Английская школа для русских девочек на о. Проти (Турция)

Морозова Валя

Мне 12 лет. В 1917 году мы все жили в городе Гурьеве. Мы жили хорошо, но вот папу вызвали в Екатеринодар, и папа жил там два месяца и вызвал маму. Мама уехала и оставила нас с няней. Я с няней и бабушкой ходила в театр и на детские балы. Бабушка соскучилась по маме, и мы поехали в Екатеринодар. Но когда мы приехали в Тихорецк, то к нам приехал посланный папой человек и сказал, что мама умерла. Бабушка долго плакала и потом решила взять с собою Катю, Веру и Людмилу, а меня не взяли. Я очень просила взять меня, но бабушка говорила, что я маленькая. Я осталась с тетей Маней. Потом за нами приехал папа, и мы поехали в Екатеринодар, а оттуда поехали в город Поти.

Когда наступали большевики, все пароходы ушли, и мы ехали на парусной лодке. Ехать нам было тяжело, потому что у нас не было воды и мы пили морскую воду.

Когда я приехала в Константинополь, меня взяла к себе тетя, от нее я поехала в приют. Там я жила два года, потом меня перевели в Британскую школу на Проти. Я училась хорошо и перешла в старший приготовительный класс 1-й ученицей. И там в первой четверти я была Гой ученицей, а потом стала спускаться, потому что мне стало трудно.

Я хочу быть учительницей.

Кобылинская Екатерина

Я родилась <в> 1914 год<у>. Мне 10 лет. Я жила с мамой и с папой в городе Симферополе. Потом вечером моего папу позвали и убили. Я и мама очень плакали. Потом через несколько дней мама заболела и умерла. Я очень плакала. Потом меня знакомые отдали в приют, и я там жила. Мне было там хорошо. И я очень часто болела. Когда наступали на нас большевики, меня отвезли на пароход. Я ехала очень весело. Я приехала в английский госпиталь. Меня там лечили. Там я очень хорошо ела и много знала по-английски. Но когда там напали большевики, мы оттуда уехали, и меня отдали в греческий госпиталь. Там меня очень плохо кормили. Потом м-р Динс приехал и взял меня в приют на Принкипо. Потом мы уехали в Тузлу, а потом на Проти. Мне на острове Проти понравилось.

Я хочу скорей окончить классы и буду воспитательницей такой школы, какой и я сама.

Ващенко-Захарченко Екатерина

Я родилась <в> 1913 году. Так как папа был в Добровольческой армии, то нам пришлось уехать от большевиков в Керчь. Там мы пробыли всего 4 месяца и отправились в Симферополь. Там папа заболел тифом, а через 2 месяца заболели я и мама. Но так как наступали большевики, папе пришлось отступать с добровольцами, и он не взял нас, потому что мы были еще совсем больны. Когда папа уехал, через 2 дня пришли большевики. Нам при большевиках было трудно жить, но вскоре большевики отступили. На другой день приехал папа. Через несколько времени мы начали совсем отступать из России. Мы приехали в Константинополь на пароходе «Саратов».

Когда мы приехали в Константинополь, нас привезли в лагерь Тузла. В Тузле мы пробыли год и уехали в Селимье. В Селимье я занималась, но потом мама меня отдала в приют Американс<кого> Красн<ого> крест<а>. Там мне было очень хорошо, но меня почему-то перевезли в британскую школу на острове Проти.

Занимаюсь я довольно хорошо и хочу скорей окончить гимназию и быть учительницей.

Морозова 3.

Когда началась революция, я жила в одной крепости, которая поблизости Керчи. Она называлась Еникале. Как я поступила в гимназию. Я училась очень плохо в старшем приготовительном классе. Когда стали носиться слухи о большевиках, я очень боялась. Многие стали уезжать. Но папа мой не хотел уезжать. Но когда начала грозить очень сильная опасность, мама не захотела больше оставаться. Мы начали укладываться в тот же день, когда мой старший брат был именинник; его зовут Владимир. Когда мы шли в церковь, то все деревенские люди кричали, что очень рады, что большевики придут. Но вот наступил день нашего отъезда. Мы поехали на дрожках. Мне было очень страшно, ведь я была очень маленькая. Мы ехали, кажется, осенью; было холодно. Нам, кажется, грозила какая-то опасность, когда мы проезжали мимо какой-то станции. Но все прошло благополучно. Мы стали подъезжать к Керчи утром. В самом городе я никогда не была. Когда мы подъехали к пристани, то увидели много всяких подвод. Дальше я не помню. Только помню, мы погрузились на пароход. Когда мы перешли, то поместились на палубе. На этом пароходе было сначала очень мало воды. Пароход этот назывался «Мечта». Нам пришлось пережить качку, меня сильно качало, я ничего не ела. Там было три трюма. Потом мы перешли в трюм N 3. Там меня снимали, я была в своем белом капоре. Когда мы ехали, у нас на пароходе умерла старуха, ее завернули в мешок и бросили в море.

Наконец мы приехали в Константинополь. Но мы не высадились в городе, а поехали в Галлиполи. Там совсем не было помещений. Мы нашли какой-то старый развалившийся дом и там поместились.

Тут заболел мой брат Юра брюшным тифом. Его отвезли в больницу. Потом заболела и мама. Мы переехали в другое общежитие, это было помещение хорошее. Раньше этот дом был греческим театром. Теперь все мысли спутались. Мы очутились в общежитии одного турка Бекер-Бея. Тут мы жили очень долго.

Образовалась тут одна гимназия, тут в этой гимназии давали детям обеды, завтраки. За этим поселком был лагерь, оттуда брали детей совсем на житье. Я там тоже жила, потому что мама опять заболела. К нам сюда приезжала мадам Врангель и он сам. При школе у нас была самодельная церковь. В нашей школе было почти 300 человек детей.

Потом вся школа уехала в Болгарию. Образовалась другая школа, потом еще. Теперь уже в Галлиполи осталось очень мало людей. Наконец должны были все уезжать, и мы решили уехать в Константинополь. Я была очень рада, что, наконец, увижу город. Приехали мы ночью, и меня поразил этот громадный город, особенно такая масса огней. Вечером я заснула как убитая, потому что всю предыдущую ночь совсем не спала. Утром, проснувшись, я увидела, что мы едем совсем в другую сторону, мы приехали в Кадикей. Когда мы высадились, то наши вещи увез автомобиль, а мы пошли в Селимье, я очень устала, так как дорога была очень длинная. Селимье – очень большое здание, внутри дома двор, устроены всякие лавочки и ресторанчики. Мама стала хлопотать, чтобы нас взяли в эту школу. Для этого нас повезли в город. Первый раз я была в городе Кон<стантинополь>.

Наконец нас приняли, и меня привезли в эту школу, в которой я сейчас.

Длусская М.

Мои воспоминания

1924 год, 6 апр<еля>

В начале революции, когда была объявлена эвакуация, мы думали уезжать вместе с папой. Мы поместились на пароходе «Баку» в трюме, потому что все каюты уже были заняты. В трюме было очень холодно (это было зимою под Рож<дество> Хр<иство>), мы сидели и зябли, потому что дров не было. Там мы пробыли недолго из-за того, что пароход почему-то не отходил. Потому ли, что там было очень холодно, или почему-либо другому, но я и сестра под самый Новый год одновременно заболели корью и воспалением легких. Конечно, при таких условиях мы не могли ехать. И мы остались, а папа уехал без нас. Когда папа уезжал, мы были еще маленькие, и потому, когда папа пришел проститься с нами (то есть со мной и с сестрой), то мы, сидя в своих кроватях (мы тогда еще были больны), преспокойно играли в «дурачка». Папа сказал нам, что он через 3 месяца вернется и чтобы мы без него не скучали. Мы не заметили, что папа плакал, и потому мы думали, что ничего особенного нет, что папа скоро вернется и мы заживем по-прежнему. Мы совершенно равнодушно попрощались с папой и продолжали играть в карты. Папа благословил нас и уехал. Он уехал утром, а в 10 часов веч<ера> в город вошли красноармейцы, поднялась стрельба и был такой грохот, что я от страху всю ночь не сомкнула глаз. Через 2 недели после того, как папа уехал, он прислал нам записку, в которой он писал, что его лошадь убили по дороге и что чуть не убили его самого. Он пешком, больной, с большими трудностями достиг Одессы, где его приютили в госпитале Красного Креста (в Одессе в то время еще не было большевиков). И теперь он уезжает в Варну или в г. Константинополь. После этой записки мы долго ничего не слышали о папе. Первое время, когда папа уехал, мы жили без нужды, потому что у мамы было много серебряных и золотых вещей. По когда мы продали все золотые и серебряные вещи и нам пришлось продавать все необходимое для нас самих: одежду, мебель и прочее, – то нам пришлось очень плохо.

С приходом большевиков все сразу вздорожало и цены на все стали расти не по дням, а по часам, денег было мало, а стоило все дорого, и поэтому сделался ужасный голод. Люди валялись на улицах и тут же умирали от голода, ели кошек, собак, лошадей и крыс, в нашем городе было 2 случая людоедства. Матери, сходившие с ума, убивали своих детей и ели их. Один человек, который жил недалеко от нас, убил свою соседку за 1/2 пуда муки. Все от голода готовы были на все, на грабежи, убийства и пр<очее>. Я никогда не забуду этого, самого ужасного, времени в моей жизни. Мы тоже испытали ужасный голод. Мама служила в качестве уборщицы и прачки только за фунт хлеба. Я была в Сов<етском> Детс<ком> доме, там мне было очень плохо. Мы испытывали в этом приюте сильный голод. Нам давали в день 3 раза по кусочку хлеба величиной со спичечную коробку. Если бы так еще продолжалось бы, мы, наверное, умерли бы от голода, но так не случилось, потому что Бог спас нас.

Один раз к маме пришел знакомый и сказал, что он видел газету, в которой напечатано было объявление папы. Мама пошла в типографию, где была константинопольская газета, и сказала, что она переводчица и умеет переводить газеты. Тогда один человек дал маме газету, и она прочла то место, где папа объявлял часы приема. Мама чуть не заплакала от радости, он это заметил и спросил, что с мамой. Мама сказала, что она прочла, что жив ее хороший знакомый, и попросила взять эту газету, он ей это позволил. Мама пришла и осчастливила нас радостною вестью. Мы были очень рады тому, что папа жив и здоров. Потом мама с турками, которые ехали в Константинополь, передала письмо. Мы долго ждали ответа и не получили его. Положение наше было все такое же тяжелое, но теперь была у нас надежда на то, что мы увидимся с папой. Однажды, незадолго до Пасхи, к нам прибежала дочь нашего знакомого и сказала, что нас ожидает большой сюрприз. Мама пошла к ним и вернулась очень скоро с полной корзинкой всякой всячины. Оказалось, что папа получил мамино письмо и прислал нам письмо, и посылку, и деньги. Мы сразу набросились на то, что мама принесла, и стали с жадностью есть, так мы были очень голодные. После такого сильного голода мы съели сразу слишком много. У меня в этот день сильно болел живот. После этого мы стали получать посылки и деньги от папы. Папа нам написал, что он попросил этих турок, которые нам привезли письмо, и они обещали взять нас с собой. Но потом они не взяли нас, отговорившись тем, что у них нет в барке места, и мы так и не уехали.

Потом большевики объявили право выезда за границу, и мы поехали за получением паспорта в Одессу. Там мама в конторе все рассказала откровенно, когда папа уехал и кем он раньше служил. Маме сказали, что ваш муж был политический эмигрант, и мы вас выпустить не можем. После этого одна знакомая написала маме из Константинополя, что как будто бы папа умер еще 2 месяца тому назад. Когда мама сказала, что она вдова и что едет к своей маме, то ее отпустили. Мы сели на пароход, после долгих лишений через 2 недели приехали в Константинополь. Потом папа отвел меня в британскую школу, где мне очень хорошо; после Сов<етской> России она мне показалась прямо земным раем.

Здесь я уже 1/2 года учусь в первом классе. Очень привыкла, полюбила всех девочек, и мне было бы жаль с ними расстаться; скоро будет год по приезде моем из России, и скоро опять будет Пасха, я с нетерпением ожидаю ее.

Коргун Мура

Выехав из России, из города Севастополя, мы приехали сразу в Константинополь. Мы жили в Константинополе один год, потом мы поехали обратно. Прожили там два года. Мы поехали в Одессу, там жили, не помню сколько, у знакомых, мы ходили каждый день гулять с мамой, а папа служил, и он не ходил с нами. Потом мы приехали со знакомыми, Васильевыми, в Константинополь. Наш пароход, на котором мы ехали, тащили на буксире. Когда мы ехали, то наш пароход чуть не потонул, наконец, мы приехали.

Мы еще были в Румынии, в городе Констанции. Когда мы приехали в Константинополь, через несколько дней нас повели в баню, после бани мы поехали на пароход. Пароход стоял шесть месяцев, и мы на нем жили, потом мама нашла комнату, мы переехали на квартиру. Я никогда не училась, через три месяца меня отдали во Французскую гимназию. Я в этой гимназии училась полтора года. Мы жили на Пера, потом перебрались в Стамбул, и мы перешли в другую гимназию. После этой гимназии меня отдали в школу на остров Проти, и я там была три месяца, затем меня взяли, и я училась в одной маленькой школе, которую содержали одна англичанка, потом один английский пароход.

Англичане очень добрые, они всегда, когда приезжали, привозили много коробок с конфетами. Последний раз, когда они приехали, то привезли большую коробку, все дети думали, что они привезли конфеты. Потом один англичанин спросил нашу учительницу, кто лучше всех учится, тому дали эту коробку. Тогда учительница, которую звали Вера Александровна, позвала меня и сказала, что я лучше всех занимаюсь. Тогда она мне дала эту коробку, и там была большая кукла, очень хорошенькая. Она была одета в розовое платье и розовый чепчик, белые носки и настоящие черные туфли, потом вязаная синяя кофта, и в коробке была визитная карточка. Я поблагодарила его. Затем в благодарность этого я вынесла саше³ и подарила ему. Этого англичанина была фамилия м-р Хенрик. Потом я поступила опять в школу на острове Проти. А в благодарность англичанке девочки вынесли подушку, ей подарили. Она была очень рада.

А моя кукла кричит «мама», если ее нагнуть, и я в честь того, что мне подарил эту куклу англичанин, то я ее назвала по имени Нэли.

Васильева Лена

Я жила в Николаеве на Херсонской улице с мамой и папой, потом мы переехали на Никольскую улицу, оттуда папа уехал. Потом мама поступила на службу в Совнархоз. Потом мы переехали к бабушке на Слободку, бабушка жила на Терновской улице. Потом мама поступила на службу в детский дом. Там она была заведующей приютом. Потом этот приют перевели в другое место, это здание было без окон и без дверей. Там мама простудилась, и она была больна, но мама не ложилась в кровать, потому что маме нужно было хлопотать, чтобы вставили двери и окна. Я жила у бабушки, а мой брат – с мамой. Потом мама перешла в 4-ый дом. Мама меня не хотела взять к себе, потому что там были дефективные девочки и мальчики, там мама была заведующей домом. После мама ушла оттуда к знакомой и взяла меня к себе. После она организовала дом для девочек, там я была с мамой, я ела с девочками, а спала с мамой. Один раз я, мама и брат, мы пошли к бабушке; когда мы вернулись, то увидели, что окно было разбито и все было снято с кроватей. Потом мы перебрались к бабушке. Потом мы получили телеграмму, где папа написал, чтобы мы ехали в Одессу и там хлопотали паспорт. Мы поехали с мамой в Одессу, и мама выхлопотала паспорт. После, когда нам сказали, что скоро идет пароход, на другой день мы с мамой пошли на пароход, и мы поехали. Мама плакала. Нас очень качало. Когда мы приехали сюда, то нас сняли, и мы сразу пошли в Буюк-Дере. Я там была три дня, а после поехала на Проти.

Когда я пришла сюда, мне дали кушать. После вечернего чаю я с девочками пошла купаться. Я училась в 4-ой группе. Потом перешла в 1 класс.

Попова Зоя

Выехав из России под изгнанием большевиков, мы поехали с папой, мамой и братом Юрой в сопровождении офицеров и казаков. Мы подъехали к станции Сасык, где нам и пришлось расстаться с папой, так как папа – окружной атаман, то он должен был вести войска походом, а все семьи офицеров должны были ехать на поездах.

Самое печальное время для меня было то, когда я расставалась с папой. Приехав в город, название которого я не помню, прожив некоторое время, папин помощник полковник Филатов, он сказал, что надо ехать в Крым, а оттуда и дальше. Возвращаясь в Крым, нам пришлось проезжать через три длинных туннеля, где на нас напали зеленые, они ворвались в вагон с шумом и криком, начали искать деньги, но все обстояло благополучно.

Приехав в Крым, однажды, когда мы сидели в вагоне в 12 часов утром, все пили чай в ожидании отхода поезда, вдруг наш броненосец выстрелил из пушки, полковник Филатов выглянул из вагона и увидел у передних вагонов большевиков, вбежавших в вагон, он сказал дамам, что надо собираться; мама взяла Юрусю на руки, меня за руку, денщик взял только одну корзинку.

Приехав в Ростов, маме знакомая предложила место заведующей богадельней. Прожив некоторое время, мы решили ехать к папе. Приехав к папе, спустя некоторое время меня постигло горе; не имея никого из родных, я потеряла своего дорогого папу.

Оставшись одна с мамой, я поступила в приют и живу до сего времени.

Дьякова Нина

1919-го года мы жили в Петрограде. Мне было 6 лет. Я не помню, почему мы оттуда уехали, в общем мы уехали в Саратов к мамочкиной сестре, которая жила вместе с мужем. Оттуда мы уехали в немецкую деревню или в слободу, я не помню. Там мы жили очень хорошо. Мама не взяла много белья, потому что мама думала, что мы поедем обратно в Петроград. Там я заболела инфлюэнцей, и мы поехали обратно в г. Саратов. Когда мы поехали в Саратов, мы переезжали реку, я не помню ее названия, меня очень перегрело и мне было очень плохо. Когда мы ехали в Саратов, там я уже заболела. Внезапно приехал папа и сказал, чтобы мы уезжали в Екатеринодар. Мы поехали туда, но жили в деревне недалеко от него. Я все еще была больна.

Из Екатеринодара мы поехали в Новороссийск. Там мы жили в общежитии. Там я познакомилась с Ирой Муженковой. Это было очень большое здание. Я и Ира катались на подъемной машине. Там была эпидемия сыпного тифа. Я и Кира были больны корью, и Кира еще заболела сыпным тифом. Я спала вместе с пей, но не заболела. Там мы получили весть, что папа умер от сыпного тифа. Нам долго не говорили, но потом сказали. Мама поехала на похороны, а мы остались.

Из Новороссийска мы сели на пароход «Бруэн» и поехали в Турцию. Когда мы подъезжали к Турции, нас повели в купальню. Потом мы поехали дальше. Когда мы приехали в Турцию, нас отвезли на «Антигону», туда же отвезли Иру Муженкову, и Лену, и Шуру Кац. Там было очень хорошо. Мы жили в доме Ламбридес. Этот дом называли сумасшедшим, потому что там жило много детей. Я и Кира были совершенно свободными, потом мы поступили в Нератовскую школу. В это время школа была в Буюк-Дере. Мне там очень понравилось. Там был очень большой парк. Из Нератовской школы мы приехали в школу, которая называется «Американские друзья русским детям». Там было очень хорошо. Там я очень много шалила. Один раз я была больна свинкой. Когдя я проснулась, то услышала плач, оказывается, воры залезли к нам в дом и ранили одного служащего. Его отвезли в Николаевский госпиталь, там он и умер.

Оттуда мы приехали сюда. И сейчас я живу в британской школе для русских девочек на острове Проти. Конец.

Адамс Ирина

Я очень смутно помню начало революции, потому что мне было всего пять лет. Мои родители жили в городе Царицыне. Мой папа был офицером, и ему угрожали большие опасности, и поэтому папа должен был уехать от нас в деревню Дубовку и потом уже выписал нас. Когда мы приехали к папе, пожили там с неделю, один раз к нам пришли большевики, они забрали много драгоценностей и вещей и увели папу и посадили его в тюрьму. Они долго его держали, хотели расстрелять, но потом выпустили. Когда папу выпустили, мы поехали в Царицын. Папе предложили небольшую службу у большевиков, но потом папа возвысился, с папой стали считаться. Воспользовавшись этим, папа старался разорять их армию, и благодаря этому добровольцы стали легко побивать большевиков. Большевики стали отступать, нам пришлось уехать из Царицына. Чтобы не навлечь на себя подозрение, папе пришлось уходить вместе с большевиками. Но папа сказал маме, что он убежит от большевиков. А добровольцы наступали уже на Царицын. На другой день большевики стали отступать. Добровольцы бросали с аэропланов бомбы, и мы спрятались в подвале. На другой день добровольцы взяли Царицын, и мы опять перешли в дом. Вскоре приехал папа, и мы поехали в Кореновскую. В Кореновской мы прожили недолго и оттуда поехали в Новороссийск. В Новороссийске мы жили в вагоне до тех пор, пока не поехали в Турцию. Папа с мамой долго хлопотали, чтобы получить визу. Наконец мы ее получили и приехали на пароходе «Борис» в Константинополь. Нас высадили на остров Халки. Там мы прожили три года.

Я сначала нигде не училась, но потом открылась школа и детский сад. Я поступила в младший приготовительный класс, и, когда школа закрылась, я была уже во втором классе.

С острова Халки мы поехали в Константинополь. Мама узнала, что на острове Проти есть гимназия, и она стала хлопотать, чтобы меня приняли туда. Наконец меня приняли. Мне сначала поправилось, потому что все для меня было ново. Но потом меня стало тянуть домой, я плакала, но потом свыклась и уже живу тут целый год.

Осталась еще неделя до отпуска; как раз сегодня суббота, я сижу и пишу эти воспоминания. Я написала, но, когда посмотрела и прочла, мне совсем не понравилось. Я пошла к Вере Павловне, она дала мне бумагу, и вот я уже пишу как следует.

Топчий Наташа

Воспоминания 1917 года

Мы жили хорошо. Когда началась революция, то папа уехал, а мы остались сами. Нам было очень скучно. К нам приходили большевики. Когда папа уехал, то большевики хотели убить маму, но им не удалось. Однажды, когда пришли к нам большевики и спрашивали меня, где твой папа, но я говорила, что я не знаю, где мой папа. Тогда они поставили меня к стенке и хотели убить меня. Тогда пришел еще один большевик и сказал, зачем вам пугать девочку, может, она и не знает ничего. Тогда они отпустили меня, а сами сделали обыск и ушли. Мне тогда было 9-ть лет. Я жила в это время в деревне. К нам приходили большевики, они разграбили все наше имущество. Один раз, когда пришли к нам большевики и хотели переписать наше последнее имущество, но мама не хотела, потому что у нас уже не было чего переписывать. Мы не хотели пускать их в комнату, закрыли дверь на крючок. Они стучали и смотрели в окно, но мы спрятались в комнате и ничего не отвечали. Я спряталась под кровать, а мама, брат и сестра за ширмою. Тогда большевики сломали дверь и вошли к нам в комнату. Они очень кричали на нас. Они осмотрели все то, что было у нас, но не переписывали ничего.

Один раз ночью, когда мы спали, нам бросили в дом бомбу и разбили 11 окон; бомба была брошена не в спальню, а в столовую, в столовой стоял стол, стулья, и на одном стуле стоял самовар. Когда мы уходили из столовой вечером, то самовар стоял на стуле, а когда пришли посмотреть утром, то самовар стоял на полу, а стол вверх ногами. Когда бросили бомбу, все двери раскрылись от ее взрыва; она нам не повредила, а только сделала большую дырку в полу.

Однажды, когда мама ездила за хлебом, к нам пришли большевики, мы их испугались и пришли в ужас. Но все ж таки мы не пустили большевиков в комнату, настояли на своем.

Мы получили от папы первое письмо на Новый год. После этого мы стали писать папе и получали от него. Папа слал нам посылки, но мы не получали. Папа слал нам деньги и писал письма, чтобы мы ехали в Константинополь. Потом мама получила паспорт на выезд в Константинополь. Мы приехали в Одессу на поезде, а из Одессы мы поехали в Константинополь. В Одессе мы были один месяц. Потом был пароход, и мы поехали в Константинополь; ехали одну неделю. Когда мы приехали, нас папа снял с парохода.

Я прожила в Константинополе один месяц и поступила в эту школу, здесь я живу 7 месяцев. Сначала мне было скучно, а теперь я привыкла и живу хорошо и жду Пасху.

Зук Л.

Когда мы жили в Смоленске, там был госпиталь, папа был старший врач; госпиталь находился почти посереди леса, с одной стороны был лес, с другой – железнодорожная станция и озеро, а прямо был лес, потом река Днепр. Там мне было очень хорошо, я была там одна из детей, меня все любили и баловали. Зимой я каталась с папой с горки, стреляла из игрушечного ружья в прицел, каталась на катке. На Рождество у нас в госпитале в каждой палате была елка с электрическими лампочками. Летом я ходила с мамой гулять, собирала грибы, цветы и ягоды – чернику, там ее очень много было, бруснику и землянику. Мы ходили на Днепр купаться и на пикник. Из Смоленска мы поехали в Одессу, там папа тоже служил в госпитале старшим врачом, у него было две комнаты: спальня и столовая и папина лаборатория. Я очень любила сидеть там с папой, там много было интересных книг и микроскоп, я любила рассматривать разные мурашки, воду. Во дворе были «гигантские шаги». Я часто там каталась, сидела у больных или играла на дворе с санитарами.

Мама и я часто ездили на Лиман. Мама там принимала грязевые, ванны. Там было очень хорошо, там большие ракушки и красивые камни. Оттуда мы поехали в Киев, там я родилась. Из Киева мы поехали в Варшаву. Там у нас собственная дача с большим парком. Там было очень хорошо, летом много птиц, цветов, там есть большой бассейн, летом я всегда там купалась. Там были качели и гамак, у нас было много книг. Папа в то время был в Берлине, он мне часто присылал игрушки и сладости, со мной жили мои два двоюродных брата, Вацек и Бруно, и сестры Аиля и Таня. Один раз Таня на меня рассердилась, когда мы играли в «бабки», и толкнула меня, я полетела и разбила себе около брови; кусочек камня попал мне в рану, потом мне делали операцию, у меня и до сих пор остался шрам.

Когда папа был в Берлине, он заболел чем-то, и профессор сказал, чтобы папа ехал на остров Сицилия. Папу отвезли, а мы остались в Варшаве. Потом и мы поехали через Черное море, остановились в Константинополе, потом было очень много остановок, и наконец-то приехали в Неаполь, и папа приехал сюда, а потом поехали в Симферополь. Там жили год, мама снимала одну комнату. Скоро меня отдали в гимназию учиться в первую группу. В этой гимназии я познакомилась с учителем Николаем Густавовичем Куненкампом.

Я ездила часто с мамой в Воронцовский сад, там жили наши знакомые. Когда мы жили в Симферополе, то началась революция. К нам приходили большевики, делали обыски, я страшно боялась их. Около нашего окна вешали большевики людей, ездили танки. Маме стало трудно жить, и она хотела отдать меня в приют.

Мы жили в Симферополе, в то время мой папа пропал без вести. Мама заболела брюшным тифом, и меня отдали в приют в Балаклаву. Я поехала в приют не одна, а с Катей Воиновой, Любой Сеско и Катей Кобылинской. Когда я приехала в приют, мне сначала было очень скучно, но вскоре познакомилась с девочками, мы ходили гулять на гору, купаться. Один раз ко мне неожиданно приехал мой дядя Геня. Дядя привез мне деньги. Один раз я получила письмо, что мама выздоровела, я очень обрадовалась; на следующий день ко мне приехала мама, в этот день как раз должны были прийти большевики. Ночью в тот же день мы все собрали, мы спали внизу в классе на матрацах, я ночью совсем не спала, вдруг нашу комнату осветил прожектор. Мы стали собираться на «Диантус». Вот подъехала лодка, и я села в нее. Когда я приехала на «Диантус», нас повели вниз в каюту и уложили спать. Я и Марга Гебень спали под столом на матраце. Утром, когда я проснулась, мы уже были в Ялте. Мы очень хорошо провели эти дни в Ялте. За обедом нам давали вкусный пирог и какао. Вечером матросы танцевали, играл граммофон. На третий день мы поехали дальше. Когда мы уезжали из Балаклавы, то мама первая узнала. Мама поехала в Симферополь, взяла вещи и поехала в Севастополь, там мама села на пароход и поехала за нами. Когда мы уезжали из Ялты, то как раз в то время пароход, на котором мама ехала, только подъезжал. Когда мы отъехали из Ялты и вышли в открытое море, то началась качка. Но меня никогда не укачивает. Матросы увидели, что мне скучно, позвали в каюту, показывали журналы и книги с картинками.

На следующий день мы увидели берег. Потом, когда мы пристали к пристани, нас посадили в автомобиль, и мы поехали в Николаевский госпиталь, там нам было очень хорошо. Один раз мы играли в госпиталь, у нас были лекарства, сестры, больные. Мальчики были санитары, врачи; Мери Петровна к нам приходила, чтобы ей давали лекарство от кашля. Потом из Константинополя мы поехали на остров Принкипо. Один раз, когда была гимнастика, в воскресенье к нам приехала мама, я совсем не ждала, когда мама вошла в залу, где мы делали гимнастику, и побежала к маме.

С Принкипо мы поехали в Тузлу, а оттуда сюда, на Проти.

Здесь мне очень хорошо. Вот скоро будет Пасха. Мама сейчас уже не здесь. Она поехала в Сербию, а теперь в Польшу, в город Варшаву, там ей сейчас хорошо, там все мои родители, кроме папы. Мама пишет, что она скоро меня возьмет. Скоро будут давать четверти. Пока жду Пасху.

Муасенкова Ирина

Мои воспоминания с 1917 года

Я родилась в Петрограде. Мы всегда из Петрограда уезжали куда-нибудь на лето. В это лето мы уехали на Кавказ в город Владикавказ. Из города Владикавказа мы поехали в Новочеркасск, и в это время началась революция. Мы жили в небольшом домике. Мой папа скрывался от большевиков. К нам часто приходили большевики и обыскивали. Мама все папины карточки сожгла и все ненужные бумаги. У меня был игрушечный мишка, и мама в него прятала нужные бумаги и ценные вещи. Я очень боялась, когда они обыскивали. Они были такие страшные. Лица у них были зверские, но они нам никакого зла не причиняли.

Потом мы из Новочеркасска поехали в Курянск, маленький городок. Вначале мы жили за городом, на даче. Потом мы переехали на другую дачу. За этой дачей был огромный фруктовый сад, который поднимался в гору. Один раз мы услышали стрельбу. Нам сказали, что это стреляли большевики. Мы стали прятаться в погреб. Над нашим домом стали пролетать бомбы. Большевики бежали через наш сад. Было очень страшно, я ужасно боялась, когда пролетали бомбы. Потом перестали стрелять, мы стали выходить из погреба и стали выносить все вещи. На другой день к нам пришли обыскивать. У нас сначала обыскивали в доме, а потом пошли в сарай, а мама там зарыла папину шашку. Большевики стали рыть землю как раз в этом месте, где мама зарыла шашку. Шашка была завернута в войлок темного цвета, похожа была на землю. Большевики уже стали ее вырывать, но когда ее вырыли, то не заметили и бросили с землей. Когда большевики ушли, то там был один старый сторож, он стал зарывать эту яму, то увидел что-то длинное, он испугался и понес маме. Мама, чтобы сторож не знал, что эту шашку зарыла она, то она сказала, что хочет купить эту шашку и дала ему несколько рублей. Он был очень рад, что отделался от этой шашки. Потому что он боялся, что большевики могут у него найти ее.

Потом мы стали переезжать из города в город от большевиков. Потом мы приехали в Новороссийск и там жили в общежитии. Там я заболела сыпным тифом, мама тоже была больна сыпным тифом, и брат тоже был болен. Мы из Новороссийска эвакуировались в Турцию. Мы ехали на пароходе «Бруэн», а папа остался в Новороссийске. Мы ехали несколько дней.

Длусская Ксения

Мои воспоминания с 1917 года

В 1917 году мы жили в городе Николаеве. Мой папа служил в гарнизонном госпитале, и мы жили рядом с госпиталем. Я помню, как пришли немцы, и мы прятались в подвале, потому что мы жили на 3-ем этаже, и пулей уже пробило окно и нас могло бы убить. Потом я еще помню, как должны были придти большевики, и мы хотели уехать. Мы уже купили билеты на пароход «Баку» и уже сели на пароход, и он должен был на днях отойти, но мы с Маней заболели корью, и нам с мамой пришлось остаться, а папа уехал. Он, когда прощался с нами, то плакал и сказал, что через 3 месяца он вернется, но прошло много время, а папа не вернулся, и мы даже не знали, где он.

Один раз к нам пришла одна девочка, дочь доктора, и сказала, чтобы мама пришла к ним. Мама пошла, и мы с нетерпением ожидали ее, но вот она вернулась и принесла целую корзинку провизии и письмо от папы; она сказала, что папа живет в Константинополе и что турки, которые привезли нам письмо, должны нас взять с собой, но они сказали, что они взять нас не могут, потому что они приехали на лодке, и так как дело было осенью, то мы могли потонуть, и они сказали, что приедут весной и возьмут нас. Но они нас обманули.

В Николаеве был голод, и мы голодали. Мама отдала меня в детский дом, мне там понравилось. В этом детском доме было 20 человек детей, и принимали туда только до двенадцатилетнего возраста; мне было двенадцать лет. Там были две девочки моих лет, и я с ними подружилась. Но я там была недолго, как только мама получила посылку, она меня взяла домой, и мы уехали в Одессу. Мы думали, что сразу уедем, но нас не отпустили и сказали, чтобы папа приехал в Россию. Нам пришлось еще целый год жить в Одессе, но вот мама дала денег одному коммунисту, и он нам выдал паспорт. Мы сели на греческий пароход и поехали. Мы ехали два дня и вдруг приехали вместо того, чтобы в Варну, в Румынию; там мы стояли 5 дней и потом приехали в Варну, а из Варны мы сели на английский пароход «Альбатрос» и приехали в Константинополь и там 5 дней стояли в карантине. Там нам прививали оспу, потом мы еще стояли 2 дня на рейде.

Но вот уже можно было съезжать с парохода, но мы ждали папу, который должен был нас встретить; к пароходу подъезжали лодки, но папы не было, но вот мы услыхали, что кто-то кричит: «Ксенечка, Манютка», – это был папа, он очень изменился. Папа взял, посадил нас на лодку, и мы поехали; потом мы ехали на автомобиле. Я очень боялась, что нас раздавит. Я пожила два месяца дома, и папа сказал, что нас надо отдать учиться; и меня, и сестру отдали сюда, на Проти.

Мне здесь очень нравится, и я не скучаю. Мама приезжает ко мне каждое воскресенье, скоро будут отпускать, и я поеду домой. Конец.

Kishisheva F.

1917 год, мы жили в городе Армавире. Папы в это время не было, он уехал в Екатеринодар лечиться.

Я училась в женской гимназии, была в 1 классе. В один прекрасный день началась стрельба. Это наступали большевики, борьба продолжалась целый день за городом, около русского кладбища. Кадеты начали отступать, и скоро никого не было, начали со всех сторон появляться противные оборванные большевики, нахальным образом входили в дома, разбивали окна магазинов и грабили. На второй день пришли к нам во двор со своим обозом и поселились у нас. Мама, конечно, ничего не могла им сказать, так как они все делали нахально. В этот же день около 8 часов вечера пришли комиссары, на которых было противно смотреть; они спрашивали у меня, где мой папа. Мама им сказала, что он умер. Потом начали обыскивать, с буфета хватать всякое вкусное съестное, потом еще отобрали много разных вещей, у мамы с ночного стола взяли золотые часы, которые забыла спрятать с другими своими драгоценностями.

Через месяц опять началась война. Кадеты были на фронштате и оттуда стреляли прямо в город; с горы кадеты пускали табун лошадей, чтобы напугать их, и потом сразу начали наступать, и борьба началась около рощи и продолжалась не очень долго, и большевики начали постепенно отступать, и мы, конечно, все сидели в погребах, потому что пули летали со всех сторон; у нас все окна были разбиты. Мама все время выходила, смотрела через щели забора и увидела, что на лошадях едут, но без погон. Мама испугалась, думала, что еще большевики здесь, потом начали появляться обозы, и увидели трехцветный флаг; тогда все успокоились, выходили все из погреба и встречали их с радостью. Мама и наши квартирантки встречали их очень хорошо, так как у нас был очень большой двор; всегда останавливались у нас. К нам пришли офицеры, всегда обращались очень вежливо, с ними же приехал папа и очень много рассказывал; мы, конечно, все были рады. Когда приехал папа, он все время старался, чтобы мы уехали, потому что говорили, опять будет война. В один прекрасный день было написано в газетах, что кто хочет уехать куда-нибудь, чтобы обращались куда-то, я уже не помню. Мне очень было жалко расставаться с нашим домом, в особенности с садом, у нас был огромный сад фруктовых деревьев. Я очень любила сидеть на дереве и есть всякие неспелые фрукты, в особенности абрикосы.

Мы в общем уехали; все оставил папа нашим родственникам, и мы уехали во Владикавказ и оттуда в Батум; в Батуме мы жили два месяца, пока папа достал визы. Мы на пароходе «Татли» приехали в Константинополь. С нами были наши родственники, знакомые, в общем было нас очень много. Папа нигде не работал, так как у нас было много золотых вещей и еще разные другие, папа их продавал, мы жили очень хорошо, когда все кончилось, папа с одним <нрзб.> открыл небольшую лавочку и там работал. Я еще нигде не училась, потом мама узнала, что в Стамбуле есть одна русская школа для русских детей под именем Русская народная школа баронессы Врангель. Я там училась полгода, была в третьем классе, но занятия были не очень важные, была одна учительница по всем предметам. Кормили нас очень хорошо. Приезжали к нам американцы и привозили очень много вкусного. Поступила туда же Вера Моралина, Женя, Фатя Айдебулова, и нам было очень весело. Потом наши родители узнали, что на Проти есть английская школа для русских детей, начали хлопотать. Я с нетерпением ожидала того момента, чтобы переехать на Проти. Когда нас приняли, мы очень обрадовались, пошли прощаться со школой; всем было жалко, что мы уходим из школы.

Когда я приехала сюда, мне очень понравилось, только я очень скучала. Из взрослых мне очень понравилась Ольга Александровна и М-те Coffey, так хорошо всегда относились. Из мониторов⁴ мне очень не понравилась одна девочка, потому что она на меня пожаловалась; это было в воскресенье, когда ко мне приехала мама, я ела яблоко, и она пожаловалась.

Потом мне очень понравился этот приют. На Рождество, па Пасху и на лето нас пускали в отпуск и проводили очень весело. Я перешла во второй класс. Уже кончалась вторая четверть, скоро Пасха, в отпуск поедут девочки, и будет, наверное, очень весело. Я больше ничего не помню.

Айдебулова Фатима

В 1917 году мне было девять лет. В это время я жила у бабушки в горах. Я ждала со дня на день, когда приедут за мной, и удивлялась, почему папа так замешкал. Он мне сказал, что я больше двух недель не буду жить у бабушки, так как у нас в гимназии начнутся занятия, и папа не любил, когда я пропускала уроки. Правду говоря, я домой совсем не хотела, я у бабушки пользовалась полной свободой, а дома все надо было спрашивать и многого не позволялось. Каждое утро я вставала в шесть часов, так как бабушка всегда вставала очень рано и после молитвы всегда была занята по хозяйству, а мне разрешала ездить на лошади; я могла ездить куда угодно, но меня всегда кто-нибудь сопровождал. Один раз я упросила бабушку отпустить меня одну. Вот оседлали одну из лошадей, а бабушка стояла на балконе и просила не ездить далеко, я успокоила бабушку и обещала не ездить далеко; я села на лошадь, медленно и торжественно выехала и была очень рада, что за мной никто не следил; пока наш дом не скрылся, я ехала медленно, но когда выехала на ровное место, то пустила лошадь вскачь.

Я воображала, что уже большая, что за мной гонится великан, который хочет поймать меня. Я первый раз ездила так быстро на лошади и уже никак не могла остановить лошадь, которая разошлась и скакала еще быстрей; я бросила поводья и схватила лошадь за гриву, и билась на седле, но никак не могла остановить лошадь. Вдруг я получила сильный толчок и как будто кто-то меня ударил, и упала. Первое, что я почувствовала, это боль в голове и холодный компресс на лбу. Я открыла глаза и увидела лицо моей милой бабушки, которая смотрела на меня и качала головой; первый мой вопрос был, где лошадь. Бабушка сказала, чтобы я не беспокоилась и заснула бы, а потом расскажет мне все. На другой день я проснулась и хотела встать, но бабушка не разрешила и сказала, что мне будут делать перевязку. Пришла какая-то старуха, принесла какие-то сушеные травы, бабушка держала мою голову, а старуха прикладывала эти травы. Они сделали мне перевязку. Эта старуха ушла. Мы с бабушкой остались одни, и бабушка подошла ко мне, я упросила ее рассказать, как было дело. Она начала рассказывать. Оказывается, что она послала за мной одного из моих «аталиков», который потихоньку ехал вслед за мной, он видел, что я не могла остановить лошадь, и погнался за мной, а лошадь пустилась еще сильней; когда моя лошадь перепрыгивала через канаву, то я слетела с лошади, а лошадь ускакала домой. А меня мой «аталик» привез домой, и в заключение бабушка сказала, что я больше никогда не буду ездить на лошади. Я заплакала и сказала ей, что я больше не буду так ездить, но бабушка отказала наотрез и подарила мне маленький серебряный кинжал, который она давно мне обещала, и сказала, что папа прислал за мной и я утром уеду. Мне не хотелось ехать домой. Я упросила бабушку, чтобы она не говорила ничего папе об этом.

На другой день я оделась в ненавистную мне гимназическую форму и сняла свой горский костюм. И просила бабушку, чтобы она берегла бы мой костюм и кинжал. К вечеру я уже приехала домой. Меня поразило, что почти у всех были красные ленты и банты, и на улице ходили и пели какие-то песни.

Когда я зашла в столовую, то увидела папу и князя Алиль Герея Наурузова. Он подозвал меня и спросил, как я провела у бабушки время и как ее здоровье; я сказала, что хорошо. И спросила, почему на улицах висят красные флаги и все носят красные ленты. Он погладил меня и сказал, что это революция, что у нас нет теперь царя. Я смотрела на него с удивлением и наконец спросила: «Как же мы будем жить без царя?» Он посмотрел на меня грустно и сказал, что это воля всевышнего Аллаха! Мне стало грустно и чего-то жаль. Я обратилась к папе и спросила, где мама? Папа сказал, что она у тети и что скоро придет; если я устала, то пошла бы спать. Он позвонил, пришла наша любимая горничная, которая жила у нас с детских лет. Я попрощалась с папой и со стариком князем и пошла спать. Она меня уложила спать и ушла; мне было жутко спать дома одной в комнате, я в первый раз в жизни начала бояться чего-то невидимого. Ночью спали неспокойно.

Я утром встала и пошла к маме. Обняла ее, спросила, где Женя и Куку. Мама сказала, что они у тети. Я спросила маму, отчего она такая грустная. Мама мне ничего не ответила. Я спросила, нет ли писем из Эривана, она сказала, что есть и что сестра приедет в будущее лето. На другой день я пошла в гимназию, и все пошло по-старому.

Меня поразило, что солдаты снимали с себя медали и вешали их собакам.

У нас в гимназии был большой портрет императора Николая, сняли этот портрет. Гимназистки почти все носили красные банты.

Скоро наступил 1918 год. И весной приехала сестра с мужем. Бедный Керим жил с нами недолго, уехал на Царицынский фронт, он был командиром 2-го Конно-Кабардино-Горского полка. Его скоро убили на фронте и привезли домой и похоронили. Скоро мы уехали в аул к тете; взяли с собой то, что могли, а дом оставили.

В скором времени в Нальчик пришли большевики, а оттуда и в аул. К тете; перед ихним приходом мы все вещи и ковры зарыли в землю, но видал сын одного из наших «аталиков». Все наши драгоценности и ковры забрал, и мы остались ни с чем.

Большевики всячески притесняли нас, в особенности нам доставалось от большевичек, которые смеялись над нами и говорили, что теперь мы будем жить так, как они жили при царе, а они будут жить, как мы. Моя мама всегда так хорошо обращалась с прислугой, никогда я не помню, чтобы она приказала что-нибудь, всегда просила. Вдруг одна противная большевичка говорит ей: «Довольно вы пожили барами, теперь наша очередь, а ну-ка поработайте нам, как мы вам!». Бедная мама ничего ей не ответила. Она никогда в жизни не работала и вдруг должна работать этой старой ведьме. Я подбежала к этой большевичке и ударила ее сзади, да так сильно, что она упала и закричала. Мама испугалась за меня, а старуха встала и накинулась на меня, но я убежала домой и закрыла дверь на ключ и начала смотреть из окна; я боялась, что она что-нибудь сделает мамочке, но она грозила мне кулаками и обещала мне, что у нее сын большевик, что она скажет ему, а он расстреляет меня. Я показала ей язык, она еще больше озлилась и ушла; мы скоро уехали оттуда домой, приехали в город, остановились на квартире, на другой день пошли осматривать наш дом. Боже, что это из себя представляло: стекла разбиты, двери выломаны, мебель сожжена, зеркала разбиты, в саду деревья срублены, дорожки истоптаны. Я даже не верила, что это наш дом.

Потом в скором времени приехали белые из Кубанской области, с ними и папа, пожили полтора месяца, а потом была эвакуация по Военно-Грузинской дороге. Нас обстреливали ингуши, были и убитые. Приехали в Грузию, нас там встретил дядя, князь Мушни Дадиани; жили мы у дяди хорошо до тех пор, пока большевики не пришли в Грузию. Дядя уехал в Сванетию, а мы приехали в Константинополь.

Наконец я поступила в Британскую школу, где живу спокойно и учусь.

Трахова А.

В 1917 году я жила в г. Екатеринодаре. Мне было 9 лет. Когда произошла революция, я хорошо не помню; помню только, что я услыхала, что царя уже нет, что произошел переворот, но что именно это значит и что может потом быть, я не понимала. Мне нравилось, что по улицам ходят толпы с красными флагами и плакатами и почти у всех в петлицах красные банты. Нравились мне также революционные песни, напечатанные на маленьких листках, которые раздавали всем на улицах, в особенности похоронный марш. Кроме этого и того еще, что на улицах уже не было городовых, я ничего нового не замечала.

Летом мы поехали в Кисловодск. Мы ехали на три месяца, но так как вернуться домой мы не могли, потому что дороги были заняты большевиками, пробыли там два года. Из Екатеринодара нам писали, что там большевики, что они разграбили наш дом, чуть не расстреляли дядю и убили многих знакомых. Однажды утром мы узнали, что Кисловодск занят большевиками; все удивлялись, что они пришли так тихо, думали, что они сейчас же начнут всех арестовывать и убивать. Но они ограничились только тем, что произвели обыски и то очень вежливо. Но так было только вначале; через несколько месяцев действительно начались аресты; большевики являлись по ночам и забирали в чрезвычайку тех, кого подозревали в контрреволюции. В гостинице, где мы жили, жил один бывший офицер, который стал комиссаром поневоле, и он защищал нас перед большевиками, и благодаря ему из нашей гостиницы никого не арестовали. Самый свирепый был один матрос, он всегда ходил в кожаной куртке, в которой, как потом узнали, были зашиты награбленные им драгоценности. Его больше всех боялись, он арестовал многих офицеров, их провели в парк и расстреляли, и на том месте осталось большое кровавое пятно.

К нам приехал один родственник офицер, он переоделся солдатом и так пробрался в Кисловодск. Чтобы большевики при обыске не нашли его шпор и офицерских пуговиц, он их занес в парк и бросил в траву. Говорили, что наступает отряд генерала Шкуро и что он скоро, наверное, займет Кисловодск, но мы этому не верили, думали, что это только слухи.

Как-то утром мы услыхали выстрелы; нам сказали, что это пришел генерал Шкуро. Его отряд занял Крестовую гору, как раз позади нашей гостиницы, и стреляли в большевиков, а большевики отвечали им из Нарзанной галереи, которая была напротив, и пули перелетали через нашу гостиницу, и некоторые застревали в дверях. Мы спустились в нижний этаж и собрались все в одной комнате. Несколько часов продолжалась перестрелка, а потом все утихло. Шкуринцы заняли город; они были в шапках, на которых были белые перевязки, но им сначала не верили, что они добровольцы, а думали, что это большевики нарочно переоделись, чтобы узнать, кто обрадуется их приходу. Когда удостоверились, что они действительно добровольцы, все очень обрадовались. Они арестовывали всех большевиков на улицах и арестовали также того комиссара, бывшего офицера.

Шкуринцы пробыли в Кисловодске всего лишь несколько дней. Большевики вернулись с новыми силами, и шкуринцам пришлось отступать. Многие жители уходили с ними, и мы также. Все торопились, бежали, захватив с собой самое необходимое, а некоторые совсем без вещей. Офицеры и казаки ехали на телегах, но генерал Шкуро приказал им слезть и посадить детей и женщин. Когда мы отъехали от Кисловодска, большевики начали нас обстреливать, но ни в кого не попали, потому что снаряды были плохие и не разрывались.

С обозом мы доехали до ст<анции> Баталпашинской, а из Батал<пашинской> по железной дороге в Екатеринодар. В Екатеринодаре в то время не было большевиков, а была Добровольческая армия. Из Екатеринодара мы бежали в Грузию, из Грузии в Турцию, в Трапезунд, а оттуда в Константинополь, где я поступила на Проти в B S R G.⁵

Харабуга В.

В 1917 году я жила в городе Бердянске. Когда с вечерней газетой пришло известие о свержении царя. Мне тогда исполнилось 7 лет. Я смутно понимала, что значит революция, мне было странно, что мама работает, что папа на фронте. Я тогда училась в старшем приготовительном классе. Затем в Бердянск приехала женская Замосская гимназия. Я поступила в 1 класс. Брат мой тогда учился в казенной городской гимназии. Тогда уже не было помещений, и он ходил учиться после обеда. Однажды я сидела в комнате и учила уроки. Вдруг на дворе раздался гром. Я удивилась, так как погода была ясная. Другой, третий удар, и все слилось в протяжный гул. Я очень испугалась, да к тому же мамы не было дома. Я встала перед иконой и стала молиться Богу. Наконец пришла мама. Меня поразило спокойное выражение, царившее на ее лице. Так как я очень боялась, то мама меня отвела в погреб, где сидели уже многие. Это большевики бомбардировали город. Нашим пришлось отступить. Много домов разрушили бомбы, много ям вырыли они, много людей убили.

До большевиков приходили немцы, и потому везде распространился немецкий язык. Большевики пробыли недолго. Добровольцы, собрав новые силы, двинулись снова на город и завоевали его.

Учиться было трудно, потому что при красноармейцах писали без Ь и Ъ, а при добровольцах с Ь и Ъ. Затем пришли махновцы. Наши долго защищались, но пришлось отступить.

Два парохода отъехали, но уехали не все. Остался только маленький катер, и на этот катер погрузилось 200 человек. Катер отошел и не успел повернуть, как перевернулся; не спасся никто. Многие, которые не успели сесть на пароход, застрелились, становясь так, чтобы упасть в море. Впоследствии эти трупы выбрасывались на берег – синие, вздутые, опухшие. Я их не видела, но мама видала. Это было ужасное зрелище. От одних рассказов становилось жутко.

Брат мой тогда учился в гимназии, но не в этом городе. Многие ораторы умели так захватывающе говорить, что водили за собой толпы. Я помню, Махно говорил речь о свободе, и уже уехал он, только пыль по дороге видна, а толпа все стояла, смотря вдаль и шепча: «Батька наш, батька Махно». Потом пришли зеленые, потом петлюровцы, но всех выгнали большевики.

Приехал папа, и мы уехали в Керчь. Там мой папа поступил на этап N 29. Я училась в 1 классе гимназии. Меня хотели отдать в институт, но я не хотела.

Пришла весть, что нужно уезжать за границу. Все очень опечалились, мне тогда было 9 лет. Мама все не хотела оставлять родины, но в конце концов поехали. Ехали мы одну неделю, но стояли тоже одну неделю. Папа нанял лодку, и мы высадились на берег. Мы поехали в Эренкей, потом в Кадикей, потом в Константинополь. Я поступила в гимназию Всер<оссийского> Союз<а> Городов.

Гимназия поехала в Болгарию, и я тоже поехала. Я там пробыла больше года. Потом я вернулась в Константинополь, потом пробыла несколько месяцев дома, а потом поступила в гимназию на острове Проти, где я встретила Магнитских, которых я знала 6 лет тому назад в Бердянске. Я училась с младшей Магнитской в одном классе и сидела на одной с ней парте. И встретила еще многих знакомых девочек.

Морозова Е.

В 1917 году я жила в городе Гурьев на Урале. Мне было 7 лет. Папа поехал в Екатеринодар по какому-то важному делу, потом папа вызвал маму. Мама, оставив нас на руках бабушки и няни, уехала. Через 2 недели пошли слухи, что началась революция; нас никуда не пускали. В один день бабушка получила от мамы, письмо, мама звала пас к себе. Бабушка позвала меня и моих маленьких сестер и брата и сказала нам, что мы уезжаем; я была очень рада, потому что я очень хотела путешествовать. Через неделю мы собрались и уехали. Сначала мы сели на барку и поехали к шхуне «Меридиан N 3». Вечером мы тронулись. Вначале шхуна шла хорошо, но потом стало покачивать и наконец, когда мы стали подходить к Петровску, качало все сильней и сильней, волны обдавали брызгами окошки, и иногда обдавало брызгами всю палубу. Мне было очень страшно, но я не боялась морской болезни. Вечером, когда стала стихать качка, шхуна вошла в бухту Петровска. Переночевали на шхуне. На другой день тетя Маня нашла квартиру, и мы переехали. Петровск произвел на меня не очень-то хорошее впечатление.

Бабушка получила письмо от папочки и сказала, что нас ждут папа и мама. Мы собрали все свои вещи и пошли на вокзал. Ждали поезда до двенадцати часов ночи; хотелось спать. Наконец подошел поезд, и мы сели в вагон; раздался третий звонок, и поезд тронулся. Я смотрела па удаляющуюся станцию и думала о том, что я первый раз ехала на поезде. Мы проезжали мимо сожженных селений, поездов, которые потерпели крушение, видели кости людей около вагонов. Я прислушивалась к разговорам старших (я была и буду очень любопытной) и узнала, что тут были чеченцы. Вечером я так боялась, что мне снились все время чеченцы, что за нами гонятся, убивают нас, и я проснулась утром вся в холодном поту.

Мы остановились на станции Тихорецк. Там мы встретили папочку. Папа сказал нам, что он пока не может нас взять, потому что у мамы началась лихорадка и <надо> перевозить на другую квартиру, а то первая очень маленькая. Папа нашел в Тихорецке временную квартиру и перевез нас туда, а вечером он забрал Алешу, как одного сына, и уехал, обещая, что через неделю за нами приедет. Мы устроились пока ничего. Утром я и мой двоюродный брат Миша ходили на базар и помогали тете Мане, тете Тане и бабушке готовить обед и убирали комнаты; у нас их было три и четвертая кухня, потому что я, Миша и Георгий, которого звали дома Горой, мой двоюродный брат, были самые большие.

Время подходило к осени, хотя было еще тепло. Неделя прошла, но за нами не только не приехали, но и не прислали письма. Прошло три месяца, и наконец мы получили письмо; папа заболел тифом, но выздоровел, а теперь заболела мама испанкой с осложнением воспалением легких, и брата пока отдали к знакомым. Мы стали чаще получать письма, но потом перестали. Становилось все холодней и холодней, уже выпадал снег, дров было мало, и мы часто сидели в холодной комнате.

Остался месяц до Рождества. В один серый холодный день к нам в комнату вошел казак и сказал бабушке, что он за ней приехал, потому что мама очень больна. Бабушка была очень взволнована и начала плакать, ее стали утешать и сказали, что маме лучше, но бабушка все время говорила, что мама умерла; ее стали уверять, что нет. И бабушка стала собираться; в это время пришла тетя Маня и тетя Таня, стали ей помогать и просить, чтобы меня взяли; они говорили, что меня, как старшую, надо взять, бабушка согласилась, я вытерла слезы и стала одеваться. Мы сели в вагон. Поезд тронулся, и мы поехали.

Приехали мы вечером, было очень темно. Мы взяли извозчика и поехали. Я думала, что мы сразу поедем к маме, но оказалось нет, мы поехали к тете Але на квартиру. Бабушка все время плакала. Наконец мы приехали, слезли с извозчика и пошли по лестнице. Когда мы вошли в комнату, то я видела, как тетя Аля быстро схватила скатерть и что-то закрыла; я никак не могла понять, что она так быстро закрыла. Нас посадили пить чай, но я не хотела; тогда меня уложили спать, но только я стала засыпать, как услышала, что бабушка начала громко плакать, я вскочила с кровати и бросилась к бабушке. Когда бабушка увидела меня, то она сказала мне, что мама умерла, я стала реветь. Тетя Аля налила валерианки, но я так сильно бросила рюмку, что она разбилась и вся валерианка вылилась на пол. Я стала плакать, но меня начали утешать и сказали, что если я не перестану плакать, то меня не возьмут хоронить маму, я успокоилась и пошла спать. Утром, когда я проснулась, я оделась и с тетей Алей поехала к маме. Когда я приехала, то над мамой что-то читали и пели. Меня подвели, и я поцеловала маму в венчик, который у ней был на голове. Когда над мамой кончили читать и петь, ее подняли и понесли в церковь отпевать. Когда маму отпели, то ее понесли хоронить. После похорон мы уехали на свою квартиру.

Через 3 недели наступило Рождество, я и Алеша, мой брат, провели Рождество плохо, было очень скучно. На 2-ой день Рождества приехали мои сестры, которые оставались в Тихорецке, тетя Маня и тетя Таня. Через 2-е недели мы уехали в Поти. Ехали мы на парусной лодке, там было очень плохо, не хватало хлеба и воды; мы ехали очень плохо и очень долго, нас приносило к советской земле, все молились Богу, через полчаса стал подниматься густой туман, и мы благополучно приехали в Константинополь. Папа нанял квартиру, и мы переехали с лодки в нее. Мы прожили в Константинополе 4 дня, потом папа сказал, что он нас отдаст в приют, а бабушку в больницу, потому что она очень заболела. Когда нас отдали в приют, то я сначала очень боялась, но когда я освоилась, то перестала бояться.

Один раз папа приехал к нам и сказал, что бабушка умерла. Мы очень плакали. На другой день я заболела свинкой и болела 1 1/2 месяца. После эпидемии весь приют переехал в Эренкей, там было нам очень хорошо, мы ходили купаться каждый день. Потом меня и мою сестру Валю взяли в другую гимназию на остров Проти. Сначала папа к нам приезжал через воскресенье, потому что он ездил к другим моим сестрам и брату. Потом мои сестры и брат уехали в Бельгию, а я и Валя остались на острове Проти. В один прекрасный день папа нам объявил, что он уезжает в Китай, где будет зарабатывать деньги, и когда заработает, то за нами приедет. Потом папа уехал и стал довольно часто нам писать. Теперь папа ходит на лекции, чтобы быть шофером. И когда он заработает денег, то он за нами приедет.

Теперь я не знаю, что будет в будущем. А пока я живу хорошо. Когда нам объявили собраться в классы в 10 часов, то я думала, что будут давать четверти или будут читать отметки, но оказалось ни то и ни другое, а надо описать свою жизнь. Вот я и описала, как могла. Пока всего хорошего. Больше нечего писать. До свидания.

Жаворонкова И.

В 1917 году я жила со своими родителями в имении, которое находилось в нескольких верстах от города Ельца. Мне было тогда семь лет. В это время в России была уже революция. Но мы некоторое время жили там. У нас был большой сад, посреди которого стоял дом. Имение наше находилось на берегу реки Сосны. У нас также была мельница белой муки. С 5 лет я умела уже говорить по-французски, и когда мне исполнилось 8 лет, то меня отправили учиться в Москву во французский пансион Св. Екатерины, где я осталась одна. Папа и мама ко мне приезжали очень редко, а на большие праздники меня брали в отпуск знакомые. Однажды перед Рождеством приехала ко мне мама и забрала меня в отпуск, но так как в Москве уже были страшные беспорядки и большевики всех притесняли, то мама решила меня увезти из Москвы на некоторое время домой. В это время папа и мама уехали уже из имения и жили в Ельце; после Рождества меня не отвезли обратно в Москву, и я осталась жить с папой и мамой. В имении мы больше не могли жить, там крестьяне врывались в имение, воровали все, рубили деревья, портили и ломали все, что им попадалось под руки.

В Ельце мы сперва жили спокойно, но потом большевики стали нас притеснять, стали приходить в дом делать обыски. Тогда папа и мама решили переехать в Москву, где нас никто не знал. Сперва уехал папа, но как только он уехал, большевики пришли за ним и хотели взять его в чрезвычайку, но, узнав, что его нет, ушли и старались всячески узнать, где он.

После переехали мы с мамой; нас встретил папа, и с тех пор мы стали жить в Москве. Меня опять отдали в тот пансион, где я была раньше, но я уже была приходящей. Папа и мама служили, целый день их не было дома, они приходили только в шесть часов вечера. Когда я приходила из гимназии в 4 часа, я убирала дома, готовила обед и с нетерпением ждала возвращения папы и мамы. Когда они приходили, мы ужинали, я убирала со стола, мыла посуду и садилась делать уроки. После, когда я кончала их делать, я ложилась спать. И так проходили мои дни.

Большевики нас очень притесняли, часто приходили к нам и делали обыск. Потом в этот пансион, где я училась, поместили большевики учиться мальчишек. Там стало очень плохо, порядков стало очень мало, мальчишки обижали девочек, и жаловаться было бесполезно. Тогда меня родители взяли оттуда и отдали в другую гимназию, где было еще хуже. Я очень неохотно туда ходила со своей подругой, а потом мы совсем перестали ходить, жалуясь на беспорядки.

Учиться было негде, гимназий совсем не было, я оставалась дома и была до возвращения папы и мамы полной хозяйкой. Купить тогда было очень трудно, магазинов свободных не было, а надо было стоять в очереди и получать все по карточкам. Иногда люди становились с вечера, и так как погода была плохая, был глубокий снег, а одеты были плохо, то люди замерзали в снегу.

Летом 1919 года мама и папа решили меня отослать на лето к тете погостить. Тетя жила с мужем в Касторном под Воронежем. Мне очень хотелось поехать, и я с нетерпением ждала моего отъезда. Меня отвез папа к тете, я проезжала через Елец, была у дедушки, который жил в нашем прежнем доме. Приехав к тете, мы застали ее больной сыпным тифом, и папа хотел меня взять опять в Москву, но тетя упросила оставить, говоря, что она скоро выздоровеет. С тех пор я осталась жить с тетей. Папа уехал обратно в Москву. Переписывалась я часто. Когда тетя выздоровела, я была очень рада, помогала ей и заботилась о ней, зная, что она еще слабая. Тетя жила с мужем и с семьей мужа.

Большевики всех посылали работать, копать грядки, собирать картофель. Очень много людей было больных тифом, и очень много умирали. Потом стали подходить добровольцы, большевики стали вступать с ними в бой. Первый раз победа была на стороне большевиков; много добровольцев было ранено, много уведено в плен. На площади была устроена братская могила, где большевики хоронили своих убитых. Наконец с трудом добровольцам удалось войти в Касторное, где их приняли с большой радостью, им подносили крестьяне разные подарки.

Главный штаб Черноморского конного полка стоял в нашем доме. Потом было такое время, когда добровольцы то уходили, то опять приходили, и в то время, когда в Касторном никого не было и также не было правительства, въезжали незнакомые всадники, и никто не знал, кто они, добровольцы или большевики.

Последний раз, когда были добровольцы, они опять стояли у нас в доме, и они чувствовали, что дела их очень плохи и что они не в силах больше удержать наступление. В это время я заболела тифом. В один день добровольцы сказали, что они уезжают через два часа, и тетя, дядя и вся семья решили с ними уехать. Мы не успели собрать всех вещей, и нам пришлось уехать, оставив все, что было. Когда мы выехали <в> дорогу, я плохо помню, помню только, что, когда мы подъезжали к Курску, когда поезд спускался с горы, заметили, что с горы спускается большевистская конница. Поезд был товарный, шел очень медленно, и думали, что пришел уже конец, что скоро догонят большевики и убьют всех. Офицеры стояли у входа и собирались, как только большевики подойдут, бросать все и бежать в поле и куда-нибудь спрятаться. Но этой опасности нам пришлось миновать. Вообще по дороге нам встречалось много неприятностей.

Дядя воевал с полком, а тетя со мной была в главном штабе, она служила сестрой милосердия. С нами также ехала сестра дяди, она также служила вместе с тетей.

Я уже стала немного поправляться, мы проезжали через Ростов, Екатеринодар, вообще проехали много городов, но я мало об этом помню. Потом мы поехали в Одессу, жили там с тетей. Сестра дяди умерла от плохих условий. В Одессе начались беспорядки, и больше мы не могли оставаться. О дяде мы ничего не знали, было очень плохо. Нам пришлось уехать. Когда мы пришли на пристань, пароходов уже не было; остался пароход «Владимир», на котором нам пришлось устроиться.

Меня пропустили, а тетю не хотели и стали стрелять, и трап сломался. Но все же тетю пропустили. На пароходе было очень плохо, мы не знали, куда нас повезут. Оказалось, что нас везут в Севастополь. Приехав в Севастополь, мы долго не могли найти дяди. Тетя узнавала везде, и никто не знал. Она ходила по госпиталям, искала его среди больных, но все было напрасно, его нигде не было. Потом мы узнали, что должен подойти пароход, вернувшийся из Одессы, и мы пошли его встречать и на нем нашли больного дядю. Мы жили в Севастополе несколько месяцев до прихода большевиков. Потом нам так же пришлось уехать от большевиков на пароходе «Казбек». Мы приехали в Константинополь, где я нахожусь до сих пор. Сначала я училась во французской гимназии в Кадикее. Потом на берегу Босфора была русская гимназия Нератовой, я училась там в 1 классе. Когда гимназия уехала в Болгарию, я поступила в английскую гимназию на острове Проти, где учусь и теперь. Я учусь теперь в 3 классе. У нас бывает очень весело, особенно летом. На большие праздники нас отпускают домой на одну или на две недели. Я тоже езжу в отпуск к тете и дяде. Мама и папа до сих пор живут в Москве; о них я очень скучаю, потому что скоро будет 6 лет, как я их не видела.

Кац Лена

В 1917 году я жила в Вольске Саратовской губернии. Не помню как, но мы узнали, что в России произошла революция. Мой папа в это время не жил с нами, так как после германской войны он не приезжал к нам, и мы про него ровно ничего не знали. Жила я с мамой, старшей и младшей сестрой. Сразу после революции в нашем городе не было большевиков, и моя старшая сестра служила сестрой милосердия у добровольцев на пароходе. Когда большевики занимали город, сестры с нами не было; мы очень беспокоились, был страшный обстрел города. Т<ак> к<ак> мы жили в переулке, в котором были только маленькие домики, кроме нашего и соседнего, все жители переулка собрались к нам в дом, в подвал. В соседний дом попал снаряд, который все разбил в доме, но мы, сидя в подвале, миновали обстрел благополучно, правда, не очень спокойно, так как ровно ничего не знали о судьбе нашей сестры. На следующий день мы получили письмо от нее, где она писала, что они доедут до Твери и дальше не поедут, так как подойдет подкрепление, но судьба распределила не так.

Недели через две, вечером, мы сидели спокойно в доме и занимались каждый своими делами, вдруг послышался стук в дверь и мужские голоса; оказалось, что пришли к нам с обыском. Придя в дом, первым делом большевики выгнали меня и сестру младшую на двор, и что делалось в доме, мы, сидя на дворе, ничего не знали, только слышался шум. Часа три спустя к нашим воротам подъехали подводы, и большевики стали выходить из дома, на них были надеты военные мундиры, которые они взяли из сундуков, находившихся в нашем доме, у нас было особенно много в доме военного обмундирования, потому что этот дом был моей бабушки, и поэтому вещи моих дядей находились все у нас. Эполеты и погоны были развешать на уши лошадей, и в таком виде они уехали. Мы думали, что они больше не приедут, но было не так, на следующий день они опять явились, но тут уже они стали говорить, что эту ночь у нас ночевали офицеры, и они требовали, чтобы мама им сказала, где офицеры находятся; ну, конечно, мама ничего не могла сказать, и они ей даже сказали, что если она не скажет, то пускай начинает молиться Богу, и они уже хотели вынуть револьверы, как в это время в комнату вбежала подруга моей сестры старшей, и она загородила маму собой и запретила стрелять; они, конечно, ей повиновались, потому что она была жена комиссара. После этого большевики еще несколько раз приходили, но не трогали больше маму. Один раз они пришли ночью, был опять обыск, и у мамы с пальца стянули кольцо обручальное. Мама их просила, чтобы они отдали, но они не соглашались, в это время подошел один большевик и спросил мамину фамилию, и через некоторое время он принес мамино кольцо. Оказалось, что он был папин сослуживец еще во время германской войны. Больше к нам с обыском не приходили. Через некоторое время у нас потребовали сдачи дома, и нам пришлось переехать к знакомым.

Однажды мама куда-то ушла и, прийдя, принесла письмо от папы; оказалось, что оно было подложено к нам под дверь; папа нас звал в Нежин. После долгих хлопот нам удалось выехать; ехали мы без всяких приключений, конечно, в товарном вагоне, в грязи, половина наших вещей пропала. Приехав в Нежин, нас встретил какой-то человек, который, нанявши извозчика, проводил нас до какого-то дома, там нас встретил какой-то человек. Оказалось, что это был папа. В то время, когда мы были в Нежине, то были там большевики. До встречи с нами папа сидел в тюрьме в Нежине; узнав, что он офицер, его хотели расстрелять, и однажды к нему в тюрьму пришел какой-то большевик с плетями, но, подойдя к папе, он вдруг остановился и стал просить извинения у папы; оказалось, что он, когда мы жили до германской войны в Сибири, в Благовещенске, он был у нас главным конюхом, а теперь сделался комиссаром, заведующим чрезвычайкой. Через день папу выпустили из тюрьмы. Когда мы приехали к нему, там были большевики, но через некоторое время вступили добровольцы, которые продержались в Нежине всего лишь с неделю. Когда они выходили из Нежина, мы тоже с ними эвакуировались.

Должны мы были ехать в Ростов, но не доехали и остановились на станции Амвросиевке. Прожили мы в Амвросиевке с полгода; однажды ночью за нами приехал папа, который жил не с нами, потому что он служил в Ростове. Утром мы выехали из станицы. Ехали мы очень неспокойно, на день было по несколько пересадок. На второй день Рождества мы утром подъехали к станции Гниловской, это последняя станция перед Ростовом. Был приказ, чтобы все выходили из вагонов и шли пешком через Дон, потому что сзади наступали большевики, а в Ростове были также большевики. И нам пришлось идти пешком с мешками за плечами через Дон; мы прошли верст 14, и, подойдя к станции Канал, мы переночевали у кого-то в избе, наутро уехали в Екатеринодар, где, прожив неделю, уехали в Новороссийск, где, проживши два месяца, мы эвакуировались на Принцевы о-ва на пароходе «Брюэнт»; мы ехали в трюме, в грязи, без папы, так как папе его дела не позволяли уезжать.

Мы приехали на Антигону, где прожили 1 1/2 года; на Антигону к нам приехал папа, а там же мы получили письмо от старшей сестры, про которую мы не знали четыре года. С Антигоны мы переехали в Тузлу; там мы жили в бараках. В Тузле с мамой и папой я с сестрой прожила всего с месяц, так как поступили в British School for Russian Girls. В Тузле школа была полгода, а потом переехала на о-в Проти, на один из Принцевых островов, где я живу до настоящего времени.

Ермолаева Е.

Революция

В 1917 году я жила с мамой и с папой в Воронеже. Папа служил в Кадетском корпусе. Я и Женя тогда еще не учились, так как мы были тогда еще маленькие и не могли нигде учиться; дома мы учились со своей мамой и подготавливались в младшие классы гимназии.

Однажды, когда папа был в городе, в корпус пришли солдаты и ходили по всем квартирам, отбирали оружие и арестовывали офицеров. Когда пришли к нам и спросили маму дать все оружие, мама дала все, что было из папиных шашек, револьверов и все остальное оружие. Мама страшно волновалась за папу, так как он в это время был в городе, а там также ходили толпы солдат, кричали, пели какие-то странные песни, носили красные знамена, грабили магазины, ловили всех военных, сдирали погоны, арестовывали. Рабочие на фабриках подняли восстание, как потом я узнала, и вообще творилось что-то для меня непонятное. Мама была страшно взволнована, потому что начиналось время обеда, а папы все не было. Наконец вечером пришел папа и сказал, что он был у тети и, потом, пришел вместе с дядей. Через несколько дней нам сказали, что приехал Юрьевский университет и будет покамест жить у нас в корпусе; занятия у кадетов прекратились, так как заняли классы под комнаты для студентов и курсисток. Через три дня после приезда университета пришли опять солдаты и сказали всем выселиться из корпуса. Мы переехали на другую квартиру.

В 1919 году в Воронеж пришли добровольцы под командованием генерала Мамонтова, все большевики ушли из города, и все обрадовались, что уже кончилась эта ужасная жизнь, но Мамонтов раздал жителям хлеб, разбил магазины и доставил полную свободу жителям. Через три дня Мамонтов ушел, и в город опять вступили большевики. Опять стали грабить, убивать, и еще хуже, чем раньше; большевики были страшно злы на всех, и потому аресты и казни были беспощадны. Неделю спустя в город опять вошли добровольцы с генералом Шкуро. Тогда папа поступил в Добровольческую армию и служил там до самой эвакуации.

Через два месяца пришлось всем уйти из города; сказали, что на несколько дней, но оказалось, что мы уехали вот уже 6 лет, а не на несколько дней. Мы уехали без папы, так как он остался защищать город. Через 3 месяца мы встретились с папой и ехали уже вместе до самой Керчи. В Керчи мы жили в общежитии, и очень тяжело было жить. Вдруг мама заболела тифом, Женя также, и папу отвезли в госпиталь, у него был также возвратный тиф. Осталась я одна. Я помогала, как могла, маме и Жене, и, как я ни была около них близко, я все равно не заболела.

Наконец, папа поправился и выписался из госпиталя, а мама заболела после возвратного тифа сыпным, и ее пришлось отвезти в госпиталь. Я ходила каждый день навещать маму, и, когда я однажды пришла, мне сказали, что у мамы очень плохо с сердцем и что вряд ли она поправится. Я была страшно огорчена и боялась говорить папе и Жене об этом. Я не сказала им, и через несколько дней, когда мама начала поправляться, я им сказала, что мы могли остаться без мамы. Когда мама вышла из лазарета, мы переехали на другую квартиру, и я начала подготавливаться в институт. Скоро я была отдана туда. Я была в институте 4 месяца, и 2 из них я лежала в лазарете. Ко мне приходила мама и говорила, что, наверное, нам придется уезжать из Керчи, а куда – и сама не знает. В одну прекрасную ночь за мной пришла мама и забрала меня, мы погрузились на пароход «Мечту» и поехали в Турцию. Ехать было очень тяжело, воды не было; наконец мы приехали в Галлиполи, пересели на другой пароход, «Саратов», и приехали в Константинополь.

Здесь мы были переведены в лагерь Селимье, и здесь один офицер посоветовал отдать нас в BSRG, которая находилась на Принкипо. Мама начала хлопотать, и нас приняли в школу, где мы находимся до сих пор.

Терентьева Л.

В 1917 году я жила с моими родителями в Херсонской губернии, в городе Одессе. Помню, мы неожиданно узнали об отречении императора Николая II от престола. На улицах появились толпы народа, которые ходили по улицам с красными знаменами и устраивали митинги. Одни были рады отречению государя и думали о возрождении России, а другие, наоборот, понимали, что император Николай отрекся только для блага народа, но это ни к чему хорошему не приведет, а только к развалу.

Несмотря на то, что в России была революция, я еще проучилась в гимназии 3 года. В 1920 году вернулся из рейса мой папа, и в том же году 24 января в Одессу неожиданно опять вступили большевики. Моя мама пошла к папе на пароход да и осталась там, потому что сойти с парохода не было никакой возможности. Ни о папе, ни о маме я ничего не знала, и я осталась жить у моей бабушки. Прошло несколько дней, и большевики не замедлили прийти с обыском. Они пробыли у нас в доме целые сутки и, все ограбив, наконец, ушли от нас. Их приход на меня так подействовал, что я потом была ко всему равнодушна, мне было все безразлично, я только хотела, чтобы они скорей ушли. С отъездом мамы наступили самые тяжелые дни моей жизни.

Спустя несколько месяцев к нам снова пришли большевики с обыском, но это был не последний их приход; в продолжение этих нескольких месяцев они были у нас не менее четырех раз. От мамы все еще не было никаких вестей. Так прошел целый год. Но какая же была радость, когда мы получили от мамы первое письмо, я даже описать не могу. Я помню бедных, голодных, оборванных людей, которые зимой, не имея приюта, ходили по улицам и в конце концов замерзали. Не раз мне приходилось, проходя по улицам, видеть валяющиеся трупы замерзших. Не раз приходилось нам и голодать. Но ко всему можно привыкнуть; привыкла и я к холоду, и к голоду, и к замерзшим трупам.

Наконец, в 1922 году осенью я с большими затруднениями и хлопотами выехала из Одессы в Константинополь. На пароходе я пробыла девять дней, потому что была скверная погода и пароход стоял несколько дней в Варне. Но наконец я приехала в Константинополь. Помню, меня встречали папа с мамой, я даже не могу описать нашу радость. Пошли разговоры, расспросы, ведь мы не виделись почти 3 года. Потом мы поехали домой, я всем восхищалась; витринами, красивыми домами, всем, что только я встречала, а в особенности Босфором и мечетями с их минаретами.

Из Константинополя я переехала на остров Проти, где живу по сию пору.

Трахова А.

В 1917 году, когда разыгралась русская революция, я была с моими родителями в Кисловодске. Мы поехали туда на одно лето, но возникшие повсюду беспорядки, а вследствие этого опасность переездов, помешали нам возвратиться домой в Екатеринодар. Я плохо помню занятие Кисловодска большевиками, но во всяком случае я имела очень смутное понятие о них. Только особенно сильно мне врезалось в память, как у офицеров снимали погоны. Помню также толпы солдат и рабочих с красными знаменами и пение Марсельезы. Помню частые обыски в нашей квартире, производимые солдатами с винтовками за плечами, с угрюмыми и озлобленными лицами, но я тогда никак не могла понять, что неужели это те самые «милые солдаты», которым, учась в гимназии, я вместе с другими ученицами посылала подарки на фронт и писала письма, полные верой в их героизм и любовь к Родине. После прихода большевиков, до самого прихода генерала Шкуро, мы прожили в вечном страхе, что вот придут большевики и арестуют папу или нашего родственника-офицера.

Из дома приходили печальные вести; убивали наших родственников, дядя сидит в тюрьме, тетю и старую бабушку водили под расстрел, но почему-то оставили в живых, а нас умоляли не возвращаться.

Однажды я проснулась от оглушительной канонады. Оказалось, что генерал Шкуро со своим отрядом занимает город. Большевики отстреливались, но среди них уже началась паника. За нашей дачей была гора, и оттуда стрелял отряд Шкуро, а напротив, в нарзанной галерее, засели большевики и отстреливались; таким образом, наша дача попала под перекрестный огонь. Оставаться наверху было опасно, и мы вместе с другими обитателями дачи перешли в подвал. Шкуро занял город, но продержался недолго, и мы бежали вместе с его обозом.

Весь путь от Кисловодска до Екатеринодара мы совершили на телегах, а иногда и пешком. В Екатеринодаре была Добровольческая власть, и наша жизнь постепенно начала налаживаться. Я и сестра опять начали учиться, но вот опять большевики подступили к нашему городу, и нам пришлось совсем уехать из России.

Через год после приезда в Константинополь я поступила в британскую школу, где и учусь в настоящий момент.

Улагай Ф.

В начале революции я жила в Екатеринодаре. Тогда я была слишком маленькой, чтобы понимать все значение этого события. Видела только, как ходили по городу рабочие с красными флагами, на которых большими белыми буквами было написано «Да здравствует свобода», «Пролетарии всех стран, соединяйся», и пели Марсельезу. Многие наши знакомые радовались, говоря, что теперь настало время отдыха русского народа. Но для меня это все было непонятно, а от криков народа и пения Марсельезы было жутко. В городе ходили слухи о том, что армия бежит с фронта. Солдаты убивают офицеров. Дома очень беспокоились о судьбе моего брата, который был в Северском полку.

В 1918 году мы уехали из Екатеринодара в имение Великого Князя Сергея Михайловича, Вардано. Мой папа был управляющим при имении. Вскоре после нашего приезда мы узнали, что большевики заняли Екатеринодар. Добровольческая армия отступала, до нас стали доходить тревожные слухи, и наконец мы узнали, что Туапсе занято большевиками; значит, не сегодня, так завтра они могут придти сюда. Чем ближе приближались большевики, тем окружавшие нас в имении рабочие становились все наглее и своевольней и под конец пришли к моему папе и заявили ему, что если он хочет, то может остаться в имении, но начальником он теперь быть не может, так как теперь все равны, и что власть должна перейти в руки рабочих. Папа решил в имении не оставаться и при первой же возможности оттуда уехать.

Большевики приближались все ближе и ближе. И вот в один прекрасный день мы увидели по дороге в имение автомобиль. И первое, что нам бросилось в глаза, это были ружья, торчавшие из автомобиля во все стороны. Оказывается, что это был отряд большевиков, посланный для обыска имений. Вернее сказать, это была банда матросов, вооруженная с ног до головы, со зверскими лицами. Они сразу же отправились в комнаты для обыска, главным образом оружия. Забрав все, что им было нужно, большевики заявили нам, что если через неделю мы будем в имении, то нам придется распрощаться с нашей жизнью. После их отъезда мы решили немедленно выехать в ближайший черкесский аул. В ауле нас встретили очень радушно, ухаживали, как за гостями. В ауле нам пришлось прожить шесть месяцев. Пока большевики под натиском Добровольческой армии не отступили. Помню очень хорошо тот день, когда мы уезжали из аула, полные светлых надежд на будущее. Правда, дома почти что ничего не осталось, все разграбили большевики, но сознание того, что я дома, было для меня дороже всего.

Но не долго пришлось нам отдохнуть. Добровольческая армия начала опять отступать, и большевики вновь подступали к Екатеринодару. Нам нужно было немедленно бежать. Мы кое-как, второпях, собрали свои вещи и выехали в Новороссийск, где погрузились на грузовой океанский пароход. Конечно, путешествие наше было с огромными лишениями и неудобствами. Поместили нас в грязный, темный трюм. Питание было отвратительное и, вдобавок, нас перед входом в Босфор застала ужасная буря, так что мы едва остались живыми. Измученные, наконец мы подошли к Константинополю.

Издали, с парохода, мне Константинополь казался каким-то сказочным городом, в особенности вечером. Но, наверное, если бы я знала заранее о тех горестях и лишениях, которые нам пришлось перенести в этом городке, он не казался бы мне таким сказочным. И действительно, полтора года прожила я в Константинополе до поступления моего в британскую школу, и за эти полтора года не было ни одного дня, который бы я вспоминала с радостью.

Венчаславская Ю.

Воспоминания 1917–1924 годов

В то время мы жили в Москве, и после экзамена за 4 класс, едва успела я перейти в следующий класс, как пришлось мне и маме ехать в Севастополь, так как там мой отчим был командиром тральщиков «Дуная» и «Мечты» (не помню, какого раньше). Насилу мы устроились в поезд третьего класса и с трудом добрались до Севастополя. В начале революции чернь (несмотря на наше волнение) довольно хорошо относилась к офицерам, но когда матросы стали придираться к ним и хотели требовать, чтобы командиры выходили с ними на работы, мой отчим уехал в Херсон, чтобы поступить на коммерческий пароход. Его отъезд был очень счастливым, так как в то время чернь стала убивать офицеров и без него приходила к нам и искала его; матросы приходили и делали обыски и многое воровали, помню я, как однажды мною был спрятан под пальто кортик отчима во время такого обыска.

Много пережили мы волнений и лишений в то ужасное время. Наконец после эвакуации в Новороссийск, где все голодали и жили почти на улице, и возвращения в Крым при власти Врангеля, мы немного отдохнули от всех переживаний, и мой отчим поступил капитаном на пароход, плавающий в Константинополь. Но вскоре наступила пора новых страданий. Отчим из Константинополя совершил рейс через Севастополь в Евпаторию за солью для Константинополя; в это время разносится весть об эвакуации, и агент из конторы говорит, что пароход уже не попадет в Севастополь, и советует нам ехать скорее в Евпаторию на автомобиле, пока можно застать пароход и на пароходе отчима эвакуироваться. Мама же автомобилем ехать боялась и наняла моторное судно, которое должно было нас доставить до самого парохода отчима, и здесь произошло ужасное для нас несчастье: мотор судна испортился (мы думаем потому, что его умышленно испортили), и мы вместо парохода отчима моего попали прямо в лапы большевиков.

Много ужасов пережили мы, мама сидела в чрезвычайке, и если бы не стечение обстоятельств, то ее расстреляли бы. Но ее освободили благодаря хорошим отзывам бедной женщины, которую она лечила. После освобождения мама задумала о побеге к моему отчиму в Константинополь, и с большим трудом удалось ей нанять турецкую фелюгу, на которой мы и бежали, и затем я попала в эту школу на остров Проти.

Байдак

В 1917-ом году, когда началась революция, я жила в Киеве. В это время еще только начались беспорядки, по улицам ходили толпы рабочих с красными знаменами, на которых было написано: «Да здравствует свобода, равенство и братство». Постоянно совершались обыски и аресты, но нашу квартиру совсем не трогали. После Пасхи, пользуясь тем, что отряд австрийцев стоял в имении, мы поехали туда. Взяли мы только самое необходимое, то, что могло пригодиться летом, оставив в Киеве квартиру со всеми вещами. Это было последнее лето, которое я провела в деревне. К концу лета отряд австрийцев ушел, и мы тоже собрались уезжать в Екатеринослав, и было как раз то время, так как мы уехали вечером, а на следующий день большевистская комиссия заняла наше имение.

В Екатеринославе уже началась наша тяжелая жизнь. В Киев пробраться было нельзя, вещей у нас почти совсем не было, а из деревни нельзя было и думать что-нибудь привезти. Сперва мы поселились в доме бабушки, но большевики выгнали нас и взяли этот дом для комитета; тогда нам пришлось переехать в маленький домик на Философской улице. Все тогда страшно подорожало, и, для того чтобы жить, мы продавали кое-какие бывшие у нас вещи. Мама уехала на Кавказ лечиться, а мы с папой остались в Екатеринославе. Через месяц после этого пришли добровольцы, и папа поступил в Добровольческую армию; комитет из бабушкиного дома был удален, и мы снова перешли туда. С этих пор началась сказка про белого бычка: то большевики брали Екатеринослав, то добровольцы, и наконец большевики окончательно заняли город, и мы остались одни с няней. Тут-то начались обыски и бесчинства большевистских солдат. Как детей офицера, нас искали, и няня все время нас прятала, выдавая за своих детей. Наконец жить в Екатер<инославе> не стало никакой возможности, и, дождавшись когда добровольцы взяли город, мы решили пробраться в Ростов, где в это время была мама. Городск<ой> вокзал был разрушен, денег у нас не было, и мы шли пешком 6 верст до станции, с которой уже и сели в поезд. Нас поместили на открытую платформу, был страшный мороз и ветер, и только на четвертый день мы приехали в Ростов. А большевики в это время продолжали свое наступление на юг и 23-го декабря были уже около самого Ростова. Нам снова пришлось бежать, и 24-го декабря мы выехали из Ростова в теплушках вместе с другими семьями офицеров. По дороге все время случались различные приключения: то зеленые нападали на поезд, то поезд разрывался, два раза ночью у нас крали паровоз, но все-таки на 16-ый день мы прибыли в Новороссийск. В Новороссийске нам не пришлось пожить спокойно; уже через 1/2 года мы уехали с мамой на Кипр, а папа остался, так как он был болен тифом.

Подъезжая к Кипру, я думала, что попадаю на сказочный остров: старинная крепость, огромные башни, бедуины на арабских лошадях, финиковые пальмы, – все это было ново и красиво, но когда нас поместили в лагерь на пустынном берегу моря за железную решетку, то я только и думала о том, чтобы уехать оттуда. С Кипра мы приехали в Константинополь, нас выписал папа, и вместе с ним мы поехали в Ялту. Там я уже начала учиться и собиралась поступить в гимназию, но большевики снова подошли к Ялте, и мы поспешно в 2 часа ночи принуждены были бежать в Константинополь; ехали мы ужасно, в темном грязном трюме, почти впроголодь и сразу по приезде попали в лагерь Сан-Стефано, где жили 4 месяца.

По приезде в Констант<инополь> я училась в гимназии Союза Городов; училась там 2 года, а затем поступила в британскую школу на острове Проти, где нахожусь теперь.

Ждановская Надя

Из всех моих пережитых бедствий у меня сохранилось то, как мы бежали первый раз от большевиков. Вечером мы еще ничего не знали. Папа пришел со службы из полка и сказал, что города большевикам не сдадут. Я в это время была больна испанкой. Утром папа, как всегда, ушел в полк, я же с мамой и братом сели пить чай. Вдруг пришел папа, страшно встревоженный, и сказал нам скорее собирать необходимые вещи и идти на вокзал, так как через несколько часов город будет занят большевиками. Мы захватили с собой только один маленький чемоданчик, остальные же вещи оставили в квартире, а также накрытый стол, так как мы собирались пить чай. Город был в 3-х верстах от вокзала, и поэтому мы страшно устали, так как извозчиков не было и нам пришлось идти пешком. Придя на вокзал, мы едва успели сесть на последний поезд, потому что большевики прекратили всякое железнодорожное сообщение.

Поехали мы в Новороссийск, где жили все мамины родные. Мы остановились у маминого брата, который хотя и принял нас очень хорошо, но все-таки в это время жизнь была страшно дорога, и потому нам было страшно неприятно причинять им лишние расходы. Наконец, через несколько месяцев Ставрополь был занят добровольцами. И мы поехали обратно. Приехав в город, мы сейчас же поехали к себе на квартиру. Когда мы вошли к себе во двор, то были поражены, так как вся наша мебель валялась во дворе вся разбитая, а также все наши вещи разбросаны по двору. В общем, мы остались без ничего, так как все наши вещи были разграблены или разбиты большевиками. Через некоторое время мы немного устроились. Папа поступил на службу, и его перевели в Екатеринославскую губ<ернию>. Там я училась в гимназии полтора месяца. В это время большевики начали подступать к Екатеринославу, и мы должны были бежать в Керчь, на этот раз уже захватив с собой все наши вещи.

Года через полтора мы должны были бежать за границу, в Турцию, где всех русских беженцев отправили в лагерь Тузлу, недалеко от Константинополя. Через некоторое время желающих начали записывать ехать в Бразилию. Мы также записались. В это время в Тузлу приехала британская школа, куда меня определили. Но когда предложили ехать в Бразилию, то меня взяли из школы. Наконец, на Вербное воскресенье нас посадили в поезд и привезли в Константинополь, где нас посадили на пароход «Рион». Вечером мы выехали из Константинополя. Мы заезжали в Галлиполи и Лемнос и брали с собой еще людей, которые также хотели ехать в Бразилию. Пароход, на котором мы ехали, был очень старый, и поэтому мы двигались черепашьим шагом. В конце концов пароход совсем остановился, потому что испортились котлы. Некоторое время спустя нас подобрал проходивший пароход и на буксире довез до Мессины, итальянского городка. Оттуда нас повезли на остров Корсику, где нас высадили и устроили для нас лагерь, в котором мы жили несколько месяцев. Жить там было очень трудно, так как работы папа найти не мог и нам приходилось голодать. Наконец, нам сказали, что в Бразилию нас не повезут, и предложили ехать обратно. Мы, конечно, с радостью согласились. Приехав в Константинополь, нас разместили по общежитиям, а меня и брата устроили в британскую школу.

Сазонова Люба

До 1917 года жизнь моя прошла хорошо. Я теперь с радостью перебираю в памяти свои прошедшие детские годы. Но уже с начала 1917 года жизнь моя приняла другое направление; с этого года мы уже не имели определенного места в России, все время кочевали, большевики нигде не давали нам покоя.

Долго нам пришлось переезжать с места на место, но вот удалось наконец опять попасть в свой родной город Киев. В 1919 году я поступила в гимназию. Только мы успели кое-как устроиться, как папу просят поехать в Ростов с казенными бумагами, папа должен был ехать; с этих пор папу я больше не видела. Я очень хорошо помню последний день, проведенный в Киеве. Утром мы встали как всегда, и никто из нас не предчувствовал, что в этот день нас постигнет большое несчастье. Мы знали, что большевики не так близко, и потому никак не могли их ожидать в этот день. Мы жили тогда в деревне поблизости от Киева. Брат мой был военный и после ранения жил с нами, так как после этого его признали больше негодным к военной службе. Прислуга, вернувшись с базара, сказала, что на улицах очень беспокойно и что все только и говорят о большевиках, и выстрелы стали слышны все больше и больше. Мама стала страшно волноваться и пошла узнать, правда ли, что большевики так близко, мама очень скоро вернулась и сказала, что большевики, по всей вероятности, должны сегодня занять Киев.

Мы все этой ужасной новостью были так поражены и взволнованы, что не знали, на что решиться; остаться у большевиков или бросить все и бежать от них. Но чтобы бежать, нужны были большие средства, а у нас их не было, все, что мы имели ценного, мы уже давно продали, а часть при обысках у нас отобрали. Наконец, после долгих разговоров, было решено, что нельзя оставаться у большевиков, но так как нас было довольно много: мама, брат и еще три сестры и я,– то мы решили разбиться на 3 группы; две старших сестры, мама с сестрой и, наконец, я с братом, и все мы должны были направить свой путь в Ростов, к папе.

Помню, как долго я плакала, когда прощалась с мамой. Мне так не хотелось разделяться с ней, я как будто чувствовала, что больше не увижу ее. Ехать с братом мне пришлось в самых тяжелых условиях, теснота была ужасная, а иногда несколько верст приходилось проходить пешком и по целым дням ничего не есть. В таких ужасных условиях нам пришлось быть больше месяца. В один из таких печальных дней мы слышим, что Ростов тоже уже взят большевиками. Брат не знал, куда же мы должны теперь направиться. Вдобавок ко всем нашим несчастьям я заболела тифом. Дальше я ничего не помню, что было со мной; тиф был у меня в сильной форме, и я была без сознания. Я пришла в сознание, когда я уже лежала в больнице, я долго не могла понять, как я попала в нее, потом я узнала, что эта больница находится недалеко от Симферополя и что брат мой тоже болен тифом и лежит в лазарете. Мне пришлось пролежать в госпитале тогда целый год, а брат мой выздоровел скоро и поехал в свой полк, а меня оставил на попечение доктора, который знал пас еще в России. Я получила от брата несколько писем, из которых узнала, что он опять хочет служить России и мне предлагает ехать туда, к нему, на фронт и быть в обозе. Когда я показала письмо доктору, он ни за что не захотел меня отпустить в обоз, говоря, что я еще совсем не оправилась после болезни, а мне так хотелось к брату, я боялась оставаться без родных в чужом, не знакомом мне городе. Но пришлось послушаться доктора, он говорил так убедительно.

Я вышла из госпиталя и жила в общежитии. Брат прислал мне денег, на которые я должна была купить себе учебники и заниматься. Я купила и понемногу занималась сама. Так прошло несколько месяцев; я начала уже привыкать к своей одинокой жизни, как вдруг я слышу от окружающих, что Симферополь сдают большевикам. Пришел ко мне доктор и сказал, что он не может оставаться у большевиков, должен обязательно уезжать за границу и меня определяет в приют в Симферополе, из которого через несколько дней меня перевели в британский приют, в котором я теперь и живу.

С этим уже приютом я попала сюда, за границу, и живу в нем уже год; здесь я отдохнула от всего того, что мне пришлось пережить за эти три года, и в прошлом году стала получать письма из России, что все они остались в России и живут в Киеве, кроме брата, о котором никто ничего не знает. А об этом приюте у меня всегда останутся самые лучшие светлые воспоминания.

Сливанская Маруся

В 1917 году я жила в Петрограде с мамой и сестрой и училась в институте. Тихо и мирно жилось мне, ни горя, ни беды не знала я тогда. Часто вспоминается мне это последнее светлое время в России. Но вскоре все переменилось. Я смутно помню ход политических событий, тогда я еще плохо разбиралась во всем. Помню только то, что меня взяли из института домой, и к лету мама, слабая здоровьем, решила переехать со мной в Орел, к дяде. Куда еще не докатилась волна террора. Но постепенно жизнь становилась все тяжелее и тяжелее, трудно было доставать продукты, иногда приходилось очень трудно. Лето прошло жаркое, знойное... Осенью меня перевели в Полтавский институт, и мы переехали в Полтаву. Сестра жила с мужем в Петрограде. Мане было очень плохо, здоровье все ухудшалось. А работать приходилось усиленно. Средств никаких не было. Помню, как старалась мамочка хоть изредка побаловать меня.

В следующей году, когда пришли ненцы, приехала сестра с нужен и с маленькой дочкой. Стало пенного легче, потону что муж сестры служил. Но не долго пришлось радоваться. К зине Полтава была занята опять большевиками. Мужу сестры пришлось уйти вместе с петлюровцами, и мы ничего не знали о нем. Сестра служила, но получала очень мало. Голодали мы ужасно. Это было тяжелое время. Даже жутко вспоминать.

Прошла весна, минуло лето. Осенью ранней пронесся слух: с Добровольцы побеждают, скоро придут, освободят, будет хлеб». И мы дождались, они пришли. Но хлеба не было долго. И даже тогда, когда мы с нужен сестры, вернувшийся с Добровольческой армией, уезжали в Симферополь, население Полтавы еще сильно голодало.

Первое время в Симферополе жилось сносно, но потом я заболела тифом и проболела до самого Рождества. Вскоре мы продали все оставшиеся фамильные драгоценности, еле-еле сводили концы с концами. Я целыми днями стояла в очередях и сильно уставала. Сестра совсем выбилась из сил, муж ее все время болел. Я сама зарабатывала деньги. А беда, большая, сильная, надвигалась. Красным зловещим туманом подкрадывались большевики. Добровольцы сдавались. И нам пришлось эвакуироваться в Турцию. Описать все ужасы погрузки, пути в Константинополь невозможно. Много было пережито в эти кошмарные месяцы. Я была одна, совсем одна с гнетущим ужасом одиночества, когда сестра, в то время как стоял наш корабль на рейде, заболела, и с ней вместе съехала на берег мама. Мой шурин служил в Константинополе, но получал гроши и ног помогать только сестре. А я была одна и на моих руках была крошка-племянница, больная и слабенькая. Ну, в общем, мне всего, что было пережито, не передать так ярко, как хотелось бы. Каждый день я боялась, что пароход не ушел в Сербию или еще куда-нибудь.

В начале 1921 года я заболела возвратным тифом и вместе с племянницей, которая тоже заболела, поступила во французский госпиталь. Пришлось промаяться до самой весны. И мы голодали до тех пор, пока не переехали в английский лагерь Тузла. Там было очень хорошо; сразу почувствовалось, что хоть на время, может быть, минуло время голода и ужасов. Я спала и видела <сны> о том, чтобы поступить в английскую школу. И наконец мое желание исполнилось. После Пасхи меня приняли в British School for Russian Girls. Первое время я никак не могла привыкнуть, но вскоре так свыклась, что не хотела даже слышать о переходе в Нератовскую гимназию, куда меня хотели отдать раньше.

Я очень люблю нашу милую школу, которая дала мне приют, образование и заставила стушеваться картинам страшного, тяжелого прошлого. Я нe могу представить себе, как бы я рассталась со всеми окружающими меня. Учусь уже в 6-ом классе; мечтаю только о том, чтобы получить высшее образование. Кроме того, моя цель – успокоить старость мамочки и дать ей счастье на склоне лет. Моя сестра живет в Америке, помогать ей не может благодаря тому, что сильно болеет.

Всю жизнь буду благодарна я моим воспитателям и учителям, потратившим столько сил для общего блага русских детей.

Васильева Тамара

В год революции я жила в Петрограде и училась в гимназии. Постепенно жизнь стала ухудшаться, приходилось самим работать дома, стирать и готовить обеды. Мне было тогда 11 лет. И вот все заботы по дому легли на меня, так как я жила у старушки бабушки вместе с маленьким братом, в то время как другой брат учился в кадетском корпусе. Недолго пришлось мне оставаться там. Вскоре я рассталась с братьями и уехала в Одессу, к папе. Первый раз мне пришлось путешествовать в таких тяжелых условиях. В маленьком купе с выбитыми стеклами, наполненном какими-то подозрительными личностями, грубыми, грязными. Мне казалось, что все они как-то косятся на меня, так как от моего спутника они узнали, что я дочь морского офицера. От страху я не могла заснуть ни на минуту в продолжение всего моего путешествия и пугливо озиралась по сторонам.

В Одессе моя жизнь изменилась к лучшему, но здесь мне не пришлось оставаться долго. Здесь я училась в институте. Наше здание все время занимали безработные; заняли классы, залы, дортуары, оставив нам только самую маленькую часть всего здания. А в то время большевики наступали и были уже около Одессы. В несколько часов нам пришлось покинуть нашу квартиру и спешить в гавань, чтобы как-нибудь попасть на пароход в Константинополь. Не помню хорошо, как мы добрались до парохода, но через несколько часов я уже сидела в трюме парохода, окруженная все такими же беженцами, как и мы. Через два дня мы снялись с якоря и пошли в Константинополь. С других пароходов, брошенных командой, неслись крики о помощи и просьбы не оставлять на растерзание большевикам.

В Константинополе я пробыла не долго, а прожили пять месяцев на одном из Принцевых островов.

Осенью отец мой решил опять вернуться в Россию, в Севастополь. И вот на маленьком миноносце мы опять отправились на нашу Родину, сами не зная, на что мы идем. Здесь жизнь была очень тяжелая. С каждым днем все дорожало, и стало не хватать денег не только на что-нибудь лишнее, но даже и на хлеб. Большевики опять приближались. Наша семья голодала, но отец не был в состоянии улучшить нашу жизнь. В холодные зимние дни мы, то есть мачеха, ее дочь и я, сидели в нетопленной квартире, кутаясь в старые платья, оставшиеся от прежней хорошей жизни, которые тоже уже перестали приносить пользу.

И опять нам пришлось уехать, уже надолго. Отец был в Керчи, мы в Севастополе. Не зная, встретимся ли мы с ним, мы все же решили ехать, надеясь на Бога, что Он поможет нам встретиться там, в далеком Константинополе. Пароход был полон, и наше место было на верхней палубе, под дождем. Голодные, усталые, мы с нетерпением ждали дня, когда мы встретимся с отцом. И Бог нам помог найти его. Здесь мы первое время плавали с ним на пароходе, часто бывали на краю гибели, но жизнь все же стала значительно лучше. Наконец нас, то есть меня и сестру, поместили в эту нашу школу. Здесь, окруженные лаской и заботами, мы первый раз смогли спокойно отдохнуть после всех тяжелых переживаний.

Жизнь наша здесь течет мирно и спокойно. Мы не знаем никаких лишений и забот. Освободившись от уроков, мы спокойно отдыхаем, не заботясь о завтрашнем дне, так как мы знаем, что о нас уже позаботились люди, которым мы всегда останемся благодарны за все то хорошее, которое они сделали для нас. Каждая из нас, покидая нашу школу, уносит с собою самые святые воспоминания о годах, проведенных здесь, и всегда будет молить Господа Бога о помощи тем, которые приняли такое горячее участие в нас, лишенных хлеба и крова.

На всю жизнь у меня останется в памяти самое светлое воспоминание о жизни, проведенной в нашей школе. Эти годы будут самыми светлыми годами в моей жизни.

Миронич Нина

Знаменитая революция 1917 года застала нас (маму, брата, сестру и меня) в Мелитополе. После роспуска войск папа вернулся к нам с фронта, но пробыл с нами не долго. Большевики шли, и ему, как офицеру, которого искали, пришлось скрываться. Следом за ним уехали и мы, спешно эвакуировавшись в Севастополь, но через 4 месяца мы вернулись, так как добровольцы отодвинули большевиков далеко к северу. Жить было страшно трудно. Папа был на фронте, мы мало знали о нем. Бедная мама страшно волновалась. Приходил Махно со своей шайкой; на короткое время утвердилась власть гетмана; с грабежом и обыском прошли «зеленые»; и нас, как семью офицера, каждый раз обыскивали, угрожали нам чрезвычайной комиссией. Помню ясно тревожные ночи во время прихода махновцев. Несколько раз приходилось прятаться. И ко всем этим ужасам присоединялась полная неизвестность о том, где папа и что с ним.

Но в сентябре 1919 года, после долгого обстрела, во время которого почти полгорода было разрушено снарядами, а мы все сидели в подвале, боясь, что и в наш дом могут попасть, снова заняли Мелитополь добровольцы. Я, наверное, никогда не смогу забыть весь этот ужас, этот темный подвал и глухие взрывы снарядов. Никогда не забуду и того, как встречали мы с цветами и колокольным звоном пришедших добровольцев. Это были терские казаки с генералом Шкуро.

Вскоре после этого неожиданно приехал папа. Пашей радости не было пределов. Но не долго пришлось нам жить вместе. В декабре месяце снова пришлось эвакуироваться. Мы с мамой уехали раньше, а папа со своей частью остался. От Мелитополя до Севастополя мы ехали 10 дней в сквозной теплушке во время декабрьских морозов. Грустное было это Рождество, последнее. Рождество, которое я провела с мамой в России.

Как раз накануне Нового года мы добрались-таки до Севастополя, а через 2 недели приехал с Перекопа папа, совсем слабый, больной. Через три дня он лег в госпиталь. У него был сыпной тиф. Я не могу описывать, как он умер и каких трудов стоило маме похоронить его прилично. Это было бы слишком тяжело для меня. После его смерти маме пришлось поступить на службу, пришлось заготовлять снаряды, исполнять ту работу, которой занимались простые рабочие.

Все лето мне пришлось усиленно заниматься для того, чтобы подготовиться в 3-ий класс гимназии, и осенью 1920 года баронесса Врангель устроила меня в B S F R Ch⁶, а брата в кадетский морской Феодосийский корпус. В конце октября снова наступали большевики. Наша школа ночью потихоньку выехала из Балаклавы. На английском военном пароходе добрались мы до Константинополя. Мама с сестрою остались в России. Только на следующий день узнала она, что нас увезли. Но она пишет мне, что рада тому, что я здесь, в школе, могу учиться и живу, не испытывая тех ужасов, которые приходится им переживать. Только бы дал Бог встретиться снова поскорей. Увидимся ли мы когда-либо?

Мама в России, я в Константинополе, брат в Сербии. Как разбросала нас судьба! Но я все-таки надеюсь, что скоро оживет Россия, а вместе с этим явится возможность вернуться к маме.

Бродская С.

В 1917 году, когда началась Великая Русская революция, мы жили в Москве и я училась в 3 классе женск<ой> гимназии. В городе происходили бои и сражения, и занятия в гимназиях прерывались. Жизнь сделалась очень тяжелой. Наше состояние было разграблено; кроме этого, наш дом реквизировали под комиссариат, нас же перевели на другую квартиру. Родители хлопотали о нашем выезде, и наконец нам удалось вырваться из этого омута в Екатеринослав. Здесь жизнь сначала нам показалась раем. На Украине в это время была атаманщина. Через некоторое время жизнь стала ухудшаться, и опять начались беспорядки. Немцы с боем уступили город петлюровцам, который беспрестанно переходил из рук в руки. Нам приходилось скрываться в разных местах, особенно папе и маме, так как их всюду преследовали. Но маме не удалось укрыться, и она была арестована. Папа успел выехать в Одессу. Мы же остались до Нового года, и, когда войска Красной армии стали наступать, оставаться было невозможно, и мы бежали в ужасных условиях в Одессу. Но там мы прожили только три месяца и спешно эвакуировались в Константинополь.

С трудом мы попали на небольшой испорченный пароход, были вывезены и покинуты в открытом море, потеряв надежду попасть на транспорт. Наконец мы были перевезены в Турцию на остров Халки. Прожив там 1/2 года, мы были вызваны дедушкой в Новороссийск, откуда мы незадолго до эвакуации переехали в Ялту. Здесь жизнь была ужасная. Заработка родителей не хватало на пропитание, но зато мы были в состоянии продолжать наше образование. Когда большевики заняли Крым, каким-то чудом нам удалось выехать из Ялты и приехать опять в Константинополь. Здесь наша жизнь сложилась еще тяжелее, чем в первый раз. Мы переезжали из лагеря в лагерь, где условия были ужасные. Эта жизнь отразилась на нашем здоровье.

Через некоторое время удалось нас устроить в гимназию Союза Городов; мы попали в лучшие условия, но родителям пришлось кое-как пробиваться до отъезда в Бельгию. После переезда гимназии в Прагу я поступила в британскую школу, где и учусь третий год.

(ГА РФ, ф. 5785, оп. 2, д. 88)