.

Дивны дела твои, преподобный отче Серафиме, моли Бога о нас.

Был еще поджог, но уже чердака. На этот раз также обошлось все благополучно – Преподобный сохранил. Прохожие, двое мужчин, как оказалось, верующие, заметили дым и предупредили. Спаси их Господь за чуткость сердца. Так Преподобный посылает, когда нужно, свою помощь.

(Записки сторожа)

Когда храм преподобного Серафима готовили к открытию на 100-летие прославления преподобного Серафима Саровского в лике святых, работала на фасаде бригада мастеров из Нижнего Новгорода.

Это было за месяц до праздника. Два друга вечером справляли день рождения одного из них. Утром у одного разболелась голова, у другого желудок, а потому на работу решили не идти.

Жили они в одном из классов воскресной школы, которые были милостиво предоставлены рабочим нашим саровским священством. Встретили рабочих как родных, наилучшим образом устроив их быт. Причем и раскладушки, и постель, и белье – все было предоставлено им приходом храма Всех Святых. Регулярно проводилась замена белья и уборка в комнате.

Долго больные не лежали. Пришлось прогуляться на свежем воздухе. И как-то незаметно для себя они забрели в Саровские пещеры. В пещерах что-то делали, и они были открыты. Провели рабочие в прохладной тиши около получаса и почувствовали облегчение. Один другому говорит: «Послушай, друг, а ведь у меня перестала болеть голова». А тот ему отвечает: «А у меня нисколько не болит желудок. Что нам здесь делать? Пойдем быстрей на работу, а то нам прогул запишут».

Весь день у друзей прошел в разговорах. Изумленные друзья рассказали о своем исцелении всем, кто только находился в тот день в храме. Удивлению и благодарности не было конца. Так преподобный Серафим заботится и помогает прийти в разум мятущимся и страждущим людям.

Дивны дела твои, преподобный отче Серафиме, моли Бога о нас.

(Записки сторожа)

С пещерами связана еще одна интересная история.

Был праздник Антония, Феодосия и всех Киево-Печерских чудотворцев. Наш всеми любимый саровский батюшка отец Владимир Кузнецов проникся любовью к преподобным отцам Антонию, Феодосию и всем Киево-Печерским чудотворцам и решил послужить молебен в пещерном храме. Ведь подземный храм в Саровских монастырских пещерах посвящен именно им, всем Киево-Печерским чудотворцам. Тогда еще не было там иконостаса, и в разгаре были реставрационные работы. После службы батюшка пригласил всех прихожан и знаменитый церковный хор пойти в Саровские пещеры.

Во время молебна в пещерах разлилось в воздухе дивное, необыкновенно приятное и сладостное благоухание. Ликование, радость, утешение, мир – преподобные нас слышат, видят, утешают, помогают нам. Так Киево-Печерские чудотворцы отблагодарили ревностных саровских прихожан храма Всех Святых.

Скорую помощь и утешение получают те христиане, которые обращаются к помощи преподобных. Они великие молитвенники и заступники наши пред Святой Троицей.

Преподобные Антоний, Феодосий и все Киево-Печерские чудотворцы, молите Бога о нас.

(Записано со слов регента хора)

Работники из Палеха Ивановской области взялись делать иконостас для храма преподобного Серафима в Сарове. Времени было очень мало. Расчет делался на опытных мастеров. А тут как раз параллельные работы: решили сделать резные золоченые киоты и в них вставить иконы. Нашлись и рабы Божии, собравшие необходимую сумму денег и пожелавшие внести свою лепту в убранство будущего храма. Сделать иконостас и золоченые резные киоты поручили палехским мастерам.

Палешане предложили писать иконы двум мастерам иконописи из Суздаля. Одного из них зовут Андрей. Звонят ему и спрашивают: «В храм преподобного Серафима в Сарове нужно написать десять больших икон за такой-то срок. Беретесь?» Художники с радостью согласились. Для преподобного Серафима Саровского – всеобщего российского любимца – какая радость писать иконы! Но к вечеру смутились: на каждую икону всего по три дня. Мало времени не успеть, надо отказаться. Звонят заказчику: «К сожалению, по срокам не успеем, отказываемся».

Ночью снится Андрею преподобный Серафим. Андрей увидел Преподобного и говорит ему: «Батюшка, мы отказались, нас двое не успеем». А Преподобный смотрит на него так ласково и радостно и говорит: «Ты же брался, берись, надо делать!» А Андрей опять объясняет батюшке Серафиму те причины, по которым они не успевают написать иконы. Преподобный Серафим опять ему те же слова говорит. И так несколько раз. Просыпается Андрей со словами: «Брался – берись, надо делать». Позвонил заказчику: «Мы надумали, везите доски. Как все это будет происходить, я не знаю, но будем делать».

Работа закипела. Приходилось делать все с ходу, что называется, в одно касание. Переделывать, поправлять почти не пришлось. Вкладывали все силы душевные, духовные, телесные без остатка. Но впереди были искушения и батюшкины чудеса.

Началось с того, что в мастерскую встала только половина икон. Нужны площади, а их нет. Что делать? Надо просить батюшку! Послужили молебен, ждем. На следующий день прибегают наши друзья-коллеги из соседнего храма и говорят: «Мы решили ехать на Камчатку на рыбалку, ловить камбалу. Полтора месяца наша мастерская свободна. Вот вам ключи». Были потрясение и радость от помощи Преподобного.

Остальные иконы писали во второй мастерской. Обе мастерские находятся при суздальских храмах. Дело спорилось, но тут ополчился враг рода человеческого на мастеров. Андрей канцелярским ножом глубоко разрезал себе большой палец на левой руке. Хирургу пришлось накладывать семь швов. Другу вражина подставил подножку: парень со всего маху летел в стену, инстинктивно вытянул вперед правую руку и насквозь пробил дюбелем, торчащим из стены, ладонь. Так братья-коллеги на несколько дней вышли из строя. Но для Андрея искушения прошли не без пользы. Пока заживал палец, он бросил курить, многолетняя хворь с позором бежала.

Основная работа была выполнена. В последний день звонят заказчику: «Погода пасмурная, дожди, не можем покрыть лаком. Не высохнет, что делать?!» Оказалось, что еще есть день в запасе. Срочно покрывают лаком. Опять молятся Преподобному: «Батюшка, милый, выручай! Дожди, не можем просушить». Выглянули в окошко после молитвы, а дождя-то и нет, сияет солнышко. Тепло и светло. Вынесли все иконы во двор и покрыли лаком для более быстрого высыхания на солнце.

Самым большим потрясением для нас было то, что ничего не прилипло к иконам, вообще ничего: ни ворсинки, ни пылинки, ни букашки – ничего. В нашей практике такого не было, обязательно что-то всегда прилипает.

Вот такое случается благодаря помощи преподобного Серафима. Все иконы благополучно доставили в Саров, вставили в киоты. Получилось очень красиво и величественно. На праздник преподобного Серафима Андрей со своим батюшкой и другом побывали в Сарове, обошли саровские святыни. В те дни торжествовала пасхальная радость.

Дивны дела твои, отче Серафиме, моли Бога о нас.

(Записки сторожа)

Одно благочестивое московское семейство, бывая в Сарове, всегда с благоговением посещало храм преподобного Серафима Саровского. Первый раз они зашли во время реставрации. Как раз шли работы в келлии Преподобного. При расчистке строительного мусора обнаружился фундамент келлии, определили размеры и стали заново отстраивать. Некоторые кирпичики из старой келлии оказались отброшены в сторону, сложены в кучки. Это были половинки и небольшие кусочки. На их место легли уже новые добротные кирпичи. Любовь к Преподобному побудила главу семейства попросить на память себе кирпичик. Тогда многие верующие брали на память кирпичики от келлии Преподобного, благо их было предостаточно. Семейство увезло в Москву две половинки кирпича. Одну половинку они передали своему духовнику – настоятелю храма Вознесения на Гороховом поле, а другую оставили себе на память о посещении Сарова.

Тот кирпичик в храме отмыли и вложили в ларец. Ларец выставили для всех прихожан храма Вознесения, где он и находится до сего времени. Спустя год преподобный Серафим явил большое утешение семейству. На день памяти Преподобного их половинка кирпича в доме неожиданно стала горячей. Вот так радость! Так преподобный Серафим утешает. Святынька в их доме милость Божия.

(Записано со слов главы семейства в следующий его приезд в Саров)

Недели за две до праздника в честь столетия прославления преподобного Серафима альпинисты с помощью лебедки и троса подняли крест на колокольню. Там наверху им понадобились веревки для установки креста, чтобы подвести крест к самой луковице, куда он вставляется. И тут у одного из рабочих вырвалась из рук веревка и отлетела в сторону от лесов, дотянуться до нее было нельзя и поймать никак невозможно. Тут рабочие, следившие за полетом веревки, видят, что какой-то мужчина поймал веревку и кидает ее им. Рабочие поймали веревку и вставили крест в луковицу. Все закончено – крест на месте.

Неожиданно пошел короткий проливной дождик, одновременно светило солнце, и над колокольней появилась радуга. Сияющий крест и радугу над колокольней хорошо было видно со стороны храма Всех Святых.

Когда рабочие спустились с колокольни, их спросили о том, почему случилась задержка. Ибо с земли видно было: что-то случилось. Прихожане, отнюдь не равнодушные, сопереживали, молились и радовались тому, что могут своими глазами увидеть, как обезглавленная колокольня приобретает законченный вид. Хотели отблагодарить своего помощника альпинисты, но обнаружить его не удалось. По общему мнению самих альпинистов, это был сам батюшка Серафим. Вот так помог Преподобный.

Дивны дела твои, преподобный отче Серафиме, моли Бога о нас.

(Со слов наблюдавших прихожан)

На торжество, столетие прославления преподобного Серафима, его духоносные мощи внесли в Саров крестным ходом. Поставили их в храме, посвященном Преподобному, который был построен в 1903 году к прославлению преподобного Серафима Саровского. Прошло сто лет с того торжественного дня, и преподобный Серафим вновь в Сарове.

Все верные христиане, пребывающие в Сарове, смогли поклониться святым мощам великого угодника Божия. Такого саровчане не видели за всю свою историю: очередь метра два-три шириной заканчивалась далеко за пределами монастыря. Два дня и две ночи непрерывно шел народ Божий в храм. Вот насколько оказалась велика любовь народа к преподобному Серафиму!

На освящение храма и на встречу мощей Преподобного спецпоездом приехало много гостей: патриархов, архиепископов, митрополитов, епископов, монахов, священников. В Саров прибыли представители Православных Церквей из сорока стран мира.

Духовенством была отслужена первая торжественная служба. Прикладывались к мощам в открытом виде – стеклышко было открыто. Многие свидетельствуют о том, что, прикладываясь к мощам, почувствовали: мощи горячие. Все это происходило в первый день пребывания в Сарове.

(Раб Божий Владимир)

Это было в августе 2003 года. Прошло несколько дней после освящения храма преподобного Серафима Саровского. Мы, работницы свечного ящика Татьяна М. и Зоя Дмитриевна П., по окончании службы пошли в храм Всех Святых. Когда мы вышли на крыльцо храма преподобного Серафима Саровского, Зоя Дмитриевна указала мне на небо. Подняв глаза, я увидела, что над колокольней слева направо протянулся огромный крест из облаков. Сначала я расстроилась, ведь говорят, что видеть крест – к терпению. А Зоя Дмитриевна мне говорит: «Смотри-ка, а под крестом батюшка Серафим за нас молится!» И действительно, у основания креста на облаках стоял преподобный Серафимушка и на коленочках молился за нас грешных. Он был настолько четко виден, что я могла рассмотреть черты его лица. Пока мы шли до колокольни, я все еще видела Преподобного, молящегося на небе. Потом он исчез. Увиденное очень потрясло нас. Все это еще раз доказывает, что батюшка Серафим до сих пор с нами, молится за нас, помогает нам.

(Работница свечного ящика Татьяна М.)

Об ожившей иконе преподобного Серафима Саровского, благословляющего послушание

Одному мужчине, постоянному прихожанину храма преподобного Серафима Саровского, было видение. Этот мужчина подошел однажды к большой киотной иконе Серафима Саровского и стал рассказывать Преподобному о своих нуждах, просить помощи и утешения. Ничего необычного не было. Мужчина торопился по своим делам, развернулся и хотел быстро уйти, но вдруг увидел: Преподобный оживает и смотрит на него, правая рука, покоившаяся у груди, начинает двигаться. И тут мужчина видит, что Преподобный его благословляет: опускает руку вниз, а от руки исходит поток снега, летящий стремительно в пол на место, где обычно стоят цветы в вазах. Там поток как бы разбивается на мелкие жемчужины, которые разлетаются по полу храма. Эффект был потрясающим. Блестящий полированный гранит пола и падающие на него жемчужины.

Мужчина сразу же забыл о делах, взял скребок и стал чистить воск, который падал с подсвечников и разносился ногами прихожан по всему полу. Так Преподобный призывает заботиться о чистоте и красоте своего храма. Как тут не удивиться и не умилиться заботе Преподобного. Ведь в Сарове прошла вся его подвижническая жизнь. И сама келлия, в которой он преставился, находится в этом храме.

Мужчина стал регулярно ходить рано утром на молебен, который служится перед этой иконой, и неожиданно для себя начал подпевать певчим. Его удивлению не было конца. Раньше он пытался петь, но ничего не получалось, хотя желание у него в душе всегда было. Преподобный продолжает раздавать свое благословение через икону. Молебен длится около часа. Времени достаточно, чтобы пообщаться с преподобным Серафимом и попросить у него благословения, не мешала бы только лень. Преподобный отче Серафиме, моли Бога о нас.

(Записано со слов прихожанина храма преподобного Серафима в 2004 году)

К 101-му юбилею канонизации Преподобного в Сарове восстанавливали часовню, которая была как раз напротив входа в храм преподобного Серафима. Под часовней покоились две могилы: преподобного Серафима и преподобного Марка-молчальника, местночтимого святого. Часовня была пристроена к алтарю Успенского собора. После разрушения собора и часовни там сделали сквер, посадили деревья, поставили скамейки. Археологи, ведущие раскопки, сначала копали не там, где стояла часовня. Чертежи, которые были у них на руках, оказались неточны.

Приехавшая из Дивеева монахиня Мария Савосина, уроженка Сарова, сразу сказала: «Копают не там». Она еще маленькой девочкой застала часовню и хорошо запомнила, что стояла она напротив паперти храма Преподобного. Дело пошло быстрее. Вскоре откопали и саму часовню, построили две опорные стены. Привезли и поставили крышу, покрыли ее жестью. Появились и мастера, сделавшие барабан над часовней, на который ставится небольшой куполок с крестом. Это было накануне праздника. Время поджимало. Уже стояли купол и крест, надо было все надежно приварить к барабану. Работали сварщики, летели искры, начальники стояли внизу на дороге и наблюдали за работами.

Это происходило в день с субботы на воскресенье. Взгляды начальства были устремлены вверх, когда вдруг на ясном вечернем небе появилось пушистое облако. Оно медленно подплыло к часовне. И тут все с изумлением увидели огромную икону преподобного Серафима. Преподобный сверху взирал на них. Стали собираться изумленные прохожие. Преподобный Серафим был по пояс в облаке, и его очень хорошо видели – до каждой черточки на лице. Затем изображение на глазах присутствующих стало меняться: преподобный Серафим стоял уже на камушке с воздетыми к небу руками, так, как его рисуют на иконах. Потом видение исчезло.

Прохожие разошлись, начальники разъехались. Осталась одна женщина – мастер сварщиков. Вот уже и сварщики спустились и ушли домой. Закончилась вечерняя служба, разошлись прихожане. Остались те, кто убирает храм. И только тогда эта женщина очнулась от изумления. Двери храма были открыты. Женщина вошла и рассказала о явлении батюшки Серафима с заметным волнением и восторгом: «Вы знаете, вы знаете, что сейчас было? Мы видели преподобного Серафима Саровского, он смотрел на нас...»

Так это явление стало известно. И здесь Преподобный позаботился о нашем всеобщем утешении. Дивны дела твои, преподобный отче Серафиме, моли Бога о нас.

(Работница свечного ящика храма преподобного Серафима Саровского)

Гости Сарова часто заходят в храм Преподобного посмотреть, помолиться, поставить свечи. Любят покупать себе на память в церковной лавке иконочки с изображением преподобного Серафима Саровского. Но особое место почитания в храме это сама келлия, восстановленная заново. Внутреннее убранство келлии как при жизни Преподобного. В ней преподобный Серафим провел многие годы в затворе, здесь же при выходе из затвора стал принимать православный люд. В этой келлии посетила преподобного Божия Матерь с двенадцатью девами, апостолом Иоанном Богословом и Иоанном Крестителем. Здесь Преподобный скончался и предал свою душу в руки Божии. Поэтому паломники с благоговением и большим интересом посещают келлию батюшки Серафима.

Вот что рассказала одна женщина. Сама она родилась и выросла в Сарове, но, выйдя замуж, уехала. Во многих местах России ей пришлось побывать и пожить. Сейчас она живет на Украине. И первым делом на новом месте жительства женщина посетила ближайший храм. Увидев там икону преподобного Серафима, долго и слезно молилась своему земляку. Не забывала она и Саров, навещая свою родную мать. Мама старела, и женщина стала чаще бывать в Сарове.

Как-то в один из недавних приездов в Саров вышла она на балкон и увидела преподобного Серафима. Он стоял возле засохшей липки и смотрел на нее. Радостное умиление охватило сердце женщины. Видение исчезло, а утешение осталось навсегда. Когда она весной 2004 года вновь приехала навестить свою маму, выйдя на балкон, вспомнила видение возле липки. Тут женщина возликовала: липка ожила! Засохшие почки раскрылись, из них торчали молодые нежные листочки. Дивны дела твои, преподобный отче Серафиме, моли Бога о нас.

(Записано в храме преподобного Серафима Саровского)

Когда принято было решение о воссоздании в Сарове часовни над могилами преподобного Серафима Саровского и преподобного Марка-молчальника, сотаинника Серафима, стали искать место нахождения часовни. Пригласили опытных археологов, уже участвовавших в подобных раскопках. Сняли грунт, насыпной чернозем, которым в свое время удобрили газоны и заодно засыпали обломки разрушенных саровских соборов (на месте соборов был разбит сквер). Потом стали откапывать остатки взорванного в 1951 году Успенского собора и часовни. Кучи битого кирпича, камни вперемешку с песком и остатками штукатурки и кладки.

Верующие мимо такого события пройти не могли. Многие брали себе на память кирпичики, остатки битых кафельных плиток, цветные стеклышки от часовни. Весь этот бой позже вывезли и безжалостно высыпали под будущую дорогу в районе аэродрома, но верующие и там нашли успенские кирпичики и набрали себе.

Одна женщина рассказывала, что после того как она принесла домой битых кирпичиков от Успенского собора, у нее в комнате вдруг изменилась атмосфера. Исчезли беспокойство и раздражение, в воздухе запахло Божественным миром. Многие годы и столетия эти кирпичики служили Богу и людям. Они насквозь пропитаны благодатью Божией, поэтому и ценятся верующими как вспомогательное средство в нуждах.

У одной старушки сын был пьющим, его преследовали беспокойство и бессонница. Мать положила ему под подушку успенский кирпичик, и с тех пор сын стал спать спокойно.

Случилось чудо и у рабы Божией Надежды. Она принесла кирпичики домой и положила их в трехлитровую кастрюлю, залив водой. Обмыла кирпичи, вынула и разложила на столе, чтобы обсохли. Выливать оставшуюся после мытья воду стало жалко. Надежда живет на первом этаже, рядом с подъездом под окном газон. Народ протоптал через газон тропинку, сокращая угол поворота к дороге. И вот какая-то неравнодушная душа среди лета посадила на тропинке куст пушистой облепихи метровой высоты, надеясь, что народ испугается колючек и перестанет топтать газон. Облепиха через месяц превратилась в голое деревце без единого листочка, даже веточки засохли. Кустик стоял безжизненный. Сухие веточки основательно поломали пешеходы, и кустик из грозного препятствия превратился в жалкий скорченный стволик.

Прошел месяц после праздника преподобного Серафима Саровского, сто первой годовщины его прославления. Надежда вспомнила про водичку, оставшуюся от мытья кирпичиков Успенского собора. Тут же пришла мысль и одновременно уверенность, что кустик оживет. Она вылила всю водичку под кустик, и на удивление всем он ожил. В течение двух недель кустик оперился молоденькими листочками, почти все обломанные веточки ожили. Для кустика в конце лета наступила весна. Когда пришли морозы, он не захотел расстаться со своими листочками. Так и стоит теперь с замерзшими листиками. Вода с кирпичной мутью оживила засохший облепиховый кустик. Недаром сама пыль в храме считается освященной.

(Раба Божия Надежда)

Я хочу рассказать о необыкновенном событии, которое мы наблюдали 30 июля 2003 года. Его нельзя не назвать чудесным явлением. Было около четырех часов дня, когда мы втроем – я, жена и наша дочь шли к храму Серафима Саровского. Посмотрев на небо, несказанно удивились. Над храмом распростер крылья огромный белоснежный ангел. Мы были настолько удивлены, что не могли вымолвить ни слова. В таком состоянии мы находились довольно долго. Так и стояли, пораженные этим чудом. Потом видение исчезло. Это случилось перед приездом президента, в день, когда Патриарх освящал этот храм.

(Семья Ватурковых, 20 апреля 2004 года)

В 1977 году мой сын закончил 10 классов и поехал поступать в Ригу в военное училище, но не поступил. В 1978 году он поехал поступать в институт в Москву и не поступил. В это время он работал на заводе токарем, а в 1979 году поступил в школу ДОСААФ учиться на шофера. Проходили вождение, в обед остановились, чтобы покушать. Поднялся вихрь. Сын вышел из машины и увидел старичка, сгорбленного, небольшого. Ветром с головы старичка сдуло шапочку, и она покатилась по земле. Сын поднял шапочку и поднес ему. Старичок его благословил. Сын растерялся, улыбается. Старичок говорит: «Ты не улыбайся, я посланник Бога». Сын тут же мне позвонил на работу и рассказал: «Мама, меня только что благословил батюшка Серафим». Это произошло в начале августа. Его тут же вызывают в военкомат и говорят, что есть разнарядка в Высшее военное инженерное артиллерийское училище, в Казань. Он поехал, поступил успешно и учился очень хорошо все пять лет. Направили служить под Киев, в город Белая Церковь. На службе получил орден. Сейчас майор запаса. Так и живет в прекрасном городе Белая Церковь в отличной трехкомнатной квартире.

А со мной вот что произошло. Я ушла на пенсию в 1990 году. В 1992 году осенью у нас открыли храм Всех Святых и меня позвали работать за свечной ящик. Проработала я там десять лет и стала очень уставать (здоровье с детства слабенькое), но все не хотелось расставаться с храмом. В дни празднования столетия канонизации преподобного Серафима Саровского мы стали работать по графику. В начале августа, после торжеств, я работала в храме батюшки Серафима. Вместе с одной работницей мы вышли из храма на трапезу. Я подняла глаза на небо и увидела над монастырем на облаке на коленочках батюшку Серафима. Говорю нашей работнице: «Таня, посмотри на небо, там батюшка наш Серафим». Не знаю, благословил ли меня батюшка на уход, но в сентябре я ушла в отпуск, а затем взяла благословение на уход у настоятеля храма Всех Святых и у игумена храма батюшки Серафима. Сейчас дома. Хожу по праздникам и по воскресеньям на службу в храм батюшки Серафима и все прошу у него прощения. Хожу молиться на Ближнюю пустыньку, на березе видела лик нашего батюшки Серафима и Божию Матерь, иногда вижу целый иконостас, а на Дальней пустыньке на березе видела батюшку, кормящего медведя.

(Петрова Зоя Дмитриевна, жительница Сарова)

В декабре 2003 года в мой дом пришла беда: очень сильно обгорел мой сын. Взяли его в больницу, положили в реанимацию, но ничего не делали, так как невозможно было подойти. Затем отправили его в Нижний Новгород. Пробыла я с ним неделю, и никаких улучшений. Думала, что он не встанет.

Пришла ко мне знакомая, дала из храма преподобного Серафима Саровского огарыши от свечей из его келлии и сказала мне, чтобы обводила больные места крестообразно с молитвой: «Преподобне отче наш Серафиме, моли Бога о нас».

Я сразу же поехала обратно в Нижний Новгород и сделала так. Первый раз обвела свечой в два часа дня, второй ночью, третий раз – утром. К обеду этого дня он стал ежиться. Я его спрашиваю: «Сережа, тебе больно?» Он мне отвечает: «Меня всего тянет». Я в этот момент подумала, что это чудеса творит преподобный Серафим. На третий день он встал и стал потихоньку ходить.

Я приехала домой и сразу же пошла в храм заказать молебен преподобному Серафиму Саровскому, чтобы помолились за него на литургии и на акафисте этому святому. Теперь сын дома, он инвалид, но чудом остался жив.

(Раба Божия Анна)

Это произошло где-то в начале мая 2004 года. Я собиралась в храм на вечернюю службу. Перед выходом из дома решила поправить фитилек в лампадке, взялась за поплавок, а он неожиданно оказался очень горячим. На пальце сразу появилась белая полоска ожога. Лечить ожог уже не было времени, так как опаздывала на автобус.

В храме боль не давала сосредоточиться, а нужно было петь. Тут мой взгляд упал на икону святого Марка-молчальника в иконостасе, у которого я стояла на клиросе. Больной палец девать было некуда, и я машинально прижала его к иконе святого. Боль отступила, и я тут же забыла о ней. Опомнилась, когда читали Псалтирь. Певцы тогда отдыхают. Посмотрела на палец, а от ожога остался только красный след, и боли не было.

(Наталья, певчая храма преподобного Серафима Саровского)

Это было в ночь на 1 августа 2004 года. Я проснулась ночью, встала, перекрестилась, помолилась, и меня потянуло к окну. Вижу, идут люди. Думаю: «Странно, откуда же люди идут и куда идут, непонятно...» Я живу в доме рядом с поликлиникой по улице Зернова. Смотрю в окно пристально, хочу рассмотреть как следует. Вижу, идут рядами монахи в клобуках и мантиях, как солдаты, и много их, человек сорок. Опять думаю: «У нас же в Сарове нет столько монахов. Приехали, наверное, на праздник к преподобному Серафиму и город посмотреть. Все удивляюсь и гадаю: «Откуда, куда и зачем?» Минут пять я стояла и смотрела, как шли они в сторону стадиона. Потом как бы моргнула, а их нет. «Значит, прошли, пошли своей дорогой», – подумала я. Такое дивное и чудное явление показал мне Господь! Поживем, увидим, что будет дальше.

(Валентина, работница свечного ящика храма преподобного Серафима Саровского)

Незабываемое, чудесное событие случилось на Пасху 2003 года в Сарове. Договорилась я с двумя подругами прийти на пасхальную службу к 12 часам ночи, на крестный ход и помолиться до конца литургии. Олеся приготовила большую корзину с крашеными яйцами, куличами, творожной пасхой для освящения. Корзина была такая тяжелая, что пришлось нести вдвоем, попеременно.

Когда подходили, поняли, что опоздали. Крестный ход из храма Всех Святых уже выходил из-под колокольни на Монастырскую площадь. Впереди хоругви, иконы, пели певчие, дальше отец Владимир и прихожане, а мы стояли и смотрели, как крестный ход движется к нам. На площади, кроме нас троих, никого не было. Олеся спешила пристроиться к клиросным певчим, забыв обо всем. Мы обратили внимание, что между идущими крестным ходом мерцают огоньки, напоминающие свет от свечи, только почему-то не желтый, а голубой. Хотя была ночь, мы ясно видели, что свечи несли немногие. Журналистов и фотографов вокруг не было, то есть это не могли быть вспышки от кинокамер или фотоаппаратов. Свет без источника света был перед человеком на уровне груди, округлой формы с мягким контуром, голубого цвета. Но имел его или как будто нес не каждый, а через одного или двух. У некоторых людей он то зажигался, то мягко пропадал, будто живой.

Я понимала в тот момент, что это необычное явление, что мы присутствуем при схождении Благодатного Огня, как это можно наблюдать каждый год в Иерусалиме на Пасхальном богослужении. В те минуты на душе были тихая радость, ликование и торжественное спокойствие.

Обошли вокруг Монастырской площади с пением: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав». Под сводами колокольни Лена спрашивает нас: «А что это были за огоньки необычные?» И мы с Олесей начали ей объяснять, что это чудесное явление – Благодатный Огонь, и так бывает на Пасху.

Далее крестный ход разъединился. Часть прихожан направилась в храм Всех Святых, а мы с другими людьми в храм Иоанна Предтечи. Началось праздничное богослужение. Мы с Олесей пели на клиросе, а Лена молилась в храме. Ощущение мира, радости и ликования не покидало нас до самого конца.

(Раба Божия Надежда)

В зимнее время в 2002 году, когда стали подвозить купола и кресты для установки, в храме преподобного Серафима Саровского шла реставрация. В момент освящения крестов верующие всегда приходили к храму: церковный хор, священство народу было много. Владыка Георгий все освящал, а затем люди прикладывались к освященным крестам.

Рядом с храмом стоял большой подъемный кран на рельсах. Кресты поднимали на специальных стропильных лентах. Строители ставили купола на свои места и приваривали сваркой.

Стали поднимать большой крест на центральный купол. Кто-то зашел в храм и сказал: «Крест поднимают, я приложился». «Ну, брат, тебе повезло», – простонали в ответ, и сразу же строители, работающие на реставрации внутри храма, вышли на улицу. Крест медленно плыл по воздуху, подвешенный к крюкам подъемного крана. Поднялся небольшой ветерок, но это было не страшно.

Как хотелось приложиться к кресту, и не успели: «Преподобный Серафиме, прости нас за нерадение». Над куполом на лесах был человек, который принимал крест. И вот когда он поставил его на место, то по причине, нам неизвестной, произошло какое-то несовпадение. Тогда к великой радости храмовых рабочих крест спустили вниз. Он немного не доставал до земли и висел в воздухе. Все опоздавшие подошли и приложились ко кресту. За это время рабочий на куполе устранил помеху, крест подняли и установили. На этот раз все прошло удачно. Несмотря на сумерки, крест блистал. Спустя больше полувека Крест Христов занял свое законное место под небесами. Для нас было радостно, что преподобный Серафим позаботился о нас, сотворив чудо.

(Воспоминание одного из рабочих)

Была осень, и, конечно, строители прилагали все силы, чтобы покрыть купол к зиме, до снега. Работа у строителей шла хорошо, но холода быстро надвигались. Так как купол круглый, то работать по снегу было бы скользко и опасно. Мы, прихожане, переживали за строителей и, когда шли мимо или ехали на автобусе, просили Божией помощи.

С того момента, как начали крыть купол, Геннадий Семенович, заслуженный пенсионер, всю свою жизнь проработавший в школе, каждый день приходил посмотреть, насколько продвинулась кровля на куполе. Храм расположен под горой, поэтому сверху все хорошо видно. Иногда он приходил со своей супругой и подолгу простаивал, наблюдая за работой, молился. Геннадий Семенович со своим семейством видел ангела над храмом преподобного Серафима Саровского в день его освящения.

Во время одной из таких прогулок заговорили о надвигающейся зиме: «Наверное, не успеют покрыть купол, снегом завалит, как ты думаешь, Геннадий Семенович?» – «Наш батюшка Серафим не допустит, снега не будет, вот увидишь».

Так оно и вышло. На Покров Божией Матери снега выпало немного, и он вскоре растаял. Погода стояла прохладная, но сухая.

Строителям даже удалось покрасить большую часть купола зеленым цветом, и только макушка осталась до весны недокрашенной. Снег пошел через час после того, как жестянщики полностью закрыли купол оцинкованной кровлей.

Так вот по молитвам преподобного Серафима Господь оказал нам милость, отодвинув снежный покров на целый месяц.

(Сергий, прихожанин храма преподобного Серафима Саровского в Сарове)

* * *

Ныне исполняется пророчество преподобного Серафима Саровского: «Среди лета запоют Пасху». Он вновь обращается к каждому из нас словами своего обычного приветствия: «Радость моя! Христос воскресе!», призывая наш народ возвратиться к жизни по евангельским заповедям, жизни, исполненной благодати Святого Духа и пасхальной радости.

Сегодня Господь по молитвам Своего угодника являет нам зримое чудо духовного воз-рождения. Вновь входя под своды восстанов-ленного храма на месте келлии преподобного, Церковь верует, что ныне воссоздается преемство русского духа, преемство нашей истории, трагически преломленной в ХХ веке.

Алексий II

Патриарх Московский и всея Руси