Сергей Львович Худиев

Апологетика

Атеизм

Биоэтика

Вера

Догматы

Зло, страдания, смерть

История Церкви

Молитва

О Боге

Ответы на вопросы

Религиоведение

Священное Писание

Спасение

Церковь

Аудио и видео

Сергей Львович Худиев
Сергей Львович Худиев (1969)

Писатель, журналист, радиоведущий.

официальная страница

Биография

Родился 29 января 1969 года в г. Североморске Мурманской области.

В 1992 году принял крещение в московском храме свв. Космы и Дамиана, в настоящее время прихожанин храма Покрова Пресвятой Богородицы в Ясеневе.

С 1993 года работал в области распространения православной литературы, с 1996 – директор Библиотеки христианской литературы в г. Москве.

Женат с 1992 года.

Проводит лекции и беседы по богословию и апологетике. Имеет опыт публичных (в том числе на радио) выступлений и дискуссий.

Вопросы и ответы

Был ли у вас мистический опыт?

Возможно, мне стоит сказать о переживаниях, о которых сказать трудно из-за того, что их нельзя вполне выразить в словах. Это чувство внезапного просвета, через который в этот мир просвечивает рай.

Я помню, что когда я был маленьким мальчиком — в абсолютно советские годы в абсолютно неверующей среде, — в доме моей бабушки мне в руки попалась открытка. Моя тетя в советские годы была «выездная», то есть ездила преподавать за границу и оттуда привезла среди прочего открытку. Просто такая объемная открытка, которые делали в 1970-е годы. На открытке была изображена церковь, зима, какая-то старинная машина и люди, заходящие в эту церковь. И это открытка у меня вызвала вот то непередаваемое переживание, которое Клайв Степлз Льюис, наверное, и называет «радостью».

Это переживание невозможно контролировать или вызвать искусственно. Оно приходит внезапно. И ты понимаешь, что это нечто абсолютно подлинное и реальное, и невыразимо влекущее и прекрасное — но ты не можешь это вызвать.

Другой яркий момент был позже — я вспоминаю себя подростком лет 12, я нахожусь в Солнечногорске, в квартире наших родственников, я зачем-то выхожу на кухню, за окном поздний летний вечер. В этот момент из радиоточки играет мелодия «одинокий пастух». Меня внезапно охватывает острое ощущение рая ‒ как будто я вижу перед собой поле, покрытое какими-то колеблющимися растениями, вроде камыша. У меня тогда не было никакой веры — и даже представления о том, что вера возможна. Потом, годы спустя, я понял, о чем это, и где мне искать тот рай, отблеск которого я ощутил.

Есть Бог, Который хочет ввести нас в рай — и Который обязательно сделает это, если мы доверимся и покоримся Ему. Мы созданы для немыслимого счастья, которое иногда нам приоткрывается — потому что если бы оно открылось более явно, мы бы умерли от радости. И чтобы войти в этой счастье, надо идти по пути Православной веры.

И что же делать, когда такого опыта нет или он уходит?

Принимать это как неизбежность. Тот же К.С. Льюис говорит о «радости» как о дорожном указателе — он должен побудить нас к вере. И я думаю, что вера — это что-то, что относится прежде всего к воле. Потому что иногда люди полагаются на переживания и ощущения — ищут их и не находят, и от этого унывают. Но такого рода опыта Бог дает столько, сколько нужно и не больше. Вера — это прежде волевое решение довериться и покориться Богу. Это как брак, который заключается обычно из-за того, что люди влюблены друг в друга, у них есть очень яркий эмоциональный опыт. Но для того, чтобы поддерживать брак, нужны усилия, нужно решение: я теперь пребываю в этих отношениях, я буду их поддерживать — я принимаю на себя обязательства, которые из этого следуют.

И так же отношения с Богом: они предполагают прежде всего волю — мы решаем. У Льюиса есть очень хороший момент в сказке «Серебряное кресло»: герои попадают в подземное царство, и подземная колдунья их окуривает каким-то туманом и начинает им внушать, что нет никакой Нарнии, а всё, что реально есть, — это подземье. И там один из персонажей, он такой по жизни пессимист, это Лужехмур, он обжигает себе лапы свои перепончатые. И говорит: «Ну, может, мы всё это и придумали, но мы лучше будем искать этот придуманный мир, чем оставаться в этом вашем». То есть это некий акт выбора, акт воли: я решаю следовать вере не потому, что я что-то переживаю в данный момент, а потому, что я принял на себя такие обязательства. Я так решил.

Но разве красота космоса и это переживание тайны, о котором Вы говорите, предполагает Бога? О космосе мечтали, в основном, атеисты.

Атеист, разумеется, может видеть и ценить красоту мироздания. Ожесточенный безбожник Кристофер Хитченс пишет в своей книге «Бог не любовь»: «Найдите минутку для потрясающих фотографий, сделанных телескопом «Хаббл», и вы увидите вещи более грандиозные, загадочные и прекрасные — а также более хаотичные, грандиозные и пугающие, — чем любой миф о сотворении мира или о его конце. Прочтите, что пишет Хокинг о «горизонте событий» — теоретической кромке «черной дыры», за которую в теории можно нырнуть и увидеть прошлое и будущее (проблема только в том, что на это, по определению, не хватит «времени»), и вас вряд ли когда еще потрясет Моисей с его жалкой «неопалимой купиной». Полюбуйтесь красотой и симметрией двойной спирали ДНК, закажите полную расшифровку своего генетического кода, и вас ошеломит почти безупречное совершенство, составляющее саму суть вашей жизни».

Однако этот опыт переживания красоты находится в остром противоречии с атеистическим мировоззрением. С точки зрения материализма далекие галактики, снятые телескопом «Хаббл», могут обладать размерами, массой, светимостью и другими физическими характеристиками. Но когда мы говорим о таких их свойствах, как «грандиозность, загадочность и красота», мы признаем, что реальность не может быть полностью сведена к материи и описана на языке физики. У туманностей есть такая нефизическая характеристика, как красота. Они обладают ценностью. У реальности есть эстетическое измерение. И это значит, что у мироздания есть Художник, создавший галактики прекрасными и наделил нас способностью ценить красоту.

Атеист, конечно, может иметь эстетический опыт — и говорить о нем. Но, когда вы зададите вопрос о реальности этого опыта, он будет вынужден обесценивать и отрицать его, сводя все переживание красоты к реакциям в наших нейронах.

Святой Дух исцеляет наше противление очевидному — мы признаем, что за красотой мироздания стоит Тот, Кто является источником всякого блага, истины и красоты: Бог.

Разве неверующий не может получать эстетического удовольствия от природы или произведений искусства?

Разумеется, может. Но само выражение «эстетическое удовольствие» звучит как-то неадекватно. Оно отличается от удовольствия, скажем, от еды или сна. Телесные удовольствия обычно полностью здесь, у них нет дополнительного измерения, они никуда не указывают. Красота — я здесь говорю о моем опыте, но, думаю, что многие его разделяют — указывает на что-то за пределами себя. Известный атеист писатель Терри Прачетт говорил о том, что хотел бы умереть, слушая музыку Томаса Таллиса — английского церковного композитора XVI века, — «потому что музыка Томаса может приблизить к раю даже атеиста». Великая музыка свидетельствует о рае — более того, очень часто она (как музыка Таллиса) именно для этого и создавалась. Красота как будто исходит оттуда — с небес, где ангельские хоры, ликуя, воспевают Святую Троицу.

Вся красота европейской цивилизации, все ее соборы, большая часть ее шедевров, большая часть великой музыки была создана людьми, которые хотели прославить Бога.

Чтобы быть атеистом, я должен был бы верить, что храм Покрова на Нерли или музыка Баха порождены нелепым и вредным суеверием, и сами поиски рая — иллюзия, к которой следует относиться с презрением.

Как-то я прочитал фразу, сказанную неверующим журналистом о знаменитом соборе: «Входя под эти своды, атеист чувствуют себя неловко». Эта Вселенная — как природный мир, так и мир человеческого гения — это мир, в котором я бы очень неловко чувствовал себя, если бы был атеистом.

Что если в итоге наука сможет объяснить всё, в том числе наши эстетические и нравственные переживания?

Вера в том, что наука может рассеять чудо и тайну человеческого существования, «разъяснить» все чудеса и мистические переживания, объяснить красоту эволюционно, а вдохновение — какими-нибудь гормонами, отражает ошибочный философский подход, который называется редукционизмом, — от «редукцио», «сводить».

Редукционизм исходит из того, что духовность можно свести к психологии, психологию — к биологии, биологию — к химии, а химию — к физике. Я как-то читал статью, автор которой всерьез утверждал, что религиозное поведение вызывается особыми микроорганизмами, которым особенно удобно распространяться во время религиозных ритуалов — или другого автора того же круга, полагавшего, что верующие придерживаются своих убеждений из-за нехватки вещества в определенной области мозга.

Ирония ситуации в том, что если бы это было так — и вера в Бога определялась бы чисто биологическими факторами, — то вся «просветительская» деятельность «научных атеистов» было бы просто невозможна: вы не можете воздействовать на биологические процессы аргументами.

Более того, сведение хотя бы некоторых убеждений к биологии обесценивает любые убеждения — ведь в таком случае атеист тоже является биологическим существом и его собственные убеждения могут быть обусловлены теми же микроорганизмами или особенностями мозга.

«Научные» объяснения могут быть верными, но они неизбежно являются неполными. Мы можем сказать: «Бетховен написал «К Элизе», потому что, будучи приматом, пытался привлечь внимание самки детородного возраста». Нельзя сказать, что это будет неверно — мы не знаем точно, кто была эта «Элиза», но мы можем предполагать там любовную историю.

Но говорить о том, что этот музыкальный шедевр — не больше, чем попытка самца привлечь внимание самки, было бы явно неадекватно. Это нечто гораздо большее. Так и научные объяснения вообще — даже когда они верны, они охватывают только небольшую часть реальности.

Это как если бы мы разбирали гениальную картину на атомы, а потом заявили: «Вот видите: тут нет ничего, кроме атомов».

После того, как Вы обратились, что более всего помогло Вам утвердиться в вере?

Церковь Христова. Чтобы утвердиться в вере, нужно пребывать в общении с другими христианами — прежде всего, в общей, церковной молитве. В Церкви мы сознаем, что являемся частью народа Божия, людей, которых Он избрал и приблизил. Вообще мы укрепляемся в убеждениях, которые мы практикуем, — мы укрепляемся вере, когда действуем исходя из веры. Молимся, читаем Священное Писание, соблюдаем установленные Церковью посты, жертвуем на храм и творим добрые дела, чтобы угодить Богу.

Почему именно Православие?

Я поверил словам Господа Иисуса: «Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Мф.16:18). Вот у нас в стране есть Церковь, которая молится Христу, совершает Таинства, в которой Христос пребывает, как и обещал. Зачем бы я стал искать чего-то еще?

Но мы можем подойти к этому вопросу и немного с другой стороны. Если мы зададимся вопросом, во что нам следует верить, что является наиболее аутентичной формой христианства, то нам стоит обратить внимание на историческое преемство — исповедуем ли мы ту же самую веру, что и в I, II, III, IV, V веках? Если мы посмотрим на историю Церкви, то мы увидим, что Церковь с самого начала существует как епископальная — есть епископы, есть апостольская преемство, есть восприятие Таинств, которое у нас сохранилось с древнейших времен. И мы, православные, можем открыть книгу, скажем, Блаженного Августина и увидеть нашего единоверца.