Соблазн комфорта

Один из постоянных упреков, которые люди высказывают в отношении Православной Церкви, – это упрек, что православие некомфортно. Оно, если использовать современный оборот, не выглядит клиентоориентированным.

Когда вы приходите в ресторан (особенно если это дорогой ресторан), вы видите, как всё продумано для того, чтобы обеспечить посетителям максимальный комфорт, уют и всяческое удобство. Когда вы приходите в кинотеатр, вас ожидают мягкие, удобные кресла, специально сделанные таким образом, чтобы вы чувствовали себя как можно более комфортно, а кафе рядом с кинозалом тут же предлагает вам разнообразные лакомства и напитки, которые должны сделать ваш визит более приятным.

Некоторые христианские общины пытаются следовать тем же путем: они стараются сделать так, чтобы богослужение было максимально комфортным, физически и психологически. Чтобы вы сидели в мягком кресле и подпевали каким-нибудь веселым и легким мелодиям, вроде тех, которые звучат из приемника в автомобиле, – только с христианскими текстами.

Православие, однако, занимает противоположную позицию: входя в храм, вы как будто оказываетесь где-то в прошлых веках. Никаких мягких кресел, есть очень немного скамеек, и на них, как правило, сидят только люди очень пожилые или больные.

Долгие богослужения со строгими и совершенно не развлекательными песнопениями, понимание которых требует определенных усилий, ежедневные молитвы, посты – так что благочестивый православный христианин воздерживается от мясной и молочной пищи примерно половину дней в году.

Многие ставят недоуменный вопрос: почему Церковь не повернется, наконец, лицом к потребителю? Не помогло бы ей привлечь потенциальных прихожан, если бы хотя бы поставить в храме мягкие кресла, как в кинотеатре?

Что же, вопрос о комфорте действительно разделяет Церковь и внешних, потому что мы живем в мире, где комфорт – это само собой разумеющаяся ценность. Поставщики товаров и услуг состязаются в том, чтобы предложить покупателям максимальный уровень комфорта, дать вам возможность экономить усилия и напрягаться как можно меньше.

Вам принесут любую еду, которую вы закажете, так чтобы вам не просто не нужно было ее готовить – но даже и идти в харчевню своими ногами. Поставщики мебели привезут вам кресла и диваны, которые сделаны так, чтобы обволакивать ваше тело с наибольшим удобством. Комфорт – это почти что требование вежливости.

У поставщика, который не думает постоянно о вашем комфорте, нет шансов пробиться на рынке. Более того, люди склонны путать комфорт и счастье. Реклама за рекламой предлагает образ счастья как чего-то вроде лежания на песчаном пляже у теплого моря в максимальном покое и неге, когда ничто вас не беспокоит, ничто не требует внимания, жизнь не ставит перед вами никаких задач, а все возможные удовольствия находятся на расстоянии вытянутой руки – если вам, конечно, не лень ее протянуть.

Отказ предоставлять наивысший возможный уровень комфорта выглядит почти как оскорбление – и грубое нарушение прав потребителей. И вот Церковь не только не предлагает комфортного окружения – она предлагает практики, связанные с намеренным отказом от комфорта. Здесь между Церковью и современным человеком возникает непонимание, которое стоит подробно рассмотреть. И мы начнем с простого здравого смысла: комфорт и счастье – это совсем не одно и то же. Более того, комфорт может незаметно, но эффективно сделать вас несчастным.

Недавно моя жена в очереди к врачу разговорилась с милой интеллигентной женщиной, которая рассказала о том, что у нее двое детей – дочь за тридцать и сын под сорок, – причем они до сих пор живут с ними, родителями, так и не создали собственных семей и не обзавелись своим жильём.

Это кажется странным – они вполне здоровые люди, и то, что они до сих пор находятся в родительском гнезде, выглядит как-то неестественно. Но в наши дни это всё более распространённое явление, причем во всех развитых странах. В Японии люди, которые избегают работы, учебы и социальной жизни вообще, сидя у себя в комнате и погрузившись в виртуальный мир, называются «хикикомори». В Италии выросшие дети, которые продолжают находиться под опекой родителей, называются «бамбоччино». В англоязычном мире используется аббревиатура «NEET (Not in Employment, Education or Training) – «не работают и не учатся».

Что мешает взрослым людям зажить своей жизнью? Комфорт родительского дома, который не хочется покидать. Ведь во внешнем мире их неизбежно будут ожидать неудачи, трудности, эмоциональные и физические нагрузки. А чтобы создать семью, нужно идти на риск доверия другому человеку и на неизбежный и трудный пересмотр своих привычек, когда люди учатся жить под одной крышей.

Конечно, еще не так давно вести такой образ жизни было физически невозможно – человек должен был работать, чтобы прокормиться. В более бедной среде это невозможно и сейчас. Такое «прирастание к кровати» – результат роста комфорта и в значительной степени доступности компьютеров и интернета, когда любые развлечения доступны из дома, причем очень дешево. Мы все стремимся избегать лишних усилий – и, уж точно, лишних страданий.

В каких-то условиях это было хорошей стратегией. Европейцы часто считали аборигенов невероятными лентяями, потому что те при первой возможности укладывались отдыхать. Но это не было именно ленью – это было инстинктивным желанием экономить калории в мире, где с едой было довольно скудно.

В наши дни мы скорее переедаем, чем голодаем, а привычка экономить усилия никуда не делась. Зачем вылезать из кровати, когда можно и не вылезать? Смартфон доставит все мыслимые развлечения прямо в ладонь – так что можно предаваться тому, что в наши дни называют словечком «бедроттинг», буквально «гниение в кровати».

Нам легко порицать таких людей – но посмотрим правде в глаза. Если бы нам предоставили комнату с компьютером и интернетом, плюс трехразовое питание, как долго мы бы сопротивлялись искушению сидеть в своей комнате и бездельничать? Обычно нас поднимает с кровати суровая необходимость зарабатывать на жизнь и кормить свои семьи. Без этого нам было бы очень легко утонуть в болоте полного комфорта.

Нельзя сказать, что это совсем новое явление. В знаменитом романе Ивана Гончарова «Обломов» описана жизнь помещика Ильи Ильича Обломова, который вместе со своим верным слугой Захаром живёт в Петербурге, на Гороховой улице. Илья Ильич редко поднимается с дивана. Он не занимается никакой деятельностью, не выходит в свет; лишь предаётся мыслям о том, как надо жить, и мечтам об уютной безмятежной жизни в родном имении Обломовка.

Никакие беды (упадок хозяйства, угрозы выселения из квартиры) не могут сдвинуть его с места. Правда, в XIX веке мало кто мог позволить себе такой образ жизни – в наши дни рост общего достатка сделал его вполне доступным. Однако такое «гниение в кровати» медленно и незаметно лишает человека жизни: десятилетия спустя он может пробудиться и обнаружить, что его жизнь прошла впустую.

У бельгийского поэта Эмиля Верхарна есть стихотворение «Меч», в котором он оплакивает такую участь:

«С насмешкой над моей гордынею бесплодной

Мне некто предсказал, державший меч в руке:

Ничтожество с душой пустою и холодной,

Ты будешь прошлое оплакивать в тоске.

В тебе прокиснет кровь твоих отцов и дедов,

Стать сильным, как они, тебе не суждено;

На жизнь, ее скорбей и счастья не изведав,

Ты будешь, как больной, смотреть через окно.

И кожа ссохнется, и мышцы ослабеют,

И скука въестся в плоть, желания губя,

И в черепе твоем мечты окостенеют,

И ужас из зеркал посмотрит на тебя.

Себя преодолеть! Когда б ты мог! Но, ленью

Расслаблен, стариком ты станешь с юных лет;

Чужое и свое, двойное утомленье

Нальет свинцом твой мозг и размягчит скелет...»

«Максимальный комфорт», который так любит обещать реклама, оборачивается потерянными годами и мучительной горечью, когда уже ничего нельзя изменить. Так странно устроен падший человек – нас тянет к тому, что обеспечит нам гниение, а не рост. Но комфорт коварен еще в нескольких отношениях. Он делает нас менее, а не более довольными жизнью и, в конечном итоге, бесплодными и несчастными.

Ещё одна особенность комфорта – он делает вас уязвимым. Иронично, но избыток комфорта делает вас, во-первых, мучительно зависящим от него, во-вторых – неспособным его оценить, в-третьих – всё более требовательным и недовольным.

Как остроумно заметил Джордж Бернард Шоу: «В жизни есть две трагедии. Одна – не получить того, что вы хотели. Вторая – получить это».

Человек может думать, что, скажем, новая модель модного гаджета сделает его счастливым. Не так давно люди стояли в огромных очередях и переплачивали, чтобы только первыми добраться до последней модели айфона. Но пройдет не так много времени, и эта модель перестанет быть новой. Очарование рассеется, последний крик моды окажется никому не нужным старьем. Это верно и в отношении многого другого. Удовольствия, которые кажутся невероятно желанными, когда их нет, быстро приедаются, когда они доступны.

Люди мечтают стать богатыми и знаменитыми, чтобы получить наивысший уровень комфорта, который можно купить за деньги, а потом оказывается, что этот уровень ничуть не мешает им спиваться и вообще быть глубоко несчастными.

Многие мыслители и религиозные лидеры, в том числе за пределами христианского мира, обратили внимание на эту особенность человеческой психологии. Жажду комфорта и удовольствий невозможно насытить. Чем более вы удовлетворяете ваши желания, тем больше они растут. Ненасытимость идет рука об руку с неудовлетворенностью.

В романе античного автора Петрония Арбитра «Сатирикон» разбогатевший вольноотпущенник (бывший раб) Тримальхион тратит свои богатства на то, чтобы обеспечивать себя (а заодно своих друзей и прихлебателей) всеми возможными удовольствиями. Он ест причудливые и страшно дорогие блюда, а потом искусственно вызывает рвоту, чтобы освободить желудок для новых лакомств. Совершенно утомившись всеми видами разврата, он предается жутковатым и болезненным извращениям, чтобы хоть как-то пробудить свою уже угасшую от пресыщения похоть.

Счастлив ли он? Приносит ли жизнь ему радость? Едва ли. Простой человек, проголодавшийся от тяжелой работы, получает от самого простого обеда гораздо больше удовольствия, чем Тримальхион от всех своих пиров. Хуже того, человек быстро привыкает к жизни «повышенной комфортности», и откат к прежнему уровню кажется невыносимым.

В романе Жоржа Сименона «Мегрэ путешествует» комиссар Мегрэ в ходе расследования убийства миллионера погружается в замкнутый и непонятный для него мир сверхбогатых людей. Впервые он чувствует себя неуверенно: ему непривычна это среда, где люди живут по своим правилам, в роскошных отелях и банках, не замечая остального мира. И он понимает – для любого из них потерять эту роскошь и жить как все остальные настолько невыносимо, что это – достаточный мотив для убийства.

Как написано в романе: «Его открытие можно было коротко сформулировать так: эти люди – он имел в виду клиентов „Георга Пятого”, Монте-Карло, Лозанны: Уордов, ван Меленое, графинь Пальмиери – в общем, всех тех, кто ведет этот образ жизни, – так вот, разве эти люди не будут чувствовать себя потерявшимися, беззащитными, как будто безоружными и голыми, бессильными, неловкими и хрупкими, как младенцы, если их вдруг погрузить в обычную жизнь? Могли бы они, толкаясь, влезть в вагон метро, найти нужный поезд в железнодорожном расписании, спросить билет в кассе, нести чемодан? С того момента, как они выходят из своего номера, до момента, когда вселяются в такой же номер в Нью-Йорке, Лондоне или Лозанне, им не нужно заботиться о своем багаже: он переходит из рук в руки как будто без ведома хозяина, и тот находит свои вещи на месте в ящиках мебели. И сами эти люди тоже переходят из рук в руки...».

Кажется, жизнь, когда все твои желания предугадывает вышколенная прислуга, обо всех твоих нуждах заботятся и вообще ты окружен максимальным уровнем комфорта, выглядит привлекательно. Беда в том, что, когда тебя все время носят на руках, ты утрачиваешь способность ходить. И чем больше тебя носят, тем меньше ты этим доволен – могли бы носить и покомфортнее.

Со временем (причём небольшим) роскошь начинает восприниматься уже не как роскошь, а как необходимость, причём это верно не только для сверхбогатых людей, а для всех нас. Еще позавчера мы отлично обходились без этого, вчера успели привыкнуть, сегодня мы уже недовольны, а если завтра лишить нас этого – будем задыхаться.

Заметьте, как легко впасть в раздражение из-за мелкой технической заминки: например, программа в смартфоне работает не так, как нам надо, интернет не подключается достаточно быстро. В Сети легко прочитать, как люди негодуют на несчастных разработчиков и поносят их злыми словами из-за того, что лишились мелкого удобства, о котором некоторое время назад и не слышали.

Излишек комфорта быстро понижает нашу способность переносить дискомфорт. То, что в другое время мы бы и не заметили, превращается в источник боли и раздражения. Недостаточно хорошо приготовленный или с опозданием поданный ужин; задержка услуги на десять минут; необходимость сделать пару лишних телодвижений или даже лишний клик мышкой – всё это начинает «доводить».

Так возникает парадоксальная ситуация, когда человек, окруженный высоким уровнем комфорта, на самом деле гораздо более несчастен, раздражен и удручён, чем человек этого комфорта лишённый.

Бедные крестьяне где-то в стране третьего мира, могут без конца шутить и смеяться, жители благоустроенного современного мегаполиса – быть подавлены и унылы. Причем это уныние побуждает человека искать, чем бы себя утешить: в лучшем случае шоколадкой, в худшем – банкой пива, что вредит здоровью и только усиливает уныние.

Поэтому способность сознательно отказываться от чрезмерного комфорта, трудиться, переносить определенные лишения – это отнюдь не бессмысленное самоистязание, а то, что не дает нам сделаться ленивыми, изнеженными, уязвимыми, и, в силу всего этого – несчастными.

Практика православных постов не является по своему главному предназначению психологической или оздоровительной – мы постимся, чтобы почтить Бога, а не чтобы поправить телесное здоровье. Но у нее есть важный побочный оздоровительный эффект. И физически, и психологически воздержание приносит нам пользу. Более того, способность к воздержанию – это один из самых важных навыков в жизни.

Одним из самых известных экспериментов в истории психологии был так называемый «Зефирный эксперимент». Его проводил в конце 1960-х психолог Уолтер Мишел, работавший в Стэнфордском университете.

Ребёнка четырех-пяти лет приводили в пустую комнату, где стоял стол. На столе – тарелка с одним зефиром. Экспериментатор говорил ребёнку примерно следующее: «Я сейчас выйду. Ты можешь съесть этот зефир прямо сейчас. Но если ты дождёшься моего возвращения, то получишь второй зефир. Ты получишь две сладости вместо одной». После этого взрослый покидал комнату. Никаких других инструкций не давалось. Ребёнок оставался наедине с зефиром и своим желанием.

Это было нелегким испытанием – те, кто в детстве любил зефир (и видели его очень редко), поймут, насколько это сурово. Некоторые дети съедали зефир мгновенно, как только закрывалась дверь. Другие мучились, отворачивались, закрывали глаза, пели песенки, начинали ковырять зефир пальцем, откусывали крошечный кусочек – и в итоге срывались и съедали его до возвращения взрослого.

Третьи выдерживали все 15–20 минут до возвращения экспериментатора и получали заслуженный второй зефир. Уолтер Мишел проследил судьбу детей на протяжении десятилетий и обнаружил поразительную вещь. Дети, которые смогли дождаться второго зефира, к подростковому возрасту демонстрировали более высокую успеваемость, лучшую концентрацию внимания, более развитые социальные навыки, бóльшую устойчивость к стрессу и разочарованиям, реже страдали ожирением и зависимостями.

Дети, съевшие зефир сразу, оказались гораздо менее успешными. Они чаще имели проблемы с самоконтролем; хуже справлялись с долгосрочными задачами; были более склонны к импульсивным решениям и зависимостям. Мишел пришел к выводу, что способность откладывать удовлетворение наших желаний – это важнейший навык, определяющий нашу дальнейшую жизнь. Как сказал сам психолог: «Дети, которые смогли ждать, выросли в людей, способных достигать целей. Дети, которые не смогли, – в людей, которые остались рабами своих импульсов».

Беда в том, что культ комфорта и немедленного удовольствия, которым пронизан современный мир, этот навык убивает. В детстве большинству из нас приходилось ждать, пока приготовят обед. Сейчас индустрия быстрого питания предлагает нам высококалорийную и острую пищу буквально на каждом углу.

И дело не только в том, что мы из-за этого переедаем и набираем лишний вес – но и в том, что это разрушает способность откладывать удовлетворение и терпеливо сносить дискомфорт. А это подрывает способность к терпению вообще.

Чтобы чего-то добиться – например, выучить иностранный язык или освоить новую профессию, – нужно прилагать усилия, не получая немедленного вознаграждения. Учеба, а нередко и работа, может быть утомительным и скучным делом. Способность терпеливо преодолевать трудности, отказываясь от того, чтобы «утешиться» вредной едой или выпивкой – это необходимый навык, который очень трудно сохранить в современном мире, где множество поставщиков состязаются за то, чтобы удовлетворить любую нашу потребность немедленно. Мы привыкаем к тому, что малейший дискомфорт должен быть устранён сию секунду, всякое желание удовлетворено, как только мы его осознаем.

И эта привычка становится духовной и психологической инвалидностью. Она очень сильно портит наше и физическое, и психологическое, и духовное здоровье. Поэтому Церковь, научая нас воздержанию, приносит нам огромную пользу не только в вечной перспективе, но и здесь, на земле. Как писал святой апостол Павел: «Все подвижники воздерживаются от всего: те для получения венца тленного, а мы – нетленного» (1Кор. 9:25). Христианский аскетизм, способность отказываться от немедленного удовлетворения своих желаний – это не бессмысленное самоистязание, как это видят противники веры. Это необходимый путь к счастливой и плодотворной жизни.

Такой аскетизм исходит из очевидного опыта: наши желания находятся в большом беспорядке, и если мы будем слепо им следовать, они сделают нас как дурными, так и несчастными людьми. Как того же Тримальхиона – или, говоря о современности, посетителей «острова Эпштейна».

Есть, однако, еще область, в которой современный человек часто оказывается в противофазе с православием. Речь идет о психологическом комфорте. Наше время придает огромное значение не только физическому, но и душевному комфорту, отсутствию эмоциональной боли и негативных эмоций. Множество средств – от психологических методик до таблеток – разработано для того, чтобы избавить человека от этого внутреннего, эмоционального дискомфорта.

Люди стремятся избавиться от всего, что напоминает тревогу, раскаяние или чувство личного провала и несостоятельности. И здесь несогласие между православием и мирскими взглядами на то, как человек должен мыслить о себе, особенно бросается в глаза. Наиболее частый упрёк, который мне доводилось читать, в адрес Церкви от приверженцев «нерелигиозной духовности», состоит в том, что православие «негативно». Оно говорит о грехе (как о конкретных грехах, так и о падшем состоянии человека в целом), о необходимости покаяния и исследования своей совести на предмет того, где я заблудился и что сделал не так. Оно говорит о том, что не все духи добрые, а наша загробная участь не обязательно будет чудесной – это зависит от решений, которые мы принимаем в ходе нашего земного пути.

Покаяние – признание себя грешником, который нуждается в спасении, и исповедание конкретных грехов – кажется многим современным людям образцом «негативности». Оплакивать свои грехи – это как-то не «позитивно».

Что же, нам стоит поговорить о том, что поверхностная «позитивность» приводит к унынию, а признание реальности нашего греха оборачивается радостью и надеждой.

Православие исполнено бесконечной радостью познания Бога, Который является Первоисточником всякого добра, истины и красоты, бесконечного ликования о Нём и Его спасительных деяниях в Господе нашем Иисусе Христе.

Но оно не обходит стороной неизбежно возникающий вопрос: как так получилось, что, будучи сотворены преблагим Богом из любви и для вечной радости, мы враждуем, страдаем и умираем. Если вы сообщаете беспризорнику, что на самом деле он – царский сын, вы не можете уйти от его вопроса: «Как же я оказался на улице?».

И ответ, который дает Церковь, – в результате катастрофы греха. Прародительского греха, негативные последствия которого распространились на всех нас и которые мы усугубляем своими личными грехами. Мы злоупотребили своей свободной волей, совершили катастрофически неправильный выбор, ушли от Бога в «далекую страну». Мы должны вернуться к Нему в покаянии и вере, чтобы вновь обрести ту жизнь вечную и блаженную, для которой были созданы.

Поэтому то, что в православии его критики называют «негативным», есть отражение его «позитивности», если употребить здесь такое слово. Сознание греха и необходимости покаяния – неизбежная оборотная сторона сознания благости Бога, сотворившего нас для вечной жизни.

Благая весть о том, что нас любят и ждут в доме Небесного Отца, предполагает признание, что сейчас мы не дома. Вера в то, что мы созданы для вечной любви, радости и небесной славы, предполагает сознание того, что наше нынешнее состояние (и, очень часто, наше поведение) глубоко ненормально.

Покаяние – в греческом тексте Нового Завета «метанойя» – это буквально «перемена ума». Мы пересматриваем всю нашу жизнь и наши поступки в свете открывшейся нам реальности Бога, Который сотворил нас из любви и для вечной жизни и Который, когда мы отпали от Него в грех, искупил нас во Христе. Это определенно означает, что мы оцениваем некоторые наши прежние убеждения, слова и поступки «негативно» – мы заблуждались, а теперь поняли, что были неправы. Мы поступали плохо, а теперь признаём, что так делать не следовало. Мы также понимаем, что некоторые наши упорные склонности («страсти») совершенно несообразны нашему подлинному благу и предназначению, и нам следует бороться с ними.

Обратившись к Свету, мы отвергаем «бесплодные дела тьмы» (Еф.5:11). Мы понимаем, что от некоторых вещей надо удаляться. Это очень далеко от популярной в наши дни «позитивности», которая избегает говорить о грехе или заблуждении, чтобы не вызвать ни у кого психологического дискомфорта. Однако стремление к душевному комфорту легко превращается в очень опасную и губительную вещь, причем это вполне заметно уже здесь, на земле.

Чуть раньше мы говорили о том, что способность к воздержанию, к перенесению физического дискомфорта – очень важный навык, необходимый для свободной, достойной и плодотворной жизни. Есть еще один столь же важный навык – способность признавать свои грехи и ошибки.

Признавать их болезненно, особенно поначалу, когда мы еще к этому не привыкли. Как было известно еще отцам Церкви – и подтверждается современными психологами, – люди часто бывают готовы на огромные жертвы, лишь бы не признавать своих ошибок – даже перед самими собой. Одни плохие решения ведут за собой другие, потому что человеку бывает трудно признать, что он ошибся с самого начала.

Есть полушутливая история про даму, которая купила синюю брошку, потом к ней синюю сумочку, потом – синее платье, потом – синий автомобиль и синий дом, потому что не могла признаться себе, что ей не идет синий цвет и решение купить брошку было пустой тратой денег.

Так бывает со всеми нами: вместо того, чтобы признать «я совершил ошибку, бывает», мы начинаем вкладывать в эту ошибку всё больше и больше, идти по пути, который она для нас определила. Человек может, не задумываясь, сделать какой-то мимолетный комментарий в сетевой дискуссии, а потом яростно настаивать на этой почти случайно занятой позиции, потому что он не может признать, что совершил мелкую ошибку.

Техники манипуляции, которые используются политиками, недобросовестными продавцами и лидерами культов, вовсю эксплуатируют это человеческое нежелание признавать свои ошибки. Нам бывает мучительно признать, что мы сделали глупость, дали себя обмануть и использовать, сплоховали. Мы обычно склонны настаивать на своих решениях, просто потому, что они – наши. Даже если они оказались явно неудачными. Причем – как это ни покажется странным – болезненные последствия неправильного выбора обычно вовсе не заставляют человека образумиться. Напротив, чем больше человек потерял, тем труднее ему признать, что он ошибся. На этом работают, например, различные «тренинги личностного роста» вроде «лайфспринг», где люди оставляют все свои сбережения и влезают в немалые долги. Если человек потратил пятьдесят тысяч, психологически ему гораздо легче потратить еще сто тысяч, чем признать, что первые пятьдесят он потратил зря.

Культы, где адептов обирают и эксплуатируют, во многом строятся на том же страхе психологического дискомфорта. Человек вложился, он потратил свое время, силы, ресурсы, он поссорился с родными и друзьями, терпел различные обиды и нападки, пока ходил по улицам, собирая пожертвования для культа или проповедуя его учение, – и после всего этого ему невыносимо признать, что всё это было зря, его жестоко обманули и цинично использовали.

Отсюда и возникает ситуация, которая кажется не-культистам непостижимо странной – когда самые ясные доводы рассудка, самая несомненная информация, разоблачающая культ, не могут проникнуть в сознание человека. Дело не в том, что человека «зомбировали» при помощи каких-то зловещих технологий. Дело в том, что душевная боль, которую вызывает у него сама мысль, что он доверял, трудился и страдал зря, оказывается слишком невыносимой. Как писал Марк Твен: «Гораздо легче одурачить людей, чем убедить их, что они одурачены».

Похожая ситуация возникает и с пламенными адептами политических движений – никакой объём разоблачений и никакие очевидные факты не могут разрушить преданность человека, который вложился, и связал свое чувство смысла, надежды и достоинства именно с этим движением. Мучительный психологический дискомфорт заставляет человека и дальше тратить свою жизнь на очевидное заблуждение.

Да и в менее драматических ситуациях стремление к психологическому комфорту порождает такое известное когнитивное искажение, как склонность к подтверждению своей точки зрения. Мы все склонны неосознанно фильтровать информацию: то, что подтверждает наши уже сложившиеся убеждения и, таким образом, нашу правоту, будет сразу бросаться нам в глаза. А вот то, что ставит наши взгляды под вопрос, – скользить мимо сознания. Мы сразу заметим, как прекрасно обоснована позиция тех, кто с нами согласен, и какие они славные, добрые, даже внешне привлекательные люди. А вот оппоненты, сразу видно, люди глуповатые, либо морально сомнительные, либо и вовсе подкуплены силами мирового зла. Чтобы ознакомиться с чужой точкой зрения объективно, без раздражения и гнева, нужно сознательное (и немалое) усилие. И оно предполагает готовность отказаться от психологического комфорта.

Сторонники «научного атеизма», охотно согласившись с тем, что религиозные культы опираются на когнитивные искажения и бегство людей от неприятной истины, предложат свое мировоззрение в качестве лекарства. Увы, это не работает. Некоторые идеологические культы были яростно атеистическими, а в наши дни ведущие идеологи атеизма демонстрируют весьма характерное избегание дискуссии. Известный атеистический публицист Кристофер Хитченс писал: «Я полагаю, что с религией надо обращаться с насмешкой, ненавистью и презрением, и я требую этого права». То же самое говорит и другое светило атеизма, Ричард Докинз: «Издевайтесь над ними! Насмехайтесь над ними! Публично! С презрением!».

Перейти от ненависти и насмешек к рассмотрению аргументов по существу – значит пойти на слишком тяжелый эмоциональный дискомфорт, перестать считать свою правоту абсолютной и не подлежащей обсуждению.

Люди часто занимаются самообманом (и взаимным обманом) для того, чтобы сохранить благоприятный образ самих себя. Мы, как правило, хотим видеть себя мудрыми, компетентными, достойными уважения, нравственно правыми, а признание своих ошибок и грехов разрушает этот образ.

Чтобы жить, человеку нужно видеть себя, в определённом смысле, достойным жизни – и когда человек строит свое сознание личной ценности и достоинства на своих достижениях, ему страшно поставить их под вопрос. К самообману и самооправданию могут быть склонны и верующие, и атеисты, и все люди вообще – однако православная традиция снабжает нас важными средствами для того, чтобы этого избежать.

Христиане научены с самого начала, что все мы – ограниченные и слабые люди, склонные грешить и ошибаться. Мирских людей часто огорчает в православных молитвах постоянное напоминание о том, что человек вообще (и ты особенно) – существо, постоянно спотыкающееся и падающее, нуждающееся в милости и прощении. Но именно это позволяет относительно легко признавать свои косяки.

Признание ошибки, даже серьезного нравственного провала, – не катастрофа, которая обрушивает все представления человека о себе, а что-то вполне находящее место в христианской картине мира. Священное Предание постоянно повторяет, что мы, согрешив, не должны заниматься самооправданием – если мы согрешили, нам стоит сразу признать это. Именно исповедание греха и упование на милость Бога приносит покой. Бог заранее знает все наши грехи – признавая их, мы ничуть не роняем себя в Его очах и не вредим своему образу. Он не разлюбит нас и не отвергнет, как будто на исповеди узнает о нас что-то шокирующе новое.

Люди могут воспользоваться знанием о наших провалах, чтобы причинить нам вред: испортить нашу репутацию, разрушить наши отношения с другими и нашу карьеру. Бог использует нашу исповедь только для того, чтобы простить и очистить нас. Как говорит святой апостол Иоанн: «Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды» (1Ин.1:9). Нам не нужно держаться за свой образ «успешных», «компетентных» или даже «морально безупречных» людей – потому что Бог любит нас и без этого бессмысленного притворства.

Христианское учение о творении и искуплении говорит о том, что наша жизнь обладает смыслом и значением независимо от того, насколько мы мудры, компетентны или успешны. Каждый из нас здесь потому, что Бог пожелал видеть нас в Своем мироздании. Как говорит псалмопевец: «Ибо Ты устроил внутренности мои и соткал меня во чреве матери моей. Славлю Тебя, потому что я дивно устроен. Дивны дела Твои, и душа моя вполне сознает это. Не сокрыты были от Тебя кости мои, когда я созидаем был в тайне, образуем был во глубине утробы. Зародыш мой видели очи Твои; в Твоей книге записаны все дни, для меня назначенные, когда ни одного из них еще не было» (Пс.138:13–16). За каждого из нас умер Христос. По словам апостола: «Живу верою в Сына Божия, возлюбившего меня и предавшего Себя за меня» (Гал.2:20).

Даже если я провалился, сделал глупость, согрешил, Небесный Отец не перестает быть Отцом. Я могу прийти к Нему с покаянием и открыться – и Он вновь примет меня. Таким образом, наша христианская жизнь строится не на основе наших мирских достижений, но на основе наших взаимоотношений с Богом. В этом контексте признание «я провалился и запутался» может оставаться неприятным, но оно не означает краха личности. Милосердие Божие покроет наши грехи, если мы в них раскаемся, а промысл Божий обратит всё ко благу.

В Евангелии есть знаменитая история об отречении Петра, причем, скорее всего, мы знаем эту историю от него самого. На Тайной вечере Петр торжественно обещает, что никогда не отречется от Господа Иисуса. Но когда Господа арестовали, а служанка во дворе первосвященника указала на Петра как на одного из учеников Иисуса, он трижды отрекся. Петр горько оплакал свое падение – и воскресший Иисус восстановил его в апостольском звании. Так положение Петра опирается не на его достижения или безупречную службу, а на его раскаяние и милость Христа.

Когда мы оплакиваем наши падения, нас поднимает и утешает Сам Бог.

Христианство часто любят упрекать в том, что оно зациклено на страдании. Мол, античные боги могучи, здоровы и отлично себя чувствуют, в то время как главный образ христианства – Человек, в тяжких страданиях умирающий на ужасающем орудии казни. Мы, естественно, стараемся избежать страдания – мы даже не любим, когда нам о нём напоминают. Это одна из причин, по которым современный человек чувствует себя неуютно в Церкви, – в ней постоянно упоминается о страдании и смерти. Современный мир прославляет неубиваемых супергероев, а не мучеников.

Для нашего времени обычна «фальшивая позитивность» – когда люди стараются избегать мыслей о неприятном. Мол, не думай о бедах, они и не придут. Мысли о страдании и смерти их якобы притягивают. Впрочем, это избегание мыслей о смерти было обычно и для прошедших эпох. Как писал Блез Паскаль: «Тот самый человек, который проводит столько дней и ночей в досаде и отчаянии по поводу потери должности или какого-нибудь воображаемого оскорбления своей чести, – тот же самый человек знает, что со смертью теряет всё, и это не беспокоит и не волнует его. Явление уродливое, что в одном и том же сердце, в одно и то же время обнаруживается такая чувствительность к самым малейшим вещам и такое равнодушие к самым важным».

Но прятанье головы в песок тут не поможет – мы все будем страдать и умрем. Даже самая благополучная жизнь на земле завершается последней болезнью и смертью.

Страдание может войти в нашу жизнь независимо от того, думаем мы о нём или нет. Вопрос в том, будем ли мы готовы к этому моменту. Невозможно избежать страдания, просто игнорируя его; поэтому любое серьёзное мировоззрение как-то обращается к этой проблеме. Но мировоззрение, которое ставит в центр комфорт, увы, несерьёзно. Оно предлагает жить с закрытыми глазами, игнорируя реальность, пока вы об нее не ушибетесь.

Комфорт – это то, чего очень легко лишиться. Вы можете лишиться работы и сбережений; тяжело заболеть (то и другое нередко идет в комплекте), в любом случае вы состаритесь (если доживёте до старости) и умрете. Это звучит как-то жестоко, об этом не принято говорить – но такова реальность.

Терпение еще в любом случае понадобится вам в жизни, поэтому лучше с самого начала быть терпеливым человеком. Почему же людей так пугает любой разговор об отказе от комфорта, о самоограничении, об аскетизме? Этому есть ряд причин, и одна из них – многочисленные примеры ложного аскетизма.

Ложный аскетизм требует самопожертвования, отказа от мирских благ и вообще всякой строгости и суровости, но во имя каких-то ложных целей. Понимая, что эти цели ложные, люди ошибочно думают, что любое самоограничение – это какой-то обман и ловушка. Такой ложный аскетизм может быть идеологическим, религиозным и (это стоит выделить в отдельную графу) гностическим. Начнем с идеологического.

Для риторики всех экстремистских движений ХХ века был характерен культ борьбы, страдания и жертвы. Плакатный герой, выпятив подбородок, охотно и мужественно претерпевал лишения, боль и саму смерть ради «правого дела». «Парень, презирающий удобства, умирает на сырой земле», – говорил советский поэт 1930-х годов. «Мы против удобной жизни», – вторил ему итальянский политический деятель той же эпохи. Очень разные и непримиримо враждебные идеологии сходились на отвержении буржуазного комфорта, мирной, благополучной, размеренной жизни.

Как говорилось в стихотворении Маяковского «О дряни» (я помню его по советской школе, где оно было обязательной частью программы):

Слава, Слава, Слава героям!!!

Впрочем,

им

довольно воздали дани.

Теперь

поговорим

о дряни.

Утихомирились бури революционных лон.

Подернулась тиной советская мешанина.

И вылезло

из-за спины РСФСР

мурло

мещанина.

«Мещанин» пытался наладить спокойный уютный быт – что ставилось ему в большую вину. Общее настроение жертвенности и мученичества, похищенное из житий христианских святых, было перехвачено, извращено и направлено на цели, далёкие от вечного спасения или даже прямо противоположные ему.

И тут обладатель «мурла мещанина», человек, который считал, что ему вовсе не хочется умирать на сырой земле за какую-нибудь идеологическую утопию, был совершенно прав – идеологии явно не стоили того, чтобы жертвовать ради них хоть чем-нибудь. Увеличивать их мощь своим вкладом – означало грешить и заблуждаться.

Мещанин со своим котёнком и канарейкой хотя бы не участвовал в массовом зле и безумии. Трагическая история ХХ века выработала в людях понятную настороженность по отношению к идеологиям, требующим героического претерпевания и самопожертвования.

В наши дни тот же пафос можно встретить у адептов культов и экстремистских политических групп. Люди от них шарахаются и правильно делают. Однако из того, что мещанин, который пытается покомфортнее устроиться в этом мире, лучше идеолога, готового бросить миллионы жизней в топку своих «бессмертных идей», еще не следует, что мещанин прав. Они оба промахнулись мимо цели, только идеолог – сильнее.

Земное благоустройство, которого ищет мещанин, – это тоже благо, но огромная ошибка считать это благо высшим. В конце концов мы все будем отозваны из этой жизни. Наше подлинное и окончательное благо не здесь.

Другой тип презрения к комфорту – религиозный. Идея, что для обретения духовных благ нужно сильно стеснить себя физически, присутствует практически в любой религиозной традиции. Например, в индуистской традиции аскетизм (тапас) – это способ накопления духовной энергии, которая в какой-то момент начинает «переливаться через край» и даёт аскету власть над богами и мирозданием. В классическом тексте «Законы Ману» (II век до н. э. – II век н. э.) описываются разные виды аскезы, включая «стояние на одной ноге», «пост до полного истощения», «сидение между пяти огней» (четыре костра по сторонам света и солнце над головой). «Пусть он стоит в течение дня на цыпочках, пусть он садится и встаёт попеременно; пусть он совершает омовения трижды в день; пусть он ест только плоды и коренья, и то не досыта... Так, посредством тапаса, он сжигает грехи и обретает сияние, равное сиянию богов». Здесь аскеза – это техника: чем больше страдания, тем больше «духовного электричества». Люди часто находят эту технику неработающей – да и цели, которые она перед собой ставит, непривлекательными.

Отдельно стоит выделить гностический аскетизм. Его принципиальная особенность – враждебное отношение к материи и телесности как таковой. В мифологии гностиков материальный мир создан не благим Богом. Его сотворило низшее, несовершенное, а часто и прямо злое божество, которое гностики называли «Демиургом» (Ремесленником) и часто отождествляли с Богом Ветхого Завета.

Гностики верили, что внутри некоторых людей (а иногда и во всех) заключена божественная «искра», частица света из высшей, духовной полноты (Плеромы). Эта искра попала в материальный мир в результате некой космической катастрофы.

Спасение, в рамках таких представлений, состоит не в покаянии и любви, а в «пробуждении». Искра должна «вспомнить» свою небесную родину. Это пробуждение и есть «гносис» – тайное знание о том, кто мы, откуда пришли и куда идем. Носителем этого знания становится мифический персонаж, которого гностики нередко называли «Иисусом Христом», но это не Христос апостольского свидетельства, а некий небесный посланник, временно сошедший в иллюзорное человеческое тело.

Для большинства направлений гностицизма были характерны предельные, беспощадные формы аскетизма, в частности категорический отказ от брака. Это было связано как с гнушением любыми телесными удовольствиями, так, особенно, с представлением о том, что каждое новое зачатие приводит к тому, что очередная божественная «искра» оказывается поймана в ловушку материального тела. Против такого ложного аскетизма резко восставал еще святой апостол Павел, предостерегавший: «Дух же ясно говорит, что в последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам обольстителям и учениям бесовским, через лицемерие лжесловесников, сожженных в совести своей, запрещающих вступать в брак [и] употреблять в пищу то, что Бог сотворил, дабы верные и познавшие истину вкушали с благодарением. Ибо всякое творение Божие хорошо, и ничто не предосудительно, если принимается с благодарением, потому что освящается словом Божиим и молитвою» (1Тим.4:1–5).

Христианский аскетизм видит в теле не врага – а, используя известный святоотеческий образ, коня, по отношению к которому душа выступает в качестве всадника. Когда всадник управляет конем, это очень хорошо для обоих. Когда конь выходит из-под контроля и несет всадника непонятно куда, оба разобьются. Тело должно быть не отвержено, не проклято – но приведено в повиновение. Как пишет апостол: «Усмиряю и порабощаю тело мое, дабы, проповедуя другим, самому не остаться недостойным» (1Кор.9:27).

Гностицизм как группа религиозных течений остался в прошлом, но гностицизм как настроение гнушения телом и ложной духовности возникал и возникает постоянно. Это, в общем-то, понятно: у нас большие проблемы с нашими телами, которые, как те «кони привередливые» у Высоцкого, несут нас непонятно куда, а потом приходят в упадок и разрушаются. Но Церковь учит, что грех не в теле как таковом, а в нашей воле, уклонившейся от воли Божией. Церковь постоянно подчеркивает благость телесности, пищи и брака – и отвергает гностические лжеучения.

«Аще кто, епископ, или пресвитер, или диакон, или вообще из священного чина удаляется от брака и мяса и вина не ради подвига воздержания, но по причине гнушения, забыв, что вся добра зело и что Бог, созидая человека, мужа и жену сотворил их, и таким образом хуля клевещет на создание: или да исправится, или да будет извержен из священного чина и отвержен от церкви. Такожде и мирянин» (51-е Апостольское правило).

Беда в том, что для людей внешних по отношению к Церкви аскетизм по умолчанию означает именно гностический аскетизм – болезненное гнушение телесностью. Время от времени я натыкаюсь на что-то вроде: «Церковь учит, что тело – темница души». Но Церковь так не учит. Это именно гностическое представление. Для Церкви тело – это храм Святого Духа. «Телесные» грехи – это на самом деле грехи против тела (1Кор.6:18).

Итак, люди могут шарахаться от любых разговоров о самоограничении и добровольном отказе от комфорта, потому что эти разговоры ассоциируются у них с лжеучениями. И тут важно разобраться: воздержание не перестает быть важной добродетелью из-за того, что многие люди понимают его неправильно. Лжеучения могут искажать самые разные хорошие вещи – и они от этого не делаются плохими.

Но еще один вопрос, который нам обязательно стоит рассмотреть, – это явная «некомфортность» православного богослужения.

Православные богослужения действительно не назовешь словом «комфортные». Стоять полтора-два часа на ногах – это тяжело, особенно с непривычки. Конечно, это требование не является абсолютным: больные или очень пожилые прихожане могут и присесть, но это именно редкие исключения, подтверждающие правило.

Подавляющее большинство прихожан во время службы стоит. Я постоянно читаю в Сети жалобы на то, что Церковь могла бы пойти людям навстречу и поставить скамьи, – тем более что у неправославных христиан и даже в некоторых православных церквях это обычная практика. Впрочем, такого рода жалобы нередко высказывают люди, которые не идут на богослужения и туда, где скамейки есть.

В каком-то из рассказов английского писателя Г. К. Честертона (католика) один из персонажей произносит фразу: «Нужно очень любить Бога, чтобы выдержать мессу». Хотя, кажется, чего там выдерживать – месса гораздо короче православной литургии, и большую часть времени можно сидеть.

Но дайте людям сидеть, дайте им короткую службу – и они обнаружат другие причины, чтобы не приходить. Утром хочется спать, позади была трудная неделя, скамьи жёсткие, проповедь скучная – человеческая немощь и лень, как газ, занимает всё предоставленное ей пространство. Чем больше вы поддаётесь сонному оцепенению, тем больше оно вас охватывает. Сначала чрезмерным испытанием кажется стоять на ногах, потом – вставать утром, потом – какие угодно усилия вообще.

Но у «неудобства» литургии есть и более важная причина. Один из персонажей романа Достоевского «Бесы», Стефан Трофимович, умирая, говорит: «Человеку гораздо необходимее собственного счастья знать и каждое мгновение веровать в то, что есть где-то уже совершенное и спокойное счастье, для всех и для всего... Весь закон бытия человеческого лишь в том, чтобы человек всегда мог преклониться пред безмерно великим. Если лишить людей безмерно великого, то не станут они жить и умрут в отчаянии».

Мы приходим в храм, чтобы преклониться перед безмерно великим Богом. А когда мы хотим выразить почтение, мы делаем это не расслабленно развалясь – мы встаем и стоим прямо. Как, например, сказано в Писании: «Пред лицем седого вставай и почитай лице старца» (Лев.19:32). Встать – это очень древнее, почти инстинктивное выражение почтения.

Современному человеку бывает трудно понять чувство иерархии – сознание того, что в структуре бытия есть то, что выше меня, то, что заслуживает безусловного почтения. Мы живем в обществе, которое декларирует равенство как безусловную ценность. Однако равенство может означать разные вещи. Оно может отражать глубоко верный и библейский взгляд на человеческое достоинство: любой человек, независимо от национальности, сословия, способностей, привлекательности, достатка и т.д. создан по образу Божию, и я должен видеть в нём столь же ценное и достойное существо, как я сам или те, кого я считаю своими.

Но за «равенством» может скрываться и совсем другое умонастроение – презрение и враждебность ко всему высокому, требующему дисциплины и усилий, будь то классическая музыка, академическая наука или традиционная религия.

«Равенство» в этом, втором, смысле похищает у нас очень важную часть нашего опыта. В Церкви мы предстоим перед Тем, Кто превосходит нас бесконечно – перед всемогущим, святым и праведным Богом. Как говорит апостол: «Итак мы, приемля царство непоколебимое, будем хранить благодать, которою будем служить благоугодно Богу, с благоговением и страхом, потому что Бог наш есть огнь поядающий» (Евр.12:28–29).

Есть и еще одна важная причина, почему наше богослужение «некомфортно». Представьте себе человека, который развалился в мягком кресле и потягивает через соломинку какой-то напиток. Происходит ли в эту минуту в его жизни что-то важное, что-то достойное внимания? Очевидно, нет. В данный момент человек отдыхает или, возможно, бездельничает. Может быть, недавно он и трудился над чем-то важным – но явно не сейчас. Он не поглощен чем-то существенным, не заинтересован, не взволнован. Он, как говорят, «на расслабоне», он почти заснул. Такая поза показывает и самому человеку, и окружающим, что не происходит ничего, требующего внимания, ничего, что занимало бы ум или волновало сердце.

Но мы так устроены, что связь между позой и настроем носит двусторонний характер – не только небрежное, отсутствующее настроение проявляется в определенной позе, но и поза побуждает человека к определённому настроению.

Физическая расслабленность посылает сигнал нашему мозгу – «не происходит ничего существенного». Напротив, когда происходит нечто важное, мы не разваливаемся в мягком кресле. Мы, если использовать библейское выражение, стоим «препоясав чресла», то есть внимательно следим за происходящим.

И вот литургия – то время, когда мы сосредоточены на предельно важных вещах. Мы торжественно входим в библейскую историю спасения и становимся ее частью. Мы вспоминаем жизнь и проповедь нашего Господа; мы вспоминаем Тайную вечерю и установление Им таинство Евхаристии. Мы вспоминаем Его жертвенную смерть за нас и Его славное воскресение из мертвых.

Но мы не просто вспоминаем – литургия вводит нас в сами события. Мы, со страхом и трепетом, становимся участниками Тайной вечери. Как поётся в тропаре Великой Субботы: «Да молчит всякая плоть человеческая и да стоит со страхом и трепетом и ни о чем земном в себе не помышляет: ибо Царь царствующих и Господь господствующих идет на заклание отдать Себя в пищу верным. Предваряют Его сонмы Ангелов со всеми Началами и Властями; многоочитые Херувимы и шестикрылые Серафимы, закрывая лица свои и воспевая песнь: Аллилуия, Аллилуия, Аллилуйя».

Мы вместе с ангелами и святыми (невидимыми для нас, но несомненно присутствующими) предстоим перед престолом Божиим. Совершается самое великое, таинственное и прекрасное в мире – предвечный Сын Божий, Тот, Кто создал мироздание и поддерживает его в бытии, ради нас, людей, и ради нашего спасения становится человеком, одним из нас, во всем подобным нам, кроме греха, чтобы принести Себя в Жертву ради нашего спасения.

Душа, удрученная тем, что она наделала, может утешиться – вот истинный Царь сходит со Своего небесного престола, чтобы Своей крестной Жертвой изгладить ее грехи. Душа, изранившая себя грехами и израненная другими, может ободриться – вот Владыка вселенной нисходит, чтобы исцелить ее. Душа, подавленная страхом смерти, может вздохнуть свободно – вот Податель жизни вечной и блаженной нисходит к ней, чтобы подать ей воскресение из мёртвых. С бесконечной любовью и терпением Тот, Кто превыше всех, занимает самое последнее место, которое никто другой не стал бы занимать по доброй воле – на кресте.

Он нисходит, чтобы обратить, спасти и привести к жизни вечной и блаженной каждую душу, включая мою и вашу. Благая весть, которую мы переживаем за каждой литургией, весть о Боге, Который стал человеком и умер ради спасения Своих мятежных творений, должна захватывать нас целиком, мы должны внимать ей с любовью, смиренной благодарностью и трепетом.

Это не значит, что мы постоянно переживаем эти чувства, но это значит, что они тут уместны и правильны. Они представляют собой должную реакцию на то, что происходит за каждой литургией. И чтобы приблизиться к правильному и должному переживанию литургии, мы должны стоять – с глубоким вниманием, собранностью и благоговением. Конечно, в этом отношении мы ведём борьбу. И ведем ее с переменным успехом. Нам бывает трудно сосредоточиться: «житейские попечения», какие-то новости, которые напугали нас или разгневали, что угодно еще настойчиво претендует на наше внимание. Но в борьбе, которую мы ведем за то, чтобы умом и сердцем быть с Господом Иисусом, необходимость стоять помогает нам, а не мешает.

Богослужение не может быть комфортным еще по одной причине. Ситуация подчёркнутого комфорта задаёт определённый тип отношений. Находясь в комфортном месте – например, хорошем ресторане или парке развлечений, – я являюсь получателем услуг, за которые я заплатил из своего кармана. Мне тут должны обеспечить определённый уровень комфорта за мои деньги. Я в своем праве. Смотреть кино вполне уместно в мягком кресле – ведь кино существует для того, чтобы меня развлекать. Все эти учреждения существуют благодаря потребителям, которые покупают их услуги, и, естественно, ориентированы на их запросы.

Но когда мы входим в общение с Богом, мы делаем это не как потребители, которые ожидают качественных услуг за свои деньги. Мы приходим как грешники, ищущие благодати. А благодать – это то, что нам никоим образом не должны.

Если я провалил свои обязательства, не сделал то, что был должен, я могу попросить о том, чтобы меня простили, чтобы мне дали возможность исправиться, чтобы мне дали ещё один шанс, но я не могу требовать этого как должного. Если я безрассудно залез в огромные долги, я могу смиренно попросить, чтобы мне их списали, но не могу этого требовать. Если я причинил кому-то зло и вред, я могу попросить прощения, но я должен отдавать себе отчёт, что мне этого прощения не должны. Если мне его дадут, это будет именно акт незаслуженной милости, великодушной снисходительности.

В романе Виктора Гюго «Отверженные» рассказывается история Жана Вальжана – чернорабочего, который попадает за решетку за кражу куска хлеба и превращается в озлобленного каторжника. Выйдя на свободу десятилетия спустя, он оказывается отвержен «приличным» обществом: жёлтый паспорт бывшего заключенного обозначает его как опасного человека, которому никто не хочет давать ни приюта, ни работы. Уставший и голодный, он стучится в дом местного епископа Мириэля. Старик принимает его как родного, кормит и укладывает спать. Однако ночью Вальжан предает доверие своего благодетеля: он крадет у епископа серебряные подсвечники и бежит.

Далеко, однако, ему убежать не удается – жандармы хватают его с краденым серебром и ведут обратно к епископу. Тот, вместо того чтобы выдать вора, уверяет жандармов, что сам подарил подсвечники Вальжану, а заодно вручает ему вдобавок два серебряных канделябра (которые Вальжан не брал). Епископ говорит на ухо ошеломлённому каторжнику: «Не забывайте, что вы обещали мне стать честным человеком. Я покупаю вашу душу у зла и отдаю её Богу». Вальжан покидает город в глубоком потрясении, и, в итоге, раскаивается и становится честным человеком.

Это пример того, на что похожа благодать. Это дар, который подается не только незаслуженно, но и вопреки тому, что можно было бы счесть справедливым. Каторжник обманул и обокрал епископа, который оказал ему приют, но тот, вместо того чтобы заслуженно выдать его властям для наказания, прощает его и вновь благодетельствует.

Епископ здесь подражает милости Самого Христа, о котором святой Апостол Павел пишет: «Ибо и мы были некогда несмысленны, непокорны, заблуждшие, были рабы похотей и различных удовольствий, жили в злобе и зависти, были гнусны, ненавидели друг друга. Когда же явилась благодать и человеколюбие Спасителя нашего, Бога, Он спас нас не по делам праведности, которые бы мы сотворили, а по Своей милости, банею возрождения и обновления Святым Духом, Которого излил на нас обильно через Иисуса Христа, Спасителя нашего» (Тит.3:3–6).

Бог «благ и к неблагодарным и злым» (Лк.6:35).

Мы не заслужили того, чтобы предвечный Сын Божий стал человеком и умер за наши грехи. Мы не заслужили прощения грехов и вечной жизни. Мы получаем всё это даром, «по богатству благодати Его».

Мы входим в храм не как покупатели, а как получатели незаслуженного и при этом немыслимо огромного благодеяния. Мы ничем не можем заплатить за это – мы можем только почтительно и благодарно принять этот дар.

Слово «комфорт» пришло из английского языка, где у него есть широкий спектр значений, в том числе религиозных.

Например, «утешение» в словах святого апостола Павла: «Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, Отец милосердия и Бог всякого утешения, утешающий нас во всякой скорби нашей, чтобы и мы могли утешать находящихся во всякой скорби тем утешением, которым Бог утешает нас самих!» (2Кор.1:3–4) – в большинстве англоязычных переводов передается как «comfort».

Но в нашем языке это слово приобрело довольно узкое значение – такое положение дел, при котором нам обеспечен минимум неудобств и максимум удовольствий. Положение святого апостола Павла в этом смысле было каким угодно, только не комфортным. Он вовсе не путешествовал комфортабельными пароходами или самолетами и не останавливался в комфортабельных гостиницах, где его окружал бы приветливый и услужливый персонал. Он ходил пешком по пыльным дорогам Римской империи, проповедуя Евангелие Благодати Божией. Он сталкивался с враждебностью и преследованиями, а это означало в то время не ядовитые комментарии в интернете, а жестокие избиения и постоянную угрозу смерти.

Тем не менее в его жизни было много, даже очень много утешения и радости – радости, которую невозможно не заметить всякому, внимательно читающему его послания. Более того, его можно назвать (после Самого Господа Иисуса) самым влиятельным человеком в истории. По любым меркам, даже по меркам неверующих историков, его жизнь принесла великие плоды.

Он мог бы избрать образ жизни, в которой было бы гораздо меньше дискомфорта: у Савла, как его звали до обращения, было всё, о чём только можно было мечтать. Положение в обществе, признание, определенная власть, достаток. Но он отказался от всего этого, чтобы последовать за Христом. У апостола была в жизни великая цель – и эта цель состояла не в том, чтобы прожить как можно более комфортно.

Как и многие другие вещи, комфорт не является злом сам по себе, но он легко становится злом, когда оказывается не на своем месте. Он может быть уместен в качестве средства, а не цели. Комфортная одежда может быть средством: в ней удобнее работать, как и, скажем, комфортный автомобиль. Для того чтобы наилучшим образом выполнить работу, бывает нужно «устроиться поудобнее», но «устроиться поудобнее» не может быть целью. Инструменты или приложения могут (и должны) быть комфортными (в смысле «удобными») для того, чтобы трудиться, не запинаясь о неудобную рукоятку или корявый интерфейс. В этом смысле мы можем (и должны быть) благодарны за удобную одежду или инструменты. Но они нужны для чего-то – это именно инструменты для достижения цели, и этой целью не может быть комфорт как таковой.

Бывает хорошо выспаться в удобной постели – но вы высыпаетесь для того, чтобы с новыми силами приступить к делу, а не чтобы вечно пребывать на мягких перинах.

Когда стремление к комфорту становится самоцелью, он начинает портить жизнь, вместо того чтобы ее улучшать. Об этом говорит не только Церковь, но и здравый смысл.

Церковь же говорит о том, что готовность обнаружить в своей жизни нечто бесконечно более важное, чем комфорт, а именно исполнение воли Божией – принесет нам не только временные, но и вечные плоды.