5. Рим в эпоху царей и республики

Уникальная черта истории и самого феномена Рима – в юридическом тождестве города (urbis) и созданной им мировой империи, мира (orbis). Удивительным образом созвучие этих этимологически родственных слов воспроизводится и по-русски, словесным оборотом «Рим и мир». Схематически историю Рима можно представить в виде неуклонно расширяющегося политического пространства, поглощающего вначале страну латинов, потом Апеннинский полуостров, затем охватившего все Средиземноморье и в зените своего могущества вобравшего в себя огромную территорию от Шотландии до Сахары и от Гибралтара до Месопотамии, на которой проживала тогда четверть всего человеческого рода.

Обращаясь к истокам истории Рима, уместно рассмотреть ее контекст, ее пространственную среду, а эту среду составляла прежде всего Центральная Италия, лежащая по обоим берегам Тибра, затем вся Италия, и наконец, Средиземноморье и Трансальпинская Европа. История Рима восходит к VIII веку до Р. Х., поэтому для введения в нее необходимо обзорно представить племенной мир Западной и Центральной Европы в первой половине I тысячелетия. Синхронная этой эпохе ситуация на европейском Востоке была охарактеризована ранее в контексте истории Эллады.

В начале I тысячелетия до Р. Х. в Западной и Центральной Европе, восточную границу которой можно провести по Висле, Влтаве, верховьям Дравы и Савы (иными словами, оставив за ее пределами Карпаты, Паннонию и Балканы, зато включив в нее весь Скандинавский полуостров) преобладали индоевропейские языки. Ареал обитания европейских автохтонов сузился до окраинных территорий – севера Скандинавии, где на значительно более обширном пространстве, чем ныне, жили охотники и рыболовы, говорившие на одном из уральских языков, – этнические предки сохранившихся до наших дней саами, ближайшими соседями которых с юга были германцы, а на юго-востоке, в современной Финляндии, собственно финны – суоми.

Можно с большой долей вероятности предполагать, что на Британских островах процесс ассимиляции носителей культуры создателей Стоунхенджа кельтскими племенами не завершился даже к середине тысячелетия. В Лигурии и Пьемонте, а также в Провансе сохранился ареал обитания лигуров. Не ассимилированные кельтами автохтоны оставались в разных регионах Франции, в особенности на Атлантическом побережье; племена, отдаленно родственные иберам, обитали тогда в Гаскони, тем более что и ныне в Пиренеях по обе стороны франко-испанской границы живут баски, давшие название Гаскони (древней Васконии).

На Пиренейский полуостров кельты уже проникли, но они подвергались там ассимиляции со стороны издревле населявших его ибероязычных племен, в культурном отношении стоявших на так называемом предцивилизационном уровне, сопоставимом с тем, которого достигли современные им италики или македонцы. Туземные народы оставались хозяевами Корсики и Сардинии с ее многочисленными нигде не повторенными циклопическими сооружениями – нурагами, назначение которых до конца не выяснено до сих пор, а также Балеарских островов и Мальты, где первые каменные храмы появились за тысячу лет до египетских пирамид; но на побережье всех этих островов уже появились колонии финикийцев. В глубине Сицилии сохранился палеоевропейский народ сиканов, частично ассимилированный италиками – сикулами. На Апеннинах оставались еще острова доиндоевропейского населения: лигуров на северо-западе и мессапов на юго-востоке, которые, вероятно, были не автохтонами, но переселенцами с доахейского Крита. Такими же мигрантами были и этруски, чья связь с пеласгами Эллады в высшей степени вероятна.

Большинство населения Западной и Центральной Европы в начале I тысячелетия составляли уже индоевропейские народы – италики, кельты, германцы, а также славяне и иллирийцы, большая часть которых к тому времени переместилась из европейского центра на Балканы и, в меньшем числе, на Адриатическое побережье Апеннин. В разных регионах Европы – в Силезии, на побережье Венецианской лагуны, а также в Арморике, или Бретани, как, впрочем, и в малоазийской Пафлагонии, – на основании этнонимических, топонимических или археологических данных фиксируется присутствие носителей еще одной группы индоевропейских языков – венетов, ассимилированных в течение I тысячелетия до Р. Х. славянами, германцами, италиками, иллирийцами и кельтами. Сицилия и юг Италии стали зоной интенсивной колонизации из Эллады, отчего приобрели наименование Великой Греции.

Одним из важнейших событий в предыстории Трансальпинской Европы явилось появление культуры гальштатта. Своим названием она обязана австрийскому городку на берегу горного альпийского озера, вблизи Зальцбурга. Оба эти топонима связаны с добычей соли в этом крае, потому что древнее «hall» и современное немецкое «Salz» значат «соль». Добыча этого продукта велась в древности и в других городах, наименования которых образованы от слова «hall»: в немецком Галле и в двух русских Галичах – прикарпатском и заволжском. В связи с добычей соли уже в бронзовый век в Гальштатте выросло по тем временам большое поселение. В ходе начатых там в 1846 году регулярных раскопок – первые случайные находки относятся к 1824 году – было вскрыто более тысячи захоронений: около половины из них, относящихся к IX и VIII векам до Р. Х., совершено было после кремации; в более поздних могилах – VII и VI столетий – обнаружены скелеты. Поскольку Гальштатт расположен на стыке ареалов обитания иллирийских и кельтских племен, локализованных с большой достоверностью на более позднем этапе их истории, а иллирийские народы практиковали трупосожжение, кельтские же – ингумацию, с большой долей вероятности можно атрибутировать ранние гальштаттские погребения иллирийцам, а поздние – кельтам. Ввиду того что большая часть артефактов из погребений IX и VIII столетий типологически принадлежит бронзовому веку, и более определенно, культуре полей погребальных урн, в наше время к культуре гальштатта относят лишь находки, обнаруженные в захоронениях VII и VI веков.

В гальштаттском некрополе погребали вождей и знатных воинов. В могилах кельтского периода похоронены воины, останки которых клали на повозки, помещали эти траурные дроги в деревянных камерах, над которыми насыпали курганы. Рядом с воинами клали железные мечи и копья, а также керамическую посуду и разрубленные туши быков и свиней – эти припасы, как видно, предназначались для загробного пиршества. В Гальштатте было найдено более шести тысяч артефактов: железные мечи, иногда с рукояткой, обложенной накладкой из бронзы или слоновой кости, кинжалы с железным клинком и бронзовой рукояткой, бронзовые топорики, железные наконечники копий и ножи, часто с изогнутым клинком. Кроме оружия, из некрополя были извлечены такие изделия из бронзы, как трензели для конских уздечек, бляхи для поясов, браслеты, фибулы, бронзовая посуда: ведерки, чаши, блюдца. Керамические изделия, найденные в Гальштатте, выполнены вручную, без применения гончарного круга, украшены геометрическим орнаментом из линий и кружков.

По артефактам Гальштатта можно проследить постепенный переход этой культуры из бронзового века в век железный. Г. Мансуэлли представляет ее эволюцию следующим образом: «В хронологических рамках, которыми обозначают железный век, использовалось не только железо: новый металл заменяет бронзу не сразу. Происходила медленная, постепенная замена, которая никогда не станет полной: сначала железо предназначалось преимущественно для производства оружия и орудий труда, бронза оставалась основным декоративным материалом. Железо было драгоценным металлом, использование которого впоследствии ограничилось отдельными фрагментами и деталями декора: стоимость его была действительно высока. Добывать этот металл было сложно, и еще недостаточно хорошо умели его обрабатывать. Со временем благодаря поиску и эксплуатации месторождений в широких масштабах металл стал широко использоваться, заметили, что железные изделия более практичны, чем бронзовые. И в один прекрасный момент железо стало дешевле бронзы»²³⁹.

Впоследствии артефакты, подобные тем, что найдены в поздних захоронениях Гальштатта, были обнаружены в подкурганных могилах на обширном пространстве Центральной и Западной Европы: в верховьях Дуная, по берегам Рейна, на территории Восточной, Южной и Центральной Франции, на севере и западе Швейцарии, на севере Пиренейского полуострова, а также на юго-востоке Великобритании – иными словами, повсюду, где, как предполагается, в середине I тысячелетия расселились кельты. В VI до Р. Х. столетии самыми развитыми центрами гальштаттской культуры становятся Бавария и Бургундия. Но на восток и север от Гальштатта ареал этой культуры не распространился; можно говорить лишь о ее влиянии на культуры занимавших эти территории германцев, славян, фракийцев и, что особенно удивительно, самих иллирийцев в местах их хорошо известного, в том числе и по литературным источникам, обитания: на Балканах и по Адриатическому побережью Италии.

Зарождение гальштаттской культуры явилось глубоким культурным переворотом: во-первых, он знаменовал вступление Трансальпинской Европы в железный век, а во-вторых, гальштаттские погребения принадлежат не мирным земледельцам, каковыми были обитавшие здесь ранее племена, хоронившие пепел своих умерших в скромных урнах, но знатные воины и всадники, так что удовлетворительным образом объяснить этот сдвиг причинами исключительно эндогенного характера невозможно. Несомненно, имел место интенсивный контакт с инокультурным миром, возможно, вторжение или даже прямое завоевание. В связи с этим выдвигаются гипотезы, указывающие на преимущественное значение разных культур, повлиявших на зарождение гальштатта: на Малую Азию, на киммерийцев Северного Причерноморья и даже на этрусков.

Железная индустрия из Гальштатта стала распространяться затем на запад, по всему кельтскому миру, а на рубеже VIII и VII столетий до Р. Х. , в связи с продолжавшимся перемещением иллирийцев в более теплые южные края, кельтизации подверглись и жители поселений, расположенных вблизи самого Гальштатта, включая и господствующую верхушку с ее смешанным происхождением. Бренные останки знатных господ, а не только простолюдинов, и в Гальштатте стали по кельтскому обычаю предавать земле, а не кремировать, как это делали раньше по обычаю иллирийцев.

К VI столетию до Р.Х. восходит первое литературное упоминание этнонима «кельты». Предшественнику Геродота логографу Гекатею принадлежит сочинение, написанное, вероятно, в самом конце этого века, которое не сохранилось, но известно по многочисленным цитатам из него у древних историков; и в нем там, где Гекатей описывает греческую колонию в земле лигуров – Массалию, современный Марсель, упомянуты соседи лигуров – кельты.

Еще в одном месте своей «Истории», впоследствии цитировавшемся классическими авторами, Гекатей пишет о кельтском городе Нираксе: он не локализует этот топоним, однако исследователи с большой долей достоверности отождествляют его со страной, которая известна в эпоху классической древности как Норик и которая располагалась на юге современной Австрии, в Штирии. Значительная удаленность Штирии от Прованса, на территории которых проживал народ, одинаково называвшийся кельтами, свидетельствует о том, что к тому времени сложился мощный племенной союз, в который могли входить и не кельтоговорящие народы, но во главе которого стояло самое сильное племя или даже только род, исконно носивший имя кельтов, причем нельзя исключить, что этот этноним первоначально принадлежал инородным завоевателям, скажем, киммерийского происхождения, подчинившим себе многочисленные кельтоговорящие племена.

Во всяком случае, кельтские по своим языкам народы, сохранившиеся поныне на Британских островах, ни в те времена, ни в эпоху Цезаря, никогда вообще кельтами себя не называли: по отношению к ним «кельты» – это только кабинетный термин, употребление которого восходит к XVIII веку. А вот на самоназвание некоторых из этих племен проливает свет один древний памятник – «Массалиотский перипл», составленный в VI столетии до Р. Х. и дошедший до нас в цитатах из латиноязычной поэмы Руфа Фаста Авиена «Ora maritima» («Морская песнь»), написанной в IV веке от Р. Х. В этих цитатах говорится о том, что купцы из иберийского Тартеса – портового города, расположенного в устье Гвадалквивира, – бороздя воды Атлантического океана, побывали далеко на севере, в стране Эстреминде, современной Бретани, и там узнали о том, что жители этой страны торговали с островитянами, обитавшими на Иерне и Альбионе. В этих греческих транслитерациях легко угадывается древнеирландское Eriu (современное Eire, Ирландия) и Albu – так ирландцы называли Британию до X века от Р. Х. Названия островов, очевидно, соотносились с самоназваниями обитавших на них племен, тем более что в ирландском «эйре» отчетливо проступает распространенный в разных регионах индоевропейского мира (Индия, Иран, древняя Ариана в Афганистане, Ирон в Осетии) этноним «арья». В середине I тысячелетия кельты стали главным персонажем истории племенного мира Трансальпинской Европы. В тени этого экспансивного, воинственного, легкого на подъем народа оставались германоязычные и славяноязычные племена, не зафиксированные относящимися к этой эпохе литературными памятниками или хотя бы фрагментами текстов, известные лишь по артефактам из раскопок, этнологическая интерпретация которых представляет известные трудности.

Тем не менее на основании археологических данных можно заключить, что в начале I тысячелетия до Р. Х. продолжалось ранее начавшееся распространение славян из ареала их первоначального археологического выявления, совпадающего с регионом тшинецкой культуры, на земли, расположенные к западу и югу от него – в Силезию и в междуречье Верхнего Дуная, Одера и Эльбы, где в предшествующее тысячелетие сложилась более развитая лужицкая культура, первые носители которой гипотетически принадлежали одному из венетских племен, чей этноним был в результате этого рассеяния и ассимиляции усвоен славянами. В течение всего I тысячелетия, после того как западный маршрут славянской экспансии был перекрыт кельтами, ареал обитания славян расширялся в направлении на юг и восток. Перебравшись через невысокие Судеты, славяне заняли север Чехии и оказались в ближайшем соседстве не только с постепенно вытесняемыми из нее иллирийцами, но также и с кельтами, напиравшими там, как и в Верхней Австрии, с запада на иллирийцев и заодно остановившими славян в их продвижении на юг.

Другие славянские племена переместились в Моравию и в северные предгорья Карпат, на польско-словацкой границе, и далее в верховья Днестра – на Волынь и в Галицию. Там они оказались в тесном соприкосновении с фракийскими карпатодаками с их сильным палеоевропейским субстратом, восходящим к культуре триполья. Высотская культура, названная так по месту раскопок, расположенных вблизи волынского города Броды, которую М. Гимбутас считает исключительно славянской, принадлежала, вероятно, этнически смешанному населению со старым фракийским и новым славянским компонентом, постепенно и мирно вытеснявшим, лучше сказать, ассимилировавшим фракийцев, которые, обитая в значительном удалении от балканских фракийцев, соприкасавшихся с Македонией и эллинскими колониями, несопоставимо уступали своим южным сородичам в культурном развитии. В конце VIII века на славянский мир распространяется культурное влияние Гальштатта, он вступает в ранний железный век – в относящихся к этому времени погребениях на всей территории расселения славян появляются железные изделия.

В первой половине I тысячелетия германцы обнаруживают большее домоседство в сравнении не только с кельтами, но и со славянами. Из своей прародины – южного побережья Северного моря, от устья Рейна до устья Эльбы и Ютландии, – они продолжили начатое еще в конце предшествующего тысячелетия постепенное освоение Скандинавии, продвинувшись из Южной Швеции в ее центральную часть, а также на юг Норвегии. Распространение германцев на восток, в сторону Вислы, было приторможено обитавшими там западными балтами. Пределом экспансии германцев на юг были места обитания славян по Заале, Шпрее и Варге. Влияние Гальштатта на культуру германцев может быть отнесено к тому же периоду, в который оно обнаружилось и в славянском мире. Исходя из истории германских языков в последующие эпохи, можно заключить, что разделение германского праязыка на две ветви, одна из которых ведет к скандинавским и исчезнувшим восточногерманским, а другая – к западногерманским языкам, началась уже в обозреваемый нами период.

В III тысячелетии до Р. Х. обитавшие в Италии племена вступили в эпоху халколита, научились выплавлять медь. Следующее тысячелетие – это уже бронзовый век. В Северной Италии, в Падуанской области, в этот период существовала террамарская культура, получившая название от итальянского словосочетания terra marna (жирная земля). Это название связано с тем, что артефакты террамарской культуры – бронзовые топоры, копья, шилья, керамические черепки, а также кости домашних животных, зерна злаков и виноградные косточки – извлекаются при раскопках из мусора, смешанного с землей. Поселения носителей этой культуры располагались по берегам рек и озер. Деревянные жилища, как полагает большинство исследователей, террамарцы ставили на сваях, но некоторые археологи считают обнаруженные при раскопках столбы не сваями, а частоколом. Своих покойников они кремировали, а пепел погребали в глиняных урнах.

В конце XIX века, после того как была обнаружена террамарская культура, в ее носителях видели индоевропейцев, еще более определенно – италиков и даже прямых предшественников латинов. При этом исходили из представления, отвергаемого ныне большинством историков, археологов и этнологов, о заселении Апеннинского полуострова италиками с севера, после прохода через альпийские перевалы. Но хорошо известное расположение италийских и неиталийских народов в Италии в первой половине I тысячелетия до Р. Х., а также эволюция этнической карты в этот период с большой убедительностью обосновывают иную версию: экспансия италиков имела северо-западное направление, а это значит, что они переселялись в Италию морем, через Адриатику, с Балкан, куда они ранее переместились из центра Европы, с территории культуры полей погребальных урн. В таком случае террамарцев следует признать палеоевропейцами, или, с известной долей условности, лигурами, исторически известные места обитания которых располагались западнее.

В случае же принадлежности языка террамарцев к индоевропейской семье, это могли быть венеты, которых история застает в регионе, расположенном восточнее, куда их могли вытеснить переселившиеся в Италию умбры. Еще одним вариантом этнической идентификации террамарцев может быть гипотеза об их принадлежности к иллирийцам, позже продвинувшимся вдоль Адриатического побережья на юг полуострова. Г. Чайлд, который считал террамарцев праиталиками, писал, однако, что «следы» их культуры «ведут в Черногорию, Хорватию или Боснию. В последней из упомянутых областей приозерные жители эпохи позднего бронзового века использовали керамику, во многом напоминавшую ту, которая была в ходу и у жителей италийских terremare»²⁴⁰.

Одновременно с террамарской в Центральной и Южной Италии существовала другая, апеннинская культура, которая несет на себе очевидное влияние микенской цивилизации, обнаруживающееся более всего в употреблении расписной керамики. Останки умерших носители апеннинской культуры предавали земле. Предположение об их индоевропейском, а именно италийском языке, можно делать с большой осторожностью, но несомненно, что с географической точки зрения эта гипотеза более допустима, чем по отношению к террамарцам, тем более что присутствие италиков на Апеннинах восходит уже ко II тысячелетию до Р. Х. На побережье, судя по археологическим материалам, в эту эпоху возникли поселения микенцев, появление которых предваряло позднейшую, собственно эллинскую колонизацию Южной Италии.

Железный век в Италии начался на рубеже тысячелетий, в археологическую науку он вошел под именем культуры виллановой, от названия деревни Вилланова под Болоньей, где в середине XIX столетия было обнаружено поселение носителей этой культуры. Впоследствии близкие, но не идентичные культуры были выявлены археологами в других регионах Италии: эсте – вблизи Венеции, голасекки – в Лигурии, а также родственные культуры в Тоскане, в Лации, на городской территории самого Рима. В могильниках Виллановы обнаружены керамические урны биконической формы с двумя ручками, высотой около полуметра, в которые помещался пепел сожженных человеческих останков, оба конуса таких урн украшались геометрическим орнаментом, часто в виде свастик, менандра, треугольников и других геометрических фигур. В других поселениях употреблялись также иные формы урн: со шлемом наверху, урны-канопы с крышкой в форме грубо вылепленной массивной человеческой головы и прикрепленными к корпусу урны короткими и неуклюжими руками, а также в виде хижин, круглых или квадратных, но с закругленными углами, с остроконечной высокой крышей и нависающим над стенами карнизом – вероятно, они представляют собой модели действительных жилищ носителей этих культур. Кремация практиковалась не повсеместно: для культуры эсте характерна ингумация. В разных местах раскопок поселений железного века обнаружены изделия из керамики, бронзы и железа: глиняные кувшины и чаши, бронзовые фибулы, бритвы, железные мечи, ножи, топоры, лемехи плуга, элементы конской сбруи.

Большую часть территории Италии занимали тогда народы, которые принято называть италиками. Этот этноним восходит к названию маленького племени, обитавшего на юге Бруттия, или современной Калабрии – в древности Калабрией называли южную часть современной Апулии, то есть Саллентинский полуостров – каблук пресловутого сапога, а не его носок, как ныне. Впервые в литературе этот этноним встречается у греческого писателя Гипписа в форме «фиталои» (греческое vitulli, что значит «быки»), названием же страны витуллов было Vitellium, которое позже изменилось в Italia. Но лишь постепенно это название распространилось на весь Апеннинский полуостров – первым этапом в расширении обозначаемой им территории был весь Бруттий; затем оскскоязычные италики, исходя из идеи о своем общем происхождении с греками, стали употреблять топоним Vitellium ко всему югу Италии, где помимо бруттиев обосновались также колонисты греки. Усвоенное латинами и римлянами в трансформированном виде, это наименование было перенесено на весь полуостров, до Рубикона, значительно позже – впервые он так назван в договоре Рима с Карфагеном, заключенном в 241 году до Р. Х., и только в следующем столетии Италией стали называть уже всю страну до Альп.

Эллины же называли Италию первоначально иначе – Авзонией, по наименованию племени авзонов, или аврунков, близкородственных латинам и поселившихся южнее латинов, на побережье Тирренского моря от Террачины до Минтурны. Другим греческим наименованием Италии было Гесперия, что значит Запад. И наконец, существовало еще одно греческое название италийских народов – оппики, которое переносилось и на их страну. Греки, сохранив память о своем древнем родстве с италиками, хотя и не причисляли их к эллинам, однако, отличали их и от варваров; до известной степени эквивалентом этого этнонима может считаться латинское «греки» вместо «эллины».

Семью италийских языков разделяют на две или три группы: при более детальной классификации это умбрийский язык, оскские, или самнитские, и наконец, латино-сикульские языки. Другая, и более корректная, классификация включает умбрийский язык в оскскую группу. Помимо латинского языка по отдельным немногочисленным текстам известны также языки собственно оскский и умбрийский. От некоторых других италийских языков, например вольского или марсийского, сохранились лишь незначительные фрагменты, не позволяющие составить о них достаточно полное представление. О характере некоторых из италийских языков делаются заключения на основании местных диалектных особенностей латинского языка, который со временем вытеснил или поглотил все другие италийские языки. Между италийскими языками обнаруживается значительная близость, в еще большей мере это относится к языкам умбро-оскской группы, которые некоторыми исследователями рассматриваются не как самостоятельные языки, а как диалекты одного и того же языка. Так, италики, принадлежавшие к разным народам, хотя и с затруднениями, но понимали друг друга.

Гипотеза о том, что первоначальная волна переселенцев привела на полуостров и на Сицилию племена, говорившие на латино-сикульских языках, а уже вслед за ними на Апеннинах появились умбры и самниты, остается вполне приемлемой. Процесс расселения происходил во II тысячелетии до Р. Х., вероятно, во второй его половине и уже на рубеже тысячелетий приблизился к исторически известной этнической карте, которая, естественно, не оставалась неизменной и в исторические времена.

Ко времени основания Рима, в VIII столетии, умбры занимали северо-восточный регион Апеннин: от Падуса до Анконы по Адриатическому побережью, включая также современную горную Умбрию и часть Тосканы, откуда их уже тогда вытесняли этруски. Юг, восток, а также центральную горную часть Италии заняли многочисленные оскскоговорящие народы. При этом их хорошо известные из древних источников генеалогические связи, вероятно, не строго совпадали с языковой или диалектной классификацией, так что некоторые из этих народов – это в особенности относится к тем из них, кто обитал в Центральной Италии, по соседству с латинами, – усвоили наречие, которое было ближе к латинскому, чем к умбрийскому, или оскскому, языку.

Разделение некогда единого народа италиков, и в частности, тех из них, кто говорил на умбро-оскских наречиях, на отдельные племена с расселением их по стране, предполагавшим вытеснение, истребление или ассимиляцию автохтонов, связано с религиозным обычаем священной весны. В пору бедствий – военных поражений, мора или голода, который мог быть вызван не только недородом, но и иметь хронический характер из-за перенаселенности, – народ давал обет посвятить все, что родится в предстоящую весну, подземным богам, и, выполняя обет, люди приносили новорожденных животных в жертву, в глубокой древности совершались и человеческие жертвоприношения, но затем утвердился такой порядок: дети, родившиеся в священную весну, когда они вырастали, обыкновенно, в возрасте двадцати лет, выделялись из общины, к которой принадлежали по рождению, и переселялись на новое место, подобно пчелиному рою. Новая община, разрастаясь в обособлении от материнского племени, со временем становилась новым племенем с новым именем.

Оскскоговорящие племена возводили свое происхождение к сабинам, территорией которых были горы Центральной Италии, протянувшиеся на северо-восток от Рима до области умбров. Происходившие от сабинов племена имели общее название сабелльских народов. К их числу принадлежали пицены, занимавшие земли южнее умбров, между Апеннинскими горами и Адриатикой, обитавшие к югу от них вестины и еще южнее, по Адриатическомку побережью, френтаны, а также малочисленные племена, заселившие высокогорье между Лацием и территорией вестинов: марсы, поселившиеся по берегам Фуцинского озера, мамертины, пелигны, жившие в верхнем течении Атерны, к востоку от них марруцины, а еще восточнее, между марсами, сабинами и латинами, эквы и к югу от эквов герники. Южнее герников и латинов, между горами и Тирренским морем, поселились вольски, вытеснив с побережья или ассимилировав ранее проживавшие там племена, близкородственные латинам. Наиболее обширной областью обитания сабеллов был Самний, расположенный в южной части Апеннинских гор. Давшие название этой стране самниты в свою очередь разделялись на племена, или кланы, караценов, пентров, кавдинов, гирпинов и господствовавших в Самнии рутулов. Самнитские племена уже в исторические времена заняли Кампанию, а близкородственные им оскскоязычные луканы и бруттии – земли, которые получили свои наименования от этих этнонимов.

Названия некоторых сабелльских племен связаны с тотемами: пицены – от picus (дятел), гирпины – от оскского hirpus (волк). Народное предание связывает эти этнонимы с культом Марса, которого почитали и умбро-сабелльские народы и латины. Согласно легенде, сабины, ведя тяжелую войну с умбрами, объявили священную весну, предоставив богам либо погубить своих детей через двадцать лет, после их выселения из пределов родной страны, либо дать им новые места для поселения. Бык, волк и дятел Марса повели толпы юношей и девушек в разные стороны. Те, кто пошли вслед за быком, обосновались в горах у истоков реки Сагра, а оттуда расселились по равнине, лежащей близ устья Тиферна. Место своих сходок они назвали Бовианум в честь быка Марса, который привел их туда. Это место стало впоследствии значительным городом. Новый народ стал называться сафинами, или самнитами. Волк привел тех, кто пошел следом за ним – гирпинов, – в расположенные поблизости места, туда, где впоследствии был основан город Беневент. Дятел же привел последовавших за ним пиценов на берег Адриатики, в места, расположенные вокруг современной Анконы.

Народы латино-сикульской ветви италийской семьи на заре истории были потеснены сабеллами, так что своего грандиозного реванша, совершенного Римом, им пришлось дожидаться несколько столетий. В эпоху Римской республики латины занимали лишь малую часть современного Лация, к югу от Тибра. Но ранее близкородственные им племена занимали, вероятно, всю территорию Италии к югу от Тибра, расположенную между Тирренским морем и горами. Как пишет Т. Моммзен, «в Кампании... до прибытия греческих и самнитских поселенцев, вероятно, жили латины, так как италийские названия Novla или Nola (новый город), Campani, Capua, Volturnus (от volvere.), как доказано, древнее самнитского нашествия и свидетельствуют о том, что во время основания Кум греками Кампанией владело италийское, и по всей вероятности, латинское племя авзоны»²⁴¹. Может быть, будет правильнее не причислять авзонов, или аврунков, прямо к латинам, поскольку они не входили в латинский племенной союз, но несомненно, что и авзоны, и племена, обитавшие до нашествия самнитов в Лукании, а также в Бруттии, до пришествия туда племен оскскоязычных бруттиев, говорили на наречиях латино-сикульской ветви италийской семьи. В близком языковом родстве с латинами были также переселившиеся на Сицилию сикулы и обитавшие на правом берегу Тибра и принадлежавшие в культурном отношении к этрускам, но иноязычные им фалиски.

Наименования некоторых из италийских народов, вероятно, заимствованы от тех автохтонных племен, которые были ими частично или полностью ассимилированы: так, этноним италоговорящих сикулов связан с наименованием автохтонов Сицилии – «сиканы». Предполагают также, что этноним «умбры» прежде принадлежал одному из лигурийских народов, территорию которого заняли принявшие заодно и его имя италики.

Самым многочисленным из неиталийских индоевропейских народов, который обитал в Италии уже в VIII столетии до Р. Х., были эллины, устроившие на юге страны, как и на Сицилии, многочисленные колонии по берегам Адриатического, Ионического и Тирренского морей. Среди этих колоний были и такие большие города, как Тарент, Брундизий, Гераклея, Сибарис, Локры, Регий, Неаполь, Кумы.

На юго-востоке Италии, в Апулии, жил народ япигов, впоследствии ассимилированный греками. Сохранившиеся надписи на этом языке обнаруживают его родство с современным албанским, и значит, его принадлежность к иллирийской языковой семье. Известны наименования племен, из которых состоял этот народ: на севере Апулии, на побережье, жили апулы, а к западу от них – давны, в центральной части – певцебии, которых римляне называли педикулами, и на юге – саллентины и калабры, от которых и пошли два разных названия полуострова – Саллентинский или Калабрийский. Некоторые авторы к числу япигов относят и обитавших в Калабрии месапов, давших еще одно название этому полуострову – Мессапия. Но более вероятным представляется, что месапы были остатком тех минойцев критян, которые вели неудачную войну на Сицилии в середине II тысячелетия до Р. Х. Геродот, опираясь на древнее предание, рассказывает о том, как, возвращаясь после поражения из Сицилии, критский флот потерпел крушение во время шторма, а выжившие вынуждены были поселиться в Апулии, где они стали называться япигскими мессапиями.

На северо-востоке Италии, к северу от устья Падуса, жили венеты – индоевропейский народ, зафиксированный в разных регионах Европы и в Малой Азии, который исчез, ассимилированный славянами, германцами, кельтами, иллирийцами и италиками. Сохранившиеся фрагменты текстов на венетском языке обнаруживают его близкое родство с латинским языком и несомненную принадлежность к италийской семье, но эти тексты, очевидно, относятся ко времени, последовавшему за ассимиляцией венетов. Есть, однако, топонимический материал, позволяющий с большой долей уверенности предполагать существование самостоятельного венетского языка, в том числе и в Италии, принадлежавшего к большой индоевропейской семье, но не входившего ни в одну из известных ныне групп, на которые разделяется эта языковая семья.

Помимо автохтонов лигуров, в Италии обитал другой неиндоевропейский народ, который, однако, не принадлежал к аборигенам, но переселился на полуостров относительно поздно, позже италиков, – этруски. А вот встречающиеся в литературе упоминания о переселившихся в Италию с Балкан пеласгах как об ином народе, чем этруски, представляется, основаны на недоразумении; и если верить античным авторам, речь идет о том же самом народе, который греки называли тирренами, а римляне – тусками или этрусками, или, скажем более осторожно, об одном из компонентов, участвовавших в формировании этрусской нации, язык которой, обнаруживая известные параллели с индоевропейскими языками, как считает большинство этрускологов, к ним не принадлежит. В железный век в Центральной Италии не обнаружено поселений пеласгов, потому что в действительности это были города этрусков, оставившие многочисленные памятники своей культуры, доминировавшей на полуострове в первой половине и в середине II тысячелетия до Р. Х.

Этруски, или туски, на языке италиков, сами себя называли расенами, греки же именовали их тирсенами, или тирренами, отсюда и название моря, на берегах которого они жили; впрочем, и другое море, омывающее Италию с восточной стороны, своим названием обязано также этрускам, их приморской колонии Адрии. Древняя Этрурия включала территорию современной Тосканы, само название которой происходит от тусков, а также западную часть Умбрии и север современного Лация. Границы Этрурии проходили на западе по побережью Тирренского моря, на севере – по долине реки Арно, на востоке и юге – по Тибру. Этрускам принадлежал остров Ильвиа (Эльба) и колонии в Кампании и Лукании, а также на Падуанской равнине и примыкавшем к ней Адриатическом побережье и на Корсике.

Начало существования высокоразвитой этрусской культуры, судя по ее артефактам, относится к VII столетию до Р. Х., но ему предшествовал своего рода латентный период, который подготовил зрелую фазу в истории этрусков, когда цивилизация этого народа стала археологически отчетливо узнаваемой. Самой ранней литературной фиксацией предания о переселении предков этрусков в Италию стал рассказ Геродота, который выводит их из малоазийской Лидии; длительный голод, поразивший страну, заставил прибегнуть к такому средству: царь Атис «разделил весь народ на две части и повелел бросить жребий: кому оставаться и кому покинуть родину. Сам царь присоединился к оставшимся на родине, а во главе переселенцев поставил своего сына по имени Тирсен. Те же, кому выпал жребий уезжать из своей страны, отправились к морю в Смирну. Там они построили корабли, погрузили на них всю необходимую утварь и отплыли на поиски пропитания и новой родины. Миновав много стран, переселенцы прибыли в землю омбриков и построили там город, где и живут до сей поры. Они переименовались, назвав себя по имени сына своего царя (Тирсена), который вывел их за море, тирсянами»²⁴². Из древних писателей первым выразил скептическое отношение к общепринятой версии происхождения этрусков Дионисий Галикарнасский. Он метко указал на слабые стороны версии Геродота: у этрусков иной язык, иная религия и иные законы, чем у лидийцев, однако из этого он сделал радикальный вывод о туземном происхождении этого народа, который до XIX века не находил сторонников, но стал популярен среди этрускологов XX столетия, среди которых особый вес имеет концепция М. Паллотино.

Между тем в 1885 году французские ученые Ж. Кузен и Ф. Дюррбак сделали открытие, которое существенным образом прояснило вопрос о происхождении этрусков. На Лемносе они нашли погребальную стелу с рельефным изображением и надписями, выполненными не позже VII столетия до Р. Х., то есть значительно раньше заселения острова эллинами, начало которого относится к 510 году до Р. Х. Текст написан греческими буквами, но не на греческом языке, причем было сразу выявлено значительное сходство этого языка с языком этрусков. Впоследствии на Лемносе обнаружили и другие тексты на том же самом языке. Таким образом выяснилось, что в VII столетии на этом острове в употреблении был язык, родственный этрусскому; тем самым концепция восточного происхождения носителей этого языка могла считаться с этих пор фактически доказанной.

Правда, лингвистическая аргументация восточного происхождения этрусков не находит подкрепления в классической исходной версии Геродота, выводившего этрусков из Лидии, поскольку в Лидии до утверждения там греческого языка говорили на одном из языков анатолийской группы индоевропейской семьи, иными словами, на языке, родственном хорошо известным хеттскому и лувийскому, зато в классической историографии есть одно сделанное вскользь замечание, которое представляется написанным специально для того, чтобы подтвердить ту версию происхождения этрусков, которая основана на открытии, сделанном более двух тысячелетий спустя после того, как оно было высказано. Вот цитата из «Истории» Фукидида: «Там (на крайнем севере Эллады, в Халкидике. – В. Ц.) находятся следующие города: Сана, колония андросцев, непосредственно у самого канала на побережье против Евбеи, Фисс, Клеоны, Акрофикс и Дий. Населяют их смешанные варварские двуязычные племена. Небольшая часть их – халкидяне, в основном, однако, это пеласги, происшедшие от тирсенов, которые некогда жили на Лемносе и в Афинах, бисалты, крестоны и адоняне»²⁴³. Итак, двуязычные варвары, то есть говорящие и по-гречески, и на своем родном языке, во времена Фукидида проживали на Халкидике, в основном это были пеласги, происходившие от тирсенов, которые и ранее жили в Афинах, то есть в Аттике и на Лемносе.

Таким образом, этруски, или тирсены, состоят в языковом родстве с древним доэллинским этносом Эллады, известным в Классическую эпоху под именем пеласгов. Этот народ, покоренный греками, пришедшими из Македонии и Эпира, просуществовал в течение всей истории микенской цивилизации, сохранился он и после дорийского завоевания Эллады, оттесненный в Халкидику и на некоторые из островов Архипелага, и среди них на Лемнос. Дорийское нашествие могло послужить одним из толчков для переселения части этого народа искусных мореплавателей в Италию, хотя, по хронологическим соображениям, этот толчок не мог быть последним и решающим, поскольку культура этрусков появляется в Италии значительно позднее захвата Эллады дорийцами. Более тесное языковое родство с этрусками и пеласгами внутри обширной семьи палеоевропейцев следует предполагать у носителей критской цивилизации, сохранившаяся письменность которых остается все еще не расшифрованной, у известных из античной историографии ликийцев, кавконов, возможно, также лелегов, или карийцев, и у тех «народов моря», которые в XIII веке до Р. Х. наводнили Египет. К их числу принадлежат и библейские филистимляне. В одном из египетских текстов этого периода среди народов моря рядом с акайваша (ахейцами), лука (ликийцами) и шардана (сардами) упомянуты также турша (тирсены).

Разительное сходство цивилизаций этрусской и крито-микенской обнаруживается в способах захоронения. На смену кремации и погребальных урн виллановой культуры в Этрурии приходит ингумация с устроением своего рода подкурганных склепов, похожих на те, что были открыты в Микенах. Видный этрусколог Р. Блок отметил еще одну существенную параллель между критомикенской и этрусской цивилизациями: «Женщины у этрусков занимают привилегированное положение, не имеющее ничего общего с униженным и подчиненным положением греческой женщины. Но такой признак цивилизации мы наблюдаем и в социальной структуре Крита и Микен. Там, как и в Этрурии, женщины присутствуют на спектаклях, представлениях и играх, не оставаясь, как в Греции, затворницами в тихих покоях женской половины. Мы видим этрусских женщин на пиру рядом с хозяином дома за пиршественным столом. Вследствие такого обычая греки, а затем и римляне безосновательно обвиняли этрусских женщин в аморальности»²⁴⁴.

А что же версия Геродота, выводившего этрусков не с Балкан или Архипелага, а из малоазийской Лидии? В ее буквальном содержании может быть больше исторической правды, чем только самое общее указание на переселение тирсенов в Италию с Востока. В языке этрусков действительно присутствует индоевропейский компонент. Он, конечно, может объясняться и языковыми контактами с италиками в самой Этрурии и длительным соседством в микенскую эпоху в Элладе пеласгов с греками, часть которых, особенно в Аттике, представляла собой скорее эллинизированных пеласгов, чем собственно эллинов. Но вполне вероятно, что индоевропейский субстрат языка этрусков восходит также и к их хеттоязычным малоазийским предкам. Болгарский этрусколог В. Георгиев тщетно пытался доказать хеттоязычие этрусков, но обнаруженные им черты сходства между хеттским и этрусским языками, при всех преувеличениях и натяжках его аргументации, имеют за собой и некую лингвистическую реальность, которая позволяет с большим доверием отнестись к признаваемой многими легендарной версии Геродота.

В ее подкрепление можно привести также ряд других доводов, указывающих на религиозные и культурные связи Этрурии с Востоком. Этрусколог Э. Макнамара, которая, заметим, сама придерживается концепции об автохтонном происхождении этрусков, не умалчивает об аргументах оппонентов, в частности, отмечает «традицию писать имя матери наравне с именем отца в надгробных надписях, что напоминает ликийский обычай. Другие свидетельства в поддержку этой теории, – продолжает историк, – мы находим в тех видах гаданий, которые использовались этрусками для толкования воли богов, в особенности это касается гадания на внутренности животных, известного вавилонянам и другим народам Востока»²⁴⁵.

Р. Блок указывает еще на одну параллель в религиозных обрядах Вавилона и Этрурии: этрусские жрецы, гаруспики, считались выдающимися знатоками не только в области гаданий по внутренностям жертвенных животных, но и в фульгаритуре – прорицаниях, основанных на истолковании молний и ударов грома. «До нас дошли, – пишет он, – вавилонские тексты, в которых объясняется смысл грома в зависимости от соответствующего дня года. Они имеют несомненное сходство с этрусским текстом, который сохранился в греческом переводе Иоанна Лидийского и представляет собой не что иное, как календарь гроз»²⁴⁶. Религиозное влияние Вавилона на Этрурию могло и должно было идти через Малую Азию, и вполне вероятно, через Лидию. Конечно, переселение носителей религиозных традиций – не единственный способ их передачи, но в контексте других многочисленных следов восточного влияния версия переселения становится убедительной.

Но как примирить пеласгический и лидийский варианты прародины этрусков, самоназвание которых – «расены» – обнаруживает очевидную связь с греческим «тирсены», иными словами, как примирить Геродота с Фукидидом? Есть веские основания для гипотезы о двойной миграции, первый этап которой сохранялся в народной памяти времен Геродота в тумане глубокой полулегендарной древности, и это было переселение части лидийцев не сразу в страну омбриков, то есть в Италию, как у Геродота, а на Лемнос, на другие острова северной части Архипелага и на Халкидику, где мигранты стали завоевателями, навязав местным пеласгам свою власть, свою династию, свой этноним, но в лингвистическом и культурном отношении были ассимилированы более многочисленными автохтонами, обогатив их культуру своими традициями, сообщив языку покоренного народа некоторые черты своего языка. Затем, столетия спустя, пеласги, носившие имя тирсенов, или расенов, переселились в Италию, где они не только покорили местных умбров, другие италийские племена и часть лигуров, но и, в отличие от первого этапа миграции, на этот раз их культурное превосходство было столь явным и господство над туземцами стало столь прочным, что переселенцы сохранили в покоренной стране свой язык, отчасти навязав его завоеванным племенам, отчасти оставив их со своими собственными наречиями. Версия о том, что этрусский язык был официальным языком Этрурии, а разговорным и бытовым только в ее верхнем слое, в ее элите, представляется правдоподобной.

Переселение тирсенов из Малой Азии и их собственная историческая память, и одна из версий современной этрускологии связывают с пожаром Трои. Так, В. Георгиев выводит их при этом не из Лидии, по Геродоту, а из Троады, расположенной, впрочем, поблизости от Лидии. Заметим в связи с этим, что, хотя политическим ядром многоплеменной Троады были дарданы, там жили, конечно, и носители анатолийских языков. Хрестоматийный для Рима образ прародителя Энея, выносящего из горящей Трои своего престарелого отца Анхиза, был, вероятно, заимствован Римом у этрусков – в скульптурных композициях, найденных в Этрурии, – это одна из излюбленных тем. Переселение тирсенов из Малой Азии и потом из Эллады в Италию не представляло собой двухактного действа в строгом смысле слова. Имело место скорее несколько следовавших одна за другой волн подобных переселений, и весьма вероятно, на первом этапе – из разных стран Малой Азии: из Троады, Лидии, Карии и Ликии, и на втором этапе миграции отправной точкой был, возможно, не только Лемнос. Лидия – Лемнос – Этрурия – это лишь основной маршрут переселения предков этрусков с Востока в Италию.

Что касается этрусского языка, здесь исследователи также сталкиваются с загадкой, едва ли не превосходящей по сложности ее разгадывания тайну происхождения самого народа. В настоящее время известно уже около десяти тысяч этрусских надписей, найденных в Тоскане, Лации, Кампании и в других местах, самые ранние из них восходят к VII столетию до Р. Х. Этрусский алфавит, заимствованный у греков и поэтому в основе своей финикийский, был расшифрован давно и без особого труда. В Археологическом музее Флоренции хранится найденная на кладбище в Марсильяни крохотная табличка с 25 уже ранее идентифицированными буквами этрусского алфавита, предназначенная, очевидно, для обучения детей письму, так что чтение этрусских надписей, в смысле их озвучивания, трудностей не вызывает, а вот язык до сих пор остается малоизученным и плохо понимаемым. Дело в том, что почти все известные этрусские тексты крайне лаконичны: «Девять десятых всех надписей надгробные, эти краткие эпитафии сообщают нам лишь имя покойного, кто были его родители и в каком возрасте он умер... Фактически нам известны лишь около десяти текстов, состоящих более чем из одной строки, и лишь два – один вырезан на черепице, найденной в Капуе, а второй – на надгробном камне (cippus), найденном около Перуджи, – состоят примерно из сотни слов»²⁴⁷.

Единственный по-настоящему пространный текст, включающий полторы тысячи слов (без повторений – около 530), написан на холщевой пелене, которая найдена в Александрии и ныне хранится в Загребском археологическом музее. В эту пелену была завернута мумия. Вопреки первоначальным предположениям, содержание текста не имеет отношения к обряду погребения. Полупонятый, этот текст представляет собой нечто вроде священного календаря с описанием религиозных обрядов, приуроченных к разным дням года. Но однозначное прочтение загребской пелены остается и, очевидно, долго еще будет оставаться головоломкой, интригующей этрускологов, – обнаруженные до сих пор двуязычные тексты на этрусском и фалисском, в сущности, диалекте латинского языка, не могут заменить Розеттский камень (каменная табличка с текстом) ввиду своей крайней лаконичности.

Проблема прочтения загребского текста и вообще удовлетворительной расшифровки языка усугубляется тем, что ни одно из предположений относительно родства этрусского языка с другими известными языками не подтвердилось убедительным образом, не считая лемносских текстов. Наиболее солидные из ложно выбранных направлений в установлении языкового родства этрусков были предприняты В. Георгиевым, исходившим, как уже было сказано выше, из принадлежности языка расенов к анатолийской семье, и З. Майяни, полагавшим, что этруски изначально представляли собой «иллирийское этническое ядро», которое еще в XI веке до н. э. мигрировало из бассейна Дуная через Грецию, задержавшись, в частности, на острове Лемносе, и в конце концов пересекло Адриатическое море и осело в Италии. Несколько столетий спустя группа примерно того же этнического состава прибыла в Италию из Анатолии. Именно эта группа называла себя расенами. Обе группы говорили на одном языке, но сохранили различие в диалектах²⁴⁸. Другие ученые и дилетанты искали родство этрусского языка с латинским, греческим, санскритом, еврейским, баскским, венгерским, кельтскими и славянскими языками – и всё напрасно.

При скудости результатов в исследовании этрусского языка все же ряд эпиграфических текстов удалось расшифровать – эпитафии помогли установить слова, обозначающие родство: «ати» – мать, «клан» – сын, «сех» – дочь, «нефтс» – племянник, а также такие слова, как «лупуце» – умер и «авилс» – годы, «хинтиал» – тень, душа. Несколько этрусских слов известно из глоссария Гесихия Александрийского: «капис» – сокол, «фаладо» – небо, «касис» – шлем, некоторые слова приведены с переводом их на латинский язык в древнеримских памятниках, например «аесар» – боги, отдельные слова были заимствованы латинским: «ланиста» – тренер гладиаторов, «субуло» – флейтист, «персо» – маска или персона, «антенна» – нок-рея, «гистрио» – актер. Лингвистам в общих чертах известен грамматический строй этрусского языка, еще лучше – его фонетика, причем в ее диалектных расхождениях и эволюции во времени. Фонетику языка хорошо характеризуют трансформации, которые в нем претерпели греческие или латинские собственные имена: латинское «Волатерра» звучит по-этрусски как «Велатри», «Популония» – как «Пульпуна» или «Фуфлуна», греческое имя «Клитемнестра» – как «Клутумуста», а «Александрос»– как «Алехсантре»; этрусский язык по разительному контрасту с латинским вообще не знал звонких согласных «б», «д», «г».

Предположение о принадлежности языка расенов к индоевропейской семье не подтверждается словами, обозначающими личные местоимения, степени родства, числительные, в чем особенно явно обнаруживается индоевропейский строй, за некоторыми исключениями, вроде слова «нефтс» – племянник (латинское «непотус») или местоимений «ми», «мини» – «я», «меня», которые стимулировали В. Георгиева и З. Майяни искать родственные этрусскому языки в анатолийской или иллирийской семье, хотя в действительности они представляют собой заимствования, которые могли быть сделаны и до водворения тирсенов в Италию (из греческого, анатолийских или иллирийских языков), или на их новой родине – из языка умбров или латинов.

При всем изобилии эпиграфических текстов не они, но памятники материальной культуры, а также посвященные этрускам многочисленные места в сочинениях классических авторов – греческих и латинских – служат основными источниками наших знаний о цивилизации и истории Этрурии, несмотря даже на то, что самый содержательный из этрускологических трудов древности, написанный императором Клавдием, утрачен.

Начало истории этрусков как сложившейся нации восходит к середине VII столетия, но ей предшествовал этногенез – слияние тирсенов с местными этническими элементами в ходе колонизации ими Италии и прилегающих к ней островов, которая происходила в IX-VIII веках до Р. Х. параллельно с проникновением туда других выходцев из Восточного Средиземноморья – греков и финикийцев. Все эти три народа были искусны в мореплавании, и колонизация ими западных стран сопровождалась военными столкновениями не только на суше, но и на море. У греческих авторов часто упоминается мощный флот тирсенов: этот народ имел у них репутацию морских разбойников, пиратов. В конце концов соперничающие колонизаторы, сохраняя взаимную неприязнь и враждебность, все-таки сумели поделить освоенные ими территории: грекам достались города, расположенные на побережье Южной Италии, а также на юге и востоке Сицилии, карфагенянам – западная часть Сицилии и сардинское побережье; тирсены же, в отличие от своих конкурентов, не довольствовались освоением прибрежных территорий, но проникли вглубь Италии, захватив земли между Тибром и Арно, где ранее обитали частично вытесненные, частично же покоренные и ассимилированные ими умбры, возможно, также лигуры или иные и неизвестные палеоевропейцы. Этруски овладели также островом Эльбой, восточным побережьем Корсики и основали колонии в Лации и Кампании, а также на Падуанской равнине. А. Тойнби в истории этрусков находит особенно убедительную иллюстрацию своей идеи о стимулирующем развитие эффекте заморской колонизации: «Этрусские колонисты... продвигались... в глубь Италии, движимые порывом, который неудержимо влек их через Апеннины и реку По до самого подножия Альп, где они и основали свои форпосты... Удивительный контраст между исторической неприметностью этрусков на родине и их величием в заморской колонии показывает, насколько мощным был стимул, полученный ими в ходе заморской колонизации»²⁴⁹.

О характере их присутствия в Кампании и Лации можно судить по ситуации, сложившейся в Риме в VI столетии, при Тарквиниях, когда он был по существу дела этрусской колонией, но в городе по-прежнему большинство населения составляли италики – латины и сабины. В коренной Этрурии местный италийский элемент был глубоко ассимилирован, в антропологическом отношении население Этрурии обнаруживало в основном одинаковые с италиками черты, что служит одним из аргументов сторонников теории автохтонного происхождения этрусков. Заметим, однако, что известный по раскопкам антропологический тип населения Этрурии расходится с наделенными ярко выраженными анатолийскими чертами скульптурными изображениями, которые извлечены из склепов знатных этрусков. По словам Т. Моммзена, «этруски... представляют чрезвычайно резкую противоположность как латинским и сабелльским италикам, так и грекам. Уже по одному телосложению эти народы не походили друг на друга: вместо стройной пропорциональности всех частей тела, которой отличаются греки и италики, мы видим на этрусских изваяниях лишь маленьких приземистых людей с большими головами и толстыми руками»²⁵⁰. Со временем, в позднем искусстве этрусков, греко-италийский тип вытесняет анатолийский. Конечно, эти изменения могут объясняться сменой стилистики, вытеснением архаичных ориентальных вкусов новыми пристрастиями, связанными с влиянием греческой классики, но искусство не могло быть совершенно оторвано от антропологического фактора: присутствие анатолийского элемента в антропологической массе было незначительным и не отразилось в материалах раскопок, но оно было сосредоточено в верхнем слое общества – в его аристократии, чьи портреты, на которых запечатлены легко узнаваемые ближневосточные черты, украшают ныне музейные залы. Но и помимо скульптуры, о восточной прародине некоторых из предков расенов есть свидетельства, почерпнутые из строгой науки. Как писал Р. Блок, «на картах, показывающих распределение групп крови в современной Италии, в центре полуострова выделяется область с явными отличиями от остального населения Италии и имеющая сходство с восточными народами»²⁵¹. Правда, сам Р. Блок не преувеличивает значения этого феномена, который, как он считает, «можно объяснить воздействием и совершенно иных факторов»²⁵², например, позднейшим переселением в Тоскану сирийцев и евреев.

В Этрурии расены образовали двенадцать государств, подобных греческим полисам, представлявшим собой единство городской столицы и принадлежащей ей периферии, в которой располагались как сельские поселения, так и другие меньшие города. В «доисторический» период этногенеза этрусков население позднейшего полиса, вероятно, представляло собой своего рода племя. Состав столичных городов Этрурии менялся в ходе истории, но при этом число столиц и государств оставалось неизменным. В эпоху расцвета Этрурии, который приходится на VI столетие до Р. Х., когда этруски доминировали на Апеннинском полуострове, такими столицами были расположенные к северу от Рима, неподалеку от правого берега Тибра, Вейи и, поблизости от моря, но не на морском берегу – Цера, а также выстроенные около устья реки Марты Тарквинии, которые, возможно, были первым городским поселением расенов в Италии, и к северу от них – Вульчи и Вольсинии, основанные на берегу озера Больсена. В центре современной Тосканы находились Руселлы и Ветулония, а на севере Тосканы – Волатерра; на гористом северо-востоке Этрурии располагались такие столичные города, как Клузий, Кортона, Перузий (Перуджа) и Арретий. После падения Вей место этого полиса в составе двенадцатиградия заняла Популония – единственный из столичных городов этрусков, который был выстроен прямо на морском берегу. В стране было много других городов, которые входили в состав одного из двенадцати государств, например, Непи, Сутри, Капена, Фалерии, населенные фалисками, говорившими по-латински, но в политическом и культурном отношении включенными в мир этрусков. Двенадцать полисов составляли религиозный союз и своего рода политическую конфедерацию со священным центром в храме Вольтумна, место расположения которого точно не установлено, но предположительно это был город Вольсинии. Вождя конфедерации, который ежегодно переизбирался, латинские авторы называют царем (rex), а в более позднюю эпоху, начиная с V столетия – верховным жрецом (sacerdos), что связано было с упразднением монархического правления в полисах Этрурии.

Союз двенадцати полисов сложился и в Падуанской долине, где существовали такие значительные города, как Фельсина (современная Болонья), Равенна, Римини, Спина, Адриа. Есть сведения о том, что и колонии этрусков в Лации и Кампании, среди которых крупнейшим городом была Капуя, также составляли Союз двенадцати. В Кампании расенам принадлежали города Нола, Ацерра, Ноцерра, Геркуланум, Помпеи.

Относительно численности населения Этрурии существуют лишь приблизительные оценки. На основании статистики захоронений в Цере, современном Черветери, число жителей этого города в пору его расцвета в VI веке определено в 25 тысяч. Учитывая высокий уровень урбанизации Этрурии, сопоставимой в этом с Элладой, численность населения всего государства, в котором были и другие городские поселения, по меньшей мере портовый город Пирга, должна была составлять не менее ста тысяч человек, включая рабов и покоренных зависимых туземцев. Так, население всей Этрурии, вероятно, превосходило один миллион, а вместе с населением двух других территорий – в Падуанской долине и на юге – приближалось к двум миллионам, но собственно этруски и в долине Падуи, и тем более в Лации и в Кампании составляли господствующее меньшинство. Во всей Италии, без островов, но с греческими колониями на континенте, тогда проживало, вероятно, около пяти миллионов человек, так что под контролем этрусков было более трети всего населения страны.

На заре своего существования и в эпоху расцвета, в VI веке, государства этрусков представляли собой монархии, во главе которых стояли цари, исполнявшие также и жреческое, первосвященническое служение – лукумоны; этот титул в Риме был понят ошибочно как личное имя, каковым он и в действительности мог быть первоначально – подобные примеры хорошо известны из той же римской истории с ее цезарями и августами. Луцием (от «лукумон») Тарквинием называли первого римского царя из этрусской династии. Инсигниями (символами верховной власти) лукумонов служили трон из слоновой кости, золотая корона, золотой перстень и скипетр. Одевались они в церемониальную тогу-пальмету, и сопровождали их ликторы, которые носили на плечах фасции – пучки розог с топорами – символами судебной власти. Эти инсигнии были унаследованы римскими царями в эпоху династии Тарквиниев, а некоторые из них перешли к республиканским магистратам Рима.

На рубеже VI и V веков Этрурия пережила пору политических распрей и гражданских войн, в результате которых на смену монархическому правлению пришли аристократические или олигархические республики. В них власть принадлежала коллегиальным правительствам, своего рода сенату, состоявшему из лиц, которых латинские памятники именуют principes. Из этрусских эпиграфических памятников известны названия должностей полисной магистратуры: «зилат», «пуртне», «маару» – но не удалось установить ни точного значения этих чинов, ни их иерархического порядка. Эпитафии сообщают фамилии знатных этрусских родов, и благодаря написанию имен обоих родителей покойников по ним можно установить генеалогические отношения между родами. Фамилии эти были, как и у римлян, двойные: одно из них – nomen – принадлежало роду, а другое – cognomen – обозначало родовую ветвь – имя одной из больших семей, на которые делился род.

В конце VI столетия экспансия расенов в Италии останавливается, и для их империи начинаются трудные времена. Вооруженное соперничество с греками в Кампании заканчивается для этрусков поражением. В 524 году у стен греческой колонии Кум союзные войска этрусских государств были разбиты осажденными эллинами, во главе которых стоял Аристодем. Правда, после этого этруски сумели еще распространить свою власть на Южную Кампанию, захватив там Помпеи, Геркуланум и Сорренто, но продвинуться дальше по побережью, где прочно обосновались греки, они не смогли. Вторым мощным ударом для них стала потеря крупнейшего города Лация Рима, откуда в 509 году был изгнан этрусский царь Тарквиний Гордый, а попытка лукумона Клузии Порсены вернуть трон Тарквинию закончилась провалом. В 474 году пришедший на помощь грекам из Кум сиракузский тиран Гиерон в морском сражении нанес сокрушительное поражение этрусскому флоту, после чего положение тусков в Кампании стало весьма уязвимым. В 423 году спустившиеся с гор на приморскую равнину самниты захватили важнейший из кампанских гордов этрусков – Капую. Овладев вскоре после этого греческими Кумами, самниты становятся крупнейшей политической силой в Кампании.

В V веке этруски переходят к обороне в соперничестве со своим новым и стремительно набирающим силы противником – Римом – в самой Этрурии, впрочем, пока еще на ее южной границе по Тибру. В 435 году римляне покорили маленький город Фидены – расположенный всего в десяти километрах от Рима форпост этрусков на левом берегу Тибра. Затем началась затяжная и изнурительная для обеих сторон война с Вейами, столицей ближайшего к Риму государства этрусков. На стороне вейан были и родственные латинам, но враждебные Риму фалиски. Война шла с переменным успехом для римлян, но в 405 году они сумели осадить Вейи. Героическое сопротивление продолжалось девять лет, и только в 396 году город пал, после чего подвергся разграблению, а его жители были проданы в рабство. Территорию полиса Рим включил в состав своего государства, и на ней были основаны римские колонии. Вслед затем Рим присоединил к своим владениям город фалисков Капену.

В V веке на севере Этрурии появился новый враг – племена кельтов, или галлов; продолжительная борьба с ними на Падуанской равнине закончилась в IV столетии падением расположенных там этрусских колоний. По берегам Падуса надолго поселились кельты, которые оттуда начали совершать регулярные набеги на богатые города Этрурии. Пройдя с огнем и мечом сквозь Этрурию, галлы осадили Рим, но когда над Римом нависла смертельная опасность, на его сторону стал этрусский город Цера, предоставивший убежище римским жрецам и весталкам. В благодарность за этот великодушный шаг римляне впоследствии оказывали этому полису и его гражданам особое покровительство.

Тем не менее позже Цера оказалась втянутой в войну с Римом на стороне Тарквиниев. В 353 году с Церой было заключено перемирие на сто лет, а ее гражданам Римом даровано право принимать неполноправное римское гражданство. Через два года было заключено перемирие и с Тарквиниями, благодаря которому Рим сумел одержать победу на юге над самнитами. В 311 году война Рима с этрусками, объединившимися в военный союз, возобновилась. Военные действия, как и раньше, перемежались перемириями, заключавшимися на разные сроки. В 299 году этруски помогали галлам, когда те совершили набег на римские владения. Затем к антиримской коалиции присоединились умбры и самниты, но после того как в сражении под Сентинумом в Умбрии в 295 году римляне одержали победу над объединенными силами самнитов, умбров, галлов и этрусков, независимость Этрурии была обречена: Руселлы, Вольсинии и Вульчи пали, и Рим навязал им статус неравноправных союзников, с Перузием и Арретием он заключил перемирие. В 265 году в Вольсиниях вспыхнуло восстание против правивших в городе олигархов, и те попросили помощи у Рима. Римляне помогли и подавили беспорядки, после чего город Вольсинии по их приказанию был перенесен на новое место.

К середине III столетия вся Этрурия была покорена; города этрусков, подобно большинству других городов Италии, попали в положение неравноправных союзников, лишенных политического суверенитета, но с сохранением самоуправления и относительной автономии, при этом их граждане были лишены права на приобретение римского гражданства, которое, однако, в порядке исключения было предоставлено церритам. Но и такие условия оказались приемлемыми для этрусков. Так, когда в ходе Второй Пунической войны войска Ганнибала вторглись в Италию, этруски не перешли на его сторону, сохраняя верность Риму, над которым тогда нависла смертельная опасность. Во II веке этруски подвергаются глубокой романизации, а в следующем веке уже повсюду в Этрурии господствует латинская речь. Знание этрусского языка становится редким явлением. И все-таки этруски приняли участие в гражданской войне италийских союзников против Рима, закончившейся, с одной стороны, поражением восставших, а с другой – тем, что они фактически добились той цели, ради которой затеяли эту войну: в 89 году до Р. Х. всем им, в том числе и гражданам городов Этрурии, было даровано право на приобретение римского гражданства.

Этруски были известны в Италии и во всем Средиземноморье как исключительно религиозный народ, причем их религиозность носила особый характер, решительно отличавшийся от эллинского, несмотря на почитание ими многих богов, которым был установлен культ в Элладе. Этруски чтили Нептуна под именем Нетунс, Аполлона (Апулу) и Артемиду (Артумес), Геркулес почитался ими под именем Геркле. Религиоведы отождествляют этрусских Турмса с Меркурием, Туран с Афродитой, Фуфлунса с Вакхом, Сетланса с Гефестом. Эти параллели в религиозных культах эллинов и этрусков не могли появиться в результате заимствований из Великой Греции, контакты с которой были не только торговыми, но и военными, во всяком случае, враждебное отношение греков к тирсенам хорошо известно из их литературы. Почитание одинаковых с эллинами богов расены принесли с собой из восточного Средиземноморья. На своей новой родине они заимствовали у италиков культ Марса (Мариса). Верховное божество у этрусков именовалось Тином. Вместе с ним всеобщим почитанием, особенно в Вейах, пользовались его супруга Уни и богиня Менрва. Культ этой триады был затем заимствован римлянами. Уни они назвали Юноной, Менрву – Минервой, а Тина – Юпитером, впоследствии отождествив их с греческими Зевсом, Герой и Афиной. Существовали и такие местные культы, прямые параллели которых у эллинов и латинов не выявлены: так, в приморском городе Пирге, который зависел от Церы, чтили богиню Левкотею, в Вольсиниях – Нортию.

В храме бога Вольтумна, которого Варрон называл главным божеством тусков, жрецы сходились для совещаний, совершения жертвоприношений и иных священнодействий вплоть до эпохи святого Константина. В этом святилище существовал своеобразный обряд: в стену храма один раз в году забивался гвоздь, и таким образом велся счет времени. Этот обряд был заимствован Римом, где он, правда, употреблялся лишь в экстремальных обстоятельствах – во времена народных бедствий. У этрусков было особое отношение к хронологии: самой крупной единицей летосчисления являлся век, но этот век отличался от латинского seculum, состоящего из ста лет: этрусский век измерялся продолжительностью жизни пережившего своих ровесников старца, рожденного в год, который служил точкой отсчета нового века. Такой век состоял из разного числа лет и обыкновенно длился более ста лет.

Своеобразной чертой религиозности этрусков был глубокий фатализм – вера в предопределенность всего, что происходит в этом мире, но при этом сопряженная с всепоглощающим стремлением угадать волю богов, истолковать ее и действовать в неукоснительном следовании ей. А эта воля, по их верованиям, обнаруживалась в предзнаменованиях, которые необходимо своевременно замечать и правильно объяснять. Религиозность этрусков метко характеризовал Сенека: «В то время как мы (римляне) верим, что молния есть следствие столкновения туч, они (этруски) убеждены, что тучи сталкиваются с целью произвести молнию, поскольку этруски приписывают все происходящее богам. Они верят не в то, что вещи имеют значение, поскольку они случаются, а наоборот, что они происходят, потому что обязательно должны иметь некое значение»²⁵³.

В скрупулезном следовании божественной воле, в точном исполнении установленных обрядов этруски видели залог благополучия, и личного и общественного. Поэтому особое значение они придавали гаданиям, но в этом они руководствовались не произволом «вдохновенных» прорицателей, а строгими правилами, которые, как они верили, были даны свыше. В отличие от греков и латинов, они имели своего рода «священные книги», числом двенадцать, которые в совокупности составляли то, что римляне называли «этрусской дисциплиной». Их фрагменты сохранились в поздних, относящихся к эпохе Августа, переводах на латинский язык.

О происхождении этих книг рассказывалась такая легенда: сын Тиррена Тархон, лукумон города Тарквиний (в одной из эпитафий Тарквинии называются одинаково с именем самого лукумона – Тархны), пахал свое поле, расположенное за городской чертой, или померием. «И вдруг его изумленному взору предстала человеческая голова, слегка приподнявшаяся над бороздой. У этого диковинного существа было лицо ребенка, но седые, как у старика, волосы. Испуганный этим чудом, Тархон позвал на помощь. Другие лукумоны, работавшие неподалеку на своих полях... поспешили на призыв Тархона. На глазах удивленных людей из земли явился Таг, посланный великим богом Тином, чтобы передать лукумонам установления, в согласии с которыми они должны были учить людей... Лукумоны записали эти законы на восковых табличках. Как только чудесный ребенок, рожденный землей, исполнил свою миссию, он тут же погрузился обратно в борозду, и больше его уже никто не видел»²⁵⁴. Главным содержанием преподанного Тагом учения были правила гаданий, предназначенных для опознания божественной воли, являемой через знамения.

Ее усвоение требовало длительного обучения. Знатоки этой науки, получавшие особое посвящение, назывались гаруспиками. Они распознавали волю богов, наблюдая за молнией, за полетом птиц, а также по внутренностям жертвенных животных, в особенности по печени. Об этрусской фульгаристике – гаданиях, основанных на наблюдениях за грозой, – писали Сенека и Плиний Старший. Гаруспики делили небо на шестнадцать секторов, наблюдатель при этом смотрел на небо, обратившись лицом к югу. Молнии, которые сверкали на небе слева от него, на востоке, считались благоприятными, а справа, на западе, – неблагоприятными. Для более детального толкования требовалось установить, из какого именно сектора исходила молния, потому что каждый сектор принадлежал одному из богов, испускавшему ее. Латинское слово templum (храм) заимствовано из этрусского языка, на котором оно обозначало сектор неба, принадлежащий тому или иному богу, его жилище. Поскольку Юпитер, или Тин, распоряжался тремя видами молний, то имел значение и самый вид молнии, исходившей из его темпла. Гаруспики усваивали себе также способность не только опознавать волю богов, но и влиять на нее с помощью молитв, или заговоров, и сложных ритуалов.

О гадании по печени можно судить по многочисленным описаниям аналогичных гаданий, которые производились в Риме и которые заимствованы были у этрусков. Многое проясняет также одна находка из Пьяченцы. Это бронзовая модель печени барана, разделенной на сорок участков, на каждом из которых написано имя бога, обозначены там и безымянные высшие боги, которых, вероятно, отождествляли с судьбой. Печень, в соответствии с «этрусской дисциплиной», – это микрокосм, и по конфигурациям отдельных ее элементов в секторах, относящихся к тем или иным богам, можно судить о грядущих событиях.

Искусство гаруспиков высоко ценилось в Риме. Из литературы известно много случаев, когда римляне прибегали к их услугам. Так, из слова Цицерона «Об ответе гаруспиков», которое было произнесено в 56 году до Р. Х., известно, что римляне были поражены тогда необычными раскатами грома и за толкованием этого знамения обратились к гаруспикам, а те ответили, что эти раскаты выразили гнев богов Юпитера, Сатурна, Нептуна, богини земли и безымянных небесных богов, вызванный попранием клятв, убийством послов и осквернением священных мест, и указали на ритуалы, которые необходимо совершить для умилостивления разгневанных богов. Гаруспик Спуринна предупреждал Цезаря об опасности, которую несут для него мартовские иды. В Риме и простой народ, и знать доверяли гаруспикам, высокопоставленные лица часто имели их в своем окружении и советовались с ними. Гаруспики находились даже в свите императора Юлиана Отступника.

Но в Риме существовало и другое отношение к «этрусской дисциплине». Знаменитый блюститель чистоты отечественных нравов, которым, как он считал, угрожает повреждение со стороны чуждых влияний, в основном греческих, но также и от этрусков, Катон Старший говорил, что не может понять, почему один гаруспик не смеется, когда видит манипуляции другого. Похоже, что сами гаруспики не считали себя шарлатанами и к своей «науке» относились с религиозной серьезностью. В 410 году от Р. Х., когда уже христианскому Риму угрожали полчища Алариха, гаруспики предлагали учинить всенародные моления, чтобы боги испустили молнию, которая бы испепелила варваров.

Судя по монументальности и пышности склепов, в которых погребали останки знатных этрусков, а также по изображениям в гробницах пиршественных сцен, танцев и предметов бытовой утвари – в гробнице Рельефов в Черветери (древней Цере) представлены ларец, кувшин, нож, топор, моток веревки, щипцы, а также воинское снаряжение – можно заключить, что этруски представляли загробное существование подобным земному, но их верования, конечно, не были настолько примитивными, чтобы они верили в продолжение жизни умершего в самой гробнице, как это представляют некоторые исследователи. Души усопших, по их верованиям, отбывали в иной мир. На многих настенных росписях в гробницах изображен Харун, с отвратительным устрашающим синим или зеленым лицом, с крыльями и молотом в руках. В его имени легко угадывается эллинский Харон, который в лодке перевозил души покойников через воды Стикса в загробный мир. На некоторых изображениях Харуна сопровождают женские фигуры Ванф, держащих в руках факелы или змей. Часто встречается также изображение еще одного демонического существа, связанного с загробным миром, – гротескного Тухолки с конскими ушами, клювом грифа и со змеями в руках. Этруски верили, что на участь усопших оказывает благоприятное влияние жертвенная кровь – при погребениях у них совершались поминальные жертвоприношения, возможно, в исключительных обстоятельствах, также и человеческие. Во всяком случае, гладиаторские бои римляне заимствовали у этрусков Кампании, для которых они были не зрелищем, как в Риме, а входили в погребальные обряды, когда в иной мир провожали высокопоставленных особ – лукумонов или верховных жрецов. В Риме впервые гладиаторские бои состоялись в 264 году до Р. Х. при погребении отца консула.

С представлениями этрусков о загробной жизни связаны зеркала в руках мужчин и женщин на их скульптурных изображениях, извлеченных из гробниц. При этом ни в одном случае держащий зеркало не смотрится в него, не ищет на нем своего отражения, а значит, это зеркало не простой бытовой предмет. По предположению А. К. Вогэн, «зеркало в руке статуи служит целям опознания покойного в загробном мире»²⁵⁵. В руках Ванф, сопровождающих души в иной мир, или самих усопших часто изображаются свитки, которые, возможно, мыслились как записи добрых и злых дел покойников, из чего можно предположить, что этруски имели представление о загробном суде и разной участи умерших в ином мире.

Богослужение у этрусков совершалось в храмах. Ни один из них не сохранился, но до нас дошли руины, позволяющие судить об их архитектурных формах. Эти храмы воздвигались на подиуме, или высоком фундаменте, который строился из камня. Стены же делались из кирпича или дерева. В плане они были почти квадратными – ширина лишь немного уступала длине храма. Храм имел один вход. Фасад представлял собой портик из двух рядов колонн. Внутри храма находилось три целы, или помещения со статуями богов. Стены храма украшались крашеными терракотовыми рельефами со священными изображениями, сюжеты которых часто воспроизводили греческие мифы. Эти рельефы составляли фигурные фризы, опоясывающие стены храма со всех сторон. На крышах некоторых храмов воздвигались статуи богов.

Наиболее полное представление об архитектуре этрусков дают, однако, не руины храмов, но жилища, сооруженные для мертвых – гробницы. Археологами открыты целые города мертвых, располагавшиеся в некотором удалении от городов живых. Некрополи с многочисленными склепами раскопаны в десятках городов Этрурии – в столицах полисов Цере, Тарквиниях, Вульчи, а также в зависевших от них городских поселениях вроде Норции. Над гробницами насыпались курганы. Изнутри гробницы чрезвычайно похожи на жилища живых: это своего рода комнаты, вдоль стен располагались ложа, на которые возлагали останки усопших. До IV века это были в основном однокамерные помещения, предназначенные для погребения покойников из одной семьи, но в IV столетии стали сооружаться многокамерные усыпальницы для целого рода: подземные коридоры, которые вели в такие склепы, могли достигать тридцати метров длины, как в гробнице Франсуа в Вульчи. Потолки гробниц имели разные конструкции: плоскую, двускатную, а также с ложным или настоящим цилиндрическим сводом. Архитектурные формы погребальных сооружений Этрурии напоминают микенские гробницы, а также некоторые из склепов, открытых на территории Боспорского царства – в Керчи и ее окрестностях, сохранивших узнаваемые черты к тому времени давно исчезнувшей микенской погребальной архитектуры. Характеризуя стилистику этрусских гробниц, Р. Блок писал: «Нас неизменно восхищает изящество архитектурных линий, в этом отношении гробницы обладают настоящей геометрической красотой, полностью удовлетворяющей современному пристрастию к сдержанному искусству без чрезмерных украшений»²⁵⁶.

Города этрусков воздвигались на вершинах холмов с крутыми склонами или на горных уступах, иными словами, в местах, хорошо защищенных самим рельефом. Место для основания нового города тщательно подбиралось. Из латинской литературы хорошо известен ритуал, сопровождавший закладку города. Вначале гаруспиками истолковывались предзнаменования, и в случае если они были благоприятными, на избранном для закладки месте выкапывали яму, в которую опускали драгоценные приношения, в нее также выливали кровь жертвенных животных. От этого места делали разметку крепостной стены, которую предполагалось возвести вокруг города. «Затем основатель города, взяв плуг с бронзовым лемехом, запрягал в него быка и корову и проводил борозду вдоль линий будущих стен, поднимая плуг в тех местах, где планировалось возвести ворота. Комья земли из-под плуга тщательно располагались по внутренним сторонам борозды, формируя символический ров и стену»²⁵⁷. Примыкающая с внутренней и внешней стороны к борозде полоса земли – померий – признавалась священной границей города. На ней не дозволялось ни пахать, ни пасти скот, а игнорирование этого запрета каралось как святотатство. Стены и улицы ориентировались по сторонам света. Согласно римским источникам, подтверждаемым материалами археологических раскопок, в каждом городе непременно было трое ворот и три храма: в честь Юпитера, Юноны и Минервы (Тина, Уни и Менрвы); храмы, посвященные другим божествам, воздвигались за пределами померия.

Особой правильностью отличалась планировка более поздних городов, построенных вне Этрурии: в Кампании и на севере Италии. Так, в городище Марцаботто, расположенном близ Болоньи, на берегу реки Рено, улицы строго ориентированы по сторонам света и пересекаются под прямыми углами. Главная улица, протянувшаяся с севера на юг – римляне, заимствовавшие принципы городской планировки у этрусков, называли ее кардо, – пересекается с тремя декуманусами, которые, в свою очередь, пересекаются переулками, параллельными кардо. Ширина кардо и декуманусов достигает пятнадцати метров, по обеим сторонам кардо и декуманусов сооружены мощеные тротуары. Судя по фрагментам фундаментов, жилые дома строились из необожженного кирпича, в один этаж, крыши делались из плоской или изогнутой черепицы. В городе были водопровод из терракотовых труб, вода в который поступала из резервуара, расположенного на соседнем холме, и канализация, трубы которой прокладывались вдоль улиц в глубоких рвах, закрытых каменными плитами. Многие дома имели свои колодцы, которые также закрывались каменными плитами. В стороне от жилых кварталов, на холме, на одной улице было воздвигнуто пять храмов, ориентированных на юг. За пределами городского померия находились два некрополя – к северу и к востоку от самого города.

Храмовая и жилая архитектура этрусков сохранилась плохо ввиду непрочности материала. Лучше выдержали испытание временем крепостные сооружения. В Руселлах сохранилась самая древняя из этрусских каменных стен, опоясывающая город. Она была выстроена в VI веке из крупных каменных блоков неправильной формы без строительного раствора. Подобная крепостная стена из вулканического туфа сохранилась также в Вейах, где она была укреплена земельным валом. Особой монументальностью отличается крепостная стена в Перузии (Перудже), которая достраивалась и реставрировалась в позднейшие времена. Ворота, через которые входили и въезжали в город, представляют собой мощные арочные сооружения, украшенные скульптурными рельефами. Суровой монументальной красотой отличается просуществовавшая до наших дней въездная арка в Вольтерре. Арка и свод – это изобретения этрусского архитектурного гения, унаследованные Римом.

В музеях Италии и других стран выставлены многочисленные произведения этрусской скульптуры, художественное качество которых, в отличие от греческих статуй Классической эпохи, весьма неодинаково: сопоставление с искусством Эллады оправдано тем, что его влияние на скульптуру, а также на художественное ремесло расенов, в особенности на вазопись, совершенно очевидно, и самые периоды в истории искусства этрусков повторяют с некоторым опозданием аналогичные периоды в истории греческого ваяния и художественных ремесел: на смену ориентализирующему искусству в начале VI века пришла Архаика, которую в конце V столетия сменила эпоха, когда искусство этрусков интенсивно вбирало влияние греческой Классики, шедшее из Ионии и Аттики, вероятно, через Великую Грецию; в III столетии искусство и вся культура Этрурии, как и других регионов Италии, обнаруживает уже свою принадлежность к эллинистическому миру. При очевидном заимствовании стилистических элементов у эллинов изобразительное искусство этрусков отличается от греческого резкой характерностью, доходящей в иных случаях до откровенного гротеска, терпким реализмом, выразительной индивидуальностью образа, что самым очевидным образом повлияло на стилистику римского скульптурного портрета. Но лучшим образцам этрусской пластики свойственна также особая теплота и человечность, трогательная домашняя интимность, чуждая по тону высокой Классике Эллады, устремленной к воплощению идеальной, а не обыденной человечности, которая так дорога была этрусской душе.

В этом отношении особенно характерны скульптурные фигуры супружеских пар на саркофагах, вынесенных из гробниц в музеи: мужчины при этом обыкновенно держат в руке патеру – сосуд, предназначенный для возлияний, а женщины – зеркало. В Лувре хранится терракотовый саркофаг из Церы, изготовленный около 320 года. На его крышке изображены муж и жена. Мужчина, обнаженный до пояса, полулежит, опираясь локтем на подушку, его правая рука покоится на плече жены, которая прижимается к его груди. У мужа и жены длинные волосы, у мужчины они разделены на пробор и откинуты за спину, у женщины – прикрыты шапочкой. Лица супругов, смотрящих не друг на друга, а вперед широко открытыми глазами, светятся безмятежностью, чувством глубокого отдохновения и блаженного покоя после тревог и забот земной жизни. Хотя в руках этой пары нет ни патеры, ни зеркала, но их пальцы сложены так, чтобы держать эти предметы, которые, возможно, были просто утрачены. Прекрасный образец скульптурной эпитафии представляет собой изображение супружеской пары на другом саркофаге из той же Церы, хранящемся в римском музее, Вилле Юлия – музее этрусского искусства. Это творение этрусского гения поражает парадоксальным, но при этом убедительным сочетанием торжественной величавости и спокойствия, камерной интимности выражения.

Для этрусской пластики характерен особый вкус к изображению животных: львов, тигров, а также мифических гибридов – сфинксов, химер и грифонов. Один из анималистических шедевров тусков – бронзовая волчица, созданная в VI веке и хранящаяся ныне в Капитолийском музее Рима, – стал символом Вечного города. Два мальчика, сосущие волчицу, не принадлежат оригиналу и были изготовлены уже в эпоху Ренессанса.

В городах Вульчи и Вейах существовали целые школы терракотовой скульптуры. Вейанскую школу в VI веке возглавлял скульптор, имя которого известно – Вулка. Ему и его школе принадлежит скульптурная группа из четырех фигур, найденная в святилище в Портоначчио. Она была размещена на крыше храма и представляла борьбу Аполлона (Апулы) с Гераклом (Геркле), две другие фигуры этой группы – Турм (Гермес) и богиня с младенцем на руках. Скульптурная группа отличается драматизмом и динамикой. Художник средствами пластики создает иллюзию порывистых движений участников титанической борьбы.

Живопись этрусков представлена фресками на стенах гробниц. Это несравненно более хрупкое искусство, чем скульптура, поэтому до нас дошла ничтожная часть творений безымянных живописцев, тем более что многие фрески погибли уже после того, как они были обнаружены: просуществовав два с половиной тысячелетия в подземных склепах, они разрушились под воздействием наземного воздуха. Всего раскопано около ста расписанных гробниц в Тарквиниях, Клузии, Вейах, Цере, Вульчи и Орвието, но в большинстве из них живопись пропала в течение последних полутора столетий. Так, из более чем шестидесяти расписанных гробниц Тарквиний в настоящее время фрески сохранились лишь в двадцати; и все же этрусская живопись сохранилась полнее и представительнее, чем греческая и даже римская, за вычетом, конечно, помпеянской, хранителем которой явилась вулканическая лава и которая несет на себе узнаваемые черты этрусского влияния – долгое время разрушенные Везувием Помпеи и Геркуланум были колониями этрусков.

Наилучшим образом этрусская живопись представлена уцелевшими росписями тарквинийских гробниц – «Быков», «Авгуров», «Жонглеров». Особым изяществом отличаются фрески, выполненные в гробнице Триклиния около 470 года до Р. Х. и в наше время спасенные реставраторами от разрушения. С обеих сторон дверного проема этой гробницы написаны два всадника, а на стене напротив входа изображены три пиршественных ложа. На боковых стенах представлены танцоры и музыканты – мужчины и женщины, между фигурами танцующих и музицирующих нарисованы деревья и цветущие кусты, на ветвях которых сидят птицы с яркой окраской. Движения танцоров порывисты и гармоничны. Вся роспись гробницы передает острое переживание красоты мира и радости жизни, продолжающейся после смерти.

О высоком совершенстве тарквинийских фресок с вдохновением писал английский писатель Д. Х. Лоуренс: «Леопарды с длинными свисающими языками, плывущие морские коньки, испуганные пятнистые олени со смертельными ранами на шее и на боку, – они захватывают наше воображение и не покидают нас. И мы видим волнистый край моря, резвящихся дельфинов, красиво и четко прыгающего вниз ныряльщика, быстро карабкающегося к нему на гору человечка. А потом видим мужчин с бородой, полулежащих на пиршественных ложах – как они держат мистическое яйцо! И женщин в конических головных уборах, как удивительно они склонились вперед, с какой нежностью, неведомой нам теперь! Обнаженные рабы весело тянутся к сосудам с вином. Их обнаженные тела – лучшая одежда, она куда легче, чем платье из ткани. Изгибы их рук выдают чистейшую радость жизни, радость, которую еще ярче выражают руки и ноги танцоров, большие, длинные руки, вытянутые вперед, до кончиков пальцев упоенные танцем, танцем, который рождается в их душе как течение в глубинах моря. Такое впечатление, будто мощный поток другой, яркой жизни захватил их»²⁵⁸.

В отличие от подвергшихся губительному влиянию времени и свежего воздуха тарквинийских фресок, образцы художественного ремесла этрусков сохранились в огромном числе и часто в неповрежденном виде, особенно если они изготовлены были из цветных металлов – бронзы, золота и серебра – или из драгоценных камней и слоновой кости. В музеях хранятся серебряные чаши, бронзовые зеркала, настольные канделябры, стригии, парфюмерные стержни, черпаки, фляги для масла, жаровни этрусков. В гробнице Реголини-Галасси в Цере была похоронена знатная женщина, жившая в VII столетии до Р. Х., имя которой – Лартия – начертано на самых ценных ее вещах, найденных в гробнице. На груди покойной лежала золотая пектораль, украшенная фигурками зверей, в ушах ее были золотые серьги; в гробнице обнаружены также золотые фибулы, к одной из которых прикреплены украшения в виде птиц и львов, двойное ожерелье из золотой проволоки, янтарные подвески в золотой оправе, кольца и браслеты, булавки и пряжки.

Керамика этрусков явным образом испытала влияние Эллады – на раннем этапе истории коринфской, потом по преимуществу ионийской и аттической. Расены использовали те же типы сосудов, что и греки: амфоры, пифосы, фиалы, скифосы, килики, кратеры, ритоны, арибалы. Роспись на этрусских вазах повторяла сюжеты и часто стиль греческой вазописи, тем более что Этрурия импортировала греческие изделия как из Великой Греции, так и из самой Эллады. В XVIII и XIX веках этрусскими вазами, которые тогда высоко ценились, называли часто изделия греческих мастеров, ввезенные в Этрурию, где они и были найдены.

Но этруски выработали и свой оригинальный стиль вазописи, так называемое буккеро. Это тонкостенные вазы, покрытые глянцевым черным лаком и украшенные лепным или насеченным декором. При изготовлении ваз в стиле буккеро широко использовался штамп, позволявший выполнять орнамент с повторяющимся мотивом; излюбленным декором были процессии стилизованных человеческих или звериных фигурок.

Литературные памятники расенов до нас не дошли, и все-таки есть сведения о том, что на их языке созданы литературные произведения разных жанров, впоследствии утраченные. Варрон в своих утраченных трудах цитировал некие «Тосканские истории», которые представляли собой хронику отдельных государств Этрурии – Тосканы. Весьма вероятно, что материалы этих хроник

использовал в своем утраченном труде по истории этрусков «Тирренике» император Клавдий. До нас, однако, дошли в латинских переводах фрагменты религиозных книг расенов – «Libri Tagetici» и «Libri Vegoici», содержащие «откровения» Тага и Вегойи, руководства по гаданию по внутренностям жертвенных животных и по молниям: «Libri Haruspicini» и «Libri Fulgurales», а также «Libri Rituales», описывающие порядок богослужений и жертвоприношений. Варрон упоминает своего старшего современника Вольния, жившего, вероятно, во II веке, который писал этрусские трагедии. Судя по другим упоминаниям о них в римской литературе, эти трагедии носили религиозный характер и были посвящены тайне загробной жизни. Помимо трагедий, в Этрурии ставились и комедии. В тарквинийской гробнице «Надписи» представлена группа из трех актеров и двух слуг, слуги подносят актерам вино, а один из актеров стоит с поднятыми руками, опираясь на землю одной ногой. Вторую ногу он согнул в колене, приготовляясь пнуть щенка, который, подняв лапу, подставил хозяину голову под удар. Эта комическая сцена носит характер театральной мизансцены.

Но об этрусских актерах и характере их игры есть и более отчетливые сведения. Ливий рассказывает о том, как в 364 году до Р. Х., когда в Риме вспыхнула эпидемия чумы и жертвоприношения не привели к ее прекращению, «суеверие возобладало в душах, и тогда-то, как говорят, в поисках способов умилостивить гнев небес были учреждены сценические игры – дело для воинского народа небывалое, ибо до тех пор единственным зрелищем были бега в цирке»²⁵⁹. Вероятно, это, говоря языком Ливия, суеверие – убеждение в том, что театр, и даже комические представления, способны снискать милость богов, – было свойственно своеобразному религиозному сознанию Этрурии; поэтому жилища мертвых украшались изображениями игр, музицирования и плясок. «Игрецы, приглашенные из Этрурии, – продолжает Ливий, – безо всяких песен и без действий, воспроизводящих их содержание, плясали под звуки флейты и на этрусский лад выделывали довольно красивые коленца. Вскоре молодые люди стали подражать, перебрасываясь при этом шутками в виде нескладных виршей и согласовывая свои телодвижения с пением. Так переняли этот обычай, а от частого повторения он привился. Местным своим умельцам дали имя «гистрионов», потому что по этрусски игрец звался «истер», теперь они уже не перебрасывались, как прежде, неуклюжими и грубыми виршами, вроде фесценнинских (сатирических), – теперь они ставили «сатуры» с правильными размерами и пением, рассчитанным на флейту и соответствующие телодвижения»²⁶⁰. Проникший из Этрурии в Рим жанр фесценнинских песен, своего рода сатирических импровизаций, самим названием связывает их происхождение с городом фалисков Фесценниями. О характере фесценний можно судить по одному из стихотворных посланий Горация: «В праздники эти вошел фесценнин шаловливый обычай: бранью крестьяне в стихах осыпали друг друга чредою. С радостью вольность была принята, каждый год возвращаясь милой забавой, пока уже дикая шутка не стала в ярость открыто впадать и с угрозой в почтенные семьи без наказанья врываться». По сообщению Авла Гелия во II веке до Р. Х. Анниан собрал этрусские фесценнии и перевел их на латинский язык.

Этруски любили музыку и пляски. На стенах гробниц часто изображали танцоров, пляшущих парами или поодиночке. На одной из украшенных гравировкой серебряных ваз VII века представлены плясуны с оружием и щитами в руках. Ничего неизвестно об этрусском пении, зато имеются многочисленные литературные свидетельства о любви этрусков к инструментальной музыке, в особенности к игре на двойной флейте, которая была также излюбленным инструментом в Лидии и Фригии, где она сопровождала оргиастические обряды во время религиозных праздников. Изображение флейтистов, субулов, часто встречается на этрусских фресках. На некоторых фресках флейте аккомпанирует лира. На флейте играли при совершении религиозных обрядов, на пирах, на военных парадах и во время сражений, на кухне при приготовлении пищи. Греки с насмешкой рассказывали о том, что тирсены под звуки флейты месили тесто и секли рабов.

В «Истории животных» греческого писателя Элиана есть не лишенный фантастических преувеличений, но характерный рассказ об охоте у этрусков при помощи музыки: «Со всех сторон они выставляют сети и другие охотничьи приспособления для ловли животных. Потом выходит опытный флейтист и играет самую чистую и гармоничную мелодию. Он извлекает из флейты самые сладчайшие тона, на какие только она способна. В молчании и тишине звуки легко долетают до вершин холмов, долин и лесов и проникают в логова зверей. Звук, доходя до их ушей, сперва поражает их и пугает, но затем они не могут противиться удовольствию от музыки и, поглощенные ею, забывают и о своих детенышах, и о своих норах. Звери не любят уходить далеко от своих жилищ, однако, они, словно зачарованные, идут вперед, и сила мелодии гонит их в сети, превращая в жертв музыки»²⁶¹.

Тексты греческих и римских авторов, посвященные этрускам, их собственные эпиграфии, а самое главное, их художественное наследие, их пластика и фрески позволяют хотя бы в общих чертах составить представление о нравах и обычаях этого народа, об их семейной и хозяйственной жизни, о структуре этрусского общества.

Для этрусской семьи характерно достойное положение женщины, разительно отличавшееся от удела жен в греческом и ближневосточном мире. Жены участвовали в пиршествах своих мужей, обыкновенно возлежа на одном с ним ложе, что было совершенно немыслимо не только в Вавилоне или Финикии, но и в Элладе, и что, заметим, проводит еще одну линию преемства между минойским Критом и Этрурией, а также напоминает о семейных нравах родственных этрускам филистимлян, по крайней мере, как они отразились в библейской истории взаимоотношений Самсона и Далиды. Для греков и римлян положение женщин в этрусских семьях и в обществе в целом было вызывающе неприличным, и в античной литературе отразилась распространившаяся в народе молва о распутстве этрусков, по большей части, являвшаяся плодом предубеждений и ксенофобии. Тускам приписывали склонность к гомосексуальным отношениям; по рассказу Теопемпа, их жены легко вступали во внебрачные связи и часто даже не знали отцов своих детей, в комедии Плавта «Шкатулка» этрусские девушки при поощрении родителей зарабатывают себе приданое проституцией. По словам Тимея, у тирсенов принято, чтобы слуги прислуживали за пиршествами нагими, что, однако, не подтверждается изображениями пиршественных сцен на этрусских фресках.

В действительности мужчины – и господа, и рабы – на фресках и барельефах часто изображались в полуобнаженном виде, с открытым торсом и в юбках, подобных тем, какие носили мужчины в более теплых странах – на Крите и в Египте. Но при прохладной погоде в Этрурии носили заимствованные у греков короткие туники, а также плащи – теббеносы, от которых произошла римская тога. На головы и мужчины и женщины надевали конический убор из расшитой материи – тутулус либо шляпу с широкими полями. Женщины надевали длинные туники, до ступней, с короткими рукавами. До конца VI века этруски отпускали бороды и длинные волосы до плеч, но затем стали бриться и коротко стричься. Женские моды на прически не раз менялись: волосы отпускали свободно падающими на плечи, укладывали на голове, заплетали в косы, укладывали косы в виде короны вокруг головы, завивали кудри. Судя по фрескам, женщины часто красили волосы в светлые цвета. Состоятельные женщины носили изящные ювелирные украшения, отечественные и импортные.

Жизнь высшего класса этрусского общества была полна развлечений и роскоши. Они любили музыку, танцы, охоту, зрелища – игры гистрионов и сражения гладиаторов, а также пиры. Греков удивляло, что этруски пиршествуют каждодневно, и не один раз в день предаются обильному чревоугодию. «Дважды в день, – писал Диодор Сицилийский, – накрываются изобильные столы, и в ход идет все связанное с избыточной роскошью – цветы, платья и многочисленные серебряные кубки различной формы, но только не число рабов, ибо прислуги мало»²⁶². Слуг, рабов было мало потому, что, очевидно, мало было победоносных войн. Привязанность аристократии, а может быть, и среднего класса этрусского общества к пиршествам и развлечениям, к радостям жизни погубила этрусскую цивилизацию. Туски в соперничестве за Италию уступили Риму, нобили которого позволили себе расслабиться только после того как завоевали полмира, а до тех пор хранили верность суровым нравам своих предков.

Но столь красочно отразившиеся на фресках и в пластике увеселения и развлечения не составляли всей вообще жизни этрусков. И этот ценивший радости жизни народ должен был добывать хлеб насущный и все необходимое для человеческого существования, причем не только торговлей и пиратством, масштабы которого у этрусков греческие авторы явно преувеличивают, но и производительным трудом. В Этрурии занимались земледелием и скотоводством, рыбной ловлей и промышленными ремеслами: строили корабли, добывали руду и выплавляли из нее железо, цветные и драгоценные металлы, в особенности бронзу, ткали, выделывали кожи, изготавливали оружие и керамическую посуду.

Наглядное представление о региональном распределении различных отраслей сельского хозяйства и промышленности Этрурии, правда, относящемся уже к позднему периоду ее истории, когда города тусков состояли уже в принудительных и неравноправных союзах с Римом, дает сообщение Ливия о том, какие поставки были возложены Римом на союзников в пору его смертельно опасного противостояния с Карфагеном, перед экспедицией Сципиона в Африку в 205 году. В ответ на требование из Рима «первыми, – по словам историка, – пообещали по своим возможностям помочь консулу города Этрурии: Цере – дать хлеб и всякое продовольствие для моряков, Популония – железо, Тарквиния – холст на паруса, Волатерры – корабельный лес и хлеб, Арретий – три тысячи щитов и столько же шлемов, копья, галльские дротики, длинные копья – всего пятьдесят тысяч предметов, каждого вида оружия поровну, – а также топоры, заступы, косы, корзины, ручные мельницы, сколько этого нужно для сорока военных судов, сто двадцать тысяч модиев пшеницы и дорожных денег десятникам и гребцам. Перузия, Клузий и Рузеллы пообещали корабельный сосновый лес и много хлеба»²⁶³. Судя по этому сообщению Ливия, самым процветающим экономически городом Этрурии был тогда Арретий, где добывали и плавили руду и ковали оружие.

В исследование социальной структуры этрусского общества заметный вклад внесли русские историки. Один из известных отечественных специалистов по ранней истории Италии И. Л. Маяк писала: «Высокой степени специализации производства и развития торговли соответствовало достаточно стратифицированное общество. Трудоемкие работы по мелиорации, постройке городов и гробниц предполагают применение подневольного труда. Этрусские некрополи хранят следы ритуальных убийств рабов. Об их наличии свидетельствуют изображения пленных со связанными руками на этрусской вазе, сообщения античных авторов... об обычае заставлять невольников во время похорон знати драться насмерть. Архаичность этрусского общества позволяет говорить о патриархальном характере рабства. Но рабы не были единственным эксплуатируемым классом. Античные авторы упоминают еще о другом зависимом слое из числа обедневших этрусков и покоренного населения, греческие авторы называют их пенестами. У этрусков зависимые именовались «летэ», «лаутни»... Верхушку этрусского общества составляла военно-жреческая знать. Кроме знати и людей зависимых состояний существовали в Этрурии и незнатные свободные, занимавшиеся ремеслами и торговлей»²⁶⁴. Некоторые из этих ремесленников и торговцев обогащались, становились собственниками больших промышленных мастерских, верфей, торговых судов, ростовщиками, своего рода буржуазией, которая при этом, однако, не входила в состав ни военной, ни жреческой аристократии.

Мир расенов, как и другие древние цивилизации, погиб, поглощенный могущественным соседом – Римом, который вошел в права наследства, оставленного этрусками. Рим заимствовал у этрусков культ главных богов этого народа: Тина, Уни и Менвры под именами Юпитера, Юноны и Минервы; от этрусков были унаследованы гадания гаруспиков и авгуров, религиозные обряды забивания гвоздя в стену храма – только у этрусков это делалось ежегодно, а в Риме лишь в годину бедствий, инавгурации – закладки города и проведения вокруг него священной борозды – померия; от тусков Рим заимствовал инсигнии царской власти, которые перешли затем и к республиканским магистратам; этрусские архитекторы научили римлян строить мощные крепости с арками в воротах, которые, наряду со сводом, определили лицо римской архитектуры. Из Этрурии были перенесены в Рим театральные представления и гладиаторские бои. А через Рим этруски внесли свою лепту в культуру европейского Средневековья и Нового времени.

Влияние расенов обнаруживалось в искусстве Тосканы, на земле древней Этрурии, во времена Ренессанса, отстоящие на два тысячелетия от эпохи этрусков. Этрускологами давно было замечено поразительное сходство головы святого Георгия, изваянной Донателло, с одной из этрусских статуй – терракотовой головой «Мальвольтой», найденной в Вейах и хранящейся в римском музее на вилле папы Юлия; а живший столетие спустя Бенвенуто Челлини мастерски отреставрировал бронзовую статую Химеры, найденную в Арреццо, или древнем Арретии, в 1553 году. Залогом творческой удачи реставратора явилась его конгениальность с древним скульптором, который вырос на той же земле, что и он, и видел вокруг себя те же ландшафты и почти такие же человеческие лица и фигуры, какие можно было видеть в Тоскане по прошествии двух тысячелетий, отделяющих Челлини от создателя оригинальной «Химеры».

В Риме от самого его основания говорили на латинском языке; римляне всегда сознавали свое тесное родство с латинским народом, но не отождествляли себя с латинами. Это связано с тем, что национальная память римлян обнаруживала у самых истоков истории своего государства синойкизм латинов с сабинами и затем с этрусками; к тому же и по своему местоположению Рим был пограничным городом – Тибр, на левом берегу которого он был заложен, отделял поселения латинов от Этрурии, а на северо-востоке к первоначальной территории города примыкали владения одного из сабинских племен.

Древний Лаций представлял собой приморскую равнину и предгорья Апеннин, ограниченную на юге невысокими Альбанскими горами – отрогами Апеннинского хребта. Латины поселились на этой земле, а также в Кампании в середине II тысячелетия, но из Кампании они были вытеснены еще до основания Рима позже пришедшими в Италию сабелльскими племенами, так что ближайшими соседями латинов с юга стали герники, рутулы и вольски, а со стороны Апеннинского хребта к Лацию примыкали поселения сабинов, эквов, марсов и пелигнов. За Тибром лежала чуждая латинам Этрурия.

Родственные лигурам аборигены Лация, с которыми смешались пришельцы латины, навязав им свой индоевропейский италийский язык, в основном занимались земледелием. В легендарной исторической памяти римлян и латинов, отразившейся в «Энеиде» Вергилия и у Дионисия Галикарнасского, древний Лаций был царством Януса, Пика, Фавна и Латина. Во времена этих обожествленных царей жители Лация занимались в основном охотой. А потом пришел Сатурн, построивший город на Сатурнинской горе, он вывел автохтонов из полудикого состояния, научив их земледелию и скотоводству. Время Сатурна изображалось как золотой век всеобщего благоденствия, скромного достатка и равенства, на смену которому пришел железный и суровый век войн, насилия и несправедливости. В фантастическом преломлении легенды отразились переселения и слияния племен, а также смена эпох, связанных с разными типами хозяйства и разным устройством общества.

Италики – латины, или, лучше сказать, носители латинского языка, каким он был до восприятия местного языкового субстрата, потому что этноним «латины» изначально мог принадлежать как раз автохтонам, слившись с автохтонами в единый народ, стали называться в литературной традиции аборигенами, то есть исконными жителями страны, пребывающими в ней ab origine (от начала), в отличие от более поздних пришельцев, которые в исторической легенде представлены беглецами из Трои. До переселения в Италию латины были по преимуществу пастушеским народом, у действительных аборигенов они научились земледелию, хотя, конечно, не оставили и разведение скота: коров, овец, коз и свиней, а также коней, которые, однако, стоили дорого и могли принадлежать лишь состоятельным людям. Скот стал самым главным богатством в Лации с тех пор, как в нем поселились носители латинского языка, так что само название денег (pecunia) на нем образовано от слова pecus – скот.

Латины селились в занятой ими стране родовыми общинами, каждый род (gens) имел свой округ (pagus), включавший несколько маленьких деревень – первоначально, вероятно, просто дворов (vicus), аналог греческого oikos (жилище); и в каждой из таких деревень или больших дворов проживала одна из ветвей рода или только большая семья (familia), в которую входили взрослые и женатые братья, иногда также взрослые внуки, со своими женами и детьми, состоявшие под властью отца семьи (paterfamilias). Вместе с лицами, принадлежавшими к роду по происхождению, в поселениях латинов проживали и другие люди, потомки автохтонов, пленников, переселенцев, которые могли быть при этом в разном правовом положении: включенными в родовую систему, либо, подобно римским плебеям или греческим метекам, остававшимися вне признанных родов, хотя в последнем случае они фактически также должны были составлять свои «плебейские» роды, которые, однако, либо вовсе не имели родовых прав, либо дискриминировались в этих своих правах. Правовые ограничения относились прежде всего к владению пахотной землей и пастбищами, а также к участию в религиозных обрядах и ко вступлению в брак с невестами или женихами из «патрицианских» родов. Состоятельные семьи владели рабами, число которых в первой половине I тысячелетия многократно уступало числу свободных, и, несомненно, это было патриархальное, домашнее рабство.

Несколько родов составляли племя, которое в более позднюю эпоху представляло собой политическую общину – populus или civitas, от civis (гражданин). Вероятно, и эти политические образования выросли из родов, разделившихся ввиду их многочисленности, но в civitas, сплоченных единством территории (ager) и политической организации, общими законами и обычаями, единством религиозного культа, находилось место и для родов, не связанных узами происхождения от общего родоначальника с другими родами, по тем или иным причинам просто переселившихся на земли этого civitas или на его государственную территорию.

У каждого civitas, или полиса, был свой религиозный, политический и торговый центр – место, где в известные дни собиралось племя для почитания находившейся там святыни, для обсуждения вопросов войны и мира, для судоговорения и исполнения приговоров, а также для торговли. Такие места по возможности располагались на вершинах холмов – капитолиях, они укреплялись, обносились стенами. Одним из главных святилищ латинов была Арицийская чаща, расположенная около озера Неми, окруженного гребнем гор. Это место почиталось как жилище Дианы. Там рос священный дуб Дианы, ветви которого не позволялось ломать, роща Дианы в особенности привлекала женщин, которые хотели избавиться от бесплодия. В летний праздник, посвященный богине, в Арицийской роще тысячи паломников и паломниц зажигали светильники в честь богини. Страбон рассказывает об экзотическом порядке поставления жреца для служения в этом святилище: «Жрецом... выбирают только беглого раба, своей рукой убившего прежнего жреца. Поэтому жрец всегда опоясан мечом, ожидая нападения и готовый защищаться»²⁶⁵. В этом обычае угадывается сохранившийся след древних человеческих жертвоприношений.

По мере усложнения политической организации и расширения аппарата управления внутри племени, превращавшегося в государство, на вершинах холмов и вокруг них вырастают поселения с постоянно пребывающим в них населением, и они приобретают полугородской характер, хотя, за редкими исключениями, жилища латинов в этих квази-городских поселениях, судя по материалам археологических раскопок, представляли собой в плане круглые или квадратные хижины, построенные из обмазанных глиной деревянных каркасов.

Таких государств, или полисов, в Лации насчитывали тридцать. Можно предположить, что каждый из них объединял примерно десять родов, а общее число родов в Лации приблизительно соответствовало количеству патрицианских родов в Риме в позднейшие времена, когда он, вобрав в себя часть территории Лация, а также наводненный переселенцами из сохранивших самостоятельность латинских городов, противостоял Латинскому союзу как, по меньшей мере, равновеликая ему сила. Все население Лация в VIII столетии до Р. Х. может быть оценено в несколько сот тысяч человек.

Латинские полисы составляли своего рода конфедерацию – религиозный, политический и военный союз, с сохранением суверенитета его членов, вплоть до права объявлять друг другу войну. Но внутренние войны прекращались в дни общелатинских праздников. Как писал Т. Моммзен, этот союз «был и оставался. правовым и необходимым выражением единства латинского племени. Если латинский союз и не всегда вмещал в себе все латинские общины, зато он никогда не принимал в свою среду нелатинских членов, стало быть, его подобием в Греции был союз беотийский или этолийский, а не дельфийская амфиктиония»²⁶⁶. Первенство в союзе принадлежало древней Альбе. Римское предание усваивает закладку этого города на лесистых склонах Альбанских гор Асканию-Юлу, сыну Энея и внуку Анхиза, бежавших со своими спутниками на нескольких кораблях из горящей Трои на запад. Матерью или мачехой Аскания была Лавиния, дочь местного царя Латина и выданная отцом замуж за Энея; ее имя стал носить город, основанный Энеем. Возмужав, Асканий оставил этот город Лавинии, а сам основал новый город Альбу-Лонгу у подножия Альбанской горы.Римская легенда о бегстве Энея из Трои восходит скорее к этрусским, а не италийским корням, однако невозможно отрицать, что и в народной памяти латинов сохранилось воспоминание об их переселении в страну аборигенов с востока, так что поэтическая история о беглецах из Трои, породнившихся с местным царем Латином, со временем была усвоена и самими латинами.

Присутствие в Италии иллирийцев, компактно проживавших на ее Адриатическом побережье, не ограничивалось только Адриатикой: одно из иллирийских племен или часть племени, проникшее через Апеннинские горы в Лаций, подверглась там ассимиляции, но воспоминание об иллирийских корнях могло находить опору и подкрепление в возведении царской династии к выходцам из Трои – дарданам, которые также были иллирийцами, при этом нельзя исключить и более точного соответствия легенды и истории правящего дома, то есть прибытия его основателя морем из разрушенного Илиона.

Как писала И. Л. Маяк, «культурное влияние на Лаций оказали и более поздние, конца II – начала I тыс. до н. э., иммигранты в Италию. В античной традиции они персонифицированы в образах популярных троянских героев – Энея, сына Анхиза и богини Венеры, и его спутников, будто бы спасших и принесших на Тирренское побережье троянские святыни (богов-покровителей пенатов и упавшее с неба изображение богини, палладий), основавших на новом месте культ богини очага – Весты и распространивших по Италии ритуальные воинские пляски. Реальность троянского присутствия в Лации выявляется из сопоставления археологических данных с ономастическими. Итальянские археологи зафиксировали в Лации иллирийские погребения в дубовых гробах. Имя Энея имеет параллель в иллиро-балканском районе. Все это прекрасно согласуется с сообщениями традиции о дарданском, т.е. иллирийском, происхождении Энея»²⁶⁷. Вытекающая из троянской версии происхождения Альбанских царей датировка основания города концом II тысячелетия до Р. Х. представляется вполне вероятной с учетом обстоятельств истории Лация.

На склонах Альбанских гор, кроме Альбы-Лонги, располагались также такие города, как Тускул, Арреций и Ланувий, на равнине между Альбанскими и Сабинскими горами сложились города-государства Пренест, Лабики, Номентана и неизменно враждебные Риму Габии, а также один из самых крупных городов – Лаций Тибурон. На морском берегу выросли города Лаврент, Анций и Лавиний. Что же касается Рима, то в самом начале его истории латинское поселение на его месте, которое должно было входить в Латинский союз, вступило в отношения синойкизма с проживавшими поблизости сабинами и этрусками, после чего принадлежность города к этому союзу должна была прекратиться.

Рим был заложен на левом берегу Тибра в 25 километрах от его устья. Вечный город вырос на семи холмах, но они по-разному выделялись в его ранней истории и в последующие времена. Всемирно известны холмы Палатин, Капитолий, Авентин, Целий, Эсквилин, Виминал и Квиринал. В ранней истории Рима Семихолмье, или, точнее, Семигорье (Septomontium) составляли Палатин, Цермал, представляющий собой вторую вершину позднейшего Палатина, Велия, а также составляющие ныне единый холм Эсквилин Фагутал-Карины, Циспий, Оппий и Субура. Эти холмы именовались в древности горами, отсюда и название «Семигорье», которому противопоставлялся холм Квиринал, жителей которого звали collini (холмляне) в отличие от горцев (montani), поселившихся на Палатине и затем на всем Семигорье. Впадины между холмами невелики, за исключением двух прибрежных долин Марсова поля (Campus Martius) и Фламиниевы поля.

Рим, по Варрону, был основан в 754 году до Р. Х., через двадцать с небольшим лет после первых Олимпийских игр, от которых сохранился список победителей. Эту дату, 776 год, историк Д. Грот и его последователи считали исходной точкой достоверной истории Эллады. Было бы соблазнительным из этого утверждения сделать вывод о синхронности начала греческой и римской цивилизаций. Лаций, на северной периферии которого основан Рим, стоял тогда на несравненно низшей стадии развития, чем архаическая Эллада, сопоставимый в этом отношении с героическим веком в истории Греции, или, лучше, с тем состоянием, в котором находились завоеватели до их переселения из Македонии и Эпира в Центральную Грецию и на Пелопоннес.

В исторической памяти римлян основание города окружено облаком легенд, за которыми только угадывается достоверная фактическая основа. Тит Ливий упоминает о том, что в незапамятные времена Палатинским холмом владел выходец из Аркадии Эвандр, ему историк усваивает введение ежегодного «волчьего» праздника – луперкалий, когда юноши, подражая волкам, бегали обнаженными в честь ликейского Пана, которого римляне отождествили с Инуем. По Ливию, само название холма Палатина восходит к аркадскому городу Палантею, имя которого носил сын Эвандра. Обнаруженные при раскопках в Риме фрагменты керамических изделий микенского типа, а также присутствие в латинской лексике слов из ахейского языка, каким он отразился в текстах линейного письма Б, свидетельствуют о существовании на берегах Нижнего Тибра поселений ахейцев, относящихся ко второй половине II тысячелетия до Р. Х. и предшествовавших проникновению в Италию этрусков. Более поздние времена уже не оставили следов пребывания ахейцев на берегах Тибра.

Основателем Рима издревле почитался Ромул, имя которого и носит Вечный город. Впрочем, есть и другая мифическая версия происхождения топонима, возводящая его к Роме – одной из троянских женщин, которые находились на корабле с Энеем. Истомленному трудной дорогой Энею, потерявшему в пути своего престарелого отца и жену Креусу, Рома предложила, после того как корабли пристали к берегу вблизи устья Тибра, сжечь их, чтобы прекратить мучительное скитание по морям. В «Истории» Ливия приведена полная генеалогия Ромула и его близнеца Рема, правда, с материнской стороны, потому что отцом этой двойни, как верили простодушные римляне, был сам Марс, или, как подозревал Тит Ливий, неизвестный насильник их матери весталки²⁶⁸. По материнской линии Ромул и Рем восходили к Энею и его сыну – основателю Альбы Асканию-Юлу, прямыми потомками которого почитала себя римская фамилия Юлиев. Асканию наследовал его сын Сильвий, затем царствовал его сын Эней Сильвий, от него родился Латин Сильвий, с правлением которого Ливий связывает выведение из Альбы новых поселений в Лации. Сильвии (лесные) стало с тех пор фамильным прозвищем царской династии Альбы. «От Латина родился Альба, от Альбы Атис, от Атиса Капис, от Каписа Капет, от Капета Тиберин, который, утонув при переправе через Альбулу, дал этой реке имя, вошедшее в общее употребление. Затем царем был Агриппа, сын Тиберина»²⁶⁹. От Агриппы родился Ромул, погибший от молнии, его сыном был Авентин, который, по словам Ливия, «был похоронен на холме, который ныне составляет часть города Рима, и передал этому холму свое имя. Потом царствовал Прокл. От него родились Нумитор и Амулий»²⁷⁰.

Отстранив от власти старшего брата, истребив его мужское потомство, а его дочь Рею Сильвию сделав весталкой, обреченной на вечное девство, в Альбе стал править Амулий. Когда же Рея родила близнецов, Амулий велел бросить младенцев в Тибр. Но река тогда разлилась, затопив берега стоячими водами, в которые и были опущены положенные в корзину братья. Вскоре вода схлынула, и близнецы остались на суше, не утонув. Услышав детский плач, к ним подошла волчица, прибежавшая на водопой. Она облизала младенцев и накормила их из своих сосцов. А вскоре детей нашел живший поблизости пастух царских стад Фавстул, передав их своей жене Ларенции на воспитание. Рассказывая эту историю, не чуждый скепсиса по отношению к древним легендам, Ливий замечает осторожно: «Иные считают, что Ларенция звалась среди пастухов “волчицей”, потому что отдавалась любому, – отсюда и рассказ о чудесном спасении»²⁷¹. Слово lupa и на современном итальянском языке обозначает не только волчицу, но и так называемую продажную женщину.

Достигнув юношеского возраста, братья, не пренебрегая пастушеским делом и уходом за скотом в хлеве, занимались также охотой. Затем, сколотив банду из подобных им бесстрашных юношей, они стали нападать на разбойников и, отнимая у них добычу, раздавать ее пастухам. Банда росла, в нее принимали всех, кто приходил к отважным близнецам, готовый разделить с ними опасности. Уже тогда это были, вероятно, выходцы из разных племен, обитавших по берегам Тибра, выдавленные из своих общин. Узнав о своем высоком происхождении и о виновнике их несчастий, Ромул и Рем с храбрым отрядом завладели Альбой, убили коварного Амулия и вернули власть своему деду Нумитору.

Но оставаться в Альбе они не пожелали и вместе с отрядом и теми юношами, которые примкнули к ним в самой Альбе, решили основать новое поселение там, где они выросли и возмужали. Переселение близнецов из Альбы на берег Тибра исторически вполне достоверно – существовал хорошо известный обычай разных италийских народов, который назывался «священной весной». Римские авторы объясняли его как замену массового детоубийства.

Перед основанием города братья, по Ливию, совершили ауспиции – обряд птицегадания, который был заимствован у этрусков. Этим обрядом должен был решиться вопрос о первенстве и власти одного из близнецов. Ромул местом наблюдения выбрал Палатинский холм, а Рем – Авентинский. Рем первым увидел полет шести коршунов, но вслед за тем с Авентинского холма Ромулу было явлено другое знамение – он увидел на небе вдвое большее число птиц. Между братьями и их разделившимися сторонниками сразу возник спор: что важнее – число коршунов или то обстоятельство, кто первым увидел полет птиц. Спор перешел в потасовку, и Рем получил смертельный удар.

Но есть и другая более распространенная версия гибели Рема. При основании города Ромул прибег к авгуральному обряду, так же заимствованному у этрусков. Он пропахал по границе города плугом с бронзовым лемехом борозду, приподнимая плуг в тех местах, где предполагалось устроить городские ворота. Эту борозду он провозгласил священной и неприкосновенной границей, вдоль которой предстояло воздвигнуть священную городскую стену. И, как рассказывает Ливий, опираясь на древнее предание, Рем в насмешку над братом перескочил через сакральную границу, за что был немедленно убит братом, воскликнувшим: «Так да погибнет всякий, кто перескочит через мои стены»²⁷². В этих словах, провозглашающих сакральную неприкосновенность городских стен, заключена квинтэссенция римского патриотизма, которым на протяжении веков вдохновлялись защитники города.

Рим основан на Палатинском холме. По этрусскому обычаю на Палатине был устроен священный символ города мундус – яма, в которую первые поселенцы клали запасы самых необходимых в домашнем хозяйстве вещей, туда же они бросали ком родной земли. На холме также было выстроено здание, где для богослужений, жертвоприношений и решения государственных дел собирались все курии – каждая у своего собственного очага. По религиозным представлениям римлян, заимствованным у этрусков, город, как и всякое другое священное место, templum, должен иметь квадратную форму. Первоначальный город и был Roma quadrata. Сакральная граница города, померий, пролегала у подножия Палатина, а городские укрепления располагались выше по склонам холма – местами это был вал, местами, где склоны круче, фортификация ограничивалась обтесыванием каменистых склонов, чтобы придать им еще большую крутизну. В ходе археологических исследований удалось с большой точностью установить расположение померия и первоначальных укреплений. На Палатинском холме открыты углубления в почве, относящиеся к VIII столетию до Р. Х., на которых ставились хижины первых римлян. Кроме этих следов жилых строений, так называемых fondi di capanna, материалом для реконструкции древних жилищ служат погребальные урны, представляющие собой модели хижин, – это были круглые или четвероугольные мазанки, сделанные из ивовых прутьев, покрытые глиняной штукатуркой, вокруг хижин прорывались канавки для стока дождевой воды. За пределами померия находилось кладбище, где погребали урны с пеплом покойников.

Первые поселенцы на Палатине не имели жен. Жители окрестных мест не отдавали за них своих дочерей, презирая их за безродность. И тогда, чтобы обеспечить для своих подданных продолжение рода и гарантировать основанному им городу будущее, Ромул прибег к коварному плану: он пригласил на праздник в честь Нептуна Конного жителей соседнего сабинского поселения на Квиринале вместе с их женами, сыновьями и дочерями. Во время праздничных игр римляне внезапно стали хватать девушек и тащить их в свои хижины. Родители и братья не смогли защитить сабинянок и бежали из Рима, проклиная насильников, поправших закон гостеприимства. Затем сабины отправились в поход, чтобы отомстить римлянам. В разгар сражения похищенные сабинянки, с распущенными волосами и в разодранных одеждах, бросились под копья сражавшихся воинов, умоляя их о примирении, и они сумели смягчить сердца воинов. Римляне и сабины из расположенного на Квиринале города Куреса заключили мир и объединились в единое государство (civitas), а царь Куреса Таций стал соправителем Ромула. Одна из версий наименования римлян квиритами связана с названием этого города.

Археологические материалы подтверждают факт синойкизма римлян латинского происхождения с сабинами. На Палатине останки покойников по латинскому обычаю подвергали кремации, а на Квиринале и примыкающих к нему холмах Эсквилине и Виминале тела умерших хоронили, как это было принято у умбро-сабелльских племен, в дубовых колодах.

В VIII столетии до Р. Х., на которое приходится правление Ромула, Рим вел победоносные войны с сабинским городом Цениной, с латинскими Фиденами и с другими близлежащими государствами. Жители побежденных городов были переселены в Рим, а их земли включены в государственную территорию Рима – ager Romanus. Особенно трудной и затяжной оказалась война с этрусскими Вейами, но и она закончилась победой Рима. Вейи уступили Риму часть своей территории Септемпаги и, самое главное, соляные варницы в устье Тибра. Так Рим стал самым сильным государством на границе между Этрурией и Лацием.

Римский народ (populus romanus) состоял из родов (gentes). По традиции, несомненно, условной, до объединения с сабинами насчитывали сто родов, а после объединения – двести. В число латинских родов вошли и позднейшие переселенцы из Альбы-Лонги, а также из некоторых других городов Лация. Известное из традиции число – триста родов – относится, вероятно, уже к тому времени, когда в результате воцарения в Риме этрусской династии в нем укрепились позиции выходцев из Этрурии и местных этрусков, и они составили еще сто родов. Имена (nomena) родов позволяют выявить среди них и такие, которые имели иллирийское или автохтонное, в частности лигурийское происхождение. Известны имена самых древних римских родов – Ромилия, Пинария, Потиция, Камилия, Галерия, Валерия, Фабия, Эмилия, Лемония, Поллия, Пупиния, Вольтиния, Менетия, Папирия, Сергия, Ветурия, Клавдия, Навция, Горация. Большинство древних родов угасло ранее эпохи Пунических войн. Причины этого могли быть разными: гибель на войне или пленение принадлежавших к роду мужчин, вымирание в результате голода или эпидемий, изгнание или добровольная эмиграция из Рима, наконец, в не столь катастрофических случаях – отсутствие мужского потомства у лиц, принадлежащих к роду. Во главе родов стояли старейшины, права которых вытекали из факта первородства, а также часто из иных обстоятельств, связанных с личными достоинствами и избранием. Как и латинские роды, римские, независимо от их этнического происхождения, также делились на большие семьи, или фамилии, со своими фамильными прозвищами, эти фамилии находились под властью pater familias, то есть отцов.

Всех, кто был включен в родовую структуру, то есть происходил от этих отцов, патеров, называли патрициями, в отличие от иных свободных, но не родовитых людей – плебеев, от pleo (наполнять). Такое название сословия, до известной степени аналогичного с греческими метеками или периэками, не могло появиться во времена Ромула, когда в Риме сложилась новая родовая структура, независимая или мало зависимая от принадлежности или непринадлежности к древним латинским и сабинским родам, и когда, очевидно, в эти новые роды оказались включенными все свободные римляне, ставшие основателями новых родов. Поэтому в первоначальном Риме известные из позднейшей истории плебеи не могли составлять большинства и наполнять город, как это сложилось два столетия спустя от основания Вечного города.

После того как большая семья в последующих поколениях разделялась на несколько таких семей со своими отдельными отцами, фамильное прозвище (cognomen), происходившее чаще всего из прозвища первого paterfamilias, которое отличалось от его личного имени (praenomen), оставалось у них общим, унаследованным у дальних предков, так что во времена республики cognomen обозначал уже не большую семью, а ветвь рода. Личные имена имели все римляне, кроме некоторых девушек, иногда именовавшихся по отцовскому прозвищу с добавлением порядкового номера по старшинству рождения: Ромилья Прима, Секунда, Терца. Количество мужских личных имен (praenomen) в Риме было ограничено и редко выходило за рамки двенадцати; ввиду этого имена удобно было записывать сокращенно, одной первой буквой. Подобная практика нашего времени менее адекватна ввиду многократно большего количества употребляемых ныне личных имен, так что в наше время, в отличие от древнеримского, инициалы не прочитываются однозначно. А в Риме буквой G всегда обозначали только Гая, сочетанием Gn – Гнея, инициалами D – Децимия, F – Флавия, L – Луция, M – Марка, N – Нумерия, P – Публия, Q – Квинта, R – Руфа, S – Секста и T – Тита. Гай Юлий Цезарь имел личное имя Гай, принадлежал к древнему римскому роду Юлиев и к той ветви его, происходившей от некогда единой большой семьи, которая именовалась Цезарями. В случае, если у разных выдающихся деятелей, принадлежавших к ветви одного и того же рода, совпадали номен, когномен и преномен, появлялась нужда в четвертом имени, прозвище. Так, из многих знаменитых Публиев Корнелиев Сципионов дополнительного прозвища не имел лишь первый из них по времени жизни – трибун 396–395 годов, а его потомки именовались уже – П. Корнелий Сципион Барбатус (Бородатый), диктатор 306 года, П. Корнелий Сципион Астина (Ослица), консул 221 года, П. Корнелий Сципион Африканский Старший, консул 205 и 194 годов до Р. Х., победитель Ганнибала, его брат П. Корнелий Сципион Азиатский, П. Корнелий Сципион Африканский Младший, сын Сципиона Африканского Старшего, завоеватель Карфагена, П. Корнелий Сципион Эмилиан Африканский Младший Нумантийский – разрушитель Карфагена.

Уже при Ромуле роды входили в трибы. Это слово обозначает племя, трибы соответствовали ранним греческим филам. Разделение римских граждан по трибам явилось, очевидно, следствием синойкизма: государственного объединения первых римлян, большинство которых имело латинское происхождение, с сабинами. Триба, в которую вошли латинские роды, получила название рамнов, явным образом связанное с именем Ромула и названием самого рода, а сабинские роды составили трибу тициев, в названии которой легко угадывается имя царя Тация. Формирование третьей трибы луцеров, которую связывают с этрусками, – Луцием звали в Риме первого римского царя этрусского происхождения, в свою очередь это имя явилось трансформацией титула этрусских царей лукумонов и относится, вероятно, к более позднему периоду, хотя, по Ливию, и она была образована уже Ромулом. Некоторые историки, в частности Л. Маяк, принимая версию Ливия об изначальном существовании этой трибы, считают, что при Ромуле она не была еще этрусской по своей этнической принадлежности и стала таковой лишь во времена Тарквиния Приска (Древнего): третья триба, пишет Л. Маяк, «включила в себя этрусков не ранее VII в. до н.э., когда они могли появиться в римской среде»²⁷³.

Но самый акт инавгурации Рима – проведение Ромулом борозды вдоль померия – столь очевидным образом обнаруживает свое этрусское происхождение, что предположение о том, что уже изначально в банде Ромула были носители этого влияния – знатоки этрусских ритуалов, – представляется неопровержимым. Число выходцев из Этрурии в Риме со временем росло, и при этрусских царях они смогли составить еще одну трибу. Если же исходить из гипотезы об изначальном существовании третьей трибы, которая только при Тарквинии Древнем стала этрусской по своей этнической принадлежности, то помимо затруднений, связанных с названием этой трибы, возникнет осложнение со счетом римских родов. При всей условности числового соотношения между трибами, куриями и родами (3, 30 и 300: 1 триба, 3 курии, 100 родов) подобная пропорция составляет характерную черту конструкции римского общества, а между тем сама И. Маяк насчитывает в первоначальном Риме лишь 200 родов, которым должны были соответствовать две трибы. Но если при Ромуле в Риме было приблизительно 200 родов, то третья триба луцеров с ее 100 новыми родами появилась позже и сразу как этрусская. Наиболее убедительной представляется такая версия: во времена Ромула безродные в Риме этруски усилились ко времени Тарквиния Древнего, само воцарение которого могло быть обеспечено их интригами, и при покровительстве Тарквиния они составили третью трибу, войдя в состав римского патрициата.

До недавних пор историки считали римские курии, которые, по Ливию, носили имена похищенных сабинянок, аналогом древних афинских фратрий, какими они были до реформы Клисфена – гентильными, то есть родовыми, объединениями по десять родов в каждом. Но в настоящее время в романистике утвердилось иное представление о характере курий. Это были союзы взрослых мужчин, обязанных с оружием в руках защищать Рим, и одновременно, ввиду тесной взаимосвязи власти и вооруженных сил, политическими образованиями: исконное значение слова populus (от popellere – опустошать) – войско, армия, так что populus romanus – это прежде всего римское войско, а потом уже и римский народ как политическая организация, которой принадлежит высшая власть. Народ (populus) выносил решения на собраниях – комициях, которые созывались по куриям, в комициях участвовали взрослые мужчины, принадлежащие к курии – военнообязанные и те, кто по старости уже не мог участвовать в боевых действиях. Курии составляли основу военной организации Рима. Боевые силы курии были примерно равными: каждая должна была в случае войны выставлять по одной центурии, то есть по 100 пехотинцев, или легионеров, состоявших под командованием сотника, или центуриона. Поскольку число боеспособных мужчин в каждом роде было не одинаковым, воинская повинность не разверстывалась поровну между родами, а только по куриям.

Всадников же выставляла целая триба – также по 100 воинов каждая. Всаднические центурии, каждая из которых разделялась на три турмы, носили поэтому названия триб: рамны, тиции и потом также луцеры. Таким образом, в царствование Ромула вооруженные силы Рима насчитывали 200 всадников и 2000 легионеров. Во времена этрусских царей конница в связи с образованием новой трибы выросла до 300 кавалеристов, а тяжелая пехота соответственно до 3000 легионеров. Математически строгая структура римской армии не могла опираться на столь же точно выверенные пропорции в соотношении между числами родов и курий. Родовая структура римского общества имела лишь приблизительное соответствие военной организации. «Количество родов внутри курий и трибы могло быть разным. Ведь для создания войска необходимо было иметь определенное число пехотинцев и кавалеристов, а не число поставляющих их социальных ячеек, тем более что одни роды могли быть более, а другие менее многочисленными»²⁷⁴. По выкладкам Т. Моммзена, свободное население первоначального Рима достигало десяти тысяч человек²⁷⁵. При этом он исходит из существования в нем сразу трех триб. Если же при Ромуле в Риме было только две трибы, то, вероятно, даже вместе с рабами, несомненно малочисленными, и иностранцами, перегринами, в нем проживало не более этого числа людей.

Власть в Риме принадлежала царю (rex) и сенату – совету старейшин. Цари командовали вооруженными силами, а также обладали жреческими, судебными и административными полномочиями. Их инсигниями были заимствованные у этрусков трон из слоновой кости, или курульное кресло, золотая корона, золотой перстень и скипетр, тога-пальмета, а также телохранители – ликторы, которые носили на плечах фасции, пучки розог с воткнутыми в них топорами – символами судебной власти. Царю принадлежало право совершать ауспиции – гадания по птицам, через которое опознавалось благоволение или неблаговоление богов к задуманному делу государственной важности. Хотя римская традиция связывает эти инсигнии и регалии с самим Ромулом, можно, однако, предполагать, что некоторые из них появились в Риме позже, вместе с выходцем из Этрурии Тарквинием Древним. Сенат, состоявший из родовых старейшин, число которых до объединения с сабинами достигало ста, в результате синойкизма удвоилось, а позже, с появлением третьей трибы, увеличилось до трехсот, выполнял функции государственного совета, вроде боярской думы при русских князьях. Важнейшие вопросы государственной жизни выносились на народное собрание, которое, однако, проводилось сепаратно, по куриатным комициям. Возможно, что когда число римских граждан было еще невелико, комиции могли созываться по трибам, среди исконных римлян, или рамнов, и отдельно у сабинов, или луцеров. Комиции избирали царей.

Двоецарствие в Риме продолжалось несколько лет, до гибели Тация в латинском городе Лаврентии, куда он явился для совершения жертвоприношений, и там был убит в отмщение за оскорбление лаврентийских послов их родственниками. Смерть Тация, как пишет Ливий, не послужила поводом для войны Рима с Лаврентием и не особенно огорчила Ромула, вновь ставшего единодержавцем. В 717 году до Р. Х. умер и сам основатель Рима. У Ливия есть две версии его кончины: по одной из них, мифологической, достигнув маститой старости, Ромул вознесся на небо во время бури, а по другой, представляющейся историку более достоверной, – царь был тайно растерзан родовыми старейшинами, недовольными тем, что он самовластно распоряжался земельными владениями Рима (ager publicus), учредил царский суд, отняв судебную власть у сената и народа, и для исполнения смертных приговоров, а также в целях личной безопасности набрал по куриям отряд из трехсот целеров, или телохранителей. По Ливию, организовавшие убийство царя сенаторы объявили народу о его вознесении на небо. Посмертно Ромул был обожествлен.

Большая часть историков считает личность Ромула мифической: скепсис относительно историчности позднейших римских царей, почти всеобщий в исторической науке XIX века, был опровергнут археологическими находками XX столетия; историчность Ромула до сих пор не была подтверждена столь же неотразимым образом, но это обстоятельство не оправдывает необоснованного доверия к традиции. Ничего неправдоподобного в жизни Ромула, известной из поздних, но опирающихся на древние анналы римских историков, кроме его вознесения на небо, нет, даже его спасение от потопления в Тибре, может быть, и вымышленное, не может считаться непременно фантастическим; несравненно более удивительна история их спасения волчьим милосердием, хотя на поверку не всегда подобные случаи оказывались всего лишь досужими выдумками. Предположения о том, что в действительности Римом в VIII веке правил не один Ромул, а несколько царей с таким именем, соотносящимся с названием и города, и одной из его триб, не содержит в себе ничего невозможного, но для подобных гипотез, как кажется, нет необходимых причин, поскольку править Римом в течение 37 лет, с 753 по 717 год, мог и один царь, тем более что основание города приходится на его юный возраст. Ромул, вероятно, был все-таки исторической личностью, но он стал для Рима мифом – эпонимом римского правителя, царя, императора.

После смерти Ромула власть оказалась в руках сената, который в течение года медлил с избранием преемника основателя города, вызвав этим недовольство в народе, резонно посчитавшего, что «сто господ заместили одного»²⁷⁶, пока, наконец, один из сенаторов со званием интеррекса, церемониально заменявший царя в период междуцарствия (interregnum), не созвал комиции для избрания нового монарха, кандидатура которого была предварительно предложена сенатом. Подобный порядок соблюдался и впоследствии при выборах царей. Царем стал сабинянин Нума Помпилий из города Куреса. В наше время историки склонны к признанию историчности Нумы. С его происхождением связана некоторая загадка – в позднейшие времена известный в Риме род Помпилиев принадлежал к плебейским, а не патрицианским, как подобало бы сородичам царя. Но плебейские роды нередко происходили из клиентов, которым усваивался nomen патрона, а большая часть древних патрицианских родов в разное время угасла. Традиция усваивала Нуме ученичество у греческого мудреца Пифагора, но уже древние писатели обнаружили тут очевидный анахронизм – Пифагор жил много позже Нумы.

Царствование Нумы началось с инавгурации – обряда, который, по описанию Ливия, заключался в том, что «авгур, с покрытою головой, сел по левую его руку, держа в правой руке кривую палку без единого сучка, которую называют жезлом. Помолившись к богам и взяв для наблюдения город с окрестностью, он разграничил участки от востока к западу, южная сторона, сказал он, пусть будет правой, северная – левой, напротив себя, далеко, насколько хватало глаза, он мысленно наметил знак. Затем, переложив жезл в левую руку, а правую возложив на голову Нумы, он помолился так: “Отец Юпитер, если боги велят, чтобы этот Нума Помпилий, чью голову я держу, был царем в Риме, яви надежные знаменья в пределах, что я очертил”. Тут он описал словесно те предзнаменованья, какие хотел получить. И они были ниспосланы, и Нума сошел с места уже царем»²⁷⁷. В чем заключались эти знамения, Ливий не сообщает.

По емкой характеристике того же историка, «Нума решил город, основанный силой оружия, основать заново на праве, законах, обычаях». Миролюбивый правитель, он распустил отряд царских телохранителей – целеров – и главное внимание уделял не укреплению войска, а благоустроению города, законодательству и в особенности религиозным реформам. Нума учредил коллегию из пяти понтификов, которую сам и возглавил. Не выполняя жреческих функций, понтифики контролировали служение жрецов, или фламинов, Юпитера, Марса и Квирина. Он также основал коллегию салиев, которые должны были в установленные дни «с песнопениями проходить по городу в торжественной пляске на три счета». Здание, в котором собиралась коллегия скакунов, салиев, было выстроено на Капитолии. В этом здании хранились щиты, которые считались принадлежащими самому Марсу.

Еще до воцарения Нумы в Риме существовали куриальные очаги, посвященные Весте, а новый царь воздвиг в честь богини домашнего очага и огня Весты храм на форуме, руины которого обнаружены археологами, и установил служение весталок – девственниц из знатных семей, которые должны были поддерживать неугасимый огонь в очаге богини. Он воздвиг храм в честь одного из самых своеобразных римских богов – Януса. Нума установил также празднование, посвященное богине Фидес (Верности). При нем было совершено обожествление Ромула, отождествленного с сабинским богом Квирином, коллегия понтификов реформировала календарь, согласовав в нем солнечный и лунный циклы. Нума установил точные границы владений Рима и в связи с этим ввел празднество в честь бога границ Термина, имя которого в наше время носит главный вокзал Вечного города, он также учредил ремесленные коллегии и ввел специально выделенные торговые дни – нундины.

Царствование Нумы продолжалось 43 года, с 716 по 673 год, и умер он в глубокой старости. В народной памяти он остался воплощением благочестия и правительственной мудрости. Ж. Дюмезиль, скептически относившийся к исторической достоверности первых царей Рима, усматривал в них порождения мифологизирующего сознания. «Ромул, – писал он, – воплощенное властолюбие, и его действия, все без исключения, направлены к тому, чтобы установить абсолютную власть... Нума – поистине мудрец, греческими преданиями расцвеченный в философа, римской традицией – в vir gravis. Он лишен страсти, даже тех благородных, уважаемых варварами страстей, как насилие и корыстолюбие... Его мягкость и справедливость таковы, что он внушает (подданным) безграничную любовь. Смерть его – национальное горе, и сенаторы несут ложе с его телом на своих плечах. Ромул и Нума, – продолжает Ж. Дюмезиль, – открыли каждый один из двух путей религии: Ромул основал auspicia, а Нума – sacra»²⁷⁸.

Современный французский ученый Лорен Реверсо, развивая идеи Ж. Дюмезиля и сопоставляя вслед за ним образы первых царей Рима, какими они запечатлелись в традиции, находит, что один из них, Ромул, предстает как архетип героической религиозности – с этим связана и его чудесная молодость, сакральное основание им Рима, его апофеоз – вознесение на небо; а другой – Нума – как архетип священнической религиозности, как учредитель культов богам, как почитатель богини Верности и самой этой добродетели, на которой зиждется стабильный порядок в государственной и частной жизни.

Преемником Нумы был избран царь латинского происхождения Тулл Гостилий, который «воинственностью превосходил даже Ромула»²⁷⁹. Его реформа, относящаяся к религиозной жизни Рима, также связана с войной: он завершил формирование коллегии фециалов – жрецов, которые совершали обряд объявления войны. Тулл воевал с Альбой-Лонгой – исторической родиной римлян латинского происхождения, каким он был сам, в отличие от сабинянина Нумы. Поводом к войне послужили взаимные приграничные грабежи альбанцев и римлян. Когда две враждебные армии уже выстроились в поле вблизи Рима, Тулл и альбанский царь Гай Клуилий, чтобы избежать братоубийственной бойни и не подвергнуться после поражения одного из государств нападению со стороны могущественных этрусков, договорились решить спор не сражением армий, а поединком трех братьев с одной стороны и трех – с другой: Горациев и Куриациев, которые к тому же были между собой кузенами, потому что их матери приходились друг другу родными сестрами. В народной памяти не сохранилось точного представления о том, кто, Горации или Куриации, бились за Рим, но большинство историков, в том числе Ливий, считали, что Горации сражались за Рим, а Куриации – за Альбу. Двое Горациев пали, а все три Куриация были ранены, и тогда оставшийся в живых Гораций поодиночке одного за другим добил своих двоюродных братьев. Когда победитель возвращался в Рим, неся доспехи трех убитых братьев, его сестра, которая была просватана за одного из Куриациев, горько заплакала, увидев на плечах брата вытканный ею самою плащ жениха. В гневе на то, что сестра не разделяет народного ликования и оплакивает не братьев, павших от рук Куриациев, а своего жениха, победитель нанес ей смертельный удар. Убийцу привели на суд к царю, а тот назначил для разбирательства двух судей – дуумвиров, которые вынесли смертный приговор; но отец осужденного на казнь, по совету царя, апеллировал к народу, и народ, которому принадлежала высшая судебная власть, оправдал виновного в убийстве сестры, повелев отцу совершить очистительные жертвоприношения на общественный счет; сам же убийца должен был с покрытой головой пройти под перекинутым через улицу брусом как под ярмом.

По условиям договора, заключенного перед поединком, Альба-Лонга признала верховенство Рима и свою зависимость от него. Усиление Рима побудило этрусков из Вей и граждан римского поселения Фидены заключить союз против Рима. По приказанию Тулла Альба-Лонга должна была направить свое войско для совместной войны против этрусков и предателей фиденцев. В Альбе правил тогда диктатор Меттий Фуфетий, принадлежавший к партии тех альбанцев, которые хотели освободиться от унизительной зависимости от своей колонии – Рима. Поэтому, приблизившись к месту сражения между римлянами и этрусками, войско Меттия так до конца битвы и не вступило в нее. Рим победил соединенные силы противника, после чего Меттий поздравил победителя. На рассвете следующего дня Тулл созвал общую сходку римского и альбанского войск, и на этой сходке обвинил Меттия в измене, приказав вооруженным центурионам схватить его. Альбанцы не дерзнули защищать своего диктатора, и он был предан мучительной казни: его тело привязали к двум колесницам, и кони, запряженные в эти колесницы, были пущены в противоположные стороны – Меттий был разорван надвое. Приговоривший его к казни Тулл так прокомментировал свой приговор: «Совсем недавно ты раздваивался душою между римлянами и фиденянами, теперь раздвоишься телом»²⁸⁰. Описывая казнь диктатора, Ливий заметил: «Все отвели глаза от гнусного зрелища. В первый раз и в последний воспользовались римляне этим способом казни, мало согласным с законами человечности»²⁸¹. Согласным с законами человечности в Риме считали казнить преступников отсечением головы или сбрасыванием с Тарпейской скалы Капитолия.

Всех жителей Альбы после этого принудительно переселили в Рим, распределив их по куриям, а их родной город был разрушен. Для поселения удвоившегося числа римских граждан в городскую черту был включен Целийский холм, где для его скорейшей застройки царь велел построить свой дворец. Ввиду умножения в Риме годных к несению воинской службы мужчин была усилена тяжеловооруженная пехота и составлено десять новых турм, в каждой из которых было по тридцать всадников. Старшие ветви альбанских родов – Юлии, Сервилии, Квинтилии, Гегании, Куриации и Клелии – были включены царем в число патрицианских родов, а их старейшины введены в сенат. Удвоив военную мощь Рима, Тулл успешно воевал с сабинами. Смерть постигла царя в его новой резиденции. Пораженный молнией, он погиб в охваченном пожаром и дотла сгоревшем дворце, процарствовав 32 года – с 673 по 641 год.

Власть вновь на время перешла к сенату, который назначил для проведения выборов царя-интеррекса. Комиции избрали царем Анка Марция, внука Нумы Помпилия по матери; прозвище Анк, или ancus, что значит «кривой», он получил потому, что у него были покалечены локоть или нога. Как и его предшественник, Анк на протяжении всего своего правления воевал с противниками: сабинами, фалисками и латинами. Дважды при нем Рим воевал с южно-латинским городом Политорием, в конце концов этот город был разрушен, а его жители переведены в Рим, где им отвели для заселения Авентинский холм. «Появление в Риме разных групп латинян находит отражение в латинском языке: некоторые слова в нем существуют в двух вариантах с чередованием гласных корня «о» и «а», что характерно соответственно для языка северной и южной частей Лация»²⁸². Подобно гражданам ранее разрушенной Альбы, политоряне были включены в римские трибы и курии, и таким образом составили часть патрициата. Анк Марций дважды воевал с Фиденами, впервые разгромленными при царе Тулле.

Он вел войны и с другими латинскими городами: Фиканой, Телленами и Медуллией; эти города, потерпев поражение, также были сожжены и уничтожены, но в отличие от граждан Политория их жителей, переведенных в Рим и поселенных на Авентине и в долине Мурции, которая соединяла Палатин с Авентином, не включили в трибы и курии, и таким образом они составили значительную часть римского плебса, гражданские права которого были ограниченными. Плебейские роды существовали как частноправовой институт и не входили тогда в число публичноправовых патрицианских родов, представленных в трибах и куриатных коммициях, и в этом смысле плебеи считались безродными людьми.

В связи с переселением в Рим жителей разрушенных латинских городов городская черта была при Анке расширена. В нее включили Авентин и Яникульский холм на правом берегу Тибра, который ранее контролировался этрусками. Анк Марций построил мост через Тибр, соединивший Рим с Яникулом – знаменитый Pons Sublicius, который покоился на деревянных сваях и легко демонтировался, когда при военной опасности со стороны этрусков надо было прервать связь с правым берегом. Умножение числа римских жителей, среди которых многие не смогли устроиться на новом для них месте, привело к росту преступности.

В связи с этим Анк велел выстроить на склоне Капитолийского холма тюрьму. Для укрепления Рима между Авентинским холмом и Целием был вырыт ров. Одним из важнейших дел Анка Марция стало основание в устье Тибра, где при этрусках были устроены соляные варницы – салинии портового города Остии, через который Рим получил выход в большой мир Средиземноморья. Кроме того, из Остии через Рим шла соляная дорога via Salaria в Умбрию и в область сабинов, что укрепляло торговые связи Рима с территорией Центральной Италии.

Анк Марций, правивший с 641 года, скончался в 616 году до Р. Х.

На царский престол, или в курульное кресло, воссел чужеземец, выходец из враждебной Риму Этрурии – преемником Анка стал его ближайший советник по имени Луций Тарквиний, по-этрусски Тархун – прозвище совпадает с названием города, из которого он прибыл в Рим. Его латинское имя Луций выводят из «лукумона», титула этрусских царей. Поскольку царем Тарквиний стал в Риме, само это прозвище «лукумон» было присвоено ему, вероятно, уже в Риме его этрусским окружением, когда он там занял царский престол. По преданию, изложенному Ливием, новый правитель был сыном Демарата, выходца из Коринфа, и знатной этрусской дамы, а женат был на дочери этрусского аристократа Танорсея Танаквиль. Имя ее отца обнаружено при раскопках тарквинийской гробницы «Камеры мертвеца», украшенной фреской, изображающей тело усопшего пожилого человека на погребальных носилках, над которым склонилась юная красавица. Над головой девушки написано по-этрусски «Тануэил», а над останками – «Танорсей». В этой же гробнице найден саркофаг, на архитраве которого сделана надпись, расшифрованная этрускологом Д. Деннисом как «Здесь находится могила Танакил»²⁸³. Изображенную на фреске девушку, впоследствии здесь же и погребенную, Деннис отождествляет с хорошо известной из римской традиции супругой Тарквиния. Наполовину чужестранец по своему происхождению, Тарквиний неуютно чувствовал себя на своей родине, и его честолюбивая жена могла посоветовать мужу поискать успеха на чужбине, за пределами Этрурии.

По Ливию, Тарквиний и Танаквиль появились на Яникульском холме, незадолго до этого включенном Анком Марцием в состав Рима, в бронзовой повозке, запряженной прекрасными вороными жеребцами. «В этот момент... с неба камнем упал орел, сорвал с головы» Тарквиния «высокую остроконечную шапку и быстро взмыл в небо, унеся в когтях свою добычу. Затем птица описала над головами изумленных зрителей два широких круга и, вновь опустившись, возвратила шапку владельцу»²⁸⁴. Танаквиль, известная своими обширными познаниями в «этрусской дисциплине» – науке гаданий, истолковала это удивительное происшествие как знамение, предсказывающее мужу блестящую карьеру. Пришельцы поселились на Палатине и вскоре удостоились приема у царя. Пораженный умом и ученостью своих гостей, он предоставил им апартаменты во дворце и поручил Тарквинию воспитание и обучение двух своих сыновей. Затем Анк шаг за шагом возвышал чужестранца, удостаивая его высокими отличиями, и в конце концов тот стал его ближайшим советником в делах государственного правления.

Танаквиль, живя во дворце, родила сына и дочь. Когда Анк состарился и приблизился к могильной черте, Тарквиний отослал царских сыновей из Рима на длительную охоту и в день смерти Анка собрал перед дворцом народ, который, по традиции, избирал нового царя. После кончины Анка Тарквиний выступил с речью перед толпой, сказав, что покойный царь выбрал его своим преемником и что народ должен лишь подтвердить правильность этого выбора, потому что и без царского титула он давно уже правит государством; и народ своим волеизъявлением вручил верховную власть мудрому и опытному чужестранцу. Вернувшиеся во дворец сыновья покойного царя сочли нового правителя, который по завещанию Анка стал их опекуном, узурпатором, и поскольку они плохо скрывали свои чувства к Тарквинию, им пришлось отправиться в изгнание. Интронизация Тарквиния была совершена по этрусскому обряду. Его инсигниями стали золотая корона, золотой перстень, тога-пальмета, пурпурная мантия, скипетр, украшенный головой орла, и трон из слоновой кости, или курульное кресло. Царскую особу охраняли по этрусскому обычаю двенадцать ликторов, число которых в Этрурии соответствовало количеству государств, составлявших конфедерацию, на левом плече ликторы держали фасции – пучок березовых прутьев, перевязанных красным ремнем, в который был засунут обоюдоострый топор.

При Тарквинии в сенат были введены сто новых лиц, которые раньше не принадлежали к патрицианским родам. Есть все основания предполагать, что новыми сенаторами стали этруски – как потомки первых поселенцев Рима, так и тех, кто перебрался в Рим, пользуясь покровительством Тарквиния. Именно тогда была образована третья римская триба луцеров, названная так в честь Луция Тарквиния с ее десятью новыми куриями и с всаднической центурией, хотя Ливий относит время ее учреждения к царствованию самого Ромула. Новые сенаторы, представлявшие эту трибу, заняли высшую ступень римской знати ввиду своих земляческих отношений с царем. Поручив своим соплеменникам эксплуатацию соляных варниц Остии, расположенных на земле, отнятой у этрусских Вей, Тарквиний предоставил им средство для быстрого обогащения. Новые сенаторы и патриции из трибы луцеров назначались царем на ключевые государственные должности. При Тарквинии в Риме широко распространилось знание этрусского языка.

Лицеприятие царя по отношению к выходцам из Этрурии, вероятно, не особенно раздражало рамнов и тациев, потому что у них на глазах росло благополучие и благоустройство города. Территория между Палатином и Эсквилином до Тарквиния представляла собой заболоченную низину, а городское кладбище располагалось у самой кромки болота. В результате правильно проведенных дренажных работ – отвода болотных вод в Тибр, осуществленных под руководством приглашенных из Этрурии специалистов, болото было осушено и вымощено булыжником, следы которого обнаружены в ходе недавних раскопок. На месте болота были выстроены портики и поставлены торговые лавки, а со временем вырос великолепный форум. Главные улицы города также были вымощены. До Тарквиния Рим только своими размерами отличался от деревенского поселения, являясь скоплением обмазанных глиной тростниковых хижин, а в его царствование он стал похож на современные ему благоустроенные этрусские города, застроенные кирпичными домами. На Капитолийском холме Тарквиний начал строительство храма в честь Тина, которого римляне почитали под именем Юпитера; между Авентином и Палатином была выровнена площадка, и ее оборудовали для скачек на колесницах и кулачных боев. Бойцов приглашали из Этрурии. Впоследствии это место назвали Большим цирком.

При Тарквинии произошел глубокий переворот в торговом деле. Были введены в употребление мелкие медные монеты, заменившие массивные медные слитки, из-за неудобства пользования которыми при обмене товарами часто прибегали к примитивному бартеру. Рост масштабов торговых сделок, облагаемых пошлинами, существенно пополнил государственную казну.

К эпохе Тарквиния традиция относит значительное событие в религиозной жизни Рима: в царский дворец пришла старуха из Кум – греческого города, расположенного на юге Апеннин. Старуха предложила купить у нее двенадцать книг, содержащих сведения о будущем Рима, иными словами, это были своего рода гадательные книги. Царь не захотел платить непомерно высокую цену, которая была запрошена старухой, и велел прогнать ее. Некоторое время спустя она снова предложила царю купить у нее за ту же цену теперь не все двенадцать, а только девять книг, потому что три книги она к тому времени уже уничтожила. И снова сделка не состоялась. Затем до царя дошел слух, что старуха из Кум уничтожила еще три книги, а оставшиеся решила продать его врагам. Сердце этруска, воспитанного в стране, где гадания почитались величайшим искусством и высшей наукой, дрогнуло, и он велел купить у старухи шесть уцелевших книг, заплатив за них цену, которая была запрошена вначале за все двенадцать. Эти книги были названы в Риме «Сивиллиными» и хранились как драгоценное достояние, как святыня. К ним обращались в особенно опасные для существования города моменты. Через эти книги Рим заимствовал у греков почитание Аполлона как бога мантики – гаданий.

Несмотря на свое этрусское происхождение, Тарквиний с успехом продолжил затяжное вооруженное противостояние с Вейами. Главным предметом распри и причиной нескончаемых войн было устье Тибра с его соляными копями. Тарквинию удалось расширить римский плацдарм на берегу Тирренского моря и дальше оттеснить Вейи от соляных варниц, обеспечив процветание незадолго до этого основанной портовой Остии и существенное пополнение казны. Царь оценил выгоду от торговли с греческими городами Южной Италии, но торговые пути с югом Апеннин были затруднены тем, что они проходили через владения независимых от Рима латинских государств – на руинах ранее разрушенной Альбы вырос новый латинский город с тем же названием, вступивший в противостояние с Римом. В результате ряда успешных войн с Альбой, которая Тарквинием была окончательно стерта с лица земли, и другими латинскими государствами торговля с югом стала более безопасной. После победы над Альбой-Лонгой сенат провозгласил Тарквиния триумфатором; и – это был первый триумф удачливого полководца в Риме – царь проследовал по улицам города в роскошных одеждах, восседая на боевой колеснице в сопровождении воинских центурий. Успехом завершились и войны Тарквиния с сабинами. Последним из противников Рима в сабинской земле пал город Коллаций, куда царь направил после его захвата гарнизон под началом своего племянника Эгерия.

Тарквиний дожил до глубокой старости, процарствовав 38 лет, но жизнь его оборвалась насильственной смертью в 578 году до Р. Х. Он пал жертвой покушения. Заговорщиками были устраненные от власти сыновья Анка Марция. Для осуществления преступного умысла они наняли двух отчаянных пастухов, которые явились в прихожую дворца, куда доступ был открыт для всех просителей, и там затеяли притворную свару – вокруг них столпилась царская прислуга. Гвалт спорящих донесся до слуха Тарквиния, и тот захотел разобраться в происходящем. Оба пастуха были приглашены в царские покои, и во время рассказа одного из них о мнимом предмете распри другой достал спрятанный топорик и ударом по голове нанес смертельную рану Тарквинию. Ликторы схватили убийц, попытавшихся скрыться в суматохе.

Вскоре царь скончался, но о его смерти народу сообщили не сразу. Из окон дворца народу объявили, что царь заболел и временно, пока он не выздоровеет вполне, управление государством будет осуществлять Сервий Туллий. Затем народу сообщили, что царь ранен, но не смертельно, и только когда Сервий крепко взял в руки бразды правления, римский народ узнал правду о гибели Тарквиния. Сервий был первым римским царем, который взошел на престол без народного избрания. В наследники престола он был намечен уже ранее, и поэтому сразу после кончины Тарквиния он, по указанию царской вдовы Танаквиль, при запертых воротах дворца, воссел на курульное кресло.

Ребенком Сервий, согласно традиции, содержался во дворце как раб. Само имя его, родственное со словом servus (лат. «раб»), указывает на его рабское происхождение. Матерью Сервия была некая Окресия – такое имя часто встречалось у этрусков. При этом, по одной версии, она была дочерью царя города Корникулума, убитого в сражении с Тарквинием, и взята в плен, а по другой – рабыней из Альбы-Лонги, царь которой прислал ее в Рим в подарок Тарквинию. Тит Ливий рассказывает предание о том, как уже в детстве внезапно резко изменилась участь Сервия: однажды «на глазах многих. пылала голова спящего мальчика по имени Сервий Туллий. Многоголосый крик, вызванный столь изумительным зрелищем, привлек и царя с царицей... Вскоре вместе со сном исчезло и пламя. Тогда, отведя мужа в сторону, Танаквиль говорит: “Видишь этого мальчика, которому мы даем столь низкое воспитание? Можно догадаться, что когда-нибудь, в неверных обстоятельствах, он будет нашим светочем, оплотом униженного царского дома. Давай же того, кто послужит к великой славе и государства, и нашей, вскормим со всею заботливостью, на какую способны”»²⁸⁵. И этот на первый взгляд странный совет был безоговорочно принят Тарквинием – с тех пор Сервий воспитывался как царский сын и наследник престола, а возмужав, стал участвовать в делах государственного правления.

За этим поразительным рассказом, несомненно, стоит какая-то тайна, разгадать которую до конца едва ли возможно, но на загадку чудесного возвышения Сервия некоторый свет проливают недавние археологические находки. В Лионе была найдена бронзовая табличка, содержащая речь императора Клавдия, автора утраченного труда по истории этрусков. И в этом тексте сказано, что Сервий Туллий – это псевдоним этруска Мастарны, который был сподвижником предводителя этрусского отряда Целия Вибенны, воевавшего против римлян. Между тем в этрусском городе Вульчи археологами открыта гробница, получившая название «Франсуа». На одной из фресок, украшающих ее стены и посвященных войне этрусков с римлянами, изображен поверженный наземь старик, и над ним написано по-этрусски имя «Гневе Тахумиес Румах», что прочитывается как «Гней Тарквиний Римлянин». Один из этрусков представлен на фреске также упавшим на землю, а другой – защищающим его. Упавший обозначен в надписи как Целий, а защищающий назван именем Макстрна, в латинском произношении Мастарна. По сообщению Дионисия Галикарнасского, восстание против Рима в Вульчи вспыхнуло в первый год правления Сервия Туллия. Соплеменников поддержали Вейи, Тарквинии и Черветери, война продолжалась двадцать лет и закончилась победой Рима над соединенными вооруженными силами Этрурии. Из совокупности этих разрозненных следов, оставшихся от загадочного воцарения в Риме Сервия Туллия, гипотетически можно сделать вывод, радикально расходящийся с той официальной версией, которую воспроизвел Ливий: в действительности Тарквиний Древний мог пасть жертвой не сыновей Анка Марция, а Мастарны, который в Риме был назван Сервием; тень подозрения в прикосновенности к гибели царя падает и на царицу Танаквиль, происходившую из знатного этрусского рода. Таким образом, за воцарением Сервия, возможно, стоит усиление господства этрусского элемента в Риме.

Сервий Туллий вошел в историю как реформатор, осуществивший преобразования, подобные тем, которые в Афинах провел его старший современник Солон. Он отодвинул на задний план сословное деление римского общества на родовитых патрициев и безродных плебеев, введя новый принцип его организации, основанный на имущественном цензе. Поскольку в основе прежней иерархии стояла принадлежность или непринадлежность к потомкам исконных римлян – поселенцев Палатинского и Квиринальского холмов, так что новые патриции, луцеры, вероятно, третировались старинными патрициями как выскочки, на ум правителю могла прийти идея глубокой трансформации римского общества, поставившей разбогатевших при Тарквинии и лучше образованных выходцев из Этрурии на высшую ступень социальной иерархии в Риме, в римских этрусках – луцерах – он видел самую надежную опору своего трона.

Реформа заключалась в том, что все свободные римляне – и патриции, и плебеи – были разделены на пять разрядов, принадлежность к которым определялась состоянием. Согласно традиции, оно измерялось в деньгах. К первому разряду были отнесены римляне, имущество которых стоило больше 100 тысяч ассов, ко второму – более 75, к третьему – 50, к четвертому – 25 и к пятому – более 11,5 тысяч. Бедняки, имущество которых оценивалось ниже этого предела, освобождались от воинской повинности, их называли пролетариями, потому что их единственным достоянием были потомки – proles. Воинская повинность граждан зависела от принадлежности их к тому или иному разряду. Первый разряд был обязан поставлять, помимо прежних шести всаднических центурий – по две от каждой трибы, двенадцать новых, набиравшихся, вероятно, из числа состоятельных плебеев, а также 80 центурий тяжеловооруженной пехоты, сражавшихся железными мечами, копьями и защищенных бронзовыми шлемами, поножами, панцирями и круглыми щитами. Второй разряд выставлял 20 центурий тяжеловооруженных легионеров, отличавшихся от перворазрядной пехоты тем, что вместо круглого они носили удлиненный щит. Третий и четвертый разряды выставляли также по 20, а пятый – 30 центурий. Вооружение каждого следующего по цензу разряда было более легким и дешевым. В основу разделения на разряды полагался имущественный ценз потому, что экипировка обеспечивалась в те времена за счет самих воинов. К этим боевым центуриям добавлялись четыре центурии музыкантов и ремесленников, в обязанности которых входила починка воинского снаряжения во время походов и вообще всяких военных действий. Ремесленников и военных музыкантов, равно как и запасных, которые отправлялись в поход безоружными и должны были замещать в бою погибших и раненых, подбирая их оружие, рекрутировали из числа перегринов, не имевших гражданских прав.

Военнообязанные римляне от 18 до 46 лет участвовали в походах, а пожилые мужчины до 60 лет, оставаясь дома во время войны, охраняли городские стены и при нужде защищали их. В поход отправлялся удвоенный легион, это была, по словам Т. Моммзена, «фаланга, построенная и вооруженная совершенно по старинному дорийскому образцу и состоявшая из 6 тысяч человек; при 6 рядах в глубину ее фронт составлялся из тысячи тяжеловооруженых воинов, сверх того при ней находились 2400 легковооруженных пехотинцев (velites). Таким образом, в ее состав входили 84 центурии, или 8400 человек, в числе которых было 6 тысяч гоплитов, т. е. 4000 воинов первого разряда и по 1 тысяче людей второго и третьего разрядов и сверх того 2400 человек легкой пехоты, из которых 1 тысяча человек принадлежала к четвертому разряду, а 1400 – к пятому. К этому следует прибавить конницу, состоявшую из 1800 всадников, но только одна ее треть обыкновенно присоединялась к выступавшей в поход армии»²⁸⁶.

При Сервии Туллии вооруженные силы Рима насчитывали вместе с ремесленниками и музыкантами 192 центурии, или около 20 тысяч воинов, что позволяет оценить численность населения Римского государства, с учетом женщин, детей, стариков, невоеннообязанных пролетариев, перегринов и рабов – приблизительно в 100 тысяч человек. Такой оценке, по видимости, противоречит сообщение Ливия о том, что всеобщая перепись, произведенная при Сервии, завершилась воинским смотром на Марсовом поле, и тогда было переписано 80 тысяч граждан, способных носить оружие. Годных к воинской службе, как видно из предыдущих выкладок, в действительности было в четыре раза меньше, но можно предположить, что в это число Фабием и вслед за ним Ливием было включено, помимо военнообязанных, всё вообще население, принадлежавшее к семьям римских граждан – вместе со стариками старше 60 лет, женщинами и детьми. А в ту пору еще немногочисленные перегрины и рабы в совокупности могли насчитывать еще 20 тысяч человек. Таким образом, за 200 лет, прошедших со времени Ромула, население Рима увеличилось в 10 раз, и это было следствием не только его естественного роста, но, главным образом, расширения территории государства, поглощения поселений латинов, часть которых переселилась в Рим, вроде жителей разрушенной Альбы-Лонги, а часть, приобретя плебейское римское гражданство, продолжала жить в своих прежних городках и деревнях. В сельской местности селились, конечно, и исконные римские патриции, причем более состоятельные из них могли проводить жизнь зимой в Риме, а летом – в сельской местности, в своих усадьбах.

При Сервии центурии стали органом политической организации Рима, что фактически обозначало наделение плебеев политическими правами. Помимо патрицианских куриальных комиций стали созываться также центуриатные, вскоре они приобрели решающее значение, поскольку власть в Риме принадлежала вооруженному народу во главе с его вождем – рексом, царем, но в комициях участвовали и пожилые лица, освобожденные по возрасту от воинской повинности, и к их мнениям прислушивались с особым вниманием. Невоеннообязанные пролетарии, поскольку они также были гражданами Рима, не лишались политических прав; все вместе они, независимо от их действительного числа, составляли последнюю, 193-ю центурию, но эти их права оставались формальными, потому что решения принимались последовательным голосованием по центуриатным комициям начиная с всаднических; поскольку при подведении общего итога каждая комиция имела по одному голосу, большинство голосов, кроме крайне критических случаев равенства голосов за и против какого-либо предложения, определялось задолго до того, как очередь доходила до созыва последней пролетарской центурии. Когда 97 центурий из 193 отдавали голоса за предлагаемое решение и таким образом большинство было налицо, созыв комиций прекращался, так что при солидарном голосовании дело не доходило до созыва комиций даже в центуриях второго разряда.

Некоторые историки считают, что денежный эквивалент имущественного ценза был введен позже, уже в республиканскую эпоху, в IV столетии до Р. Х., а первоначально, при Сервии, ценз устанавливался в соответствии с размерами земельных владений. Так, Т. Моммзен, полагал, что в первый разряд были включены граждане, владевшие полным земельным наделом, во второй – тремя четвертями надела, в третий – половиной, в четвертый – четвертью, и в пятый разряд – одной восьмой надела. «При тогдашнем разделении земель, – писал он, – почти половина крестьянских участков была полными наделами, а владельцы трех четвертей, половины и четверти надела составляли едва по одной восьмой общего числа землевладельцев»²⁸⁷. По Т. Моммзену, половина свободных римлян принадлежала к первому разряду, и поэтому воинская повинность распределялась между гражданами равномерно. Но денежный эквивалент ценза предполагает, несомненно, уже иную ситуацию: первый разряд в этом случае включал лишь состоятельных людей, составлявших несомненное меньшинство, значит, на него ложилась большая рекрутская повинность, непропорциональная его численности, и одновременно он обретал значительный политический вес – решения в комициях часто принимались голосами только перворазрядных центурий, которые включали в себя не более десятой части всех граждан. По словам И. Л. Маяк, «не исключено... что с самого начала ценз имел денежный характер»²⁸⁸, хотя известные размеры ценза в ассах, несомненно, относятся уже к республиканской эпохе.

Одна из административных мер Сервия Туллия, проведенная вопреки сопротивлению патрицианского сената, заключалась в распределении части общественных земель (ager publicus) между бедными римлянами, в основном из плебеев. Эта мера позволила повысить мобилизационный потенциал государства. Как и другие реформы Сервия, эта мера также была направлена на размывание гентильной организации римского общества. Особенно острое негодование со стороны патрициев вызвало наделение гражданскими правами вольноотпущенников.

Еще одной важной реформой Сервия стало разделение государственной территории на двадцать округов, которые были названы трибами, что свело к минимуму значение древних родовых триб рамнов, тациев и луцеров, сохранивших с тех пор значение лишь в отношении родовых культов и при решении казусов, связанных с родовыми отношениями в среде патрициев. Четыре территориальные трибы находились внутри новой расширенной при Сервии городской черты: Палатинская, Субуранская, Эсквилинская и Коллинская, названная так в противоположность горам – Палатину и Капитолию – и занимавшая Квиринальский и Виминальский холмы, где первоначально проживали сабины, а шестнадцать – вне померия. В каждом округе проживало примерно одинаковое число жителей; такое заключение можно сделать на том основании, что эти новые трибы выставляли одинаковое число рекрутов, по соображениям воинского учета вводилась своего рода прописка – граждане были приписаны к своим округам. Подобно тому как на каждой римской улице воздвигались алтари ларам, так в каждом округе было воздвигнуто по шесть храмов, посвященных малоизвестным божествам Аргеям. Городская черта при Сервии была обведена мощной каменной стеной, остатки которой, самые значительные возле главного вокзала Рима – Термини, сохранились поныне.

Сервий продолжил храмовое строительство. При нем на Бычьем форуме, у берега Тибра, между Капитолием и Палатином, был воздвигнут храм в честь Матери Матуты, хранительницы женской верности, которая особенно почиталась римскими матронами. На Авентине был построен храм в честь Дианы, культ которой римляне унаследовали от латинов. Традиция усваивает Сервию Туллию введение празднества в честь Сатурна – сатурналий, когда устраивались пиры, на которых господа прислуживали рабам. Почитание Сатурна среди римских низов и даже рабов связано с тем, что изначально он был, очевидно, божеством аборигенов Лация, покоренных латинами, которые многих из них обратили в рабство.

Сервий был убит в 535 году, процарствовав 44 года. По Титу Ливию, он пал жертвой семейного заговора. Две дочери Сервия, которые именовались одинаково Туллиями, были замужем за двумя сыновьями или, что более правдоподобно, внуками Тарквиния Старшего – Луцием и Аррунтом. Жена Аррунта вступила в связь со своим деверем, затем, «освободив двумя кряду похоронами дома свои для нового супружества, Луций Тарквиний и Туллия-младшая сочетаются браком, скорее без запрещения, чем с одобрения Сервия»²⁸⁹. Подстрекаемый женою на убийство царя, Луций Тарквиний заручился в этом умысле поддержкой группы сенаторов. Затем во главе военного отряда он ворвался на форум, воссел там в курульное кресло и велел созвать сенаторов в курию: одни сенаторы пришли потому, что сочувствовали заговору, другие – из страха, полагая, что Сервий уже убит. В собрании сената Тарквиний «принялся порочить Сервия от самого его корня: раб, рабыней рожденный, он получил царство после ужасной смерти Тарквиниева отца – получил без объявления междуцарствия (как то делалось прежде), без созыва собрания, не от народа, который его избрал бы, не от отцов (сенаторов. – В. Ц.), которые бы утвердили выбор, но в дар от женщины. Вот как он рожден, вот как возведен на царство, он, покровитель подлейшего люда, из которого вышел и сам. Отторгнутую у знатных землю он, ненавидя чужое благородство, разделил между всяческою рванью, а бремя повинностей, некогда общее всем, взвалил на знатнейших людей государства, он учредил ценз, чтобы состояния тех, кто побогаче, были открыты зависти, были к его услугам, едва он захочет показать свою щедрость нищим»²⁹⁰. Конечно, эта речь сочинена Ливием, но в ней он убедительно показал, в каком свете представал демократический царь, чье имя сближает его с рабами, в глазах возненавидевших его сенаторов и патрициев, на которых решил опереться заговорщик.

Явившись на форум, престарелый Сервий хотел предотвратить переворот, но был сброшен с лестницы Тарквинием. Потеряв много крови от ран, он попытался вернуться во дворец, но был настигнут и убит клевретами Тарквиния. Его дочь Туллия на колеснице въехала на форум, первой провозгласив мужа царем. Когда она, по совету мужа, возвращалась с форума, то перед подъемом на Эсквилинский холм «возница в ужасе осадил, натянув поводья, и указал госпоже на лежащее тело зарезанного Сервия. Тут, по преданию, – ужасается Ливий, – и совершилось гнусное и бесчеловечное преступление, памятником которого остается то место: его называют “Проклятой улицей”. Туллия, обезумевшая, гонимая фуриями-отмстительницами сестры и мужа, как рассказывают, погнала колесницу прямо по отцовскому телу»²⁹¹.

Тарквиний Супербус (Гордый) свое прозвище оправдал тем, что пытался править самовластно, вразрез с римской традицией, сочетавшей элементы единоличной царской власти с народным самоуправлением. Он не созывал комиций, пренебрегал сенатом, опираясь на своих родственников и фаворитов, привлеченных из ранее незнатных, новых, вероятно, этрусских родов, и на набранный из этой среды отряд целеров – телохранителей, который в прошлом существовал лишь при Ромуле. Подавляя сопротивление латино-сабинской знати, он вел судебные процессы против богатых патрициев, добиваясь их изгнания и конфискации их имущества в свою пользу; он лично обогащался также за счет захвата земель из государственного фонда.

Еще одним источником роста богатств царя и Рима были успешные агрессивные войны с соседями. При Тарквинии Рим в результате победы над вольсками отнял у них город Свесу Помецию. На юге Лация Рим захватил города Сигнии и Цирцеи, заселенные после их присоединения римскими колонистами. Цирцеи лежали на берегу Тирренского моря, и, присоединив этот город к своим владениям, Рим получил выход к морю.

Особенно трудным испытанием для Римского государства стала война с латинскими Габиями. Вначале война шла неудачно для Рима – гражданам Габий удавалось отразить все атаки соседей, и тогда Тарквиний, по словам Ливия, «совсем не по-римски, принялся действовать хитростью и обманом»²⁹². В Габии, по предварительному сговору с Тарквинием, бежал его сын Секст, заявив, что он скрывается от гнева отца, пытавшегося его убить. Жители Габий поверили ему, и вскоре он был принят в городской сенат, в котором неизменно подавал голос за войну с Римом. Кроме того, с отрядом добровольцев Секст учинял набеги на римскую территорию и в мелких стычках одерживал победы, щедро раздавая воинам богатую добычу. В конце концов граждане Габий исполнились к нему столь непоколебимого доверия, что фактически он стал самым влиятельным человеком в государстве. И тогда Секст послал в Рим, к отцу, доверенного вестника спросить, что он должен сделать в Габиях в интересах Рима. «Не вполне доверяя. этому вестнику, царь на словах никакого ответа не дал, но. прошел, сопровождаемый вестником, в садик при доме и там... расхаживал в молчании, сшибая палкой головки самых высоких маков»²⁹³. Секст правильно понял совет отца – пользуясь своим влиянием в Габиях, он стал истреблять городскую знать. Одних он обвинял в суде, добиваясь для них смертного приговора, других тайно убивали его клевреты, третьи в страхе сами бежали из Габий. Имущество казненных и беглецов Секст раздавал горожанам, приобретая себе новых сторонников. В конце концов обезглавленный город совершенно утратил способность к сопротивлению и самозащите и был без боя передан во власть Тарквиния, после чего все имущество еще остававшейся городской верхушки было распределено между бедными габийцами и фаворитами Секста.

Тарквиний Гордый проводил активную внешнюю политику, направленную на расширение влияния Рима на соседние государства: свою дочь он выдал замуж за знатного тускуланца Мамилия, что обеспечило Риму дружеские отношения с Тускулом – в ту пору самым крупным городом Лация из тех, которые еще не были включены в состав Римского государства. Претензии Рима на доминирование в Латинском союзе натолкнулись на сопротивление со стороны Ариции, возражавшей против того, чтобы союзные собрания в Ферентийской роще – древнем святилище латинов – созывал и открывал царь Рима. В ответ на это Тарквиний организовал убийство вождя Ариции Турна Гердония, и арицийцы подчинились Риму.

С покоренными латинскими городами Рим при Тарквинии, как и при его предшественниках, заключал неравноправные союзные договоры – foedus, ставившие союзников (socii populi romani), при сохранении внутренней автономии, в подчиненное положение. С иноплеменными и независимыми государствами (с эквами, с городами Этрурии и даже с далеким и могущественным Карфагеном) Тарквиний заключал равноправные договоры, благодаря которым Рим становился игроком, хотя тогда еще далеко не первостепенным, на поле большой игры держав Италии и Западного Средиземноморья.

Наполнив римскую казну средствами, полученными в результате успешных войн с соседями, Тарквиний Гордый развернул в Риме грандиозное строительство. На Капитолии этрусскими зодчими было завершено начатое еще при Тарквинии Древнем воздвижение храма в честь Юпитера, ставшего главным святилищем города. Скульптор Вулка из Вейи изваял для него статую Юпитера, восседающего в колеснице, запряженной четверкой коней. Боковые целлы этого храма были посвящены Юноне и Минерве. За латинскими божествами явным образом проступает этрусская триада – Тин, Уни и Менрва. Другим парадным сооружением, построенным при Тарквинии Гордом, стал Большой цирк – Circus maximus. Наконец, царь позаботился и о бытовом благоустройстве значительно выросшего во время его правления города – на форуме была проложена канализационная труба – cloaca maxima, которая служит нуждам римлян и поныне, через два с половиной тысячелетия после ее создания – столь капитально умели тогда возводить инженерные сооружения, надежностью и качеством которых Рим превзошел все древние цивилизации. При Тарквинии Гордом жилые дома в Риме возводились из кирпича на каменном фундаменте.

Но, несмотря на процветание города, среди римлян было много недовольных царем. Старая римская знать латино-сабелльского происхождения ненавидела его из-за засилия этрусков, которые составили его ближайшее окружение. Присутствие в Риме многочисленных тусков, наводнивших их родной город, звучавшая на его улицах и площадях чужая речь, которой тогда стали обучаться и носители латинского языка, если они стремились к успеху, к карьере, раздражали и тех исконных римлян, кто не принадлежал к высшему кругу. Квалифицированные ремесленники из этрусских городов успешно конкурировали с туземцами, лишая их заработка. Простой люд наравне с государственными рабами привлекался к тяжелым подземным работам, связанным с прокладкой клоаки. Назойливые этрусские жрецы – гаруспики – дурачили простодушных и доверчивых римлян своим таинственным искусством, своей «этрусской дисциплиной», в которой более трезвые и скептичные граждане находили лишь корыстное шарлатанство. Но оппозиция царю зрела и в придворной среде, насыщенной выходцами из Этрурии – близко знавших Тарквиния отталкивали его личные качества: его жестокость и коварство, его высокомерие, которому он обязан своим прозвищем Гордый – Супербус.

В конце концов горючий материал скопился в количестве, достаточном для взрыва, запалом к которому послужило преступление царского сына Секста, в свое время по наущению отца продуманно и методично погубившего Габий. Секст учинил насилие над Лукрецией, женой своего родственника Тарквиния Коллатина, жившего в городке Коллации. Преступление было совершено в доме Коллатина в его отсутствие. После содеянного над нею Лукреция вызвала из Рима своего отца Спурия Лукреция, а из-под осажденного римлянами рутульского города Ардеи – мужа, который прибыл домой в сопровождении Луция Юния Брута, племянника царя, который скрывал свой «природный ум»²⁹⁴ под личиной глупца, отчего и был прозван Брутом, что значит «тупица». За этим притворством, несомненно, стояло то соображение, что так он безопаснее и надежнее сможет подготовить заговор. Из дальнейшего хода событий видно, что именно Брут был душой переворота, для которого насилие над Лукрецией послужило ожидаемым, что, однако, еще не значит спровоцированным, поводом. Дождавшись прибытия отца и мужа, Лукреция поведала им о случившемся и призвала их отомстить за свою и их собственную поруганную честь; и пока близкие заверяли ее, что считают ее невиновной в содеянном, она вонзила в сердце себе нож, который был спрятан у нее под одеждой.

Горе отца и мужа Лукреции послужило Бруту прекрасным поводом для открытого выступления против царя. Он, как рассказывает Ливий, «держа пред собой вытащенный из тела Лукреции окровавленный нож, говорит: “Этою чистейшею прежде, до царского преступления кровью клянусь – и вас, боги, беру в свидетели, – что отныне огнем, мечом, чем только сумею, буду преследовать Луция Тарквиния с его преступной супругой и всем потомством, что не потерплю ни их, ни кого другого на царстве в Риме”»²⁹⁵. О действительных мотивах цареборства Юния Брута делать какие-либо надежные заключения по недостатку исторических свидетельств невозможно, и все же самым вероятным его побуждением было властолюбие: из его театральной тирады с явным передергиванием – все-таки не сам царь, а его сын совершил преступление, и на этот раз, несомненно, не по наущению отца, – видно, что у него были причины спешить воспользоваться трагическим поводом для свержения царя.

Возмущенные совершенным деянием и подстрекаемые демагогической речью Брута юноши, вооружившись, двинулись под его водительством из Коллаций на Рим. Весть о случившемся уже дошла до Рима, и там начались волнения. Люди сбежались на форум, и Брут произнес на нем зажигательную речь, он «говорил о самоуправстве и похоти Секста Тарквиния, о несказанно чудовищном поруганьи Лукреции... К слову пришлась и гордыня самого царя, и тягостные труды простого люда, загнанного в канавы и подземные стоки. Римляне, победители всех окрестных народов, из воителей сделаны чернорабочими и каменотесами. Упомянуто было и гнусное убийство Сервия Туллия, и дочь, проехавшая отцовское тело нечестивой своей колесницей, боги предков призваны были в мстители»²⁹⁶. Сам по происхождению связанный с этрусками, Брут призывал в мстители древних богов латинов, возбуждая в душах римлян ненависть к царю-иноплеменнику. Слова демагога падали на заранее удобренную почву.

Из Рима Брут отправился под Ардеи поднимать войско против царя. В свою очередь Тарквиний, узнав о случившемся, направился из Ардеи с верным ему отрядом в Рим, чтобы подавить мятеж. Брут уклонился от встречи с царем по дороге из Рима в Ардеи, избрав кружной путь. Когда же царь подошел к городским воротам, они оказались запертыми. Царю было объявлено о его изгнании. В лагере под Ардеей войско с радостью встретило Брута, а царские сыновья были изгнаны из расположения армии. Двое сыновей Тарквиния вместе с отцом нашли убежище в этрусской Цере, а Секст отправился в Габий, где надеялся найти опору среди своих приверженцев, но вскоре был убит в городе, многие жители которого пострадали по его вине, лишившись своих казненных близких, претерпев конфискацию имущества.

Так, в 510 году до Р. Х., в Риме пала царская власть.

Духовной основой, на которой было воздвигнуто Римское государство, являлась его религия. О религии древних римлян известно из сочинений Катона Старшего, Цицерона, и в особенности Варрона, латиноязычных и грекоязычных историков Ливия, Полибия, Дионисия Галикарнасского и Плутарха, из стихов Лукреция, Вергилия, Горация и Овидия. Но все эти авторы отразили верования римлян поздней эпохи, когда они подверглись глубокой эллинизации, когда исконно римские божества отождествлялись, часто по несущественным признакам, с греческими, когда им усваивались заимствованные из Гомера занимательные мифологические приключения, которых в древних верованиях римлян они за собой не имели.

Большую достоверность в отражении религиозной системы первоначального Рима имеют ранние надписи, сохранившиеся отрывки из древних carmina salia (салических песен), исполнявшихся салиями на весенних праздниках в честь божества италийских народов Марса, а также фрагменты из janui и jovii – песен в честь Януса и Юпитера, из гимнов Авральской жреческой коллегии. По поздним пересказам и лаконичным цитатам известны древние документы понтификальной коллегии – annales maximi (ежегодная хроника важнейших событий, публиковавшаяся верховным понтификом), fasti (своего рода календарь с указанием дней праздников, присутственных и неприсутственных дней), libri pontifium – книги, в которых помещались толкования по различным проблемам богословия и священного права, а также commentarii, включавшие заключения (decreta) и ответы (responsa) главным образом по богослужебным, ритуальным вопросам. В источниках упоминаются несохранившиеся индиктаменты – тексты официально утвержденных формул призывания разных божеств.

Религия римлян сохранила элементы древнего тотемизма. Его следы обнаруживаются в почитании капитолийской волчицы, руминальской смоковницы, под которой эта волчица вскормила Ромула и Рема, в культе Марсова щита – Анцилы, который, как веровали в Риме, упал с неба. Религия римлян не была этнически чистой даже на раннем этапе существования города. Имея своей основой общеиталийские верования, она с самого основания Рима включала этрусские заимствования, сказавшиеся, например, в ритуале закладки города или в культе богини Минервы – этрусской Менрвы, а также Юноны – у этрусков Уни. Почитание в Риме верховного божества этрусской триады Тина под именем Юпитера представляет более сложное явление – контаминацию культа этрусского Тина с культом божества италиков, у которых, однако, Юпитер не имел статуса верховного бога, подобного Тину или эллинскому Зевсу, с каковым он был впоследствии отождествлен, поскольку главным национальным божеством италиков был Марс, у сабин чтившийся под именем Квирина и отождествленный впоследствии с основателем Рима Ромулом. Самым ранним заимствованием из греческого пантеона, относящимся к эпохе этрусских царей, является культ Аполлона, пришедший в Рим вместе с Сивиллиными книгами, принесенными с юга Италии из греческих Кум.

Кроме Аполлона, в Риме почитали, по меньшей мере, еще одиннадцать главных богов, которым впоследствии были найдены аналоги в культе эллинов: Юпитера, Юнону (Геру), Минерву (Афину), Марса (Арреса), Венеру (Афродиту), Нептуна (Посейдона), Диану (Артемиду), Меркурия (Гермеса), Вулкана (Гефеста), Цереру (Деметру), Весту (Гестию). В случае Весты позднейшее отождествление ее с Гестией восстанавливало ранее, на этапе общности праиталиков и праэллинов, единый культ богини домашнего очага. Подобное предположение можно сделать и по поводу иных пар, где, однако, нет очевидного лингвистического подтверждения существовавшего в глубокой древности тождества. С почитанием греческого Диониса был впоследствии отождествлен культ Либера, или Бахуса, от греческого имени божества Вакх, а с почитанием Персефоны – культ Либеры; латинский Фавн был уподоблен греческому Пану.

К числу избранных богов (dii selecti) Варрон причисляет также богов Земли (Теллуса, у греков – Гея) и небесных тел – Солнца (Соль, греческий Феб) и Луны, а также еще пять божеств, не имевших прямых аналогов у греков: Сатурна, культ которого, вероятно, заимствован у доиталийских автохтонов Лация, двуликого Януса, Либера-Отца, Гения и Оркуса, бога подземного мира, отчасти подобного греческому Аиду. Одним из особенно популярных в Риме был культ Термина – бога пределов, полевых межей, границ. У Ливия отражено разделение богов на исконных, или древних (dii indigetes), и новых, или заимствованных (dii novensides). Кроме перечисленных выше великих богов (dii maiores) в Риме почитали еще множество малых божеств (dii minores). Варрон различает также богов известных (certi) и неизвестных (incerti), объединяя под последним наименованием совершенно разные культы – обожествленных актом консекрации мужей, смертных по своей первоначальной природе, вроде греческих полубогов и героев – Геркулеса (Геракла), Кастора и Поллукса (Полидевка), и богов, о которых ему и, очевидно, его современникам действительно ничего не было известно, кроме их имен, например Суммана или Фурина.

Самая характерная черта религиозности римлян – строго функциональный характер божеств, которые воспринимались как олицетворения сущностей (numina), добродетелей, функций, связанных с покровительством людям в важнейших моментах их жизни, например при заключении брака или в разных видах их деятельности – земледелии, мореплавании, а также разным корпорациям и коллегиям, и прежде всего самому Римскому civitas – государству. Римские божества лишены индивидуальных личностных черт, они не имели, подобно греческим богам, своей биографии, своего мифа; хотя скульпторы потом, в эпоху эллинизации Рима, стали изображать их, как и греческих богов, человекоподобными существами.

В Риме воздвигались статуи и алтари, строились храмы в честь таких обоготворенных абстракций, как Fortuna (судьба), Victoria (победа), Pax (мир), Concordia (согласие), Fides (верность), Spes (надежда), Libertas (свобода), Pietas (благочестие), Pudicia (целомудрие). Из подобных абстрактных божеств особенно чтилась Фортуна, в ее честь сооружались храмы, которые именовались ее атрибутами, связанными с разными видами и объектами ее покровительства: Fortuna barbata (бородатая, которой юноши посвящали первую бороду), equestris (конная), muliebris (женская). Многочисленны атрибуты Юпитера, ставшего главным божеством Рима: строились храмы, посвященные Юпитеру Фульгору (Громовержцу), или Статору (останавливающему бегущих или отступающих от врага), Виктору (Победителю) или Феретриусу – Подателю военной добычи.

Разноименные божества сопровождали своим покровительством жизнь человека в ее самых разных моментах. По характеристике христианского писателя Тертуллиана, не лишенной полемического сарказма, но вполне достоверно описывающей верования языческого Рима, «есть некий бог Консевий, который ведает зачатием... есть богиня Флувиония, которая питает младенца во чреве; потом Витумн и Сентин, при помощи которых младенец начинает жить и чувствовать; затем Диеспитер, который доводит беременную до родов. При родах присутствуют и Канделифера, потому что рожали при свете свечи, и другие богини… тому, кто рождался неправильно, помогала Постверта, а правильно рожденному – Проза. Назван был богом и Фарин – по речи (ab effatu), и Локуций – от говорения (a loquendo). Кунина оберегает дитя от дурного глаза и убаюкивает его. И Левана и Рунцина вместе его воспитывают... Далее Потина и Эдула учат ребенка впервые пить и есть, Статина учит его стоять (statuendi), Адеона – приходить (adeundi), Абеона же – уходить (ab abeundo). У римлян есть и Домидука, а также Мента, которая учит одинаково добру и злу. Есть также боги желания (voluntas): Волюмн и Волета. Они имеют и Павентину, богиню страха (pavor), и Венилию, богиню надежды, Волюпию, богиню удовольствия (voluptas), и Престицию, богиню превосходства, и Перагенора – от совершения, и Конса – от совета (consilium). Ювента – богиня юношей, надевающих тогу, а Фортуна Барбата – богиня мужчин. Если говорить о свадебных богах, то у них есть Афференда от принесения (ab efferendis) приданого. У них введены и Мутун, и Тутун, и богиня Пертунда, и Субиг, и Према Матер»²⁹⁷. Поразительным педантизмом отличается распределение функций между божествами, опекающими земледелие: Вервактор опекал залежные земли, Импорцитур – проведение глубокой борозды, Обуратор – рыхление почвы, Оккатор – боронование, Инститор – посевные работы, Сарритор – прополку, Субрунцинатор – окучивание, Мессор – жатву, Коннектор – перевозку урожая, Кондитор – закладку зерна на хранение, Промитор – вывоз урожая из амбара²⁹⁸.

В Риме издревле чтили также богов подземного мира (inferni), и среди них души умерших, которых называли манами, или силентами (молчащими). С особенно теплыми религиозными чувствами римляне молились ларам и пенатам – покровителям домашнего очага, не отличая их отчетливо от ман и гениев. Когда римляне воевали с противником, они, по их верованиям, защищали родные лары и пенаты, и это была не риторическая фигура, а выражение живого чувства. Культ всех этих божеств вырос из почитания усопших предков, вроде польских и западно-русских дзядов – дедов. Слово «гений» у римских авторов употребляется либо как имя одного божества – так у Варрона, либо как обозначение вида богов, или духов – хранителей людей, а также особых мест (genii loci), предметов и целых народов. Символически гении в древние времена изображались в виде змеи, позже – в человеческом обличье. При этом под покровительством гениев состояли не все вообще люди, а только мужчины, в то время как хранительницами женщин почитались юноны, в таком случае представлявшиеся уже не как персонифицированная богиня, но как своего рода класс божеств.

Государственная религия Рима была чужда созерцательности и фатализма. Правительственные учреждения и граждане призывались денно и нощно заботиться об укреплении могущества Рима, и в этой заботе проявлять инициативу, изобретательность и упорство, но при этом город всматривался и вслушивался в волю богов, страшась погрешить против нее, не лишаясь, однако, надежды исправить допущенные погрешности очистительными жертвоприношениями (picaula) – свиньями, овцами или быками – и строго ритуальными молениями, в которых не было места вдохновенным импровизациям. Поводами для picaula были также всякого рода зловещие происшествия: вроде удара молнии в храм, солнечного затмения, землетрясения, вторжения диких зверей на форум, не вполне понятного «каменного дождя», угасания огня в очаге богини Весты, любодеяния весталки, рождения двуглавого теленка или иных экзотических уродов, не только от животных, но и от людей – таких детей непременно предавали смерти, – или случаев, лежащих за пределами вероятного, но упоминаемых у римских авторов, когда, например, бык заговорит человеческим голосом. Очистительные жертвоприношения вместе с установленным молитвенным чином именовались люстрациями. Если люстрации совершались в связи с народными бедствиями, их называли amburbii. В феврале, после переписи римских граждан, они собирались на Марсовом поле, и там производилась lustratio populi, сопровождаемая очистительными жертвоприношениями ради примирения богов с народом. В память об основании Рима также совершалось очистительное празднество – палилии, когда римляне брали из очага Весты очистительные средства, окропляли себя водой, используя для этого лавровую ветвь, серой окуривали свои жилища, прыгали через горящую бобовую солому, приносили жертву богу пастухов Палесу и пиршествовали в компании друзей. На особой щепетильности в отношениях с богами лежит след очевидного влияния религии этрусков. Но специально римской чертой было возведение этой щепетильности, через преодоление этрусской боязливости перед горним и инфернальным миром, до выработки кристально ясных договорных и в этом смысле правовых отношений с богами, что при взгляде на эту черту государственной религии изнутри иной культуры может восприниматься как грубая профанация и даже своего рода общественное лицемерие. Молитвенное обращение к божеству предусматривало со стороны молящегося неукоснительное исполнение обетов, которые давались под условием удовлетворения просьбы, в соответствии со знаменитой формулой: «Do, ut des» («Даю, чтобы ты дал»).

Всякое государственное предприятие, в особенности начало войны, непременно сопровождалось ауспициями, гаданиями по полету птиц – орлов или коршунов, по крикам ворон или сов или по поведению кур при их кормлении. Само название этого вида гаданий происходит от сочетания слов aves (птицы) и specio (наблюдать). От ауспиций не ожидали предсказаний о будущем; их целью было выявить, одобряют или не одобряют боги затеваемое предприятие, и в случае их неодобрения римляне подчинялись божественной воле и отменяли замышляемое. При этом благоприятный результат ауспиций, подтверждавший божественное одобрение затеянному, например очередной войне, не заключал в себе гарантии успеха, гарантии победоносного ее завершения, поскольку погрешность могла быть содеяна в любой из последующих моментов ведения войны, и ее последствием могло стать поражение. По остроумному замечанию Т. Моммзена, «язык римских богов вообще ограничивался словами “да” и “нет”»²⁹⁹.

Собственные ауспиции, или право производить их по собственной инициативе было в Риме главным атрибутом высшей власти, в эпоху царей – их исключительной прерогативой. Слово templum обозначало не только храм, но всякое вообще место, предназначенное для совершения ауспиций, и первоначально темпл представлял собой просто открытую площадку, удобную для проведения гаданий. Ауспициями сопровождалось, в соответствии с римским преданием, само основание Вечного города, священными почитались границы первоначального Рима – померий. Акт основания, следовавший за благоприятными ауспициями, именовался авгурацией. Помимо авгурации, употреблялись и иные термины для обозначения акта освящения мест, предметов и лиц. Так, понятие sacrum (сакральное, освященное) обозначало все, что передавалось государством или частными лицами во власть богов. При передаче посвящаемого объекта со стороны государства это был двойной акт: чиновник (магистрат) совершал дедикацию(освящение без посвящения), а понтифик – консекрацию (посвящение). Если же сакральный предмет из ведения богов переходил в пользование государства или частных лиц, то соответствующий акт обозначался уже как профанация или эксавгурация. Богам посвящали не только предметы, но и лица – это была так называемая consecratio capitis et bonorum (посвящение головы и имущества), которая совершалась без предварительной дедикации. Формулой такой консекрации было sacer esto, что можно перевести на русский язык как «да будет освящен» или «да будет проклят». Этим актом во власть богов передавались преступники: сын, ударивший отца, посвящался ларам и пенатам, муж, продавший в рабство жену, – подземным богам, клиенты, изменившие патронам, или патроны, предавшие клиентов, – Юпитеру, виновные в передвижении межи и посягательстве на чужое владение – Термину. Объявленный sacer (освященным или проклятым) лишался защиты со стороны государства, земных законов, всякий мог убить его безнаказанно, но если богам, в безраздельную власть которых он переходил, угодно было сохранить ему жизнь, они, конечно, могли устроить это им одним ведомым способом.

В отличие от лица (sacer), находящегося в ведении богов, но не защищенного от человеческого насилия, словом sanctum (святое) обозначалось все, что, находясь во власти богов, было защищено от захвата или повреждения со стороны людей. В том случае, когда карой за посягательство на такой предмет или лицо была консекрация без дедикации, то есть объявление виновного лица sacer, защищаемый объект именовался уже sacrosanctum, для чего в русском языке нет вполне адекватного термина. Наконец, предметы и места, пользовавшиеся почитанием, но не освященные актом дедикации, назывались religiosi – это были могилы, не освященные актом консекрации (обожествления) алтари, огороженные места, на которые запрещалось входить, места, пораженные ударом молнии.

Празднования в честь богов были приурочены в Риме к определенным дням и временам года, иными словами, к календарю, который имел сакральное значение. В отличие от позднейшего солнечного календаря, введенного Юлием Цезарем, ранний римский календарь был, подобно календарям восточных народов, не солнечным, а лунным и оставался таким, по меньшей мере, до эпохи дуумвиров, относящейся к ранней республике. В календаре, составление которого условно присваивается Ромулу, год начинался весной и включал 10 месяцев, их продолжительность определялась в соответствии с лунным циклом, в 29 дней с половиной, так что одни месяцы состояли из 29, а другие из 30 дней. Первый месяц назывался в честь древнейшего бога италиков Марса Martius, второй – от слова aprire (раскрывать), имелось в виду раскрытие почек, Aprilis, третий – в честь богини весны Майи Maius, название четвертого месяца Junius связано с именами Юпитера и Юноны, следующие месяцы назывались уже по своим порядковым номерам: Quintilis (пятый), Sextilis (шестой), September (седьмой), October (восьмой), November (девятый) и December (десятый). Лишь в императорскую эпоху квинтилий был переименован в честь Юлия Цезаря в июль, а секстилий – в честь Октавиана Августа в август. По сведениям, почерпнутым у Макробия, промежуток года от конца декабря до начала весны первоначально не разделялся на месяцы.

Первая реформа календаря усваивается Нуме Помпилию, разделившему этот промежуток на два месяца: Februarius, названный так по наименованию недели, посвященной поминовению умерших – feralia – и приходившейся на этот месяц, и Ianuarius, носящий имя двуликого Януса. С введением этих двух новых месяцев февраль стал считаться последним, а январь – первым месяцем года. Позже эти два месяца были переставлены местами, так что их последовательность приобрела современный вид, при этом январь остался первым месяцем, так что год стал уже начинаться в зимнее время или, точнее, в самом начале астрономической весны. Год в таком виде насчитывал всего лишь 355 дней; для его сближения с солнечным годом с известной периодичностью, по подобию ближневосточных календарей, в него включались дополнительные вставные месяцы, которые назывались intercalaris. Свой окончательный вид римский календарь принял при Юлии Цезаре, в 46 году до Р. Х. Под именем юлианского календаря он был усвоен впоследствии Церковью и до григорианской реформы оставался единым календарем христианского мира.

Первый день всякого месяца, новолуние, назывался в Риме календами, отсюда и календарь. В календы совершались жертвоприношения Юноне. Середину месяца, полнолуние, именовали идами, это был главный день месяца, точка отсчета для определения других дат, и он посвящался жертвоприношениям Юпитеру. Девятый день до ид, или первый день второй недели месяца, именовался нонами. Остальные дни обозначались числами, которые указывали на их место перед календами, идами или нонами. Например, 3 марта называлось III ante Nonas Martias, то есть три ноны марта, а 22 мая – XI Calendas Junias – одиннадцатые календы июня.

Месяц римляне первоначально делили на четыре недели – семи- или восьмидневные. Позже была введена универсальная восьмидневная неделя, начало которой, подобно нашей семидневной, уже не соотносилось со сменой месяцев. На первые дни недели (noundinae) назначались своего рода ярмарки. Ночь делили на четыре стражи, а день – на 12 часов, продолжительность которых была разной в разные времена года, в зависимости от длительности светлой части суток – первый час начинался с восходом солнца, а двенадцатый заканчивался его закатом.

В календаре были дни, когда могли проводиться судебные заседания (dies fasti), – в позднейшие времена они обозначались в календаре буквой F; это были дни, в которые магистраты – в республиканскую эпоху преторы – могли без риска нарушить религиозные запреты произносить слова do dico addico (даю, говорю, подтверждаю), входившие в формулу судебного приговора. Существовали также дни, когда можно было созывать комиции – dies ramitiales, их календарным знаком была буква C, а также дни, в которые проведение судебных заседаний воспрещалось (dies nefasti) – N. Наконец, знаком EN обозначались дни, когда судоговорение не допускалось лишь в утреннее и вечернее время. На некоторые из дней, не совместимых с вынесением судебных приговоров, приходились праздники, поэтому dies nefasti иногда переводят на русский как неприсутственные дни. В то же время существовали dies funesti (зловещие дни), считавшиеся неблагоприятными для всякого рода начинаний – государственных и частных, вроде заключения брака или путешествия, но они тем не менее, как правило, приходились на dies fasti или сomitiales. Это были дни, следовавшие за календами, идами и нонами, а также еще три дня в году – 24 секстилия (августа), 5 октября и 8 ноября.

Дни религиозных торжеств назывались feriae – праздники. В эти дни торжественные жертвоприношения сопровождались пиршествами. Помимо всех двенадцати ид, Юпитеру посвящалось также 23 апреля – так называемые Vinalia, когда откупоривались первые бочки с вином прошлогоднего сбора, Юпитер чтился в этот праздник как хранитель виноградных лоз. Виналии в честь Юпитера приходились также на 11 октября, когда завершался сбор винограда, и на 19 августа. Праздник в честь Марса совершался в первый день марта. На этот месяц приходился также большой военный праздник, посвященный этому богу, торжеству предшествовали конские состязания, проводившиеся 27 февраля. 14 марта устраивался праздник, посвященный ковке щитов, 19 марта устраивались военные пляски на площади комиций, а 23 марта совершали освящение военных труб. В честь Квирина праздник назначался на 17 февраля, это были так называемые квириналии. 19 апреля посвящалось богине растительного мира Церере. 17 декабря проводилось празднество в честь Сатурна – сатурналии, приходившиеся на время посева озимой пшеницы. 17 февраля совершались луперкалии – волчий праздник в честь Фавна, которого особенно чтили пастухи. Земледельцы в конце года, 23 февраля, справляли терминалии – праздник в честь Термина, бога межевых камней. Праздник в честь богини дома Весты приходился на 9 июня; 9 января совершалась Agonia – праздник в честь Януса. 21 февраля посвящалось памяти умерших, а 9, 11 и 13 февраля римляне справляли праздник привидений – лемурии. В выборе праздничных дат явным образом обнаруживается стремление избегать четные дни, перед которыми римляне испытывали суеверный страх: о его причинах ничего неизвестно достоверно, и на этот счет делаются лишь спекулятивные предположения. В сентябре, когда начиналась осень и войско возвращалось после летнего военного похода в Рим, устраивались военные игры (ludi romani), вначале однодневные, потом многодневные. Их центральным моментом была торжественная процессия, pompa: впереди шли пешком или ехали на лошадях юноши, за ними участвовавшие в играх возничие, всадники, следом несли курильницы и священные сосуды, за ними на особых носилках (fercula) – изображения богов, а на колесницах везли божественные атрибуты. Римские игры первоначально имели подчеркнуто военный характер и включали в себя бег на колесницах, верховую езду, борьбу.

Помимо календарных праздников, feriae stativae (постоянных), в разные дни года объявлялись иные, заранее непредусмотренные торжества: это feriae imperativae (чрезвычайные), conceptivae (подвижные), или indictivae (объявленные), в честь тех или иных важных событий, в совершении которых усматривалось участие богов. Так, уже в республиканскую эпоху, консулы при вступлении в должность устраивали празднество в честь Юпитера – покровителя Лация.

В эпоху царей календарь держали в тайне от народа. Календы объявлялись на особом народном собрании – comitia calata. В ноны народ извещали о всех праздниках предстоящего месяца, о присутственных и неприсутственных днях, в февральские ноны объявляли о вставных месяцах и о приходящихся на них празднествах. Такие объявления делались понтификами, одной из обязанностей которых было выполнение календарных расчетов, основанных на астрономических наблюдениях.

Понтифики (pontifices) составляли главную жреческую коллегию. Общим наименованием всех вообще жрецов в Риме было sacerdotes. При этом к числу sacerdotes publici причислялись лишь понтифики, авгуры и децемвиры, но не салии, луперки или авралы. Относительно этимологии самого слова pontifex и в связи с этим о первоначальном характере служения понтификов высказывались разные гипотезы. Наиболее убедительной из них представляется та, которая основана на словосочетании pontem facere (строительство мостов): при этом по одной версии понтифики заведывали постройкой первого свайного моста через Тибр, а по другой – понтифики были своего рода преемниками тех умельцев, которые во времена заселения Апеннинского полуострова устраивали переправы через быстротечные горные реки. Впоследствии этому слову придавалось символическое значение моста между землей, населенной смертными людьми, и небом, где обитают бессмертные боги. По Т. Моммзену, понтифики были своего рода инженерами и математиками, учеными знатоками, они одни могли выполнять сложные вычисления и измерения, потому именно им поручались календарные расчеты³⁰⁰. Впрочем, древние авторы Ливий и Плутарх производят слово «понтифик» от potifex, образованного из словосочетания posse facere, буквально: иметь право делать, то есть обладать правом совершать жертвоприношения. Понтифики были также знатоками религиозных обрядов, своего рода экспертами в богословии и хранителями народной мудрости.

В историческую эпоху понтифики имели высший надзор над совершением общественных и отчасти частных молений, жертвоприношений и празднеств в честь отечественных богов, не допускали судоговорения в запретные дни, давали консультации в затруднительных случаях, связанных с заключением браков, составлением завещаний, усыновлением. В связи с этим они в раннюю эпоху Рима были единственными знатоками, хранителями и толкователями всех вообще законов, которые первоначально почерпались из сокровищницы неписанного, обычного права, ибо прямо или косвенно все правовые нормы были связаны с сакральным, религиозным правом. При судебном рассмотрении дела понтифики выступали в качестве консультантов и экспертов, но по обвинениям жрецов (фламинов), включая rex sacrorum (жертвенного царя), должность которого была введена после упразднения царской власти, они сами выносили приговоры. Они также принимали решения по делам, связанным с переходом патриция в сословие плебеев, или с переходом римского гражданина из одного рода в другой. На важных государственных актах понтифики либо сами совершали богослужения и жертвоприношения, либо, если священнодействовал магистрат, они присутствовали при этом в качестве помощников и консультантов.

В своем первоначальном составе понтификальная коллегия до 300 года включала пять патрициев, шестым членом коллегии после свержения царя стал «rex sacrorum». В 300 году число членов понтификальной коллегии, вследствие дополнительного включения в нее плебеев, было увеличено до девяти, в 81 году до Р. Х. – до пятнадцати. Полнота власти в коллегии принадлежала ее председателю, который носил титул pontifex maximus (верховный первосвященник); по отношению к нему другие члены коллегии были советниками и исполнителями. При учреждении республики к нему перешло от царя право назначать жрецов – фламинов; pontifex maximus распоряжался коллегиальной кассой, заведовал государственным архивом, который хранился в резиденции коллегии Regia, где совершался культ Юноне, Янусу, Марсу, Квирину и Сатурну, а также общественным пенатам и ларам. В эпоху принципата титул великого понтифика был усвоен императорами, и они носили его до тех пор, пока уже христианский государь святой Феодосий Великий не передал его епископу Рима.

Понтифики вступали в коллегию в порядке самопополнения, без дополнительных выборов. В ее состав входили три великих фламина: жрецы Юпитера, Марса и Квирина, при этом жена жреца Юпитера (flamen Dialis) была жрицей Юноны. В своей личной жизни фламин Юпитера должен был следовать строгим требованиям: его одежда отличалась безукоризненной чистотой, пища ему приготовлялась с особой тщательностью, с тем чтобы в нее не попало чего-либо, не совместимого с требованием ритуальной чистоты. Фламин не мог даже взглянуть на мертвого человека или дохлое животное. При его приближении немедленно прекращались всякие споры и приостанавливалась работа. Менее строгие требования предъявлялись к другим великим фламинам. Остальные фламины именовались младшими, minores. Каким именно богам они служили, неизвестно. В понтификальной коллегии они выполняли своего рода секретарские функции, в то время как великие фламины являлись по преимуществу советниками верховного первосвященника. Служение понтификов было совместимо с магистратурой – государственной службой. Их инсигниями были simpulum (сосуд для возлияний), secespita (жертвенный нож), dolabra (секира), aspergillum (кропило), apex (конусовидная шапочка) и galerus (особая прическа вместе с головным убором). Регалиями понтификов являлись также тога претекста и почетные места на общественных зрелищах. Понтифики освобождались от воинской повинности и всяких податей.

В прямом подчинении верховного первосвященника, помимо фламинов, состояли весталки (virgines vestales). Их обязанность заключалась в поддержании огня в храме Весты, приготовлении жертвенной пищи – mola salsa (соленой ячменной муки), а также в раздаче очистительных средств. Весталки принимались в храм Весты девочками в возрасте от шести до десяти лет из знатных семей, их избрание и посвящение совершал великий понтифик. Весталки были обязаны хранить целомудрие. В течение 10 лет они пребывали в ученичестве в храме, затем на протяжении 10 следующих лет сами совершали служение и, наконец, еще 10 лет обучали юных весталок. По истечении 30 лет они могли через акт профанации, или эксавгурации, оставить храм и даже выйти замуж. В противном случае они имели право оставаться в атриуме храма до конца жизни. Служение весталок было окружено высокими почестями: на улицах им уступали дорогу, на играх им предоставлялись лучшие места, их погребали на форуме, при случайной встрече с весталкой осужденный получал помилование. Но если весталка совершала преступление, то, по приговору первосвященника, она подвергалась суровой каре: бичеванию, когда по ее вине угасал священный огонь в храме Весты, и погребению заживо за утрату девства. По рассказу Тита Ливия, в 337 году «весталка Минуция, сперва вызвавшая подозрения своим неподобающим щегольством, затем по доносу раба предстала перед судом понтификов, и после того как по их решению ей было запрещено прикасаться к святыням и отпускать рабов на волю, был вынесен приговор заживо закопать ее в землю у Коллинских ворот справа от мощеной дороги, на Скверном поле, думаю, – заключает историк, – ее несчастие и дало месту такое имя»³⁰¹.

Важнейшей из жреческих коллегий после понтификальной считалась коллегия авгуров, состоявшая первоначально из трех, а впоследствии, уже в республиканскую эпоху, из шестнадцати лиц, служение которых было совместимо как с присутствием в понтификальной коллегии, так и с магистратурой.

Третьей по важности жреческой коллегией была та, под наблюдением которой находилось служение «чужестранным богам» – dii peregrini, в том числе и «греческий обряд» (ritus graecus). В начале это были дуумвиры – комиссия из «двух мужей», потом она была расширена до десяти лиц – децемвиры, и наконец – до пятнадцати (квиндецемвиры). На эту коллегию среди прочего возлагалась обязанность толковать «Сивиллины книги» применительно к происходившим событиям, а также давать оценку новым изречениям Сивиллы, прежде всего на предмет их подлинности. Децемвиры также занимались устроением игр в честь Аполлона и «секулярных игр» (ludi saeculari), название которых связано с тем, что они проводились один раз в столетие.

Следующую по рангу жреческую коллегию составляли эпулоны (epulones), на которых возлагалось попечение о трапезе Юпитера Капитолийского. Коллегии понтификов, авгуров, децемвиров и эпулонов причислялись к так называемым collegia maxima.

Помимо общеримского государственного культа, в Риме существовало также локальное почитание богов. В каждой из тридцати курий под руководством своих курионов, состоявших под начальственным наблюдением великого куриона, совершалось празднование в честь Юноны и других божеств. В рамках курий справлялись форнакалии в честь богини хлебопечения Форнакии, и фордицидии – в честь бога земли Теллуса, которому в этот день приносились в жертву стельные коровы – forda bos. Пепел нерожденных телят использовался затем как очистительное средство в праздник палилий. 17 марта в 24-х храмах Рима, расположенных в разных кварталах города, устраивалось празднование в честь аргеев, сопровождавшееся торжественными процессиями, а 15 мая изображения аргеев бросались в Тибр. О содержании этого чрезвычайно популярного, но неофициального культа известно мало, однако предполагают, что празднование в честь аргеев носило очистительный характер.

Религия определяла уклад жизни римского общества, в особенности его основной ячейки – семьи. В исторические времена римская семья была моногамной. Первоначальной формой заключения брака была confarreatio, которая совершалась как религиозный обряд фламином Юпитера в присутствии десяти свидетелей перед домашним алтарем, посвященным пенатам. Этот торжественный обряд включал принесение в жертву хлеба из полбы (panis farreus) с солью, соединявшее мужа и жену для совместного пользования «водой и огнем». Это был исключительно патрицианский брак, плебеям недоступный, впрочем, со временем такой обряд употреблялся все реже даже и в патрицианской среде и сохранял свою обязательность лишь для высших жрецов. Плебейский брак (coemtio) заключался обыкновенно в виде покупки невесты женихом у ее отца или отца семейства, это был своего рода гражданский брак. В том и другом случае муж приобретал право собственности над женой. В брак не могли вступать кровные родственники по прямой линии, а также родные и двоюродные братья и сестры, дяди с племянницами и тетки с племянниками. Препятствия для брака вытекали также из принадлежности к разным сословиям, граждане не могли жениться на чужестранках, существовали также иные ограничения относительно ius connubium (брачного права). На свадебные торжества невесту одевали в плащ (рицимий) огненного цвета поверх туники. После заключения брачного договора и брачного пира она вводилась в дом жениха. Через порог ее нового дома невесту переносили на руках и затем ее приобщали к очагу этого дома с его пенатами. О браке договаривались не прямые родители жениха и невесты, а отцы семейства, которые по отношению к новобрачным юного возраста могли быть дедами. Но, конечно, в подобных случаях учитывалась и воля отцов жениха и невесты. Эмансипированный жених, над которым не было власти отца, естественно, невесту выбирал сам.

Брак, заключенный по обряду confarreatiо, считался нерасторжимым, но при определенных условиях и он мог быть расторгнут, при этом совершался обряд, который назывался diffarreatiо. В эпоху царей лица, вступившие в брак coemtio, могли быть разведены, однако лишь по инициативе мужа. При этом он в присутствии свидетеля обращался к жене со словами по установленной формуле: tuas res habito (возьми свои вещи назад) и брал на себя обязательство возместить материальные издержки родителям своей бывшей жены. И все же в раннем Риме разводы совершались исключительно редко.

Жена состояла во власти мужа и отца фамилии, но обладала более достойным положением в семье, чем это было в эллинском мире. По мере распространения домашнего рабства она освобождалась от кухонной стряпни, от перемалывания или перетирания зерна и занималась главным образом надзором над рабами, но также и физическим трудом, который считался вполне приличным и подобающим даже знатной матроне – прядением на веретене. В отличие от греческих обычаев, когда в компании друзей могли присутствовать лишь гетеры, но не замужние женщины, римским матронам позволялось разделять общество мужей. Матрона не была в Риме заперта в гинекее подобно афинским женам – мужья брали их с собой на зрелища и игры. Поэтому и поступки римской женщины оценивались обществом взыскательнее с нравственной стороны. Обладая большей свободой, она несла за свои действия полную ответственность, и достойные жены пользовались общественным уважением. Целомудрие римской матроны рассматривалось как ее нравственная обязанность, а в греческом мире это было скорее делом бдительности и предусмотрительности мужа.

Пребывая во власти мужа и отца семьи, женщина была ограничена в свободе распоряжаться собой не многим более, чем ее муж до своей эмансипации. Т. Моммзен писал: «Власть римского отца семейства при его жизни не могли уничтожить ни его преклонные лета, ни его безумие, ни даже его собственная свободная воля... По римскому праву, рабу было легче освободиться из-под власти господина, чем сыну из-под власти отца... В случае если господин продал своего раба или отец своего сына, а покупатель отпустил того или другого на волю, раб получал свободу, а сын снова поступал под отцовскую власть»³⁰². Члены семьи, подобно рабам, были подсудны не государственным магистратам, но отцу семейства – paterfamilias, власть которого простиралась вплоть до права приговаривать своих домашних к смерти. Но зависимость сына от отца, в отличие от рабского состояния, принципиально носила временный характер и прекращалась вместе со смертью отца, в то время как в случае смерти господина раб переходил в собственность наследника. По воззрениям римского общества, власть отца над сыном осуществлялась в интересах сына, подобно тому как в современном обществе несовершеннолетние дети находятся во власти родителей ради пользы самих детей.

Незаконнорожденные дети не имели юридических отношений не только с отцом, но и с матерью, считались никому не принадлежащими. Лишь во времена республики, когда было признано юридическое значение кровного родства матери с прижитым ею вне брака ребенком, такой ребенок получил право наследовать матери. Что же касается наследования отцу, то в этом отношении незаконных (injusti) детей стали разделять на две категории: liberi naturales (естественные дети), родившиеся от наложницы, или конкубины, – они получили право наследовать отцу при составлении им соответствующего завещания, однако, в ограниченной пропорции по отношению к наследию законных детей, и liberi spurii (нечистые), рожденные от противозаконных, например, кровосмесительных браков или от юридически или даже фактически неизвестных отцов, таковые дети наследовать отцу по-прежнему не могли, как не могли они ни быть включенными в семью отца, ни носить его фамилии.

Помимо зависимости членов семьи от ее главы и рабов от своего господина в Риме существовал еще один вид зависимости – так называемая клиентела. Клиенты попадали во власть патронов разными путями: часто это были вольноотпущенники, свобода которых была сильно ограничена принудительным покровительством со стороны бывшего господина, либо эмигранты, не приобретшие гражданских прав в Риме и поступившие под защиту патрона, обедневшие родственники, спасенные патроном от долгового рабства. Не всегда, но часто клиенты имели пристанище в доме господина. В этом случае клиенты вместе с детьми и рабами составляли фамилию патрона. Клиента-вольноотпущенника патрон мог снова обратить в невольника, лишить его имущества и даже предать смерти. Но патрон, в отличие от господина своего раба, имел нравственные обязательства перед клиентом, и пренебрежение ими могло повлечь за собой наказание патрона, даже консекрацию без предварительной дедикации, то есть объявление его sacer, что фактически влекло за собой легализованное убийство виновного в порядке частной инициативы.

Римская семья помнила и чтила усопших предков. В раннем Риме покойников предавали кремации. Вместе с усопшим сжигали вещи, которые ему были особенно дороги при жизни, – римляне веровали в жизнь за гробом, но не имели отчетливых представлений о ней. Несгоревшие кости покойника помещали в урну. Затем устраивалась поминальная трапеза и захоронение урны. На девятый день после кончины близкие усопшего снимали траурные одежды, снова устраивали поминальную трапезу и раздавали деньги бедным. Поминальные трапезы с раздачей милостыни повторялись потом еще несколько раз в году.

Во времена Ромула и Нумы Помпилия римские семьи обитали в бедных хижинах, которые строились из жердей и ветвей, обмазанных глиной, с соломенной крышей, прямоугольных или круглых в плане – их форма известна в основном по своего рода моделям, которыми являлись погребальные урны. Дым из очагов таких жилищ выходил через отверстие над дверью. Но уже во времена этрусских царей Рим преобразился: жилые дома стали строить из кирпичей или камней. Первоначально это были строения, ставившиеся по периметру прямоугольного двора, в центре которого находился очаг. В деревне такой вид жилья сохранялся и в более поздние времена, а в городе центром дома стал атриум – помещение, выросшее из бывшего двора. В потолке атриума оставлялся проем, через который в дом проникал солнечный свет, но главным назначением этого проема было пропускать дым из располагавшегося под ним очага. Само название этого помещения шло от слова ater, что значит «черный» – стены и потолок атриума в раннем Риме были обыкновенно темными от покрывавшей их сажи. Вокруг очага собиралась семья. У стен атриума стояли шкафы с изображениями домашних богов – ларов, в нем происходили важнейшие события семейной жизни – наречение имен новорожденных, заключение брака, в нем совершались и погребальные обряды. В его глубине находилась спальня отца семейства, в остальных помещениях спали другие члены семьи, клиенты, проживавшие в доме патрона, и рабы. На улицы выходили глухие стены дома и если домовладельцу принадлежали лавки или мастерские, работавшие на заказ, то вход в них устраивался с улицы, отдельно от входа в атриум.

В царскую эпоху пищу также вкушали в атриуме, сидя у очага. Право возлежать за трапезой имел лишь отец семейства (pater familias), жена сидела в ногах его ложа, взрослые сыновья и дочери рассаживались на скамейках, детей сажали за отдельный стол. В ранний период рабы могли обедать одновременно с господами, но сидя на особых скамейках, либо ели, расположившись вокруг очага. В ранний период римляне принимали пищу три раза в день. Завтрак (jentaculum) обыкновенно вкушали около третьего или четвертого часа, то есть между седьмым (зимой) и девятым (летом) часом по современному счету времени, обед (cena) – около полудня, а ужин (vesperna) – перед закатом солнца. Обед в раннем Риме даже в обеспеченных семьях состоял из двух перемен. Во времена царей и ранней республики римляне отличались неприхотливостью в пище, так что даже состоятельные патриции довольствовались пшеничным или ржаным хлебом, кашей из полбы или ячменя, бобами, луком, латуком и другими овощами, рыбой и мясом по праздникам. В начале трапезы возносилась молитва богам. После трапезы в молчании приносили жертву ларам – для этого на очаг клали часть специально отложенной для жертвоприношения пищи, обыкновенно это были пироги из поджаренной муки с солью и чаша вина, которую потом выливали наземь.

Одеждой римского гражданина была тога, ее запрещали надевать не только рабам, но и свободным иностранцам – перегринам, в то же время ревнителями отечественных обычаев порицались те граждане, которые наряжались в иностранное платье. Клиенты облекались в тогу, когда приходили получать подарок (sportula) от патрона. Ношение тоги было строго обязательным в сенате, в суде, позже также в театре, в цирке и в императорскую эпоху – во дворце. Тога представляла собой ромбовидный кусок материи с закругленными концами. В длину она была в три раза больше человеческого роста, не считая головы; в ширину на треть короче. В царскую эпоху в нее заворачивались так, чтобы она плотно облегала тело. Обычным цветом тоги был белый, в черную тогу облачались по случаю траура. Чтобы укрыться от холода, надевали пенулу (paenula) – плащ из шерстяной материи без рукавов; открытый с боков, но зашитый спереди. Ее носили и мужчины, иногда поверх тоги, и женщины. К пенуле в дождь, снег или при сильном ветре прикреплялся капюшон.

Нижнюю одежду римлян, и мужчин и женщин, представляла туника. По длине туника доходила до икр, но ее стягивали в талии поясом. Тунику шили либо без рукавов, либо с короткими рукавами. В холодную погоду надевали две, три или четыре туники одну на другую. Поверх туники женщины носили столу, подобную длинному греческому хитону. Верхней женской одеждой служил четырехугольный плащ ricimum. Одежду изготавливали из шерсти или льняного холста белого цвета. Коричневую или черную шерсть носили лишь рабы, бедные вольноотпущенники и малоимущие лица.

Обычно римляне ходили с непокрытой головой или покрывали голову приподнятой тогой. Но рабы, крестьяне, а в холодное время и состоятельные лица, не занимавшиеся физическим трудом, надевали шапку (pileus) или капюшон (cucullus). Женщины покрывали голову, приподнимая рицимий, подобно тому как мужчины поступали с тогой, либо носили на голове покрывало, которое укреплялось на голове и ниспадало складками на спину. Женщины также надевали на голову своего рода чепчик, который оставлял открытой ее переднюю часть с локонами волос.

На ногах и женщины, и мужчины носили высокие башмаки – calceus и сандалии – solea или crepida. Крестьяне во время работ носили обувь из грубой кожи, которая называлась pero. Обувь воина caliga состояла из толстой подошвы, утыканной острыми гвоздями, к которой пришивался кусок кожи, вырезанный полосами, закрывавшими пятку и ступню и оставлявшими пальцы открытыми.

Основным источником существования римлян в эпоху царей было сельское хозяйство. В Риме занимались как земледелием, которое было унаследовано италиками от автохтонов, так и скотоводством, основным занятием переселенцев на Апеннины, каковыми были носители италийских языков. Первоначальная римская община времен самого Ромула состояла из пастухов и разбойников. При разделе земли во владение (posessio) гражданам, которое предание связывает с самим основателем Рима, каждой семье досталось по микроскопическому наделу в два югера, примерно по половине гектара, который в основном отводился под пашни, сады и огороды. Отчасти это могло объясняться скудостью земельных владений Рима, но главным образом другим обстоятельством: большая часть земли была оставлена в государственном владении – это был знаменитый ager publicus, который использовался в основном под пастбища. В царскую эпоху на них могли выгонять свой скот только патриции, поэтому плебеи были вынуждены заниматься земледелием или ремеслами.

Для удобрения пахотной земли, засевавшейся полбой или просом, использовали навоз. Пахали деревянным ралом или ралом с железным наральником, напоминающим соху. После вспашки землю боронили зубчатой бороной, имевшей вид доски, утыканной деревянными колышками или железными гвоздями. Жали хлеб серпами, срезая либо только колосья, либо стебли под самый корень, когда солома нужна была для крыши. Молотили сжатые колосья на току – для этого по ним прогоняли скот – либо различными орудиями: цепами, похожими на те, что употреблялись в традиционном крестьянском хозяйстве в России, или трибулами, которые сооружались из нескольких сбитых вместе досок с прикрепленными к одному из краев острыми камнями. Мололи зерно дома ручными жерновами либо, в более позднюю эпоху, на общественной мельнице большими жерновами, которые вращали гонявшиеся по кругу волы или ослы. В Риме были известны также водяные мельницы. В огородах римляне выращивали лук, латук, чеснок, капусту, редьку, репу и брюкву. Высокодоходной отраслью считалось виноградарство, продукция которого шла в основном на вино. При тщательном и умелом уходе за виноградником он мог давать богатый урожай, так что с одного югера получали до двух с половиной тысяч литров вина. Но виноград ели также в виде свежих ягод и изюма. В своих садах римляне выращивали яблони, груши, вишню, сливы, персики, инжир, а также грецкий орех и миндаль.

Скот, в отличие от земельных наделов, уже в самую древнюю пору находился в частной собственности римлян, разводивших овец, коз, свиней, коров, а также лошадей. Тягловым скотом служили волы. Кони употреблялись почти исключительно для войны, а для езды – лишь высокопоставленными и состоятельными лицами, при этом, за исключением самого царя, вне римского померия. Позже в хозяйственных работах стали также использовать ослов, лошаков и мулов. Овцы давали сыр, молоко, мясо и шерсть, коровы – молоко и мясо, свиньи – мясо и сало. Римляне высоко ценили птичье мясо и потому в большом числе выращивали кур, уток, гусей, а также голубей и дроздов. В пищу шли и яйца этих птиц. Мягким гусиным пухом набивали подушки. Существенным подспорьем в домашнем хозяйстве многих римских семей служило мясо диких животных: кабанов, оленей, зайцев, горных баранов и козлов. Выгодным занятием считалась также рыбная ловля: рыбу не только вылавливали в Тибре, горных речках и Тирренском море, ее выращивали в прудах с пресной или садках с соленой водой.

В ранний период, до этрусских царей, Рим совершенно не знал больших латифундий (земельных владений). В земледелии и скотоводстве, стойловом и отгонном, преобладали мелкие, но при этом товарные хозяйства: значительная часть их продукции шла на рынок, на снабжение тех горожан, которые не имели своей земли, плебеев и вольноотпущенников. На рынке закупали продукты и состоятельные землевладельцы, если они вели монокультурное доходное хозяйство. В сельском хозяйстве были заняты как крестьяне, так и те горожане, которые теплое время года проводили в деревне. В раннем Риме рабский труд в сельском хозяйстве не играл существенной роли. Некоторые крестьяне владели рабами, но в самом малом числе. У относительно крупных землевладельцев – настоящих латифундистов – могло быть по несколько десятков рабов, главным образом из пленников, либо уже родившихся в неволе. Рабы часто использовались в качестве пастухов в отгонном овцеводстве.

Ввиду того что плебеи были ограничены во владении землей, именно они по преимуществу занимались ремеслами. В производстве преобладал кустарный труд самих владельцев мастерских, но существовали и большие мастерские, хозяева которых использовали рабов, клиентов или наемных рабочих. Начиная с VI столетия до Р. Х. ремесленники стали объединяться по профессиональному признаку в коллегии, своего рода цеха, которые, однако, не занимались регламентацией производства и регулированием цен на продукцию, как это делали цеха средневековой Европы, а носили культовый характер. Общий культ сближал коллег, помогая им улаживать профессиональные конфликты, смягчал конкуренцию и укреплял цеховую солидарность.

В Риме плавили привозную железную руду; и кузнецы изготавливали из стали оружие, а из железа – серпы, наральники, гвозди; из речного песка добывали золото, которое употреблялось на ювелирные изделия. Украшения делали также из привозного серебра, драгоценных и поделочных камней, из янтаря, который привозился с побережья далекой Балтики. В Риме выплавляли бронзу, которая, как и медь, использовалась для изготовления посуды, отделки храмов и дворцов. Широкое употребление имела керамическая посуда, которую формовали на гончарном круге и обжигали в специально устроенных печах. В период этрусских царей в керамическом производстве преобладающее значение получило изготовление строительных материалов – обожженного кирпича, черепицы для крыш, керамических труб для акведуков и обогрева домов. Ткачи, сукновалы, красильщики ткали шерстяные и льняные ткани, портные шили платье, сыромятники и дубильщики выделывали кожу, а сапожники тачали обувь. Высоким мастерством отличались римские краснодеревщики. Важнейшей отраслью римского хозяйства было производство соли – солеварни в устье Тибра, когда Рим овладел ими, отняв их у этрусков, стали существенным источником богатства Рима. Уже в раннем Риме хлеб выпекали не только в домашнем хозяйстве, но и в специальных пекарнях. Существовали и другие виды пищевого производства, которым занимались ремесленники.

«Римляне древнейшего царского периода... и первых веков республики вели простую и суровую жизнь крестьян и воинов, не избалованных покупными заморскими товарами. Почти все, что нужно было в обыденной жизни римскому крестьянину, производилось в его собственном хозяйстве. Недостающее он мог выменять у местных ремесленников – горшечников, кузнецов, медников, кожевников – на свои продукты. Для этого существовал рынок на римском форуме»³⁰³. Но и в раннюю эпоху Рим поддерживал товарообмен с другими государствами италиков, с Этрурией и Великой Грецией. Однако масштабы внешней торговли оставались ограниченными, и она не составляла значительной части экономики.

Из-за неразвитости рынка Рим обходился без чеканки металлических денег. Вначале торговля велась бартером. Мерилом стоимости служил скот, цену товара определяли числом баранов либо, при крупных сделках, быков, причем бык считался в десять раз дороже барана. Рудиментом эпохи, когда главной ценностью в хозяйстве римлян, подобно тому, как обстояло дело в архаической экономике других индоевропейских народов, в частности германского, был скот, осталась этимология латинского слова «деньги» (pecunia) – от pecus (скот); но уже в царскую эпоху в качестве денег стали использоваться слитки меди, вначале оценивавшиеся взвешиванием, а потом стандартизированные по размеру и весу, но все еще, до IV столетия, бесформенные и без чеканки.

* * *

Римское общество уже на ранней стадии своей истории было жестко структурировано, разделено на сословия. Помимо рабов, лишенных всякой правосубъектности, юридически поставленных в один ряд с другими объектами собственности, вроде скота или вещей, в своей дееспособности были ограничены также клиенты, в том числе вольноотпущенники и иностранцы, или перегрины, среди которых, однако, выделялись латины – граждане городов Лация, связанных с Римом союзническими узами. Сама жизнь не натурализовавшихся и не поступивших в клиентелу к полноправным гражданам перегринов не была защищена. Юридически они приравнивались к res nullius, ничейным вещам, которые мог присвоить себе или безнаказанно уничтожить всякий, но, естественно, римляне как правило щадили перегринов из человеколюбия и по закону гостеприимства, укорененному в их религиозном сознании.

Граждане Рима в свою очередь были разделены на два сословия, взаимоотношения между которыми составляли в течение веков главную пружину его политической истории: патрициев и плебеев. Полнотой прав обладали патриции, которые назывались так потому, что они считались детьми отцов, тех patres familias, глав больших семейств, из которых состояли исконные римские роды, принадлежавшие к трем трибам – рамнам, тициям и луцерам. Взрослые патриции входили в состав куриатных комиций, патрицианские роды были представлены в сенате, только патриции могли быть членами религиозных коллегий – авгурами, понтификами, фламинами, салиями; в эпоху царей лишь патриции имели право на получение во владение участков из государственного земельного фонда – ager publicus.

Неполноправные граждане, плебеи, ко времени, когда их стали так называть, составляли, очевидно, уже большинство римского населения, значительно превосходя числом патрициев. До реформ Сервия Туллия они, обладая дееспособностью в гражданских правоотношениях, имея право владеть собственностью и защищать ее в суде, заключать коммерческие договоры, в том числе и с патрициями, лишены были политических прав, поскольку им не было доступа в куриатные комиции и сенат. В отличие от патрициев, которые вносили при необходимости трибут – пожертвования в казну, плебеи не вносили трибута, но были обязаны делать регулярные выплаты царю за оказываемые им покровительство и защиту, которых лишены были перегрины. Сервий Туллий, сделав плебеев военнообязанными и учредив в связи с этим центуриатные комиции, принадлежность к которым на основании имущественного ценза вытекала из включения гражданина в боевые единицы – центурии (сотни), наделил плебеев политическими правами, правда, в ограниченном объеме – полного равноправия с патрициями им пришлось добиваться в ходе последовавшей за этой реформой долгой борьбы. Сервий Туллий распространил на плебеев ранее исключительно патрицианскую обязанность выплаты трибута.

Не принадлежа к исконным римским родам, плебеи были лишены официального права общения с богами римского народа, и потому для них не были доступны не только жреческое служение, принадлежность к авгуральной, понтификальной или фециальной коллегиям, но и к должности высших магистратов, сопряженных с собственными ауспициями. Чтить богов они могли лишь в частном порядке. При этом особым почитанием в их среде пользовалась богиня плодородия Церера и Диана. Плебеи не могли вступать в брак с дочерями патрициев, то есть были лишены connubium, кроме того, они не имели права на выделение им участков земли из общественного фонда. До Сервия в собственности плебеев могла находиться лишь та земля, которую они приобрели покупкой, либо та, которой владели их предки, являвшиеся гражданами иных государств, присоединенных к Риму, если эти участки не были включены в ager publicus. Сервий, преодолевая сопротивление патрицианского сената, выделил часть общественного фонда во владение плебеев для обеспечения их воинской годности. Кроме того, в связи с произведенным им разделением государственной территории на двадцать округов, он ввел, помимо прежних куриатных и им же учрежденных центуриатных комиций, еще один, третий, вид народных собраний – трибутные комиции, название которых связано с выплатой трибута, своего рода налога, а в них большинство принадлежало плебеям, которые своей численностью тогда уже превосходили патрициев.

Вопрос о происхождении плебса не выяснен до конца, но несомненно, что он формировался разными путями. Главным источником его рекрутирования была натурализация перегринов, иностранцев: во-первых, переселенцев в Рим из латинских, сабинских, самнитских общин, из Этрурии и Великой Греции и даже из иных и дальних стран, а во-вторых, приобретение неполных прав римских граждан латинами, в особенности теми из них, кто жил в поселениях, включенных в состав государственной территории Рима – в таком положении могли оказаться и граждане иных, не латинских, но расположенных вблизи с Римом общин – этрусских или сабинских. При этом речь не идет о вынужденных переселенцах в Рим из Альбы-Лонги – выходцы из Альбы после ее разрушения вошли в состав патрицианских родов Рима. В состав плебса входили также клиенты, которые получали личную свободу после вымирания патрицианских родов, от которых они ранее зависели, либо те клиенты, которым по разным соображениям их патроны передавали в собственность часть своих земельных владений. С этим переходом клиентов в число граждан плебейского сословия связано то обстоятельство, что некоторые плебейские фамилии (nomina) позднего Рима совпадали с древними патрицианскими фамилиями – клиенты носили фамилии своих патронов. В состав плебса входили также и некоторые либертины – вольноотпущенники.

Реформа Сервия Туллия, с одной стороны, обозначала существенное расширение гражданских прав плебса, но с другой, распространив на плебеев воинскую и трибутную повинность, реформа поставила многих из них в худшее, чем прежде, экономическое положение. В то же время амбиции многих плебеев, которые были приближены по своим правам к патрициям, но не были уравнены с ними вполне, воспламенились стремлением к полному равноправию, которое стало стимулом ожесточенной политической борьбы плебса против патрициата в республиканский период.

Взаимоотношения между государством и гражданами, между сословиями, между частными лицами регулировались тщательно разработанными правовыми нормами, которые подверглись систематической письменной фиксации в эпоху ранней республики, но в своей основе сложились уже при царском правлении.

Римское право представляет собой самое совершенное и драгоценное наследие римской цивилизации, поныне продолжая оказывать действенное влияние на правовые системы едва ли не большинства современных государств, на их экономический и политический строй, на весь уклад жизни современных обществ, пронизанный римскими правовыми началами. В своем первоначальном виде римское право обнаруживало большую, чем в поздний период, зависимость от сословных разделений. Патриции, плебеи, либертины, латины, перегрины, клиенты не только находились в разном положении относительно политических прав, но различались и в сфере частноправовых отношений. Дееспособности, но не правоспособности, были лишены несовершеннолетние дети, незамужние дочери, хотя бы и достигшие зрелых лет; так же в дееспособности существенно были ограничены матроны, причем замужние в большей мере, чем вдовы. Наконец, даже совершеннолетние мужчины были ограничены в правах опекой со стороны патерфамилиасов.

Со временем, однако, в правоотношениях значение сословных различий отступает на задний план в сравнении с ролевыми функциями продавца и покупателя, кредитора и должника, арендодателя и арендатора, нанимателя и наемного работника, завещателя и наследника. Именно эта черта римского права, его способность абстрагироваться от специфических привилегий и правовых ограничений участника правоотношений, обусловленных его сословной принадлежностью и статусом внутри семьи, обеспечила ему господствующее влияние на гражданское право буржуазных государств Нового времени. Это лишь одно из свойств римского права, другие его особенности отразились по преимуществу в публичном праве, касающемся взаимоотношений граждан с общиной, с государством, уголовным процессом и уголовными наказаниями, и через Византию, в которой соответствующие правовые нормы продолжали действовать, но в трансформированном виде, измененные под воздействием христианских нравственных начал, они повлияли на правовую систему России и других стран восточнохристианской эйкумены, на шариат в мусульманском мире, а также на политическое право романских государств Европы и латиноамериканских стран.

Само размежевание сферы публичного и частного права, теоретически осмысленное уже в эпоху республики, восходит к правосознанию царского Рима. Верховным судьей Римского государства был царь, который творил суд, или «право» (jus), в присутственные дни (dies fasti), восседая на курульном, или колесничном, кресле (sella curulis) – такое его название связано с тем, что только царь имел право ездить внутри римского померия на колеснице. Курульное кресло ставилось на особом месте – трибунале (tribunal). Рядом с креслом стояли царские ликторы, а перед царем предстояли истцы и ответчики или обвиняемые в преступлении. Судебная власть царя, однако, была ограничена. Высшая власть принадлежала римской общине, так что осужденный царем мог подавать апелляцию (provocatio) народному собранию – комиции. Из этого обстоятельства видно, что царская власть в Риме принципиально отличалась от восточных деспотий или эллинистических монархий, что она стояла не над общиной, а была включена в нее, подобно королевскому правлению у германцев в эпоху переселения народов, несмотря на гораздо более высокий уровень римской правовой культуры даже в самый ранний период его истории. Кроме того, за исключением обвинений в политических преступлениях, рабы были подсудны господину, женщины – мужьям, отцам или другим родственникам, под опекой которых они состояли. Что касается взрослых сыновей и внуков патерфамилиасов, то по отношению к ним судебная власть отцов семейства конкурировала с царской властью. Агентами царя в отправлении судебной власти, в особенности в предварительном расследовании по делу, были квесторы, исполнителями приговоров – ликторы. Царь начинал судоговорение, затем продолжать процесс могли его агенты. В ходе уголовного процесса заслушивались показания обвиняемых, сторон и свидетелей, на основании которых выносился приговор. При предварительном расследовании дела рабов подвергали пыткам, свободных обвиняемых держали под арестом или отпускали до суда на поруки.

Процесс в Риме был либо государственным, когда его возбуждал сам царь, либо частным, если его инициировали частные лица – обвинители или истцы. По политическим преступлениям – государственной измене, учинению беспорядков, покушению на власть, препятствованию магистратам в исполнении ими своих служебных обязанностей, то есть сопротивлению властям, а также по таким делам, как злонамеренное убийство, поджог, изнасилование, мужеложство, лжесвидетельство, порча жатвы магическими заклинаниями или кража хлеба с поля в ночное время, которые также рассматривались как нарушение общественного порядка, процесс мог быть только государственным, и единственным наказанием по всем политическим преступлениям служила смертная казнь. При этом применялись разные виды казни – поджигателя бросали в костер, похитителя жатвы вешали, лжесвидетеля сбрасывали с Тарпейской скалы, чаще всего преступников казнили отсечением головы. Кровная месть, существовавшая у италиков в доисторические времена, римскому праву неизвестна. Приговоренные к смерти могли получить помилование через апелляцию к народному собранию, кроме того, помилование даровали осужденному, если на пути к месту казни он встречал весталку.

Преступные деяния против частных лиц, а также тяжебные дела рассматривались в суде в частном порядке. Такие дела возбуждались истцами или пострадавшими. В качестве наказания преступникам могли назначаться розги, за тяжкое увечье наказание налагалось по правилу талиона – око за око. По большей части преступлений, например кражам, возмещением пострадавшему служила материальная компенсация. Если преступник был не в состоянии возместить причиненный ущерб, то, по приговору суда, он терял свободу и поступал во владение пострадавшему, вместо раба, не становясь, однако, рабом в собственном смысле слова. Подобная мера могла быть применена не только к преступникам, но и по тяжебным делам, например к несостоятельному должнику, если никто из граждан не готов был взять на себя уплату его долга.

В области частного права принципиальное значение имело то обстоятельство, что, в отличие от германского права, в Риме, как писал Т. Моммзен, «юридической основой для собственности служило вовсе не право сильного, напротив того, всякая собственность, по мнению римлян, уделялась общиной отдельным гражданам в исключительное владение и пользование, поэтому собственность могли иметь только граждане и те, кого община считала в этом отношении равноправными с гражданами»³⁰⁴. Поскольку поземельная частная собственность в Риме сложилась, вероятно, в правление Сервия Туллия, в более ранний период главным видом собственности служил скот, а также рабы. С этим связана особая форма купли-продажи, а именно манципация, от mancipare, что значит «брать руками». Иными словами, предметом сделки являлся объект, который можно держать руками, а не земля, например. Подобная сделка могла заключаться лишь между гражданами Рима либо между гражданами и латинами или перегринами, обладавшими правом «коммерции» (jus commercii). Первоначально при этом раб, скот или вещь продавались за слитки меди, которые тут же взвешивались. Сделка совершалась при пяти свидетелях, при этом покупатель произносил установленную формулу: «Я утверждаю, что этот предмет мой по квиритскому праву, он куплен за эту медь, взвешенную на этих весах», передавал медь продавцу и принимал купленный товар³⁰⁵.

Договоры, в которые вступало государство со своими гражданами, имели обязательную силу, их исполнение гарантировало само государство. Договоры между частными лицами основывались на личном доверии, и главным гарантом их исполнения была клятва с призыванием богов, произносившаяся при заключении сделки. Нарушителей взятых на себя обязательств, по вере римлян, карали боги. В судебном порядке могли рассматриваться лишь дела, связанные с нарушением брачных сговоров, когда, например, отец отказывался выдать замуж обещанную дочь, за что он, по закону, должен был платить штраф, а также если при совершении манципации имел место обман – продана была вещь, на которую продавец не имел бесспорного права собственности. В суд можно было также подавать иск на взыскание долга вместе с условленным ссудным процентом.

Одной из наиболее обычных форм судебного процесса был суд путем заклада – legis actio sacramento. Первоначально словом sacramentum обозначалась клятва участника процесса, которой он предавал себя мести богов за дачу лживых показаний, затем так стали называть очистительную жертву в виде пяти голов крупного или мелкого скота, и наконец, предоставление судебного залога ценой, эквивалентной этой жертве. Когда судились с закладом, истец и ответчик приходили к царю, позже, в республиканскую эпоху – к претору, который и назначал размер залога. Если предметом судебного разбирательства был иск ценой более десяти быков, залог составляли пять быков, при меньшей сумме иска – пять баранов. Затем обе стороны заявляли о своей правоте словами из установленных формул истца и ответчика. Выслушав прения сторон, судья выносил приговор, по которому залог проигравшего отдавался фламинам для совершения публичных жертвоприношений – так оплачивались судебные издержки, а выигравший сохранял свой залог. На основании этого решения в полной мере удовлетворялся иск истца, если тот выигрывал процесс, либо, в противном случае, ему отказывали в удовлетворении иска и процесс заканчивался для него потерей залога.

Проигравший ответчик был обязан удовлетворить истца в течение тридцати дней по вынесении судебного постановления. В случае просрочки истец мог схватить его в любом месте – при этом должник был лишен права сопротивляться – и привести на суд, чтобы тот принудил его к уплате долга. Если никто из граждан не был готов оспаривать правомерность ареста в судебном порядке – а делать это могли лишь имущие граждане, поскольку подобные посредники брали на себя материальную ответственность за задержку взыскания долга, – суд выдавал банкрота или злостного неплательщика во власть выигравшего дело истца. Затем в течение шестидесяти дней должника трижды выводили на рынок, где спрашивали, нет ли кого желающего уплатить его долг. Если столь милосердного человека не обреталось, кредитор имел право убить должника; когда кредиторов было несколько, им предоставлялось символическое право разделить между собой его труп, либо продать его в рабство за пределы Римского государства, либо, наконец, получить его в свое пользование, однако без его юридического порабощения, потому что в Риме не существовало долгового рабства как института и никто из римских граждан не мог стать рабом в самом Риме.

Столь жесткими мерами была ограждена в Риме собственность от всякого посягательства на нее. Собственность детей, женщин, умалишенных – вообще всех тех, кто не мог постоять за себя с оружием в руках, защищалась через опеку, которая возлагалась на ближайших родственников-мужчин. Имущество скончавшегося собственника переходило к наследникам, при этом вдова получала одинаковую долю с детьми, в случае ее беременности доля нерожденного ребенка была одинаковой с долями других наследников. Если наследуемое имущество было обременено богослужебными обязательствами, жрецы участвовали в распоряжении наследством, имея право взыскать с него долю в пользу храмов или жреческих коллегий. Отменить законный переход имущества к наследнику могло лишь решение высшего органа государственной власти – народного собрания.

Ранний Рим не знал юридического акта отпущения рабов на волю. Господин раба мог не пользоваться своим рабовладельческим правом, но от этого он еще не лишался этого права. Поэтому рабы, фактически получившие свободу, в любое время по воле своего бывшего владельца могли быть возвращены в прежнее состояние. Однако существовали окольные пути для юридически действительного освобождения раба – раб обретал свободу, если его объявлял таковым владелец при публичном оглашении завещания в комиции или если он позволял рабу вчинить ему иск о свободе в судебном порядке, или, со времен Сервия Туллия, если он позволял рабу внести свое имя в ценз, в результате чего вольноотпущенник входил в клиентелу своего прежнего владельца, становившегося его патроном, а впоследствии он мог уже получить ограниченные гражданские права, иными словами, стать плебеем.

«Dura lex, sed lex» – «закон суров, но это закон»: эта максима произнесена была впервые в Риме, и самым адекватным образом она характеризует дух и стиль правосознания римского народа. Сами римляне считали важнейшими добродетелями pietas – благочестие, gravitas – серьезность, основательность, чувство долга и ответственности и iusticia – справедливость. Волей Промысла творцом мировой истории стал народ, который обладал недюжинными нравственными качествами: неколебимой жертвенной верностью своему государству, своим ларам и пенатам, своим отечественным традициям, несокрушимой волей и упорством, храбростью без позерства и безрассудства, стойкостью в испытаниях, умением подчинять и подчиняться, трезвой рассудительностью и прагматизмом, умеренностью и неприхотливостью, сознанием своей исключительности, но без заносчивости и ксенофобии, с неизменной готовностью учиться у других народов всему полезному для себя. Этот народ был способен включать в себя чужеродные элементы, надежно переплавляя их в горниле отечественных обычаев и законов.

Нормы римского права в эпоху царей не были зафиксированы письменно, такая фиксация относится уже к ранней республике, когда были опубликованы «XII таблиц». Эти нормы составляли содержание обычного права, лучшими знатоками которого официально признавались понтифики, к консультациям с ними прибегали в сложных ситуациях. Отсутствие писаного права, однако, отнюдь не значит, что в царскую эпоху Рим вообще не знал письменности.

Первоначально письменным языком в Риме был язык этрусков, стоявших на высшей ступени культурного развития; в правление династии Тарквиниев он и был, вероятно, языком правительства и высшей знати, но ему обучались в Риме, по свидетельству Ливия, подростки и юноши латинского происхождения, подобно тому как несколько веков спустя детей из состоятельного круга обучали греческому языку. С юга Италии в Рим проникло употребление греческого языка и греческого письма. Появление в Риме при Тарквинии Древнем Сивиллиных книг, принесенных из греческих Кум, вероятно, способствовало распространению знания греческого языка, в первую очередь в жреческой среде.

Важным этапом на пути к собственно латинской письменности стало приспособление греческого и сложившегося на его же основе этрусского письма для записи латинских текстов. Подобная практика имела место не только в Риме, но и в других латиноязычных городах; этрусское письмо использовали близкородственные по языку латинам фалиски, жившие в пределах Этрурии; греческое письмо употреблялось для записи текстов на таких италийских языках, как умбрийский и оскский. И только потом, но также еще в VII веке до Р. Х., появляется уже собственно латинское письмо, сложившееся в результате приспособления греческого алфавита в его дорийском варианте к фонетическим особенностям латинской речи: например, в латинском письме стали употребляться две разные буквы – «k» и «q» – вместо одной греческой «k» («каппы»), в то же время одного латинского «o» оказалось достаточным взамен двух греческих букв – «о» («омикрона») и «Ω» («омеги»). Для воспроизведения фонем латинского языка не понадобилось буквы, аналогичной греческой «η» («ита»). Свидетельством раннего существования письменности в Риме является древнее обращение к сенаторам «patres conscripti», буквально «отцы приписные».

Первоначально по-латыни писали произвольно слева направо или справа налево, но затем, как и в греческом письме, устанавливается обязательность ведения строки исключительно в правом направлении. Исконное значение латинского слова scribere (писать) – «чертить». Писчим материалом служили тогда деревянные дощечки (tabula), лыко (liber) – слово, впоследствии обозначавшее книгу, листы деревьев (folium), отсюда и лист книги, а также слово «фолиант», затем также холст, кожа и более долговечные керамические сосуды или даже металлические изделия. Древнейшая из сохранившихся латинских надписей датируется концом VII века. Она нанесена на золотой фибуле (застежке), найденной в Пренесте. Эта надпись гласит: «Manios med vhevhaked Numasioi» – «Маний сделал меня для Нумасия». Самый язык ее исключительно архаический, от классической латыни он отличается существенно. Еще одна древняя латинская надпись со столь же архаичным текстом была нацарапана на глиняном сосуде, ее текст пространней, но он с трудом поддается расшифровке, которая до сих пор остается поливариантной. Главным отличием языка древнейших надписей от классической латыни, сохранявшимся еще в текстах III века до Р. Х., было изобилие дифтонгов, а также отсутствие того продуманного грамматического упорядочения, которому подвергся латинский язык в Классическую эпоху трудами филологов под влиянием образцовой для них греческой грамматики.

Одним из древнейших пространных латинских текстов было изложение законов на двенадцати таблицах, относящихся уже к республиканской эпохе. Таковым признавали его филологи классического периода, имевшие, однако, дело с копиями этого текста, воссозданного после пожара Рима при его завоевании галлами. До наших дней этот текст дошел лишь во фрагментах, известных по позднейшим цитатам из него. Сохранились некоторые из архаических религиозных гимнов, но также в записях, значительно более поздних, чем время их составления. Известен текст выразительного песнопения в честь лар и Марса, которое распевалось салиями в сопровождении торжественной пляски: «Enos, Lases, juvate!/ Neve luerve, Marmar, sinis incurrere in pleores./ Satur fufere Mars; limen sali sta berber: Semunis alternei advocapit conctos./ Enos, Marmar, juvato,/ Triumpe! triumpe!» («Помогите нам, Лары! Марс, Марс, не допускай, чтобы смерть и гибель обрушилась на многих! Утоли свой голод, свирепый Марс! Вскочи на порог! стой! топчи его! К семунам взывайте вы прежде, вы потом – ко всем! Марс, Марс, помоги нам! Скачи!»).

Как словесное, так и музыкальное искусство архаического Рима носило в основном религиозный характер. Помимо гимнов, обращенных к богам, в раннем Риме существовали также иные поэтические и музыкальные жанры. При погребении усопших родственница или нанятая плакальщица под аккомпанемент флейтиста пела хвалебную похоронную песнь в честь покойника, которая называлась nenia. Такие нении, естественно, не были лишены религиозного содержания. Вполне профанные фесценнинские песни и сатуры, заимствованные из Этрурии, распространились в Риме позже, уже в республиканскую эпоху.

В Архаическую эпоху этрусскими архитекторами в Риме и близлежащих городах зависимых латинов были воздвигнуты храмы простильного типа – на высоком подиуме, с колоннадой и терракотовым декором на фронтонах. Ни один из них не сохранился до наших дней. От самого знаменитого из них, посвященного капитолийской триаде: Юпитеру, Юноне и Минерве – и состоявшего из трех целл, со знаменитой терракотовой квадригой на фронтоне, выполненной этрусским скульптором Вулкой, остались лишь фрагменты фундамента, он, однако, хорошо известен по описаниям, относящимся к Классической эпохе. Поставленный на высоком подиуме, с колоннами коринфского ордера, он возвышался над городом, составляя его композиционный центр и точку притяжения внимания из любого места Рима. Древнейшими архитектурными сооружениями Рима, построенными в конце VI века до Р. Х., были также храмы Матери Матуты и Фортуны на Бычьем рынке и трехцелловый храм Дианы на Авентинском холме, украшенный греческими мастерами. На Палатине, Капитолии, Эсквилине и Квиринале сохранились значительные фрагменты опоясывавшей Рим каменной крепости периметром семь километров, которая была построена при Сервии Туллии. Как в архитектуре царского Рима, так и в современных им керамических, бронзовых, медных, серебряных и золотых изделиях, в поделках из драгоценных камней, найденных в Риме и его окрестностях, обнаруживается рука этрусских или, реже, греческих художников, либо подражавших им латинских мастеров, так что оригинальные черты римского искусства проступают уже на артефактах более поздней, республиканской эпохи.

Изгнав Тарквиния Гордого, римские граждане не поставили на его место нового царя, но провозгласили государственное управление общественным делом (res publica) и избрали правителями Юния Брута и Тарквиния Коллатина. Так в Риме началось республиканское правление, продолжавшееся в течение многих веков.

Сразу после переворота организатор заговора Брут постарался избавиться от конкуренции со стороны другого заговорщика – Тарквиния Коллатина, мужа обесчещенной Лукреции, который также принадлежал к царскому роду. Перед народным собранием с участием плебеев, обеспокоенных происшедшей переменой, он заявил: «Не верит римский народ в надежность вновь обретенной свободы: царский род, царское имя по-прежнему в городе, и даже у власти, это препятствует, это противостоит свободе. Устрани же ты сам этот страх, Луций Тарквиний, – сказал Брут, – устрани добровольно... Мы признаем, ты выгнал царей, но доверши свое благодеяние, унеси отсюда самое царское имя... Все убеждены в том, что лишь с родом Тарквиниев уйдет отсюда царская власть»³⁰⁶. Коллатина поразило это требование, но когда оно было повторено его тестем – отцом Лукреции – и другими влиятельными лицами, он покорился и, покинув Римское государство, удалился в город Лавиний. Соправителем Брута стал Публий Валерий.

Тарквиний был изгнан, по существу, из-за семейного раздора. Тайными сторонниками возвращения царя оказались несколько самых знатных юношей Рима, вступивших в контакт с посланцами Тарквиния, которые пришли в Рим требовать вернуть свергнутому монарху его личное имущество. Среди них были и два сына Брута: Тит и Тиберий. Юные заговорщики должны были тайком впустить в город царя. Но заговор был открыт по доносу раба Виндиция, подслушавшего переговоры между посланцами Тарквиния и его сторонниками в Риме. В награду за донос Виндицию были дарованы свобода, денежное вознаграждение из казны и гражданство, а заговорщики, и среди них дети Брута, были приговорены их отцом и его соправителем Валерием к смерти. Ликторы вначале высекли их розгами, а потом отрубили им головы. По постановлению сената, царское добро, как рассказывает Тит Ливий, было отдано «на разграбление простому народу, чтобы каждый, прикоснувшись к добыче, навсегда потерял надежду на примирение с царями. Пашня Тарквиния, находившаяся между городом и Тибром, посвящена была Марсу и стала отныне Марсовым полем»³⁰⁷.

Свою ставшую хрестоматийной скромность Валерий обнаружил, когда после гибели Брута в сражении с этрусками он остался единственным правителем и его стали подозревать в стремлении стать царем, поскольку он не сразу провел выборы соправителя – вздорные подозрения питались еще тем обстоятельством, что он строил свой дом на вершине Велии. Валерий немедленно прекратил строительство и перенес заготовленные материалы к подножию холма, где и поставил свой дом. По его предложению был принят закон, дозволявший всем гражданам подавать жалобы на магистратов народному собранию, и еще один закон, по которому всякий заподозренный в стремлении к царской власти подлежал смертной казни, а имущество его – конфискации. Затем Валерий созвал народное собрание для избрания соправителя, но избранный собранием престарелый тесть Юния Брута Спурий Лукреций умер через несколько дней после вступления в должность, и на его место по избранию народа заступил Марк Гораций Пульвилл.

Историки скептического направления, в том числе Т. Моммзен, не считают достоверным ни повествование Ливия об этих событиях, ни отражение их, как, впрочем, и других эпизодов из истории ранней республики, в сочинениях других писателей Классической эпохи, ни записи о них в фастах, которые, по их представлению, были сфальсифицированы в угоду позднейшим политическим деятелям, стремившимся из тщеславия подкрепить свои претензии на родовитость поддельными документами. Но, как замечает И. Л. Маяк, «решающий... корректив в представления о ценности фастов и опирающейся на них анналистической (летописной. – Ред.) традиции внесло обнаружение на месте древнего города Сатрик архаической надписи, датируемой, по крайней мере, началом V в. до н. э., с именем Публия Валерия. Установление историчности П. Валерия, находившегося в числе высших должностных лиц 1-го года Римской республики, подтвердило достоверность анналистических рассказов об этой эпохе»³⁰⁸.

Тарквиний Гордый, бежавший в свой родовой город Церу, встретил там поддержку со стороны местных этрусков, обеспокоенных тем, что Рим уже ранее овладел солеварнями в устье Тибра на его правом этрусском берегу. Подобным образом это событие было воспринято и в других городах Этрурии, где изгнание своего соплеменника из Рима расценили как национальное поражение. Поэтому Тарквинию легко удалось подбить лукумона Клузия Порсену открыть военные действия против вышедшего из повиновения этрускам Рима. Когда войска Порсены приблизились к переправе через Тибр, большинство римлян, пораженных численным превосходством противника, бежало. Защищать переправу осталась горстка отважных юношей во главе с Горацием Коклесом.

Во время войны с Порсеной на века прославил себя еще один римский юноша – Муций. Он решил пожертвовать собой ради спасения родного города и тайно пробрался в лагерь Порсены, чтобы убить его. Увидев посреди лагеря, в толпе воинов, царя и сидевшего рядом с ним писца, который выдавал жалование обступившим их солдатам, Муций, не узнав Порсену, нанес смертельный удар писцу. Его схватили и привели на допрос к царю. Порсена велел разжечь костры для пыток Муция, а тот со словами: «Знай же, сколь мало ценят плоть те, кто чает великой славы!»³⁰⁹ – протянул руку в огонь, разожженный на жертвеннике, и терпеливо держал ее там, пока, ужаснувшись этому зрелищу, царь не велел оттащить бесстрашного юношу от жертвенника, сказав при этом: «Ты безжалостнее к себе, чем ко мне! Я велел бы почтить такую доблесть, будь она во славу моей отчизны, ныне же по праву войны отпускаю тебя на волю целым и невредимым». Муций, в благодарность за великодушие царя, открыл ему, что триста римских юношей поклялись убить его, а сам он здесь, потому что на него первого пал жребий совершить самопожертвование ради отчизны. Когда он вернулся в Рим, его там прозвали Сцеволой – Левшой – из-за искалеченной руки. Этот эпизод замечателен с этнопсихологической точки зрения. Этруски обнаружили тут, что римляне, если так можно выразиться, вылиты из другого материала, чем они, и от этого различия зависел грядущий исход соперничества за господство в Италии. Как пишет Ливий, безумная отвага римских юношей убедила Порсену в бесперспективности дальнейшей войны. Был заключен мирный договор, по которому Рим вернул Вейам захваченные у них земли на правобережье Тибра, а Порсена эвакуировал свои войска с оккупированного ими Яникула. Так Рим отстоял свою независимость и новое государственное устройство.

Царская власть была свергнута патрицианской верхушкой при поддержке плебеев, и провозглашенная заговорщиками республика была представлена как подлинное народовластие. В действительности, однако, соотношение властных полномочий патрициев и плебеев после устранения равно возвышавшегося над всеми гражданами царя сместилось в сторону расширения полномочий патрициата, для которого революция 510 года явилась своего рода реваншем после того, как его привилегии были умалены уравнительно ориентированными реформами Сервия Туллия.

Доминирование патрициата в ранний период Римской республики откровенно выражено в той конституции, которая была заключена в ее первоначальных институтах. Юридическая суть переворота заключалась в том, что единоличная и пожизненная власть была заменена властью коллегиальной и сменяемой каждый год. Де Санктис представлял переход от царской власти к хорошо известному правлению двух консулов следующим образом: после изгнания Тарквиния Гордого была учреждена коллегия из трех преторов (praetor – идущий впереди), а затем уже их полномочия были разделены: один претор стал городским судьей, а два других – военачальниками, впоследствии их стали называть консулами, от consulare (советоваться)³¹⁰. По Т. Моммзену, коллегия из двух соправителей была учреждена сразу после революции, а назывались они вначале безразлично и преторами, и консулами, и судьями (judex, judices), потому что в их должности соединялись полномочия военачальников, гражданских администраторов и судей³¹¹.

Но вскоре за этими двумя правителями закрепилось наименование консулов. Помимо властных полномочий, консулы, как и прежние цари, имели еще собственные ауспиции и тем отличались от частных лиц, но жреческого посвящения, подобно прежним царям, они не получали. Первосвященническая власть царя перешла к так называемому жертвенному царю (rex sacer), который, однако, как духовное лицо не занял самого высокого иерархического положения, но был включен в понтификальную коллегию в качестве ее члена и состоял под началом верховного понтифика.

Обязанности и властные права консулов не были разделены по функциям. Оба были и полководцами, и судьями, а полнота коллегиальности проявлялась в их равноправии. Административные и судебные полномочия они, как правило, выполняли поочередно, сами для себя устанавливая порядок очереди. Если же для исполнения некоторых обязанностей требовалось участие только одного из них, например для председательства в комициях, то выбор решался по обоюдному согласию или жребием. Когда Рим воевал сразу на два фронта, то каждый из консулов командовал одной из армий. Театр военных действий, на котором действовала армия под командованием одного консула, и контролируемая им в связи с этим территория составляла его провинцию. Если же на фронте действовала вся армия, консулы командовали ею поочередно. Поскольку при двух равноправных членах коллегии принятие решения большинством голосов принципиально невозможно, решение принимал один из консулов, а другой имел неограниченное право отменить это решение. Столь своеобразное устройство существовало не только в Риме, но и в других латинских городах.

Власть консулов носила разный характер внутри городских стен, померия, и вне их. Вне городских стен они обладали империем (imperium), а в пределах померия только властью – potestas. Публий Валерий, успокаивая народное возмущение, вызванное подозрением его во властолюбии, «созвал народ на сходку и вошел в собрание, склонивши фаски. Это зрелище пришлось толпе по душе: склонены были перед ней знаки власти и тем было признано, что величием и силой народ выше консула»³¹². С тех пор, когда консул совершал в городе суд, его ликторы откладывали в сторону свои топоры, а всякий осужденный на смерть мог подавать народному собранию апелляцию на вынесенный консулом приговор. И в царский период осужденный на смерть мог апеллировать к народу, но принципиальное отличие нового порядка от прежнего заключалось в том, что, когда судьями были цари, апеллировать можно было лишь с разрешения царя, который сам правом на помилование не обладал, а на консульские приговоры осужденные на смерть могли апеллировать по своей инициативе. Сам консул оставался неподсудным, только пока он занимал свой пост; оставляя его, он, как и любой другой гражданин, мог быть предан суду, в том числе и по обвинению в преступлениях, которые он совершил во время консульства и в связи с исполнением своих должностных обязанностей.

Консулы созывали сенат и комиции и председательствовали на них, предлагали законопроекты народному собранию и административные меры сенату, руководили подготовкой к военным действиям, проводили набор в легионы, назначали военных трибунов, командовавших легионами, осуществляли внутреннюю и внешнюю политику, принимали меры по охране безопасности, распоряжались казной. Самым главным полномочием консулов был империй (imperium) – верховное командование над армией, неограниченная власть на занятой по праву войны территории противника и безапелляционный суд по военным преступлениям, иными словами, распоряжение жизнью и смертью воинов и жителей оккупированной страны. Предел этой власти полагался только взаимным правом вето одного консула на решение другого. Но поскольку империй действовал лишь за пределами померия, консул не имел права вводить армию внутрь городских стен, а в военном лагере, за редкими исключениями, он не мог созывать подчиненных ему воинов на народное собрание; только в самом Риме воины становились полноправными гражданами – квиритами. Это разделение военной и гражданской власти консулов Т. Моммзен обозначил так: «В гражданской сфере господствовал закон, а в военной – топор, там были в силе конституционные ограничения в виде апелляции и ясно определенных полномочий, а здесь полководец был так же неограничен, как и царь»³¹³. Промежуточное положение консулов между прежними царями и частными лицами репрезентировалось тем, что, в отличие от царей, консул носил не пурпурную мантию, но лишь тогу с пурпурной каймой – претексту.

Царь и по Риму разъезжал в колеснице, а консулы, как и прочие граждане, были обязаны по улицам и площадям города ходить пешком, и только за пределами померия, и в основном в походе и на войне, они пользовались экипажем. Но как и царь, отправляя правосудие, консул восседал на курульном кресле. Именами консулов датировались как официальные государственные, так и частные акты, а значит, и само летосчисление велось по этим именам.

Свою должность консулы исполняли безвозмездно, поэтому на нее могли избираться лишь состоятельные граждане – бедные люди не могли позволить себе прекратить занятия по добыванию хлеба насущного. Поскольку консулы совершали ауспиции, а правом официального, от имени Рима, общения с отечественными богами обладали лишь его исконные граждане, консульская должность была доступна только патрициям. Избирали консулов центуриатные комиции по представлению сената.

Пятидневный промежуток времени между правлением сменявших друг друга консулов, в течение которого проводились их выборы, назывался междуцарствием (interregnum), как раньше называли время, проходившее от смерти или низложения царя до воцарения нового монарха. В эти дни правил интеррекс (междуцарь), избиравшийся сенатом из числа своих членов. Как и консулы, он также обладал империем – высшей властью, но его главной обязанностью было проведение избирательных комиций. Если по какой-либо причине избрание консулов затягивалось, по истечении пяти дней своего правления интеррекс должен был оставить свою должность, назначив преемника, так же обязан был поступить и новый интеррекс в случае затянувшегося междуцарствия, в продолжение которого могли смениться несколько интеррексов.

На случай крайней опасности временно в Риме отменялось двоевластие и назначался единоначальник (magister populi), или диктатор. Ливий называет первым диктатором бывшего консула Тита Ларция, замечая при этом, что сведения на этот счет, почерпнутые им у древнейших авторов, не вполне достоверны, хотя и представляются наиболее вероятными. Назначение диктатора было вызвано опасностью одновременной войны с сабинами и с союзом тридцати латинских городов во главе с Тускулом. Произошло это на рубеже VI и V столетий, но точная дата правления первого диктатора Ливию неизвестна. Второй диктатор Авл Постумий, по Ливию, правил в 498 или в 496 году.³¹⁴ Диктатора назначал единолично один из консулов, и отменить это решение не мог уже ни другой консул, ни сенат, ни комиции, поскольку само это назначение мотивировалось угрозой существованию Рима, и в этой ситуации становилось неуместным по неизбежности долгое коллегиальное обсуждение как самой необходимости установления диктатуры, так и кандидатуры на эту должность. Назначение диктатора было аналогом введения чрезвычайного положения. Диктатор действовал со всей полнотой царской власти, но на строго ограниченной временной основе – не долее шести месяцев. Апелляции на приговоры диктатора могли подаваться не иначе, чем как это было при царях – лишь с его собственного на то согласия. Все должностные лица поступали в подчинение диктатору. Немедленно по вступлении в должность диктатор назначал начальника конницы (magister equitum), который, помимо исправления обязанностей, вытекающих из названия должности, становился его ближайшим помощником во всех административных делах, свое звание он слагал одновременно с диктатором. До 363 года диктаторы назначались лишь в случае военной опасности. Но с этого года стали иногда ставить диктаторов с ограниченными правами (immunio iure) для принятия административных мер, считавшихся особенно важными, например, для устройства игр, или освящения храма, или по политическим соображениям. В последний раз диктатора назначали в 202 году до Р. Х.

В 366 году в Риме была введена претура, с 242 года стали выбирать двух преторов: один из них ведал городскими делами – praetor urbanis, а другой, praetor peregrinus, – делами иностранцев. Это была по преимуществу судебная должность, так что преторы переняли у консулов их судебную власть. Позже, в 494 году, была введена должность народных, или плебейских, трибунов, а в 433 году вначале исключительно патрицианская должность цензоров. Среди должностных лиц, подчиненных консулам или диктаторам, было два квестора, должность которых перешла в наследство республике от царской эпохи. Квесторы избирались одновременно с консулами и сохраняли полномочия, пока консулы оставались на своем посту. Как и при царской власти, квесторы, выполняя поручение консулов, проводили расследования по обвинениям в убийстве; но с учреждением республики на них была возложена также новая обязанность – распоряжение государственной казной (aerarium) под общим руководством консулов и заведование архивом. Впоследствии стали назначать большее число квесторов для выполнения разных государственных дел – административных и судебных, но так, чтобы любая из этих функций выполнялась коллегиально. В конце республиканской эпохи, к середине I века до Р. Х., число их было доведено до сорока.

Со временем были учреждены и иные должности низших, как и квесторы, магистратов, вроде эдилов. Эдилов стали избирать с середины IV века: двух плебейских и двух курульных, которые первоначально могли быть только из патрициев, впоследствии полномочия тех и других эдилов стали фактически тождественными. Эдилы выполняли обязанности своего рода полицмейстеров и судей по делам в пределах своей компетенции: заботились об общественном порядке, безопасности и благоустройстве в Риме и в его ближайших окрестностях, о чистоте площадей и улиц, о состоянии акведуков, бань, о доставке в город продовольствия, о доброкачественности товаров, продаваемых на рынках. На эдилах лежало также попечение об устройстве городских игр, причем они тратили на это не только казенные, но и свои личные средства. При вступлении в должность они, подобно преторам, издавали эдикт, в котором излагали основные правила, которыми они собирались руководствоваться в течение года в пределах своей судебной юрисдикции. Низшие магистраты, квесторы и эдилы, в отличие от высших – диктаторов, консулов и преторов, – обладали лишь властью (potestas), но не империем. Курульные эдилы и цензоры, но не квесторы, при отправлении своих должностных полномочий в торжественной обстановке восседали, подобно консулам и преторам, на курульных креслах.

Помимо магистратур, в Риме существовали еще всякого рода комиссии, действовавшие как на постоянной, так и на временной основе. К числу должностей, унаследованных республикой у царского периода, принадлежала коллегия из двух следователей по обвинениям в государственной измене – duoviri perduellionis. К числу постоянных относилась также комиссия из трех лиц – триумвиров, подчиненных претору, занимавшаяся охраной городского правопорядка, надзиравшая за тюрьмами, распоряжавшаяся арестами и казнями, а также комиссия триумвиров по чеканке монеты. В 451 году для кодификации обычного права была учреждена экстраординарная комиссия из десяти лиц – децемвиров, которой временно принадлежала высшая государственная власть. Экстраординарные комиссии разного состава учреждались для вывода колоний, наделения плебеев землей и с другими целями.

Характеризуя конституцию Римской республики, С. И. Ковалев так систематизировал республиканские магистратуры: «Все римские должностные лица делились на несколько категорий.

1. Экстраординарные (чрезвычайные) и ординарные (обыкновенные). К первым принадлежали: интеррексы, диктаторы, их начальники конницы, децемвиры, военные трибуны с консулярной властью, триумвиры для устройства государства и члены различных чрезвычайных комиссий; ко вторым: консулы, преторы, цензоры, народные трибуны, квесторы, плебейские и курульные эдилы и члены постоянных комиссий.

2. Курульные и некурульные (простые). К числу первых относились: консулы, диктаторы, децемвиры, военные трибуны с консулярной властью, триумвиры, преторы, цензоры и курульные эдилы. Все остальные были некурульные.

3. С империем (cum imperio) и без империя (sine imperio). С империем: консулы, преторы, диктаторы, децемвиры, военные трибуны с консулярной властью и триумвиры; без империя: все остальные.

4. Высшие и низшие.

К первым принадлежали все магистраты cum imperio, цензоры и (позднее) народные трибуны, ко вторым – все остальные»³¹⁵.

Магистратам подчинялись низшие чиновники – apparitores. Это были ликторы, писцы, курьеры, глашатаи. Как правило, они комплектовались из числа вольноотпущенников и, в отличие от магистратов, состояли на жаловании. В распоряжении римских властей находились также государственные рабы servi publici, на которых возлагалось исполнение обязанностей тюремщиков, палачей, храмовых служителей, а также общественные работы.

После свержения Тарквиния Гордого самым влиятельным коллегиальным органом власти в Риме остался сенат, сохранивший свой прежний состав, включавший в себя триста лиц – patres, отцов, представителей патрицианских родов. Список сенаторов назывался album. Первый в этом списке старейший сенатор именовался принцепсом. Впоследствии в состав сената были также введены представители плебса, но первоначально с ограниченными правами – это были так называемые conscripti (приписные сенаторы), а не patres (отцы сенаторы). Принципиально звание сенатора было пожизненным. Сенаторов назначали на убылые места один раз в четыре года. При проведении ценза, консулы, которые, как ранее цари, учитывали представительство патрицианских родов, но лишь до известной степени, поскольку при введении в состав сената имел значение и имущественный ценз, и занятие в прошлом высших государственных должностей, что впоследствии стало главным основанием для восполнения сената новыми членами.

Важнейшим полномочием сената была так называемая auctoritas – право одобрять и утверждать постановления комиций, в том числе и комициальные законы (leges), а также совершенные на комициях избрания высших магистратов. В обсуждении и принятии решений по этим вопросам первоначально, пока права патрициев и плебеев не были уравнены, участвовала только патрицианская часть сената. В период междуцарствия (interregnum) право совершения ауспиций переходило от консулов к сенату, естественно, без участия в этом приписных сенаторов. В компетенцию сената как своего рода государственного совета входило обсуждение таких тем, как вопросы войны и мира, международные отношения, внутренняя и финансовая политика, политические преступления, религиозная жизнь, которая, естественно, также находилась вне компетенции сенатских плебеев. Свои постановления по всем этим вопросам сенат выносил в виде senatus consultum (сенатских советов). Формально эти постановления имели характер советов, адресованных магистратам и не обязательных для исполнения, поскольку юридически сенат был лишен исполнительной власти, но в действительности игнорировать сенатские советы значило противопоставлять себя самому мощному политическому учреждению Рима. В виде сенатусконсульта выносилось постановление о введении в Риме чрезвычайного положения. Для этого существовала особая формула: Videant consules, ne quid respublica detrimenti capiat (пусть консулы наблюдают, чтобы республика не потерпела какого-нибудь ущерба). По меткой характеристике М. Бартошека, сенат «сконцентрировал в себе весь политический опыт римского государства, а благодаря своим обширным полномочиям он со временем получил полное превосходство над всеми остальными конституционными органами»³¹⁶.

Сенаторы носили на себе знаки своего звания: золотой перстень, широкую пурпурную или золотую полосу на тунике, идущую сверху вниз, и calceus – красные башмаки с ремешками, обвивавшимися вокруг икр, и серебряным полумесяцем на подъеме; этих знаков, однако, не удостаивались приписные сенаторы. За сенаторами были закреплены лучшие места в цирке и на стадионах.

Юридически высшим органом власти в Римской республике оставалось, как и при царях, народное собрание, которое созывалось в виде куриатных, центуриатных и трибутных комиций. Самым ранним видом комиций были куриатные, собиравшиеся по племенным трибам, но после реформы Сервия и затем в республиканский период за ними осталось формальное право вручения империя магистратам, которых стали уже выбирать центуриатные комиции, для чего производилось голосование по закону об империи (lex curiata de imperio), причем ввиду его совершенной формальности, участвовать в вотировании могли тридцать ликторов (по одному от каждой курии) и три авгура. За куриатными комициями, некогда важнейшими, сохранившими свой патрицианский состав и после учреждения республики, осталось также принятие решений по религиозным темам, например в преддверии инавгураций, а также по спорным случаям, связанным с принадлежностью к патрицианским родам, с завещаниями. Куриатные комиции созывались верховными понтификами или жертвенными царями.

Высшим органом власти в течение долгого времени оставались учрежденные Сервием Туллием центуриатные комиции, собиравшиеся за пределами померия, на Марсовом поле. Именно эти комиции и получили значение собраний суверенного народа Рима. Но поскольку последовательность созыва разных комиций определялась цензом и после вынесения решения большинством центурий созыв низших по цензу центурий прекращался, формальное равноправие граждан уживалось с преобладающим политическим значением состоятельного элемента, тем более что числом своих членов высшие по цензу центурии уступали низшим. Центуриатные комиции принимали законы, избирали высших магистратов на вакантные должности, участвовали в обсуждении вопросов, связанных с объявлением войны и заключением мира, творили суд по тяжким преступлениям, которые влекли за собой лишение всех гражданских прав – caput, принимали апелляции и выносили по ним окончательные приговоры, обладали правом предоставления римского гражданства. Созывать центуриатные комиции и председательствовать на них могли лишь высшие магистраты, обладавшие империем.

Трибутные комиции были организованы по территориальному принципу, независимо от ценза, и потому в них преобладали плебеи. Эти комиции созывались консулами, преторами или курульными эдилами, они же в них и председательствовали. Происходили эти собрания на форуме, иногда на Капитолии. Процедура голосования была подобной той, что применялась в центуриатных комициях: вначале голосовали по трибам, а потом подсчитывались трибы, проголосовавшие за или против законопроекта. При 35 трибах, в числе которых было четыре городских и 31 сельская, большинство давали 18 триб, поскольку, однако, эти трибы, в отличие от цензовых центурий, были равномернее числом своих членов, окончательный результат голосования обыкновенно соответствовал числу голосов, поданных за или против при персональном голосовании во всех трибах. Трибутные комиции избирали квесторов, курульных эдилов, а также членов разных комиссий. Трибутные комиции обладали судебной властью по делам, которые влекли за собой наложение штрафа и не предусматривали уголовной санкции.

«Первоначально по трибам собирались только плебеи. Их собрания носили название concilia plebis, а вынесенные на них решения, обязательные для плебеев, – plebescita. Законом 449 года... плебисциты получили обязательную силу, т. е. превратились в законы (leges). С этого момента собрания плебса сделались бессословным народным собранием, в котором стали участвовать плебеи и патриции. Однако формально разница между собраниями плебса по трибам (concilia plebis tributa) и трибутными комициями... осталась, так как у плебеев были некоторые чисто сословные вопросы, которые решались без патрициев, например выбор плебейских магистратов»³¹⁷. Трибутные плебейские собрания избирали народных трибунов и плебейских эдилов. Эти же должностные лица собирали плебейские собрания и председательствовали на них.

Комиции были лишены права законодательной инициативы, которая принадлежала магистратам и сенату. На народных собраниях лишь подавались голоса за или против рогации – законопроекта, который уже не подлежал обсуждению; в него также нельзя было вносить никаких поправок: законопроекты либо принимались комициями, либо отвергались целиком.

Права римских граждан (cives) были обусловлены их принадлежностью к римской общине (civitas), к курии как одной из ветвей римского народа (это являлось привилегией патрициев) и к числу свободных людей, каковыми были, помимо патрициев, также и плебеи. Эти права подразделялись на следующие виды: jus commercii – право владеть имуществом, торговать, заниматься предпринимательством, пользуясь защитой римских законов (этим правом наделялись не только граждане, но и при известных условиях отдельные категории иностранцев – перегринов); jus connubii – право вступления в законный брак с римскими гражданами, каковое предоставлялось как полноправным, так и некоторым категориям неполноправных граждан; jus suffragii – право участвовать в комициях, доступное исключительно полноправным гражданам; и наконец, jus honorum – право быть избранным магистратом, которое можно было реализовать ввиду безвозмездности магистратур лишь состоятельным лицам (первоначально этого права, независимо от своего достатка, были лишены плебеи).

Учреждение республики формально не понизило статуса плебеев, но в действительности они острее, чем раньше, почувствовали свою гражданскую неполноценность в сравнении с патрициями, поскольку царская власть, равно возвышавшаяся над всеми подданными и в этом смысле всех уравнивавшая, исчезла, и привилегии патрицианского сословия от этого стали болезненнее бросаться в глаза обделенному ими плебсу. Противостояние родовой знати и безродного большинства римских граждан составило поэтому главную пружину внутренней политической жизни Рима уже в начале V столетия. Но на первом этапе этого противостояния плебеев подстегивала к борьбе горькая бедность большинства из них, их обремененность долгами, грозившая продажей на невольничьем рынке за пределами Римского государства в возмещение долгов.

Начало открытой борьбы плебса за равноправие с патрициатом датируется 494 годом до Р. Х. Чтобы заставить патрициев считаться с собой, плебеи выбрали безотказное оружие – шантаж неучастием в военных действиях с противником, а войны с соседями Рим вел почти непрерывно, война была не экстремальным происшествием, а сезонным занятием, прерываемым на зимнее время. Вернувшись в Рим после победы над эквами, «войска, по совету некоего Сициния, без позволения консула удалились на Священную гору в трех милях за рекой Аниеном»³¹⁸. Преобладание плебса в армии было настолько значительным, что Ливий отождествляет плебс с войсками. Акт неповиновения армии своему главнокомандующему – консулу, вошедший в историю под именем сецессии (удаления), был мятежом; но силами, чтобы подавить его, ни консулы, ни патрицианский сенат не располагали. В случае нападения неприятеля – а потерпевшие поражение эквы грозили новой войной – патрицианский Рим, лишенный плебейской военной защиты, был обречен на поражение и возможную гибель. Несмотря на это, бывший консул Аппий Клавдий, ранее уже ожесточивший плебеев неумолимой строгостью во взыскании долгов, предлагал подавить мятеж силой. Сенат, однако, решил уступить. Инициатором примирения выступил диктатор Маний Валерий, которого с тех пор стали называть «Величайшим» (Maximus). «После этого начались переговоры о примирении, и согласились на том, чтобы у плебеев были свои должностные лица с правом неприкосновенности, которые защищали бы плебеев перед консулами... Так были избраны два народных трибуна – Гай Лициний и Луций Альбин»³¹⁹.

Хотя плебейские трибуны не причислялись к магистратам и не обладали не только империем, но и тем, что называлось potestas (властью), их действительное влияние было исключительно большим, а статус высоким: они считались неприкосновенными лицами, sacrosancti, так что посягательство на трибуна и даже сопротивление ему влекло за собой объявление виновного в этом преступлении sacer, после чего всякий мог его безнаказанно убить. Первоначально трибуны располагали лишь правом защиты плебеев, но впоследствии это их право auxilii (помощи) превратилось в ius intercedenti, или вето – власть отменять решения любых магистратов, если в них усматривалась угроза правам плебса как сословия или интересам отдельных плебеев. Отменить вето плебейского трибуна могло только вмешательство другого трибуна. Трибуны были наделены также судебными полномочиями: правом подвергнуть аресту любое должностное лицо, включая консулов, и даже, в случае крайней необходимости, выносить смертный приговор, но лишь по делам, в которых усматривалась угроза интересам плебса. Чтобы трибун мог срочно вмешаться в ход судебного разбирательства, когда, например, самая жизнь плебея оказывалась в опасности, он обязан был постоянно пребывать в Риме, а двери его дома оставались открытыми и днем и ночью. Но могущественное трибунское вето действовало лишь внутри городской черты; за пределами померия, а также при назначении диктатора, иными словами, против империя, трибуны были бессильны.

Помощниками трибунов стали плебейские эдилы, в их полномочия входило попечение о плебейских храмах, а также исполнение указаний трибунов об арестах как частных, так и должностных лиц. По менее важным делам эдилы обладали судейской властью. В связи с щекотливостью своих обязанностей эдилы, как и трибуны, были наделены неприкосновенностью. Если на приговоры трибунов или эдилов подавалась апелляция, то рассматривалась она, независимо от того, подавал ее плебей или патриций, на плебейских совещаниях, которые и выносили окончательный приговор по делу. Постановления плебейских совещаний назывались плебисцитами; формально они были обязательны только для плебеев и не имели статуса общегосударственных законов; но поскольку к числу плебеев, обязанных выполнять плебисциты, принадлежали народные трибуны и эдилы, властные полномочия которых простирались на любого римского гражданина, включая и консулов, то за плебисцитами стояла вполне реальная и грозная сила, и фактически они не менее законов (leges) влияли на правовую жизнь Рима.

Многие из патрициев почувствовали себя униженными уступками, которые были сделаны плебсу. Некоторые были готовы на крайние средства, чтобы вернуть патрициату монополию на власть. В 491 году юноша Гай Марций, прозванный Кориоланом за подвиг, совершенный при взятии города вольсков Кориолы, был предан суду трибунов за то, что предлагал патрициям отменить все уступки, сделанные плебеям. Для этого, считал он, можно воспользоваться избытком хлеба, завезенного в Рим из Сицилии, и продавать его плебеям по низкой цене только в том случае, если они откажутся от трибуната. Марций не явился на суд и бежал к вольскам в изгнание, а в 488 году он уже стоял во главе армии вольсков и вел ее на родной Рим. Город охватила паника. Народ не хотел воевать. Напрасно к Марцию Кориолану направляли посольство, просившее о мире. Условием мира он поставил возвращение вольскам всего, что было ранее у них отнято. Наконец, толпа римских матрон пришла к матери и жене Кориолана – Ветурии и Волумне, умоляя их просить Марция о пощаде Риму. И те вместе с другими римскими матронами отправились в стан вольсков. С трудом смогли они убедить Кориолана увести вражеские войска от стен родного города. В память о происшедшем в Риме был освящен храм в честь Женской Фортуны.

Упрочив свои гражданские права, плебеи, однако, по-прежнему страдали от бедности и малоземелья. Одним из средств облегчения их участи стал вывод колоний. В 492 году были выведены плебейские колонии в отнятые у противников города Норбу и Велитру. При этом Рим отнимал у покоренных жителей треть их земли, передававшейся колонистам, которые занимали господствующее положение по отношению к старожилам. Колония становилась юридически самостоятельным civitas, но сохраняла связь с Римом и политическую зависимость от него, что, впрочем, в иных редких случаях не удерживало колонии от войны с метрополией.

Вывод колоний был, однако, только полумерой в лечении застарелой болезни плебейского малоземелья, обусловленного, с одной стороны, перенаселенностью Рима с его непропорционально многочисленным по отношению к собственно государственной территории населением, а с другой – тем, что общественная земля ager publicus оставалась в исключительно патрицианском распоряжении и использовалась патрициями в основном под пастбища, в то время как плебеи отводили свои крохотные наделы под пахоту и огороды.

Чтобы радикально решить проблему, Спурий Кассий, в 486 году ставший консулом уже в третий раз, предложил отнятую в результате успешной войны землю герников разделить между латинами и плебеями, а также передать плебеям ту часть общественного земельного фонда, которая была незаконно занята патрициями. Против принятия аграрного законопроекта Кассия выступил его коллега Вергиний, который находил несправедливым ставить в одинаковое положение при раздаче общественной земли сограждан и союзников – латинов. По существу дела эти аргументы были пропагандой против законопроекта, рассчитанной на то, чтобы найти отклик в самой плебейской среде, и она возымела эффект. Часть плебса, из ревности к латинам, действительно стала возражать против принятия законопроекта, нацеленного на улучшение его экономического положения. Хуже того, среди плебеев распространилось сфальсифицированное патрицианской верхушкой подозрение, что Кассий предложил закон для снискания популярности, чтобы, опираясь на нее, захватить власть и стать царем. По подозрению в этом умысле сразу после завершения своего консулата он был привлечен к суду квесторами Цезоном Фабием и Луцием Валерием. Его обвинили в преступлении против отечества, приговорили к смерти и сбросили с Тарпейской скалы, а его дом был разрушен. По другой версии, Кассия судил домашним судом его отец: престарелый pater familias предварительно высек своего знаменитого сына, а потом умертвил его. Сенат утвердил аграрный закон Кассия, но его исполнение было заблокировано. Плебеи же после смерти консула изменили отношение к его закону и стали требовать его исполнения. Долгое время эти требования, однако, оставались тщетными.

В 473 году плебейский трибун Гней Генуций привлек к суду консулов предыдущего года Луция Фурия и Гая Манлия за то, что они сопротивлялись принятию нового аграрного закона, предложенного трибунами, но дело не дошло до суда из-за смерти трибуна. В 471 году по инициативе трибуна Публия Валерона избрание плебейских трибунов и эдилов из центуриатных комиций, в которых при этом участвовали лишь плебеи, было перенесено на трибутные плебейские совещания (concilia plebis tributum). Смысл этого переноса заключался в том, что на исход голосования в центуриатных комициях патриции могли влиять через своих клиентов. Несмотря на сопротивление консула Аппия Клавдия, сына давнего врага плебса с таким же именем, закон был принят плебейским совещанием. Одновременно было решено увеличить число трибунов с двух до пяти.

В 470 году трибуны Марк Дуилий и Гней Сикций возбудили обвинение против Аппия Клавдия. «Никогда еще, – пишет Ливий, – перед судом народа не представал человек столь ненавистный плебеям...: поборник сената, блюститель его величия, его оплот против всех трибунских и плебейских смут… выдавался разъяренным плебеям. Один только из сенаторов, сам Аппий Клавдий, ни во что не ставил ни трибунов, ни плебеев, ни суд над собою. Ни угрозы плебеев, ни мольбы сената не могли принудить его ни к скорбной одежде, ни к смиренным просьбам, ни даже к тому, чтобы он хоть слегка умерил или сгладил свою обычную резкость речи при защите перед народом»³²⁰. Суд над обвиняемым был отсрочен на один день, и в этот день Клавдий заболел и умер.

Самой болезненной темой во взаимоотношениях патрициата и плебса оставалось пользование общественным земельным фондом. Консул 467 года Квинт Фабий внес предложение выселить часть плебеев в только что отвоеванный у вольсков приморский город Антий, ранее принадлежавший латинам, с его плодородными земельными владениями, но плебеи не поддались на соблазн, не захотели уходить из Рима и продолжали требовать равных с патрициями прав на безвозмездное пользование общественной землей. В 463 году с очередным предложением о наделении общественной землей плебеев выступил трибун Секст Титий. Но решение по этому вопросу было отложено из-за обрушившегося на Рим мора, который поразил «равно и людей и скот, мор усиливался оттого, что из страха перед опустошительными набегами поселяне и их стада были размещены в городе. При таком скоплении всякого рода живых существ горожане испытывали мучения из-за непривычной вони, поселяне – из-за того, что ютились в тесных помещениях, где духота не давала заснуть, а уход за больными и просто общение с ними распространяли заразу»³²¹. Когда же мор отступил, Риму пришлось воевать с соседями: эквами и вольсками.

Во время этой войны, в 462 году, воспользовавшись отсутствием консулов, трибун Гай Терентилий Гарса потребовал вообще упразднить консульскую власть, которую он объявил более опасной для свободного общества, чем власть царская. Но сенат воспротивился этой идее, и когда консулы вернулись после победы в Рим, другим трибунам удалось убедить Гарсу отложить свое неприемлемое для патрициев предложение. Но в следующем году законопроект, ограничивающий власть консулов, был предложен уже всеми трибунами. Борьба за его принятие продолжалась долго. В 457 году трибуны, в очередной раз шантажируя сенат запретом проводить набор воинов в легион, когда надвигалась война с сабинами, добились от него согласия на увеличение числа трибунов до десяти, в надежде, что при таком своем числе они смогут успешнее настаивать на своих требованиях, относившихся главным образом к раздаче плебеям общественной земли и к ограничению консульских полномочий.

И вот, в 456 году плебеи добились первого существенного успеха, но на этот раз уже не по части политических прав, а в борьбе за землю: был принят законопроект трибуна Ицилия, по которому земельные участки, находившиеся в частном владении правомерно, оставались у владельцев, а участки, захваченные силой или обманом, подлежали возвращению в собственность республики; земля, находившаяся в государственной собственности, должна была подвергнуться бесплатной раздаче. Плебеи получили возможность пользоваться участками земли, оставшимися при этом в государственной собственности, на Авентине, где были сосредоточены их храмы и святыни. Выделенная им земля была использована под застройку, что улучшило жилищные условия бедноты, страдавшей от перенаселенности и тесноты убогих жилищ.

Трибуны продолжали также настаивать на принятии закона, ограничивающего консульскую власть. Поскольку сенат отвергал подобный законопроект, трибуны пошли на компромисс и договорились с сенатом прежде проведения законодательной реформы направить послов в Афины, чтобы те переписали там знаменитые законы Солона и ознакомились с государственными учреждениями Афинского полиса. После этой поездки и отчасти в результате ее в 451 году трибуны договорились с сенатом об изменении формы правления. Сенат согласился с упразднением консулата, вся власть в Риме передавалась коллегии из десяти мужей – децемвиров, наделенной неограниченными полномочиями; сенат настоял на том, чтобы в нее вошли исключительно патриции, поскольку – это был обычно повторяемый аргумент против допуска плебеев к высшим должностям – плебеи не могут совершать ауспиции. Кроме того, на тот год, когда властвовали децемвиры, даже не избирались народные трибуны. «Раз в десять дней каждый из децемвиров председательствовал в суде, происходившем при всем народе, имея при себе двенадцать ликторов»³²². Но главной обязанностью децемвиров была кодификация существующего законодательства, которое до тех пор никогда не оглашалось и не было поэтому по-настоящему известно народу, а также разработка новых законопроектов.

В течение года децемвиры подготовили свод законов, который был начертан на десяти бронзовых таблицах, вывешенных для обозрения на форуме. После ознакомления с этими законами было решено сделать к ним дополнения. Для этого была образована новая коллегия децемвиров, в которую по настоянию плебса включили и плебеев в равном числе с патрициями. Из прежней коллегии в новую перешел лишь Аппий Клавдий, который проводил выборы новых децемвиров и сумел провести в коллегию тех, на кого мог опереться. Новая коллегия с самого начала правила тиранически. Ливий рассказывает об этом так: «Первый же день их правления ознаменован был всеобщим страхом. В то время как прежние децемвиры придерживались правила приставлять ликторов только к одному из десяти... нынешние явились каждый в окружении двенадцати ликторов. Сто двадцать ликторов с привязанными к фаскам топорами заполнили форум... Они походили на десять царей, наводя страх на простой люд и первых сенаторов, понимавших, что децемвиры только и ищут повода начать казни»³²³.

Терроризуя римских граждан, коллегия децемвиров занималась и своим основным делом – составлением новых законов, тексты которых были нанесены на две дополнительные таблицы, так что этот первый законодательный свод Римского государства, составивший основу римского права, носит название «Законов XII таблиц» (leges duodecim tabularum). Оригинальный текст «XII таблиц», погибших при пожаре Рима во время вторжения галлов в 387 году, до нас не дошел и известен только в отрывках, по цитатам его комментаторов. Главной тенденций законодательства «XII таблиц» была защита интересов и прав плебеев: в гражданском правообороте они признавались равноправными с патрициями, но в одном отношении разделение этих двух сословий сохранялась: браки между плебеями и патрициями этими законами не допускались. В интересах плебса и вообще бедноты ссудный процент был ограничен одной унцией на один фунт серебра, что равняется 8,3% в год.

Завершив законодательные труды и тем исчерпав свой мандат, децемвиры не хотели слагать его, удерживая за собой неограниченную власть. Более двух лет Рим жил в условиях чрезвычайного положения, что противоречило основам его государственного строя. Децемвиры утверждали, что их избрали не на год, а на все то время, пока новые законы не будут проведены в жизнь. А правили они деспотически, многие граждане становились жертвами необоснованных судебных расправ, а суд децемвиров был безапелляционным. Особенно часто жертвами беззакония становились плебеи – родовая сплоченность патрициев, их связи, само их богатство служили им защитой, хотя сенаторы также негодовали из-за своего неслыханного ранее безвластия и с началом майских ид, которыми заканчивался законный срок правления чрезвычайной коллегии, считали полномочия децемвиров исчерпанными.

Между тем городу стали угрожать сразу и сабиняне, и эквы. Необходимо было произвести военный набор. Децемвиры были вынуждены для этого созвать сенат, впервые за время своего правления; сенаторы, однако, не явились в курию. Тогда к каждому из сенаторов были направлены ликторы, чтобы выяснить, умышленной ли была неявка; и обнаружилось, что большинство сенаторов покинуло город, отправившись в свои загородные имения. Когда же на следующий день сенаторов снова позвали на форум в курию, большинство их явилось на зов, но, вопреки опасениям плебеев, что они дрогнули и готовы теперь подчиняться децемвирам, сенаторы энергично обрушились с обвинениями на коллегию, узурпировавшую власть. Марк Гораций Барбат назвал децемвиров десятью Тарквиниями. «Людям, – сказал он, – отвратительно было не имя царя, коим благочестие дозволяет называть Юпитера, да и Ромула, основателя города, и тех, кто царствовал после, при отправлении священных обрядов имя царя тоже привычно, ибо вызывало ненависть не оно, но царская гордыня и произвол»³²⁴. Персонально главным объектом обвинения стал самый влиятельный из децемвиров Аппий Клавдий. К сложению полномочий призвал его, как и всю возглавляемую им коллегию, его дядя Гай Клавдий, заклиная племянника сделать это ради памяти его отца и своего брата.

И все-таки угроза войны, а также, вероятно, страх перед плебсом, который после свержения децемвиров мог совершенно выйти из повиновения, заставил сенаторов согласиться с пребыванием децемвиров у власти, по меньшей мере, на время предстоящей войны. Набор был проведен без промедления. Во главе войска, выступившего из Рима против врагов, был поставлен испытанный полководец Квинт Фабий вместе с другими децемвирами Манием Рабулеем и Квинтом Петилием. Война для Рима кончилась поражением на обоих фронтах: сабинском и эквейском. Войска укрылись в стенах союзного Тускула, не имея возможности безопасно вернуться в Рим, где, ввиду происшедшего, для защиты города были призваны все свободные, могущие носить оружие.

Помимо поражения в войне, взрыв плебейского гнева против децемвиров был вызван убийством бывшего трибуна Луция Секция, который тайно агитировал в воинском лагере против власти децемвиров, призывая плебеев покинуть лагерь и избрать народных трибунов. Его послали разведать место для лагеря во владениях сабинян, а по пути ему устроили засаду. Он пал в неравном бою с убийцами, многих из них он сам убил в схватке. При расследовании обстоятельств его смерти выяснилось, что убит он не противниками, а римскими солдатами, потому что никаких следов сабинян на месте его гибели не нашли, а рядом с ним лежали трупы других римлян, напавших на него. В войсках, значительное большинство которых составляли плебеи, его смерть вызвала взрыв негодования.

Последней каплей, переполнившей чашу плебейского гнева, стала гибель дочери центуриона из плебеев Луция Вергиния, просватанной за бывшего трибуна Луция Ицилия. Воспылавший к ней страстью Аппий Клавдий по сговору со своим клиентом Марком Клавдием придумал такую уловку: «Когда она пришла на форум, где среди лавок была и школа, в которой она обучалась грамоте, Клавдий, слуга децемвирской похоти, остановил наложением руки девушку и, объявив ее дочерью своей рабыни и, следовательно, рабыней, приказал без промедления следовать за ним... Бедная девушка остолбенела, но на крики кормилицы сбежался народ... Девушка была уже спасена от насилия, но тут предъявивший на нее свои права заявил, что не к чему собирать такую толпу: он, мол, намерен действовать не силой, но по закону. И вот он вызывает девицу в суд»³²⁵. Девушка затем добровольно явилась в трибунал, где суд вершил участник преступного сговора Клавдий Аппий. Его клиент, подавший официальный иск, утверждал, что девушка родилась в его доме от рабыни, откуда была похищена и тайно подброшена в дом Вергиния. Встревоженный происшедшим, ее отец взял отпуск из лагеря и явился в Рим на форум, где суд творил Аппий, который признал дочь Вергиния рабыней и постановил передать ее Марку Клавдию. Отец и стоявшая на его стороне толпа не хотели выдавать девицу, но судья приказал ликторам расчистить проход в толпе, чтобы законный хозяин мог забрать себе свою собственность. И тогда Вергиний отошел с дочерью к мясным лавкам, взял у мясника нож и пронзил грудь дочери, крикнув: “Да падет проклятье за эту кровь на твою голову, Аппий!”»³²⁶.

Толпа не дала ликторам Аппия арестовать Вергиния. Он вернулся в лагерь и там рассказал о случившемся. Войска пришли в негодование и, не подчиняясь высшему командованию, направились в Рим, заняв Авентинский холм. Оттуда, ввиду промедления с исполнением их требования об уходе децемвиров от власти, армия переместилась на Священную гору, куда стеклись также невооруженные плебеи. Это событие, произошедшее в 449 году, вошло в историю с именем «второй сецессии». Обезлюдевший патрицианский Рим исполнился страха. Срочно созванный сенат договорился с плебсом об условиях выхода из кризиса. От децемвиров потребовали сложить свои полномочия, и они подчинились. Затем восстановили прежний порядок управления, были избраны консулы Валерий и Гораций, проявившие особую настойчивость, чтобы побудить сенат пойти навстречу требованиям армии и плебса.

В том же году по инициативе консулов были приняты три закона в защиту плебса. В одном из них подтверждалась неприкосновенность народных трибунов; в другом восстанавливалось право апелляции к народному собранию в случае осуждения на смерть или телесное наказание; наконец, третий закон признавал плебисциты, принимаемые плебейскими трибутными совещаниями, актами, обязательными и для патрициев, тем самым они ставились в один ряд с законами, издававшимися центуриатными комициями.

Прошло еще пять лет – и плебеи добились очередного важного успеха в борьбе за полное гражданское равноправие с патрициями. Трибун 444 года Гай Канулей провел закон о connubium, о правомерности браков между патрициями и плебеями. В принятии этого закона особенно заинтересованы были состоятельные плебеи, для которых теперь открывался путь к слиянию с патрициатом в единое сословие, позже названное нобилитетом. Канулей добивался также принятия закона, который бы открывал плебеям доступ к консульской должности, но в этом он не преуспел, однако принято было половинчатое решение – об учреждении такого института, как коллегия консульских военных трибунов, в которую могли избираться и плебеи.

В те годы, когда избиралась такая коллегия, консулов уже не ставили; и в 444 году впервые в должность вступили консульские военные трибуны, заменившие консулов: ими стали Авл Семпроний Атратин, Луций Атилий и Тит Клуилий, но, как сообщает Тит Ливий, «должность военных трибунов так и не получила законного утверждения, ибо спустя три месяца трибуны сложили с себя полномочия как огрешно избранные, потому что Гай Курций, который проводил выборы, не вполне правильно поставил шатер для птицегаданий»³²⁷. Их сменил интеррекс, а потом были избраны консулы, на чем настаивали интеррекс и сенат, в то время как народные трибуны требовали снова избирать консульских военных трибунов.

Для закрепления одержанной победы над плебсом патриции предприняли еще один важный шаг: в 443 году была учреждена доступная лишь патрициям должность цензоров. Их избирали в центуриатных комициях раз в пять лет на полуторагодовой срок, в течение которого проводился ценз – ранее этим занимались консулы. Как и консулы, цензоры составляли коллегию из двух лиц. Во время ценза на форум к цензору приходили патерфамилиасы и под присягой сообщали исчерпывающие сведения о числе и возрасте членов своей большой семьи, о количестве рабов, размерах земельных владений и обо всем вообще ее имуществе. На основании этих сведений, которые регистрировались, осуществлялось распределение всех граждан по цензовым классам. По окончании ценза в Риме проводились очистительные жертвоприношения – люстрации. В обязанности цензоров входило также составление списков сенаторов и наблюдение за общественной нравственностью и семейной жизнью римских граждан. Совершившим недостойные поступки они делали порицание, могли вычеркнуть таковых из списка сенаторов или всадников, перевести в низшие центурии. Кроме того, на цензоров возлагались и некоторые хозяйственные дела, распоряжение частью казны, сдача в аренду общественной земли. Коллегиальность цензорского служения предполагала, что в случае смерти или сложения полномочий одним цензором другой также обязан оставить свою должность. Цензоры не обладали империем, но их должность в Риме была одной из самых влиятельных и считалась самой почетной – как правило, на нее избирали бывших консулов, так что она являлась завершением карьеры для знатного и честолюбивого сенатора. Цензоров полагалось хоронить в пурпурном плаще.

Учреждение этой должности усилило позиции патрициата, поэтому плебс стремился к реваншу. Народные трибуны и плебейские куриатные совещания снова поставили вопрос о проведении аграрной реформы. В 417 году трибуны Спурий Мецилий и Марк Метилий предложили рогацию о подушном распределении между гражданами всей земли, отвоеванной у неприятелей. Речь шла не только о новоприобретенных владениях, но обо всей когда-либо захваченной земле, значительная часть которой вошла уже в общественный фонд, а потом была передана в пользование патрициям. Таким образом, осуществление законопроекта предполагало черный передел и грозило Риму гражданской войной. Перед лицом такой угрозы сенат был крайне встревожен и не находил удовлетворительного решения, пока Аппий Клавдий, внук децемвира, не предложил использовать для срыва рогации вето других трибунов. И эта идея оказалась удачной: шесть плебейских трибунов, с которыми предварительно переговорили сенаторы, заявили, что «раз предложение, внесенное их товарищами, по мнению сената, приведет к распаду государства, то и они высказываются против него»³²⁸. Так была сорвана революционная затея Мецилия и Метилия.

Лучшим способом разрешения аграрного кризиса плебса оставался вывод колоний. В руках римлян оказались большие богатства после завоевания в 396 году богатого этрусского города Вейи. Плебейский трибун Тит Сициний предложил переселить в Вейи половину римлян, в том числе и половину сенаторов, так чтобы в Вейах появился новый параллельный Рим. Патриции не хотели раздвоения Рима и агитировали плебеев против предложения Сицилия. Когда было проведено голосование по трибутным совещаниям, большинством голосов в одну трибу проект был отвергнут. Удовлетворенный исходом голосования, патрицианский сенат принял постановление о разделе вейанской земли между плебеями. По одним данным, каждому мужчине при этом досталось по семи югеров земли (около двух гектаров), по другим – в два раза меньше. На время в Риме водворился внутренний мир. Но малоземелье быстрорастущего плебейского населения не только в результате естественного роста, но и через натурализацию латинов и перегринов, через приобретение гражданских прав вольноотпущенниками, число которых увеличивалось в связи с умножением количества рабов, поставляемых в Рим успешными войнами, подогревало его недовольство, побуждало домогаться через трибунов передела общественного фонда.

В 384 году один из богатейших патрициев попытался из личных средств помочь тем обездоленным плебеям, кто находился под угрозой утраты свободы из-за невозможности заплатить по долгам. Это был Марк Манлий Капитолийский, прозванный так, потому что он отличился в войне с галлами при защите Капитолия. Он продал большую часть своего наследственного имения, чтобы вырученными деньгами расплатиться по долгам несостоятельных бедняков, которые после разорения Рима галлами, сопровождавшегося пожарами, брали непосильные кредиты на восстановление своих лачуг. Однажды, увидев на форуме, как ведут лишенного свободы за невозвращение долга центуриона, отличившегося в войне с галлами, он при стечении народа уплатил его долг заимодавцу, и центурион был отпущен. Популярность Марка Манлия в плебейской среде росла как снежный ком. Встревоженный сенат обвинил его в стремлении к захвату власти и царскому сану. И часть плебеев поверила в основательность обвинения. Суд приговорил его к смертной казни, и спаситель Капитолия был сброшен с Тарпейской скалы. Повторилась история, случившаяся за сотню лет до этого с консулом Спурием Кассием. Сородичи казненного отвернулись от его памяти, и впредь никто из Манлиев не носил уже имени Марка.

Плебеи продолжали страдать от малоземелья, от бедности, от угрозы долговой кабалы и потому продолжали волноваться и требовать аграрной реформы. И вот, в 367 году плебс добился радикального перелома в долгой борьбе за равенство с патрициатом. По предложению трибунов Гая Лициния Столона и Луция Секстия Латерана были приняты три закона, которые коренным образом меняли социальное положение и сословный статус плебеев.

Первый закон защищал несостоятельных должников от утраты свободы и кабалы – уплаченные ими проценты впредь должны были засчитываться в счет долга, а остаток долга мог быть выплачен с рассрочкой в три года.

Второй закон открывал плебеям доступ в одну из трех главных жреческих коллегий – хранителей Сивиллиных книг, а также к консульской должности с одновременным упразднением коллегии военных трибунов, которая в некоторые годы заменяла консулов, так что впредь полагалось избирать консулов, представлявших два сословия: патрициев и плебеев, и в том же году первым консулом из плебеев был избран Луций Секстий Латеран. В порядке компенсации за эту уступку патриции добились введения должности претора непременно из патрициев, претор был причислен к высшим магистратам государства, он должен был вершить суд внутри померия, переняв эту обязанность у консулов. Претором был избран Спурий Камилл. Кроме того, была введена должность двух курульных эдилов, на которую также избирались непременно патриции. В параллель с плебейскими эдилами курульные эдилы помогали преторам в проведении предварительных расследований, они судили тяжбы, возникавшие на рынке, а также заботились о снабжении Рима привозным хлебом и об организации игр, причем проведение игр финансировали не только из казны, но и из собственных средств, так что на эту должность, как, впрочем, и на другие магистратуры, могли избираться лишь состоятельные лица: никакой оплаты за исполнение государственной должности не полагалось – единственным вознаграждением за это был почет (honor или honorarium).

Наконец, третьим законом 367 года запрещалось брать в пользование из общественного фонда более 500 югеров (примерно 125 гектаров) земли и пасти на общественном пастбище более 100 быков и 500 овец. Закон обязывал крупных землевладельцев нанимать для возделывания своей земли свободных граждан в числе, соразмерном с количеством пахотных рабов, – плебеи страдали и от безработицы. Целью этого закона было предоставить заработок малоимущим поденщикам. Ограничение в размерах предоставляемой из общественного фонда земли позволило выделять землю, отрезанную у богатых землевладельцев, обладавших ранее наделами, значительно превышавшими установленный на этот раз максимум, мелким крестьянам. Иными словами, плебс добился наконец доступа к ager publicus, к чему он давно стремился и долго шел. Что же касается доступа плебеев к консульской должности, то это уже отвечало не насущным нуждам плебейской бедноты, но амбициям разбогатевшей плебейской знати, которая, наконец, также добилась своего. По заключению Т. Моммзена, «вместе с избранием первого плебейского консула… родовая знать перестала существовать как римское политическое учреждение и фактически, и юридически»³²⁹.

Но распри не прекратились. После принятия законов Столона и Латерана быстро росло число состоятельных плебеев, претендовавших на магистратуру. «С начала республики искатели должностей облачались в белую (candida) тогу (откуда происходит слово «кандидат»), ходили по Форуму или Марсову полю и просили граждан подать за них голоса. С развитием конкуренции, которая, естественно, обострилась после допуска плебса к магистратуре, искательство должностей (ambitus) стало приобретать одиозные формы. Поэтому в 358 году... был издан закон (de ambitu), ограничивавший неумеренное домогательство благосклонности народа по всему городу, на рынках и ярмарках»³³⁰.

Несмотря на то, что доступ к ager publicus плебеям был открыт, бедность оставалась уделом большинства из них. Стремясь к укреплению гражданского мира, консулы 352 года Гай Марций Рутул, который ранее побывал уже первым диктатором из плебеев, и патриций Публий Валерий Публикола погасили долги римлян за счет казны. В 347 году ростовщиков и вообще всех кредиторов обязали вдвое снизить долговой процент, а уплата долгов была отсрочена на три года. Противодействуя алчности ростовщиков, судебные власти принимали жесткие меры по отношению к тем из них, кто нарушал закон: эдилы приговаривали их к штрафам, вплоть до полной конфискации имущества. В 326 году по предложению консула Гая Петелия был принят закон, радикально решавший проблему несостоятельных должников: они были освобождены от ответственности перед кредиторами личной свободой, отвечая лишь своим имуществом. Таким образом до конца был доведен и ранее провозглашавшийся принцип, который исключал порабощение свободного человека в Риме, но ранее его обходили тем, что кредитор имел право держать банкрота в своем доме как своего рода заложника, пока кто-либо до истечения установленного срока не заплатит его долги, а потом убить его или продать в рабство за пределами Рима, как часто и поступали с несостоятельными должниками.

Во второй половине IV века до Р. Х. плебеи шаг за шагом добиваются уже полного уравнения в сословных правах с патрициями. В 351 году они получили доступ к цензорской должности. В 341 году по закону трибуна Луция Генуция оба консула могли быть плебеями – оборотной стороной этой реформы была, конечно, возможность избрать обоими консулами и патрициев, так что смысл закона заключался в том, что на избрание консулов не должна влиять сословная принадлежность кандидатов. В 337 году Квинт Публилий Филон первым из плебеев стал претором.

По предложению Публилия Филона был принят закон, в котором повторялось положение из закона Валерия и Горация 449 года о том, что плебисциты являются законами, обязательными для всех римлян, включая и патрициев, без вотирования их в центуриатных комициях, но после одобрения их сенатом. Подтверждение этой нормы через сто с лишним лет понадобилось потому, что изменился состав сената – он включал в число своих членов уже исключительно бывших магистратов, а среди них были как патриции, так и плебеи. Сохраняя прежнее число своих членов – триста, сенат ушел от древнего представительства в нем исконно римских патрицианских родов. В середине IV века члены сената, представляя бывших магистратов, разделялись в последовательности старшинства на следующие разряды: curules, к которым принадлежали консулярии, претории, курульные эдилиции, то есть бывшие консулы, преторы и эдилы, а также non curules: трибуниции, плебейские эдилиции и квестории, то есть бывшие трибуны, плебейские эдилы и квесторы. При этом цензор регулировал состав сената, исключая из него тех или иных лиц по своему усмотрению.

В 311 году по предложению плебейских трибунов Луция Атилия и Гая Марция было принято постановление о том, чтобы все шестнадцать военных трибунов, которые назначались в четыре легиона, избирались на комициях – прежде избранию подлежало лишь несколько трибунов, а остальные назначались консулами или диктаторами.

В 300 году плебс прорвал оборону противостоящего сословия там, где сопротивление представлялось ранее непреодолимым. Народные трибуны Квинт и Гней Огульнии «предложили закон, по которому к имевшимся в то время четырем авгурам и четырем понтификам следовало... выбрать еще четырех понтификов и пятерых авгуров из плебеев... Так и было сделано... Однако на то, что они были из плебеев, патриции негодовали... Они делали вид, что это оскорбляет не столько их, сколько богов»³³¹.

287 году до Р. Х., когда был принят закон Гортензия, по которому постановления плебейских трибутных совещаний, плебисциты, признавались обязательными законами для всего Римского государства без их одобрения сенатом, принято считать датой, завершающей длившуюся два столетия упорную и методичную борьбу плебса за равноправие с патрициатом. Была одержана полная победа. Все важные государственные и жреческие должности стали доступны плебеям. Плебейская беднота боролась не только за равноправие, но и за улучшение своего материального положения, и отчасти в этом преуспела; но до конца победить бедность нельзя и в несравненно более богатом обществе, чем Рим раннереспубликанской эпохи.

Римское общество начала III столетия до Р. Х. было разделено уже не на патрициев и плебеев, как двумя столетиями ранее, а на цензовые классы, и его верхушку составляли теперь не патриции, а нобили, наследственные держатели римских магистратур, которые уже в силу неоплачиваемости государственной службы принадлежали к самому состоятельному классу. Нобилями были как патриции, так и плебеи, но, конечно, среди неимущих римлян по-прежнему решительно преобладали плебеи, а не относительно малочисленные патриции. В этом обстоятельстве, однако, была такая неизбежность, бессмысленность борьбы с которой вполне осознавали трезвые римские граждане, тем более что они принуждались к солидарности необходимостью противостояния внешним врагам. Плебеями в III столетии стали по преимуществу уже называть малоимущих римских граждан, отличая их таким образом от нобилей и всадников, с одной стороны, и от перегринов и рабов – с другой.

Эпоха ранней республики заполнена нескончаемыми войнами с соседними государствами. Прерывались они лишь на зимнее время. Римское общество было предельно милитаризовано, и в собственном смысле римское civitatem составляли вооруженные граждане – слово populus изначально обозначало именно армию. Через участие в военных действиях доступ к римскому гражданству открылся безродным плебеям. Нехватка военных ресурсов побуждала Рим на протяжении всего республиканского периода расширять круг граждан, включать в него чужаков, вчерашних рабов – вольноотпущенников, латинов и перегринов. Мужчины считались годными к воинской службе от 17 до 60 лет, но пожилые люди начиная с 46-летнего возраста не участвовали в походах, а употреблялись для несения гарнизонной службы, в особенности в случае вражеской осады. Укрывательство от набора в войска, дезертирство и трусость на поле боя карались смертью. Воины содержали себя на собственный счет, поэтому и распределение их по родам войск со времени Сервия Туллия проводилось на основании имущественного ценза, который проходил раз в пять лет и по результатам которого одних зачисляли в кавалерию, других – в тяжелую, третьих – в легкую пехоту или во вспомогательные части, в обоз.

Основной боевой единицей римского войска был легион – при сопоставлении с современными боевыми соединениями по численности воинов нечто среднее между бригадой и дивизией, но по уровню самостоятельности в проведении военных операций подобный современным корпусам. В начале царского периода все римское ополчение составляло один легион, насчитывая три тысячи пехотинцев и три сотни всадников, затем, по мере роста числа военнообязанных граждан, число легионов увеличилось, составив в конце царской эпохи не менее трех, к середине IV столетия оно удвоилось. Со временем легион был увеличен до пяти тысяч воинов. По мере территориальной экспансии Рима и подчинения ближних и дальних соседей, обращаемых в союзников, в легион включались в качестве вспомогательных сил войска союзников, примерно в одинаковой пропорции с римлянами. Набор в легионы производился каждый год заново. Всеми вооруженными силами Рима в эпоху республики командовали консулы или диктаторы. Если война велась на два фронта, в армии находилось по одному консулу в каждой из ее частей, в менее критических случаях один из консулов оставался в Риме.

Победитель, обладавший империем, получал по решению сената или, в отдельных случаях, трибутных комиций, в качестве высшей награды право на триумф. Непременным условием этой награды было убийство не менее пяти тысяч вражеских воинов. В порядке исключения в день триумфа победитель получал империй внутри Рима и мог с тех пор неофициально именоваться императором. Триумфатор облачался в роскошное одеяние, подобное тому, которое было на статуе Юпитера Капитолийского: вышитую пальмовыми ветвями тунику, пурпурную тогу, украшенную золотыми звездами, обувь с позолотой, лавровый венок на голове; в одной руке он держал лавровую ветвь, а в другой – скипетр из слоновой кости с изображением орла наверху. Победитель въезжал в город на позолоченной колеснице, запряженной четверкой белых коней, стоя. Впереди шествовали ликторы с фасцами, обвитыми лавровыми ветками, сенаторы и магистраты, позади – музыканты. Справа и слева от триумфатора шли его родственники. Государственный раб держал над головой победителя золотой венок. За триумфатором верхом ехали военные трибуны. За колесницей везли на колесницах или несли на носилках военную добычу – трофейное оружие, вражеские знамена, драгоценности, золотые и серебряные монеты, гнали захваченных животных; белых жертвенных быков с позолоченными рогами вели в сопровождении жрецов. Главным украшением триумфа служили знатные пленники, некоторых из них убивали после триумфа в тюрьме, расположенной на склоне Капитолия. В шествии участвовали также легионеры в полном парадном убранстве со всеми наградами. При этом они приветствовали триумфатора и одновременно пели позорящие его песенки, чтобы тот не забывал, что и он смертный человек, и чтобы боги не позавидовали ему.

Торжественное шествие начиналось у триумфальных ворот на Марсовом поле, проходило мимо Фламиниева и Большого цирка, затем через форум по Священной улице (via sacra) поднималось на Капитолий. Вдоль всего маршрута процессии стояли толпы римских граждан в праздничной одежде с венками из цветов и зелени в руках и приветствовали победителя. На Капитолии триумфатор посвящал Юпитеру лавры фасц и приносил обильные жертвоприношения, затем устраивалось угощение для сенаторов, магистратов, военачальников, часто также и для легионеров, иногда для народа. Затем устраивались цирковые игры, а позже также театральные представления, раздавались подарки.

Легионами командовали военные трибуны. При этом, для соблюдения, с одной стороны, необходимого в армии единоначалия, а с другой – римского республиканского принципа коллегиальности, в каждый легион назначалось по два трибуна, и они исполняли свои обязанности поочередно, каждый месяц сменяя друг друга. Военные трибуны первых четырех легионов избирались трибутными комициями и потому имели статус магистратов. Трибуны других легионов назначались консулами или диктаторами и уже не причислялись к магистратам. Трибунами ставились обычно потомки сенаторов или лица, принадлежавшие к всадническому сословию, относительно молодых или средних лет, во всяком случае, не старше 45, непременно имевшие опыт командования в офицерских должностях центурионов, иногда бывшие консулы или преторы.

После поражения римлян в Кавдинском ущелье в 321 году легион стал делиться на тридцать манипул, составленных каждая из двух центурий, или сотен. Центурии были подразделениями легиона изначально. Название «манипула» связано с тем, что знаменем (signum) такого подразделения во времена седой древности являлся пучок сена (manipulus), впоследствии сигнум представлял изображение раскрытой кисти руки или одного из животных с дощечкой под ним, на котором было написано краткое наименование подразделения, ниже помещались фалары – круглые бляхи, и все это крепилось на длинном древке. Знаками легиона служили изображения коня, волка, быка с человеческой головой и вепря, которые относились к кавалерийской але, гастатам, принцепсам и триариям. У конных подразделений они назывались вексиллами и имели вид подвешенных к древку планок, к которым прикреплялось полотнище с изображением. Средневековые войска составляла почти исключительно конница. Поэтому вексилли римской кавалерии и стали прообразом позднейших воинских штандартов.

В легион входили по 10 гастатных манипул («гаста» – это особого вида длинное копье), по 10 манипул принцепсов и по 10 манипул триариев. Включение легионеров в манипулы гастатов, принцепсов или триариев зависело от их цензового класса и старшинства по службе. Центурии, несмотря на свое название, восходящее, вероятно, к первоначальному числу воинов в них, в республиканскую эпоху имели число легионеров меньшее 100 – по 60 или 50 в каждой, так что их можно сравнить со взводами, а манипулы – с ротами армий нового времени. Командовали центуриями младшие офицеры – сотники, или центурионы, при этом сотник центурии, располагавшейся в боевых порядках с правой стороны, командовал одновременно и всей манипулой.

Каждый легион имел еще по кавалерийскому эскадрону из 300 всадников, который именовался алой, что значит «крыло», название связано с тем, что в боевом порядке алы ставились на фланге; каждая ала делилась на 10 турм. Кавалерию римских союзников составляли миллинарные (по 100 воинов) и квингенарные (по 50) алы. При этом в римской армии кавалерия в основном состояла как раз из союзнических вспомогательных отрядов.

На поле боя армия выстраивалась в строго определенном порядке: впереди – манипулы гастатов, названные так по своему более раннему вооружению, копьям (во времена республики они уже действовали дротиками); за ними, во втором ряду, а не в первом, как можно было бы предположить, судя по их названию, и где они, очевидно, становились ранее, действовали принцепсы; в третьем ряду ставились манипулы триариев. Манипулы выстраивались в бою так, чтобы между ними были промежутки, по длине равные фронту манипулы. Во втором ряду манипулы ставились напротив промежутков между манипулами первого ряда, с тем чтобы из второго ряда легко было выдвинуться в первый ряд, подменяя уставшие или обескровленные передовые манипулы, которые так же быстро могли отступить во второй ряд. В промежутках между манипулами второго ряда размещались манипулы третьего ряда – триарии, своего рода запас, они вступали в дело лишь в случае опасного развития боя. Искусное маневрирование манипул в бою так и называлось манипуляцией (manipulatio).

Легионам придавались также вспомогательные отряды легкой пехоты rorarii, рекрутировавшиеся наравне с трубачами (tubicines), сигнальными солдатами (cornicinesi), ремесленниками (fabri) и accensi velati, которые занимались расчисткой пути по маршруту следования легиона, из малоимущих граждан четвертого и пятого цензов. В начале III века rorarii и accensi velati стали именоваться велитами. Они участвовали в сражениях как легковооруженная пехота, метали дротики, оставлялись для охраны военного лагеря, а также исполняли всю обозную службу. Велиты часто выступали в сражении в качестве застрельщиков: выдвигаясь вперед через проходы в боевом порядке и осыпая противника градом свинцовых пуль, запускаемых из пращей, они затем перед сближением с врагом стремительно отступали назад в тыл своих боевых рядов. В римских легионах, в отличие от греческих войск, обозный персонал составляли не слуги воинов, а граждане, и потому римские вспомогательные отряды и службы были несравненно надежнее греческих. Управление войсками на походе и в бою осуществлялось с помощью ординарцев и сигнальных труб из рогов.

Наступательным оружием римских легионеров были метательные копья и мечи. Копье (pilum) имело длинный металлический наконечник. Оно было настолько тяжелым, что брошенное на небольшом расстоянии, оно либо поражало насмерть противника, либо, вонзаясь в щит, прочно застревало в нем, и воин был вынужден бросить щит, оставаясь незащищенным от последующих смертоносных ударов. Копьем действовали и в ближнем рукопашном бою. Но основным наступательным оружием служил рубящий меч с тупым концом. Остроконечный обоюдоострый меч стал применяться легионами лишь после поражения от Ганнибала в битве при Каннах в 216 году, когда свое очевидное преимущество обнаружил рубящий и колющий меч пунийцев: колющий удар наносится быстрее рубящего удара, для которого нужно также и большее пространство, а его часто как раз и недостает в тесно сомкнутом строю. Подсобным оружием легионеров служил маленький кинжал – пугио. Кавалерия была вооружена длинными остроконечными обоюдоострыми мечами – спафами, которыми удобно рубить с коня. Вспомогательными войсками применялось копье с длинным деревянным древком и коротким наконечником листовидной формы – гаста. Пращники метали свинцовые пули величиной с грецкий орех, на которые иногда наносились надписи (подобные пасхальным приветствиям американской армии на бомбах, падавших на сербские больницы и детские дома, вроде vale (будь здоров) или казарменных ругательств, в 1999 году).

Для защиты римляне употребляли железный шлем полусферической формы с сильно выступающими вперед налобной частью и нащечниками, предохранявшими лицо от рубящего удара, лорику – кожаный панцирь, который закрывал корпус, оставляя открытыми руки и ноги, или панцирь из железных пластин и щит (scutum) полуцилиндрической формы с деревянной основой, обтянутой кожей, и по краям окованный железом; в центре щита находился умбон – прямоугольный металлический лист с выпуклостью посередине, закрывавшей ручку, за которую воин держал его в левой руке.

Римская артиллерия располагала катапультами, метавшими копья, а также онаграми и баллистами, которые метали камни. Употреблялись также осадные орудия, в том числе башни и прикрытия от обстрела для воинов, штурмовавших неприятельские укрепления. Римляне отличались большим мастерством в военно-инженерных сооружениях, в особенности в строительстве дорог, по которым можно было быстро перебрасывать военные подкрепления, а также мостов – понтонных и свайных. Понтонные мосты сооружались из лодок, которые связывались деревянным настилом.

Римские легионы превосходили армии соседних народов искусством в устройстве военного лагеря (castellum). Они разбивали его по плану, заимствованному у этрусков – в виде прямоугольника, обнесенного валом и рвом. Вал по гребню укреплялся тыном, или палисадом. Лагерь разделяли на четыре сектора двумя пересекавшимися в центре под прямым углом главными улицами, которые назывались кардо и декуманос. На внешних концах карда и декуманоса устраивались лагерные ворота. «На пересечении главных улиц была площадь, на которую полководец собирал солдат. Там же помещалась его палатка (преториум). Между валом и крайними палатками было некоторое расстояние, благодаря которому палатки были безопасны от обстрела их противником, и кроме того, за валом и около ворот было достаточно свободного места, чтобы построить войска перед вылазкой или выступлением в поход, а равно и для того, чтобы избежать давки и сутолоки на случай поспешного отступления в лагерь»³³². На площади перед преторием совершались жертвоприношения и возносились молитвы богам. Консул сам совершал ауспиции, и потому он воспринимался легионерами как своего рода представитель божественных сил, и, как писал Г. Буассье, «его приказаниям повиновались как выражению божественной воли»³³³. В Риме действовало железное правило: во избежание печальных неожиданностей разбивать лагерь на всякой стоянке, хотя бы и на один ночлег. Иногда разбитый лагерь использовался многократно. В этом случае вокруг него выстраивали крепостную стену с башнями, и из таких лагерей со временем вырастали города со строго прямоугольной лагерной планировкой, с непременными кардо и декуманосом.

Исключительно важное значение придавалось охране лагеря. Для этого выставлялись посты со стражниками. Сон на посту или оставление его карались смертью. Полибий так описывает наказание провинившегося часового: «Трибун берет палку и ею как бы только касается осужденного, вслед за тем все легионеры бьют его палками и камнями. Наказуемых забивают большей частью до смерти тут же, в самом лагере, а если кто-нибудь и выходит еще живым, то не на радость себе... Возврат на родину ему не дозволен, и никто из родственников не осмелится принять такового человека к себе в дом. Наказанию палками подвергается также тот, кто утащит что-либо из лагеря, даст ложное показание, а равно молодой человек, провинившийся в мужеложстве»³³⁴. Смертной казни подвергались и легионеры, из-за трусости покинувшие свой пост. «Вот почему, – продолжает Полибий, – иные солдаты, стоя на посту, обрекают себя на верную смерть и в виду гораздо более многочисленного неприятеля не решаются покидать свои посты... Другие, потеряв в сражении щит, или меч, или какое-нибудь иное оружие, кидаются как безумные в ряды неприятеля или в надежде обрести потерянное, или в сознании, что только смерть может избавить их от неизбежного позора»³³⁵.

В случае если малодушие в бою обнаруживал манипул или центурий, то производилась децимация – смертной казни подвергали десятую часть провинившихся легионеров по жребию, а остальных наказывали тем, что их палатки ставились за окопом, окружавшим лагерь, а в пищу им выдавали вместо пшеницы ячмень. Столь суровые меры могли успешно применяться потому, что нужда в них открывалась редко – как правило, римляне дрались храбро и стойко. Отличившихся в бою награждали оружием, доспехами. Высшей наградой легионера служил золотой венок, которым удостаивался воин, первым взбиравшийся на стену при взятии вражеской крепости.

Завладев осажденным городом, римские войска подвергали его грабежу, но и грабеж у них совершался по правилам, с соблюдением воинской дисциплины. Для этого каждый манипул разделялся поровну на две части: и в то время как половина армии предавалась этому «веселому» занятию, другая половина, прикрывая занятых делом товарищей, сохраняла боевые порядки, готовая в любой момент к отражению внезапного нападения. Награбленное легионеры были обязаны без утайки нести в расположение своих легионов; и трибуны делили добычу поровну между грабителями, прикрывавшими их воинами, больными и ранеными солдатами. Этим римская армия отличалась не только от варварских полчищ, подобных кельтам, но и от регулярных войск цивилизованных народов, вроде греков, персов или карфагенян, вожди которых не в состоянии были удержать своих жаждущих добычи и исполненных взаимного недоверия солдат от полномасштабной вовлеченности в грабеж завоеванного города, отчего они порой становились жертвой неожиданного нападения со стороны остатков побежденной армии или ее союзников, пользовавшихся развалом боевого строя и дисциплины в войсках грабителей.

Владея превосходным оружием, тщательно отработанными тактическими приемами и высоким инженерным искусством, сплоченные железной дисциплиной, римские легионы вели войны с многочисленными противниками – государствами латинов и сабинов, с племенами эквов и вольсков, с городами Этрурии.

После свержения Тарквиния Гордого Рим подвергся агрессии со стороны Порсены, царя этрусского города Клузия, и выстоял в этой борьбе; весьма вероятно, что этрускам в противостоянии Риму помогли его латинские союзники. Но латинские города были недовольны своей зависимостью от Рима, и, воспользовавшись его слабостью, явившейся следствием государственного переворота и внутренних распрей, они попытались взять реванш. Т. Моммзен причину разрыва союзнических отношений между Римом и латинскими городами видит в том, что «право латинского союза на равную долю движимой добычи оставалось формально в силе, но на деле существенные выгоды от войны, без сомнения, уже издавна доставались ведущему государству»³³⁶.

Латинскую федерацию, заключенную в священной роще возле Ариции, где находилась общелатинская святыня – храм Дианы, для противостояния Риму возглавил город Тускул. В 499 году до Р. Х. римское войско под командованием диктатора Авла Постумия выступило против латинов и встретилось с противником в тускуланской земле у Регильского озера. Армией латинов командовал правитель Тускула Октавий Мамилий. В войсках латинов находились изгнанный из Рима Тарквиний Гордый и его сын Луций. Их присутствие вызывало у римлян особую ненависть к врагу и разогревало их боевой пыл. Битва продолжалась с переменным успехом. В решающий момент Авл Постумий пообещал награду тому воину, кто первым ворвется в лагерь неприятеля, – боевой напор римлян усилился, и враг потерпел поражение. Авл Постумий и начальник конницы Тит Эбуций возвратились в Рим триумфаторами. Поражение в битве у Регильского озера, с одной стороны, а с другой – общая опасность для Рима и латинских государств со стороны вольсков, эквов и сабинян побудили Рим и латинские города заключить в 493 году новый мирный договор. По его условиям Рим отказывался от вмешательства во внутренние дела городов Латинского союза, соглашался на равный дележ военной добычи; обе стороны договорились о военной взаимопомощи.

В начале V столетия горцы италики продвигались с Апеннинских гор в сторону побережья Тирренского моря: сабины и эквы напирали на Рим с востока, вольски теснили латинов, самниты и близкородственные им луканцы угрожали приморским южно-этрусским и греческим полисам. Одним из опасных для Рима эпизодов борьбы с сабинами и эквами стали события 458 года, когда противники действовали согласованно, и сабиняне подошли близко к Риму, но были отбиты консулом Гаем Навтием; одновременно эквы окружили римский боевой лагерь, где находилось другое войско во главе с консулом Луцием Минуцием, воздвигнув вокруг него свои укрепления. В этой ситуации римляне решили избрать диктатора, им стал консул 460 года. Луций Квинкций Цинциннат, который в ту пору находился в своем крошечном имении за Тибром, и, как рассказывает Тит Ливий, «послы застали его за обработкой земли... Когда он, отерши пыль и пот, оделся и вышел к послам, те радостно приветствовали его как диктатора и, описав, в каком страхе пребывают воины, призвали в Рим»³³⁷. Диктатор приказал всем достигшим призывного возраста собраться на Марсовом поле, вооруженным гражданам он велел захватить с собой, кроме оружия, колья. Быстрым маршем достигнув укрепления эквов, окруживших лагерь консула Минуция, набранные Цинциннатом юные воины в короткое время соорудили насыпь с частоколом вокруг укреплений эквов, и тем пришлось сражаться с противником, который был и впереди и в тылу у них. Потерпев поражение, эквы стали молить диктатора о пощаде, а он «полководца Гракха Клелия вместе с другими предводителями приказал привести к себе в оковах, а город Корбион очистить. Крови эквов он-де не жаждет, пусть себе уходят, но, чтобы они наконец признали, что покорен и смирен их народ, пройдут они под ярмом. Ярмо это делается из двух копий, воткнутых в землю, и третьего, служащего перекладиной. Под таким ярмом и прогнал диктатор эквов»³³⁸.

Самым опасным врагом Рима в V веке был богатый этрусский город Вейи, расположенный вблизи Рима, за Тибром, причем союзником этрусков в затянувшемся противостоянии стала находившаяся вблизи Вей колония римлян Фидены. Благодаря союзу с Фиденами Вейи контролировали дорогу, ведущую через Тибр в Лаций. Риму зато удалось заручиться дружескими отношениями с этрусским городом Церой. В 439 году лукумон Вей Ларт Толумний заключил союз с фалисками, которые по языку были близки латинам, хотя давно уже в культурном отношении принадлежали Этрурии. В том же году между Римом и Вейами вспыхнула война. Прямым поводом к ней послужило убийство римских послов, направленных в Фидены для выяснения причин и обстоятельств их отпадения от метрополии. В Риме сделан был вывод, что послов убили по приказу Толумния. Для ведения войны избрали диктатора Мамерка Эмилия, который назначил начальником конницы победителя эквов Цинцинната. Союзное войско вейан, фалисков и фиденян было разбито, Ларт Толумний пал в сражении, диктатор вошел в Рим с триумфом, доставив большую добычу – в храм Юпитера Феретрийского победитель принес доспехи убитого лукумона.

В 406 году началась последняя война Вей с Римом, которая продолжалась десять лет. Закончилась она полным поражением этрусского города. Войска римлян под командованием диктатора Марка Фурия Камилла подкопом взяли Вейи. Многие из их жителей были перебиты, свободных граждан продали в рабство, имущество города и горожан было отдано на разграбление, а святыни Вей, и среди них статую Уни (Юноны) римские жрецы в торжественной процессии перенесли в Рим, поместив в построенный для нее храм на Авентине. Тогда же в Риме был освящен храм в честь Матери Матуты, особенно почитавшейся римскими матронами. Территория Вей была включена в состав Римского государства. Фурий Камилл с триумфом въехал на Капитолий. В Риме, по постановлению сената, в течение четырех дней совершались благодарственные молебствия богам. Но после победных торжеств против Камилла было возбуждено обвинение народным трибуном Луцием Апулием. По разным версиям, триумфатор обвинялся либо в кощунственном въезде в город во время триумфа на белых конях, либо в растрате казны, либо, по Ливию, в неправильном распределении захваченной в Вейах добычи. Камилл удалился в изгнание в Ардею, а в Риме он был приговорен заочно к уплате штрафа.

Вскоре после триумфа, отпразднованного по случаю победы над Вейами, Рим оказался перед лицом угрожавшей ему гибели – его захватили и сожгли кельтоязычные галлы.

В начале V столетия до Р. Х. ареал обитания кельтских племен охватывал большую часть Франции, за исключением Атлантического побережья, включая Бретань, где ныне как раз и сохранилась еще кельтская речь, а также населенного лигурами Прованса; оба берега Рейна на всем его протяжении, вплоть до устья, где обитали германцы; территорию Швейцарии, кроме южных склонов Альп; верховья Дуная; а также север и запад Пиренейского полуострова, где, однако, преобладало иберийское население; юг Британии, а также участки побережья на севере острова в Шотландии. В это столетие кельты обосновались также в Ирландии, где еще сохранялись и палеоевропейские племена, о языках которых никаких сведений нет.

В V веке в кельтском мире произошли глубокие перемены: внутри кельтского ареала появилась новая археологическая культура, преемственно связанная с гальштаттом, – латен, получившая название от поселения на берегу Невшательского озера в Швейцарии, где раскопки начались в 1874 году. Затем артефакты этой культуры были обнаружены и в других регионах кельтского мира: в особенности значимые находки были сделаны по обоим берегам Среднего Рейна, у истоков Дуная, а также по берегам Марны; датируются они эпохой от V до I столетия до Р. Х., а на Британских островах и более поздним периодом, относящимся уже к первым векам христианской эры. Это была культура железного века, которая, в отличие от гальштаттской, обнаруживает очевидное влияние средиземноморских культур, в особенности этрусской, а также культуры восточно-европейской степи – скифского звериного стиля. Одно из самых древних погребений латенской культуры раскопано вблизи Людвигсбурга в Вюртемберге. Найденная там расписная аттическая чаша свидетельствует о дальних торговых связях кельтского мира. Местные ремесленники украсили ее орнаментом из золотых пластин. Особой роскошью отличается захоронение кельтского вождя, раскопанное во французском департаменте Марна. Останки погребенного были помещены на колеснице, для колес которой вырыли особые углубления. В могильнике находился скелет еще одного мужчины, возможно, раба, убитого при погребении вождя, чтобы он прислуживал ему в загробном мире. В захоронении находились железный меч в ножнах, наконечник копья, бронзовый шлем с орнаментом в виде свастик, инкрустированный кораллами. Там же найдены широкий нож, железные вертелы, следы свиной и бычьей туши, предназначенные, вероятно, для загробного пиршества, керамическая утварь, изготовленная местными ремесленниками, конские мундштуки и другие детали упряжи. Железные мечи латенского периода короче гальштаттских – их длина не превышает полуметра, у некоторых мечей прорезные миндалевидные окончания, рукояти имеют серповидную форму и часто украшены гротескными масками. В латенских раскопках найдены многочисленные торквесы – нашейные бронзовые гривны, которые носили и мужчины и женщины. Некоторые гривны украшались имитацией двойного плетения или рельефным орнаментом с антропоморфными или зооморфными мотивами. В небольшом числе найдены и принадлежавшие знати золотые торквесы очень тонкой работы.

У средиземноморских культур, вероятно, через этрусков, кельты заимствовали мотив меандра, крайне стилизованные и орнаментализованные изображения птиц, рыб и других морских животных, которые наносились на бронзовые или серебряные блюда или на керамические изделия. Но несомненное влияние на ремесло латена оказало также ранее сложившееся скифское искусство. В кельтских изделиях меньше натурализма, скифское искусство превосходит кельтское также и своей экспрессией и стильностью. Это качество кельтского художественного вкуса унаследовала средневековая и новая Франция, в этом отношении заметно отличающаяся от более варварского германского вкуса к цветовым контрастам, наложившего свою печать на нарядный облик немецких городов, столь разительно контрастирующих с серым Парижем.

Латенская культура существовала внутри кельтского ареала, постепенно распространившись на огромные пространства Западной и Центральной Европы, на Британские острова, на все пространство предшествовавшей ей гальштаттской культуры и, выйдя со временем за его восточные границы в Центральной Европе, но не охватив до самого конца своего существования весь кельтский мир, не затронув Пиренейского полуострова, где зафиксировано многочисленное присутствие и собственно кельтов, и так называемых кельтиберов, в языке и культуре которых, можно предполагать, доминировал автохтонный иберийский элемент. Параллельно распространению ареала латенской культуры происходил зафиксированный многочисленными античными источниками процесс военной экспансии и миграции кельтов, проникновение их в Прикарпатье, на Балканы, впоследствии также в Малую Азию и через альпийские перевалы в долину По. «Причины своеобразного нарушения равновесия в кельтской среде большая часть исследователей видят в быстро достигаемом перенаселении отдельных районов в условиях относительно малопродуктивной экономики. Значительную роль в этом процессе могли сыграть и возросшие социальные противоречия внутри кельтского общества. Какое бы объяснение ни принять, вряд ли можно свести все миграции к одному типу. Можно думать, что в среде этих племен были известны традиции, подобные «священной весне», однако наряду с ними имели место более или менее дальние завоевательные походы, переселения целых народов... а также ежесезонные перекочевки скота, иногда на довольно большие расстояния»³³⁹.

Этноним «кельты» впервые зафиксирован в не сохранившейся, но многократно цитировавшейся классическими писателями «Истории» греческого логографа Гекатея, жившего в VI столетии. Кельтами он называет племя, жившее в соседстве с лигурами поблизости от греческой колонии Массалии – современного Марселя. Геродот упоминает также кельтов, живших в некотором удалении от Геракловых столбов – Гибралтара; таким образом, этноним «кельты» употреблялся тогда также в Испании. Но хорошо известны и другие наименования кельтов: галаты, применявшееся на Балканах и в Малой Азии, и галлы – так называли римляне кельтов, обитавших в Северной Италии, за Альпами и в современной Франции. При этом Цезарь определенно писал, что сами себя галлы называли кельтами. Этнонимы «галаты» и «галлы» представляют собой своеобразную трансформацию слова «кельты».

Таким образом, этноним «кельты» (первоначально он служил самоназванием одного из кельтских племен или союза племен и, возможно, был перенесен на кельтские племена киммерийцами, ассимилированными ими, которые, по археологическим данным, относились к гальштаттской культуре) широко распространился по кельтскому миру, однако не охватил его во всей целокупности. Так, островные кельты в Ирландии, Уэльсе и Шотландии, одни только и сохранившие ныне свои кельтские языки наравне с переселенцами из Британии в Арморику, ставшую Бретанью, в древности себя кельтами не называли. Название Ирландии, Эйре, у греческих авторов – Иерне, по всей вероятности, несет в своем корне самоназвание «арии», которое сохранило одно из кельтских племен, занесенное в процессе миграции на крайний северо-запад Евразийского континента, в то время как название острова «Британия» происходит от этнонима «претани» или «притени», трансформированного носителями латинского языка в «британи», «бриты». На еще один кельтский этноним в Британии указывает топоним «Альбу», отсюда позднейшее Альбион, который использовался еще в Средневековье в Ирландии по отношению к Британии. Претани и современные им ирландские кельты «арии» были носителями гальштаттской культуры. Проникновение на острова в III и II столетии до Р. Х. культуры латен совпадает с появлением там нового этнонима – «белги», хорошо известного также на континенте и давшего наименование стране, существующей на месте исконного обитания белгов; затем уже в христианскую эпоху становятся известными пикты, каледоны, скотты.

На континенте обитали кельтские племена с известными уже с IV века до Р. Х. названиями: инсубры и семноны в предгорьях Альп, где они соседствовали с вольсками и бойами, которые поселились также и в Центральной Европе, треверы на левобережье Среднего Рейна, откуда идет наименование города Трир, и южнее их секваны. Есть все основания предполагать, что хотя бы некоторые из хорошо известных названий кельтских племен времен покорения Галлии Цезарем – эдуи, гельветы, арверны, салии, белги, – как и сами эти племена, существовали уже в начале IV века. Обитавшие на крайнем северо-западе Галлии, в Арморике, венеты, по всей вероятности, подверглись кельтизации, подобно тем иберам, которые стали кельтиберами.

В языковом отношении кельты две с половиной тысячи лет назад разделялись, как и ныне, на две группы: Q-язычные, заселившие Ирландию, и P-язычные, обитавшие на континенте, а также в Британии, возможно, со времени проникновения туда белгов; во всяком случае, известные из эпохи Цезаря бриты, современные валлийцы и бретонцы, предки которых переселились в Арморику вследствие покорения кельтской Британии англами, саксами и ютами, принадлежат к этой группе, но, как замечает Т. Пауэлл, «Q-кельтские элементы все же прослеживаются в названиях на территории Галлии и Испании, а также в далеко не полном эпиграфическом материале, касающемся римской эпохи»³⁴⁰.

С разделением кельтских языков на две группы, восходящим к глубокой древности, до известной степени коррелирует отмеченное еще древними писателями и археологически подтверждаемое существование двух антропологических типов у кельтских народов – высокорослых и светловолосых долихоцефалов и темноволосых брахицефалов среднего и низкого роста при наличии разнообразных промежуточных вариантов. Связь Q-язычных брахицефалов, современными языковыми потомками которых являются сохранившие знание языка своих предков ирландцы и шотландские горцы-гэлы, с носителями культуры колоколовидных кубков представляется очевидной.

Однако наличие двух антропологических типов среди кельтов выявляется в основном по археологическим материалам. В сочинениях античных писателей по преимуществу отразился один из этих типов – рослый долихоцефальный. Самым убедительным образом это объясняется тем обстоятельством, что средиземноморцев поражали не те кельты, которые меньше от них отличались, а отличавшиеся разительно, тем более что они были импозантнее. Греческие и римские авторы характеризуют кельтов как людей, отличавшихся высоким ростом, сильным телосложением, с голубыми глазами и белокурыми волосами. Особенно выразительна характеристика наружности кельтских воинов в «Истории» Полибия, там, где он пишет о сражении их с римлянами у Теламона, состоявшемся в 225 году до Р. Х., когда галлы, чтобы не цепляться одеждой за кусты и свободнее двигаться, «сбросили с себя одежду и, обнаженные, стояли в передних рядах войска... Ужасны были... вид и движения нагих людей, стоявших в первом ряду, блиставших цветущим здоровьем и высоким ростом. В первых рядах не было ни одного воина, который бы не имел на себе золотого ожерелья или браслетов»³⁴¹.

Тот же самый антропологический тип выявляют и изображения кельтов, принадлежащие скульпторам пергамской школы и выполненные после вторжения галатов в Малую Азию, в особенности римская мраморная копия бронзовой фигуры умирающего галла. Это образ мускулистого рослого мужчины с головой овальной формы, правильными чертами лица и волнистыми волосами. Обнаженный корпус – здесь не только черта античной скульптуры, но и, возможно, имеет документальное значение, подтверждая достоверность описания нагих кельтских воинов у Полибия. На теле умирающего воина – лишь торквес, или шейная гривна. До известной степени антропологический кельтский тип воспроизводится и несравненно менее реалистичной латенской скульптурой: форма головы у этих изображений резко стилизована, однако обвисшие усы и зачесанные назад длинные волосы подтверждают словесные портреты кельтов, принадлежащие античным авторам.

Меткую и емкую характеристику этому народу дал французский историк О. Тьерри, основываясь в этом на свидетельствах древних авторов: «Выдающиеся особенности кельтской расы заключаются в личной храбрости, которою она превосходит все народы, в открытом, стремительном, доступном для всякого впечатления темпераменте, в больших умственных способностях, но вместе с тем в чрезвычайной живости, в недостатке выдержки, в отвращении к дисциплине и порядку, в хвастливости и нескончаемых раздорах, порождаемых безграничным тщеславием»³⁴². Т. Моммзен находил у древних кельтов тот же самый психологичекий генотип, который можно было в его время наблюдать в Ирландии: «Мы встречаем здесь нерадивое отношение к сельскому хозяйству, любовь к пирам и дракам, бахвальство... речь, полную метафор и гипербол, намеков и причудливых оборотов, забавный юмор... любовь к песням и сказаниям о делах минувших дней и бесспорную ораторскую и литературную одаренность, любопытство – ни одного купца не пропускали, пока он не расскажет среди улицы все новости, которые он знает или не знает, – и безумное легкомыслие... детскую религиозность народа... исключительную глубину национального чувства... готовность восставать и составлять банды под руководством первого попавшегося вожака, а вместе с тем полнейшую неспособность сохранить непоколебимое мужество, чуждое как заносчивости, так и малодушия... строгую военную и политическую дисциплину или хотя бы способность выносить ее. Всюду и во все времена мы видим все ту же нацию, ленивую и поэтическую, неустойчивую и простосердечную, любопытную, легковерную, способную, но никуда не годную в политическом отношении»³⁴³.

Сведения о религии кельтов почерпаются из сообщений античных авторов с их тенденцией сближать божества варваров с богами из греко-римского пантеона, латинских надписей на памятниках, воздвигнутых во времена господства Рима над континентальными и британскими кельтами, а также – и этот материал наиболее ценен и аутентичен, несмотря на свое позднее происхождение, – из ирландской средневековой литературы, отразившей еще сохранявшуюся подспудно древнюю мифологию.

Имена кельтских богов и богинь многочисленны; эти божества, в разительном отличии от греко-римских богов, с которыми их отождествляли классические авторы и до известной степени сами кельты, после того как они были покорены римлянами и подверглись романизации, лишены функциональной специализации, являясь скорее божествами отдельных племен и мест, часто привязанными к рекам, озерам, лесам, горным вершинам, но почитание некоторых из них широко распространилось во всем кельтском мире. Так, из ирландской мифологии известно имя Дагда, отца и покровителя племени, супругой которого на время праздника самайна, который устраивался 1 ноября, на рубеже прошедшего и нового года, когда заканчивался пастбищный сезон, становилась Морриган, королева призраков, а в других местах – богиня реки Бойны Боанн. Религия кельтов несла в себе очевидные следы древнего тотемизма и зооморфизма, особенно ярко выражавшиеся в почитании Бадб Катха, или Ворона битвы, и Медбы, или Махи – божественной кобылицы. Сравнительно поздно распространилось среди кельтов почитание Луга Самилданаха, искусного в ремеслах, или Ламфада Длинной Руки. Имя этого божества отразилось в топонимике – в его честь назван был кельтский Лугудун, современный Лион. Этимологически имя этого божества, возможно, связано со словом «рысь». Галаты, переселившиеся в Малую Азию, принесли туда почитание божественного быка, по-гречески Деиотароса. И все же, несмотря на отдельные черты древнего зооморфизма, религия кельтов, как и иных индоевропейских народов, в основном была антропоморфной. Ее характерная черта – почитание божественных триад, нашедшее выражение, в частности, и в артефактах, например в трехликой каменной голове, обнаруженной в ирландском Корлеке. Ирландские кельты почитали трех богов ремесла – Гоибниу, Креднера и Лухта. Женскими триадами были богини Морриган, Бадб и Немайн, или Эйре, Банба и Фодла. Ирландские триады богинь соотносятся с богинями-Матерями, или Matres романизированных галлов.

Магический характер религиозности кельтов передает созданная уже в христианскую эпоху ирландская литература. «Один из самых любопытных примеров прорицания в состоянии транса можно найти в древнеирландской саге об избрании нового короля Тары: друид, вкусивший окровавленную плоть зарезанного быка, впал в транс под чтение заклинаний, а когда пришел в себя, в подробностях предсказал обстоятельства появления в городе того, кто должен взойти на престол. Этот обряд был известен под названием «tarbfeis» – «сон быка». Неистовство, транс и перевоплощение, служившие основой многих ритуалов, роднят кельтских чародеев с шаманами евразийского севера»³⁴⁴. Представления кельтов о загробном мире существенно отличались от тех, которые были свойственны классическому миру. «Кельты рассматривали смерть как простое перемещение, а мир мертвых как некий “резервуар душ”, ожидающих воплощения в новом теле, земная и потусторонняя жизнь составляли некую целостность, внутри которой происходят вечные, непрерывные обмены»³⁴⁵.

Праздники кельтов носили календарный характер. Помимо уже упомянутого самайна ирландские кельты праздновали бельтайн, который приходился на 1 мая, когда с наступлением тепла скот выгоняли на пастбища, имболк – 1 февраля, когда начинали доить овец, и лугнасад – 1 августа, возможно, посвященный созреванию колосьев на нивах. В праздники устраивались всенародные пиршества и совершались жертвоприношения. Пирам предавались кельты и после победы над врагом. При этом поедалось огромное количество жареной и вареной свинины, ели также баранину, говядину, копченую рыбу и, конечно, хлеб, допьяна напивались домашним пивом и вином, которое по большой цене закупалось в странах Средиземноморья. Пиры часто заканчивались драками воинов, споривших о величии собственных подвигов в последней битве. На пирах барды декламировали стихи, превозносившие вождей и героев и высмеивавшие тех, кто обнаружил в битве трусость или неумение драться.

В дни празднеств и когда совершались победные пиршества в жертву приносили не только животных, но и людей, особенно часто военнопленных или преступников. По описанию Страбона, кельты «наносили человеку, обреченному в жертву, удар в спину и гадали по его судорогам», они также «расстреливали свои жертвы из лука, или распинали их в святилище, или же сооружали огромную статую из сена и дерева, затем бросали туда скот и всевозможных диких животных, а также людей, и все это вместе сжигали»³⁴⁶. Совершителями жертвоприношений, а также магических действий у кельтов были друиды. Этимологически слово «друид» связано с валлийским словом dryw (дуб), имеющим очевидное родство со славянским «древо». Плиний Старший описывал кельтский обряд срезания с дуба растущей на нем омелы, сопровождаемый приношением в жертву быков. С обрядом срезания омелы связаны были представления о магическом обнажении сокровенных тайн божественного мира. Друиды, подобно индоарийским брахманам, составляли в кельтском обществе своего рода высший класс, но не касту, как в Индии, потому что принадлежность к нему не наследовалась. Их знаниям и их искусству обучали юношей из разных слоев общества, у которых обнаруживались надлежащие способности.

Страбон рядом с друидами называет также поэтов – бардов и ватов – предсказателей, вдохновенных провидцев: «У всех галльских людей, – пишет он, – существует три группы людей, которых особенно почитают: барды, предсказатели и друиды. Барды – певцы и поэты, предсказатели ведают священными обрядами и изучают природу, друиды же вдобавок к изучению природы занимаются также и этикой (здесь характерный пример того, как носитель высокоразвитой античной цивилизации пытается на языке своей рациональной культуры объяснить феномен принципиально иного общества, иной, пронизанной магизмом синкретической культуры. – В. Ц.). Друидов считают справедливейшими из людей и вследствие этого им вверяют рассмотрение как частных, так и общественных споров. Поэтому в прежние времена они улаживали военные столкновения и заставляли противников останавливаться, когда те уже собирались сразиться друг с другом, дела об убийствах преимущественно отдавались на их решение»³⁴⁷.

Подобно римским понтификам, друиды были знатоками древних религиозных и юридических обычаев, их привлекали как судей и арбитров при разрешении тяжб, для назначения наказаний преступникам. Каждый король у кельтов имел своего друида, который помимо исполнения жреческого служения являлся еще своего рода советником короля, причем настолько авторитетным, что, по традиции, в его присутствии король должен был молчать и слушать. Друиды брали на себя воспитание юношей из аристократической среды, совершая их инициацию обычно в двадцатилетнем возрасте, когда те приобретали полноту прав.

Внутри отдельных племен или племенных союзов друиды объединялись в коллегии, которые проводили ежегодные собрания. На таких собраниях избирались главные друиды. Корпоративная сплоченность способствовала укреплению их влияния. Но еще больше оно было основано на том, что они знали множество заклинаний, разнообразные и сложные ритуалы, мифологические сюжеты, предания о прошлом своего народа, его мифологизированную историю, – и все это заучивалось наизусть и в устной форме передавалось от одного поколения другому на протяжении веков, так что с успехом овладеть всем этим сводом знаний могли лишь те, кто обладал выдающейся памятью. Поэтому служение друидов было окружено ореолом благоговейного почитания, удивления и страха со стороны непосвященных.

Священнодействия, сопровождаемые жертвоприношениями, совершались в священных рощах, а также в специально устроенных святилищах, которые сооружали из камня, дерева или земляных насыпей, иногда окружали крепостными стенами, рвами и валами, так что они могли служить заодно местами укрытия для мирных жителей и даже оборонительными сооружениями. Возле святилищ часто устраивались кладбища.

Страбон с замечательной наблюдательностью характеризует нравы кельтов, их национальный характер, беспристрастно отмечая в нем симпатичные и отталкивающие черты: «Все племя, теперь называемое галльским и галатским, помешано на войне, отличается отвагой и быстро бросается в бой, впрочем, оно простодушно и незлобиво... Тем, кто захочет применить хитрость, их легко одолеть... Они легко собираются вместе в большом числе, так как отличаются простотой, прямодушием и всегда сочувствуют страданиям тех своих близких, кому, по их мнению, чинят несправедливость»³⁴⁸. И еще: «Они нестерпимы как победители и выглядят совершенно растерянными, потерпев поражение»³⁴⁹. По складу своего этнотипа к древним и даже еще средневековым славянам кельты были ближе, чем к своим ближайшим соседям – германцам. Их склонность к алкоголизму в еще совсем недавние времена решительно отличала ирландцев от более благоразумных и волевых англичан.

В кельтском обществе, как и у других индоевропейских народов, существовал патриархат: власть отца семейства была непререкаемой, но, как и у италиков, германцев или кочевых иранцев, женщины занимали в семьях кельтов более достойное положение, чем у эллинов. При разделе наследства главы семьи часть принадлежавшего ему имущества переходила в собственность вдовы. Сохранились свидетельства древних писателей об участии кельтских женщин и девушек в сражениях, и «амазонки» обнаруживали незаурядную силу и боевую выучку, поражая воображение уступавших им подчас даже ростом воинов-средиземноморцев. Мужчина мог иметь несколько жен, хотя в реальной жизни, как и всегда при полигамии, многоженство могли позволить себе лишь состоятельные люди. В языческой Ирландии в случае многоженства одна из жен почиталась главной, а другие ей подчинялись, подобный порядок существовал, вероятно, и у континентальных кельтов столетиями раньше.

Из «Записок» Цезаря видно, что подростки у галлов не могли появляться в обществе вместе со своими отцами, пока они не входили в возраст, позволяющий носить и употреблять оружие. Возможно, что и у галлов был обычай, хорошо известный по образу жизни раннесредневекового ирландского общества – отдавать детей на воспитание в семьи более высокого статуса, в которых они оставались до семнадцати лет, из чего впоследствии в среде феодальной знати вырос институт пажей. Девочки, отданные на воспитание в чужие семьи, оставались там до четырнадцати лет, пока не приходила пора выдавать их замуж. По Цезарю, у галлов девицы выходили замуж с приданым, между тем как в ирландские обычаи входил выкуп за невесту, который выплачивался ее отцу. Браки у кельтов были экзогамными, невест искали в чужих родах или, по крайней мере, вне большой родовой семьи.

Внутри кельтского общества существовали отношения, подобные римской клиентеле – celsine. Один свободный человек входил в договорные отношения с другим, занимавшим более высокое положение, оказывал ему услуги, в том числе помощь при ведении войны, и в свою очередь пользовался со стороны патрона покровительством и защитой. До известной степени это был прообраз сложившихся позже феодальных отношений между сюзереном и вассалом.

Кельтские племена в политическом отношении составляли объединения, во главе которых стояли короли. Параллельные образования в позднейшей Ирландии были более мелкими, заключенными в пределах одной долины или иных топографически очерченных ареалов – tuath, которым соответствовали не племена, а роды (fine), состоявшие из больших семей (derbfine), аналогичных римским familia, включавшим потомков общего родоначальника до взрослых троюродных братьев включительно. Короля выбирали все свободные взрослые мужчины на племенном собрании из аристократического сословия всадников, из династии почившего короля, но не строго одного из его сыновей. Воинская доблесть, полководческое искусство, правительственная мудрость и народная любовь определяли исход выборов. Носителем высшей власти в племени было народное собрание. Политическое устройство кельтского общества носило предгосударственный характер – это была так называемая военная демократия, без государственного аппарата, без регулярных финансов, без писаных законов, так что судебные казусы решались в рамках родового совета, при этом каждый род по праву кровной мести сам защищал себя и своих членов. Главными хозяйственными занятиями кельтов были скотоводство, в особенности разведение свиней, и земледелие, при этом соотношение той и другой отрасли разнилось в зависимости от места обитания: скот выгоднее было разводить выше в горах, чем у их подножья, равнины также отличались плодородием. По характеристике Цицерона³⁵⁰, свободные кельты считали земледелие постыдным рабским занятием. На берегах морей, озер и рек они ловили рыбу; они также занимались ремеслами – их мастера по изделиям из серебра, бронзы, железа, а также керамики обладали фантазией и тонким вкусом, о чем красноречиво говорят артефакты, относимые археологами к латенской культуре.

Хозяйство кельтов в основном было натуральным: семья сама добывала себе пропитание и изготавливала одежду; но существовала и торговля – предметами товарообмена служили шкуры, шерсть, ремесленные изделия, металлические слитки и рабы, которые в основном шли на экспорт. Главным предметом импорта из стран Средиземноморья было вино, которое кельтами высоко ценилось; состоятельные мужчины пили его едва ли не ежедневно и в больших количествах, причем, в отличие от греков и римлян, чаще всего не разбавленным водой. Культивирование винограда в местах обитания кельтских народов относится к более позднему времени и тесно связано с его романизацией, но первые опыты виноградарства в кельтском мире, особенно в тех его регионах, которые соприкасались со Средиземноморьем, относятся уже к середине I тысячелетия до Р. Х.

Традиционным занятием кельтов была война. Подвиги храбрых и сильных воинов, удачливых военачальников – вождей воспевались бардами. Главным оружием кельтов служили рубящие мечи, в бою употреблялись также копья, дротики и луки, защищались воины длинными прямоугольными кожаными или деревянными щитами с бронзовыми набивками. Кельты воевали и на конях, и в пешем строю, но, по словам Страбона, «они более искусные всадники, чем пехотинцы»³⁵¹. Их воинственность поражала греков и римлян. Особенной храбростью отличались белги. Характеризуя их воинские нравы, Страбон замечает: «К их глупости присоединяется еще варварский и экзотический обычай... возвращаясь после битвы, вешать головы врагов на шеи лошадям и, доставив эти трофеи домой, прибивать их гвоздями напоказ перед входом в дом»³⁵².

Характеризуя воинские обычаи кельтов, Т. Пауэлл, опиравшийся на сведения, почерпнутые у Полибия, Диодора Сицилийского и Ливия, а также на позднейшие ирландские саги, писал: «Перед началом битвы воины на колесницах проносились туда и обратно перед рядами противника – с оглушительным грохотом, под свист и вой рожков, барабаня мечами по бортам колесниц, осыпая вражеский авангард градом дротиков и других метательных орудий, наводя ужас своим грозным обличьем и неистовством. Затем воины спрыгивали на землю и, оставив возниц в полной боевой готовности на случай вынужденного бегства, выстраивались в стороне, в то время как один из них, с обнаженным мечом или копьем в руке, выступал вперед, бросая вызов достойному сопернику из стана врага. Предложение помериться силой, очевидно, облекалось в общепринятую форму воинской песни, превозносившей удаль, ратную доблесть и великих предков бросавшего вызов»³⁵³.

В V столетии начинаются интенсивные миграции кельтских племен: кельты продвинулись из рейнской области и верховьев Дуная вниз по течению великой реки: бойами основан был город, названный этим этнонимом, – Бойодурум, современный Пассау, ниже по течению реки построена была Виндобона (Вена) – топоним, очевидным образом связанный с кельтизированными венедами. Продвигаясь далее на восток и юг, бойи заселили территорию современной Чехии, которой они дали ее общепринятое у западно-европейских народов наименование – Богемия; другие кельтские племена переселились в IV веке в Паннонию, а в начале III столетия – на берега балканских рек Дравы, Моравы, Савы и Марицы; затем одно из племен, скордиски, под водительством Батаната, осталось в местности, где Сава впадает в Дунай, а другие кельты переместились в сторону Карпат – в Трансильванию, Олтению и Буковину, продвинулись далее на юг до Аттики, откуда, разбитые греками, они с именем галатов переправились в Малую Азию. В IV веке кельтские племена освоили Британские острова, ассимилируя остатки неиндоевропейских народов Британии и Ирландии.

В конце V столетия кельтские племена битуригов, инсубров, кеноманов, бойев и сенонов, двигавшиеся с юго-востока Франции и юга Германии через альпийские перевалы, поселяются в долине реки По и наводняют Ломбардию, где инсубрами был основан их главный город Медиолан, к востоку от него вырос город кеноманов Бриксий – современная Брешия, перебравшиеся через Восточные Альпы Сен-Бернарским перевалом бойи – это была, разумеется, как и в случае с большинством других племен, лишь часть одноименного народа, отпочковавшаяся от материнского племени, – заняли Адриатическое побережье южнее устья По. В Северной Италии кельты вступили в военное соперничество с лигурами, этрусками и умбрами. Бойи отняли у этрусков их древний город Вольсинии, который сделали своей столицей, переименовав его в Бононию (ныне Болонья).

В 390 году до Р. Х., по Ливию, или в 387-м, по Диодору Сицилийскому, кельтское племя сенонов подступило к Клузию, требуя выделить им земли для поселения. Тогда этот этрусский город обратился к Риму с просьбой о помощи, и Рим направил к сенонам послов – трех сыновей Марка Фабия Амбуста. В их присутствии галлы вновь потребовали от этрусков уступить им часть своих пашен. «Когда римляне спросили, по какому праву галлы требуют землю у хозяев, угрожая оружием, и что у них за дела в Этрурии, те высокомерно заявили, что право их – в оружии»³⁵⁴. Переговоры были прерваны, и началось сражение, в котором, вопреки дипломатическим обычаям и римлян, и других народов, участвовали послы. Хуже того, Квинт Фабий в конном поединке пронзил ударом копья бок галльского вождя, и тот скончался. Сеноны, узнав о случившемся, немедленно прекратили сражение и направили послов в Рим требовать выдачи преступников, нарушивших капитальную норму неписаного, но признаваемого всеми международного права. Римский сенат склонялся к удовлетворению законного требования галлов, но не решился посягать на лиц, принадлежавших к одному из самых влиятельных родов, и передал решение дела в комиции, а там тех, чьей выдачи требовали галлы, не только решили не выдавать, но и избрали воинскими трибунами с консульскими полномочиями.

Не добившись выдачи послов, сеноны вместе с союзными им другими галльскими племенами двинулись на Рим под предводительством Бренна. Войско насчитывало до семидесяти тысяч воинов. В двенадцати километрах от Рима, в месте впадения реки Аллии в Тибр, произошло сражение. Римские военные трибуны, недооценив воинское умение галлов, которых они считали ни на что не способными дикарями, не выбрали заранее места для лагеря, не соорудили вала на случай отступления и даже, как пишет Ливий, «не позаботились... не только о земных, но и о божественных делах, пренебрегши ауспициями и жертвоприношениями»³⁵⁵. При виде численно превосходящих сил противника римлян охватила паника, они «бежали, не только не сразившись с неприятелем и не получив ни одной царапины (это, конечно, риторическое преувеличение. – В. Ц.), но даже и не ответив на его клич. Никто не погиб в сражении, все убитые были поражены в спину, когда началась давка, а толчея затрудняла бегство»³⁵⁶. Многие из воинов, не умея плавать, утонули в пучине Тибра. Большинство уцелевших в резне бежало в Вейи, отнятые римлянами у этрусков незадолго до этой войны, немногие возвратились в Рим. День поражения при Аллии, 18 июля, вошел с тех пор в римский календарь как день национального бедствия.

Устрашенные разгромом армии, римляне пребывали в страхе. Городской плебс двинулся на Яникул и оттуда разбежался по окрестным селениям и в близлежащие города этрусков. В Риме осталось незначительное число мужчин, способных носить оружие. Большая часть уцелевших после поражения воинов находилась в Вейах. Соседняя Цера оказала гостеприимство римским весталкам, которые перенесли туда городские святыни, и другим римским беженцам, в особенности старикам, женщинам и детям. Святыни, которые весталки не могли унести, были помещены в бочки и зарыты в святилище вблизи дома фламина Квирина, на месте, на котором впоследствии обычаем воспрещалось плевать. На Капитолии за крепостной стеной укрылись крепкие силами сенаторы со своими семьями, там же находился и малочисленный отряд воинов. А все неспособные носить оружие, в том числе старцы сенаторы и даже бывшие консулы и триумфаторы, остались внизу. Как рассказывает Ливий, «те из них, кто некогда занимал курульные должности, желали умереть, украшенные знаками отличия своей прежней счастливой судьбы, почестей и доблести. Они воссели в своих домах на креслах из слоновой кости, облачившись в те священные одежды, в коих вели колесницы с изображениями богов или справляли триумфы»³⁵⁷.

Галлы беспрепятственно вошли в город через открытые Коплинские ворота. Город казался безлюдным. Дома бежавших плебеев были заперты, а дома знати стояли открытыми настежь. «С благоговением взирали галлы на тех мужей, что восседали на пороге своих домов: кроме украшений и одежд, более торжественных, чем бывает у смертных, эти люди походили на богов еще и той величественной строгостью, которая отражалась на их лицах. Варвары дивились на них, как на статуи. Рассказывают, что в этот момент один из стариков, Марк Папирий, ударил жезлом из слоновой кости того галла, который вздумал погладить его по бороде (а тогда все носили бороды). Тот пришел в бешенство, и Папирий был убит первым. Другие старики также погибли в своих креслах»³⁵⁸. Вторгшиеся в город галлы перебили его жителей, попавшихся им под руку, а городские строения предали огню, но отряду воинов, поднявшемуся на неприступный Капитолий, удалось отбить атаку превосходящих сил противника. Галлы начали осаду, которая продолжалась семь месяцев, – они не владели искусством правильного ведения осады.

Часть галльского войска двинулась на римскую колонию Ардею, где в изгнании пребывал полководец Марк Фурий Камилл. На заседании городского совета ему удалось влить в сердца перепуганных ардеян мужество, и под его предводительством ардейские воины ночью напали на никем не охраняемый лагерь осаждавших их город галлов; многие из них были перебиты, не успев взять в руки оружие; оставшиеся в живых бежали в Антию, и там они также были уничтожены. Римский сенат на Капитолии, узнав о подвиге Камилла, постановил возвратить его из изгнания и назначил диктатором. К вейанскому гарнизону и к отряду, во главе которого стоял Камилл, стали присоединяться граждане латинских городов, над которыми нависла общая опасность.

Между тем когда воинов, охранявших Капитолий, сморил ночной сон, галлы нашли незаметную и неохраняемую тропинку, которая вела на вершину Капитолийского холма, и потихоньку стали пробираться по ней. Но их приближение разбудило гусей, которых, несмотря на острую нехватку продовольствия, римляне еще не съели, потому что они были посвящены Юноне. Те подняли гогот и захлопали крыльями. Первым в римском отряде проснулся Марк Манлий, который за три года до этих событий был консулом. Он бросился навстречу врагу и ударом щита сбросил вниз галла, уже поднявшегося на вершину. Покатившись со скалы, тот столкнул других воинов, карабкавшихся наверх. Проснувшиеся римляне стали метать камни и копья, и отряд галлов рухнул с крутой скалы Капитолия. Так гуси и бдительный Марк Манлий, получивший прозвище Капитолийский, спасли Рим. Военный трибун Квинт Сульпиций приговорил к смерти часового, стоявшего на том месте, где враг сумел незаметно подняться на вершину, и он был сброшен со скалы.

Осада города продолжалась, но обе стороны страдали от недостатка пищи, потому что все, что можно было отнять у жителей окружающих Рим поселений, было отнято галлами и почти все уже съедено. В самом Риме запасы продовольствия также иссякли, а на галлов обрушился еще и мор – «ведь их лагерь лежал между холмов, в местности, сожженной пожаром и наполненной испарениями. При любом дуновении ветра вместе с пылью поднимался пепел. Всего этого галлы совершенно не могли переносить, поскольку их племя привычно было к климату влажному и холодному. Их мучила жара, косила болезнь, и они мерли, как скот. Уже не было сил хоронить умерших по отдельности – их тела нагромождали в кучи и сжигали без разбора»³⁵⁹. Но и на Капитолии начался губительный голод. Галлы предложили осажденным сдаться, в обмен на прекращение осады они потребовали выкуп. Сенат, заседавший на Капитолии, поручил военным трибунам заключить мир. Переговоры о мире вели трибун Квинт Сульпиций и вождь галлов Бренн. «И народ, которому предстояло править всем миром, – пишет с мрачной иронией Ливий, – был оценен в тысячу фунтов золота. Эта сделка, омерзительная и сама по себе, была усугублена другой гнусностью: принесенные галлами гири оказались фальшивыми, и когда трибун отказался мерить ими, заносчивый галл положил еще на весы меч. Тогда-то и прозвучали невыносимые для римлян слова: горе побежденным»³⁶⁰ – vae victis.

Тит Ливий рассказывает затем о том, что когда галлы возвращались с захваченным золотом из Рима на север, на них напало римское войско под предводительством Камилла. Галлы были побеждены, золото отнято, и тем спасена воинская честь Рима. Рим устоял. Так, можно сказать, что гогот недорезанных капитолийских гусей повлиял на ход мировой истории. Галльская осада так глубоко врезалась в историческую память римского народа, что с тех пор в Риме стали вести летосчисление со времени захвата города галлами; это, однако, не отменяло обозначения лет именами консулов.

Удрученные зрелищем сожженного Рима, народные трибуны, опираясь на поддержку плебеев, предложили переселиться всему городу в захваченные у этрусков благоустроенные Вейи, но диктатор Камилл настоял на том, чтобы это предложение было отвергнуто. В скором времени город отстроили заново. В благодарность за гостеприимство, которое цериты оказали весталкам и другим римским беженцам, с Церой был заключен договор о гостеприимстве, ставивший граждан этого города в привилегированное положение по сравнению с другими перегринами при их посещении Рима или переселении в него.

Кельты еще несколько раз вторгались в Лаций, угрожая Риму, и каждый раз они терпели поражение: в 367 году они были разбиты у Альбы престарелым полководцем Камиллом; в 360 году диктатор Квинт Сервилий Агала отогнал кельтов, когда те на возвратном пути после набега на Кампанию приблизились к Коллинским воротам Рима; в 358 году им нанес сокрушительное поражение диктатор Гай Сульпиций Петик; в 349 году они потерпели поражение от сына Марка Камилла Луция. Бессильные овладеть всей Италией, кельты, однако, прочно обосновались на севере страны: на левом берегу среднего течения Падуса, в сердце Ломбардии, обитали инсубры и кеноманы, на левом берегу – бойи, на берегу Адриатики от Римини до Анконы – сеноны.

После нашествия кельтов слабостью Рима воспользовались окружавшие его народы: эквы, вольски, а также этруски. К врагам Рима присоединились ранее союзные герники и даже латины, за исключением тускуланцев. Верность Тускула союзническим обязательствам была вознаграждена впоследствии предоставлением тускуланцам римского гражданства, включая право на connubium – вступление в брачные отношения с гражданами Рима, но без права голосования в комициях.

Однако общая для римлян и латинов опасность со стороны галлов, этрусков и италиков, обитавших на Апеннинских горах, побуждала их искать сближения. В 358 году до Р. Х. был возобновлен римско-латинский союз, к нему впоследствии присоединились и некоторые из государств италиков. Благодаря этому союзу Рим одержал ряд побед над городами Этрурии и над вольсками и вывел в их земли новые колонии. Союзнические отношения связывали Рим с этрусской Церой, которая оказала гостеприимство римским весталкам и беженцам во времена галльской оккупации Рима. Помимо римско-латинского союза в Италии сложились и другие федерации. Самой сильной из них, способной к соперничеству с самим Римом, был союз самнитских племен, обитавших в горах к востоку от Рима и Лация. Чтобы обезопасить себя с этой стороны, в 354 году Рим заключил с ним дружественный договор.

Мирный договор между Римом и Самнитской федерацией, центром которой был город Бовианум, не предотвратил их соперничества за доминирование в Кампании, населенной греками и италиками, которые подверглись влиянию эллинской культуры. Горцы Самния, неотесанные дикари, на взгляд своих близких сородичей кампанцев и бруттиев, стремились к овладению плодородными землями Кампании, лежавшими на берегу Тирренского моря, которое связывало Италию с миром Средиземноморья. В 343 году самниты напали на самый большой город кампанских италиков Капую; капуанцы были разбиты на подступах к городу, и остатки войска заперлись в его осажденных стенах. Оказавшись в отчаянном положении, Капуя обратилась с просьбой о помощи к Риму, и тот усмотрел в ней удобный предлог для вмешательства, успех которого сулил расширение сферы влияния и приобретение новой области для колонизации. Так началась Первая Самнитская война, продолжавшаяся два года – с 343 по 341 год и завершившаяся победой Рима: самниты были изгнаны из Кампании, а для предотвращения повторной агрессии со стороны самнитов Рим оставил в Капуе и другом кампанском городе Свессе свои гарнизоны, но сами кампанцы были недовольны случившимся, рассматривая присутствие римских отрядов в своей стране как оккупацию.

Экспансия Рима встревожила и латинов. Разместив свои гарнизоны в Кампании, Рим зажал Лаций в тиски с севера и юга. В священном месте латинов Ариции состоялось совещание представителей городов, входивших в федерацию, и на нем было решено потребовать от Рима, чтобы он, если желает сохранить союзнические отношения с латинами, продемонстрировал, что относится к ним как к равным, и согласился на избрание второго консула и половины римского сената из числа латинов. В Риме подобное требование было воспринято как неслыханная дерзость; соперничавшие между собой патриции и плебеи сплотились пред лицом посягательства на их общие привилегии. Требование было отвергнуто, и началась Вторая Латинская война, в которой союзниками латинов стали кампанцы и вольски. Она шла на территории Кампании и продолжалась с 340 по 338 год. В решающем сражении у города Свесса латины и кампанцы были разбиты.

Рим отнял у побежденных часть их земель, включив их в ager Romanus, на земли латинов, кампанцев и вольсков были выведены колонии, радикально были пересмотрены договорные отношения Рима с латинами. Латинская федерация была упразднена, и впредь Рим вступал в союзные отношения с каждым латинским городом отдельно. Это были, естественно, неравноправные союзы, в которых латинские государства ставились в подчиненное положение Риму. При этом для разных государств устанавливался разный статус, в зависимости от их участия или неучастия в войне с Римом и от всей вообще истории их взаимоотношений в прошлом. В договорах с латинскими городами предусматривалось также наделение латинов в разной мере ограниченными правами римского гражданства. Подобные договоры о неравноправном союзничестве были заключены Римом также с городами аврунков и кампанцев, но им усваивалось еще меньше прав – они ставились в одинаковое положение с гражданами этрусского города Церы. Все союзники Рима одинаковым образом утрачивали право на ведение самостоятельной внешней политики, на них возлагалась обязанность участвовать в войнах на стороне Рима и под командованием римских военачальников, но союзные города сохраняли самоуправление.

Прочно закрепившись в Кампании, Рим стал вмешиваться во внутреннюю жизнь южно-итальянских греческих полисов. В Неаполе разгорелась внутренняя борьба между аристократией и демосом. Рим вмешался в междоусобицу, взяв сторону знати, а демократические элементы нашли поддержку со стороны самнитов. Римский отряд, опираясь на своих сторонников – неаполитанских аристократов, вошел в город. С Неаполем был заключен союз. Появление римского гарнизона в Неаполе заставило самнитов готовиться к войне. В ответ на эту подготовку римские войска вторглись в горный Самний, и началась Вторая Самнитская война, которая велась более двадцати лет – с 327 по 304 год.

Самым опасным для Рима эпизодом этой войны стала засада, которую устроили самниты в Кавдинском ущелье в 321 году. Войско под командованием консулов Спурия Постумия и Тита Вентурия, чтобы выручить осажденный самнитами союзный город Луцерию, должно было пройти через глубокое ущелье, окруженное высокими и крутыми холмами, поросшими лесом. Армия беспрепятственно вошла в ущелье, а затем римляне обнаружили, что выход из него перегорожен засеками и занят неприятелем. Только тогда командование поняло, что войско попало в ловушку: вопреки ожиданиям, самниты не стали дожидаться появления римских легионов у стен Луцерии, а заманили их в Кавдинское ущелье, обложив его со всех сторон и заняв выгодные позиции.

Гавий Понтий, командовавший самнитской армией, вместе с другими военачальниками, как рассказывает Ливий, решил просить совета, что делать с окруженными римлянами, у своего отца Геренния Понтия, опытного и мудрого старца, который посоветовал «как можно скорей отпустить всех римлян, не причиняя им никакого вреда. А когда это было отвергнуто и тот же гонец, возвратясь, вторично просил совета, Геренний предложил перебить их всех до единого. Ответы были столь противоречивы, словно их дал таинственный оракул... Приглашенный на совет, он ни в чем не отступил от своего мнения, но объяснил, на чем оно основано. Давая первый совет, ...он стремился, чтобы столь великое благодеяние обеспечило вечный мир и дружбу с могущественнейшим народом; смысл второго совета был в том, чтобы избавить от войны многие поколения, ибо после потери двух войск римское государство не скоро соберется с силами; третьего же решения, сказал он, вообще нет»³⁶¹. Когда же военачальники предложили отпустить римлян, связав их «как побежденных определенными условиями, старик сказал: «...Нрав римлян таков, что, потерпев поражение, они уже не ведают покоя. Нынешнее безвыходное положение вечно будет огнем жечь их души, и не будет им успокоения, покуда не отомстят вам стократ»³⁶². Мудрый совет старца, столь проницательно охарактеризовавшего нравы римлян, был отвергнут. Начались переговоры между противоборствующими сторонами. Самниты продиктовали римлянам условия мира: Рим должен срыть построенные в нарушение прежних договоров крепости Калес и Фрегелы, возобновить равноправный союз с Самнием, выдать заложниками шестьсот всадников, а также, для собственного посрамления, римляне должны были, сложив оружие и сняв одежды, пройти под ярмом – рядами составленных в виде виселиц копий: два копья втыкались в землю, а третье закреплялось на них как перекладина. При этом первыми прошли под ярмом консулы. По приказу самнитов их оставили ликторы, а затем с них были сорваны одежды. Опозоренные воины ушли в союзную Капую без оружия, полуобнаженные.

В Риме не смирились с поражением и позором. Мирный договор был отвергнут, и было решено возобновить войну. Диктатором назначили Квинта Фабия Амбуста, затем избрали новых консулов: Квинта Публилия Филона и Луция Папирия Курсора. Отвергая условия мирного договора и чтобы не оказаться прямыми клятвопреступниками, римляне со свойственной им виртуозной казуистической изобретательностью прибегли к экзотической инсценировке. По предложению консулария Постумия было решено выдать его и его коллегу самнитам как виновных в заключении мира без воли на то римского народа. Предложение было принято. Заново набранные войска опять вторглись в Самний. Когда они встретились с армией самнитов, консулариев связанными подвели к их полководцу Гавию Понтию, и один из фециалов заявил: «Поелику эти люди без веления римского народа квиритов поручились перед вами за договор о союзе и тем самым поступили беззаконно, я, освобождая народ римский от нечестия, выдаю вам этих людей. При этих словах Постумий изо всех сил ударил фециала коленом в бедро и громко заявил, что он – самнитский гражданин, что он нарушил право, принятое между народами, оскорбив вот этого посла и фециала, и тем законнее будет начатая война»³⁶³. Пораженные цинизмом разыгранного спектакля, самниты отпустили выданных консулариев, и те безопасно вернулись в Рим. А римляне возобновили войну, успокоив свою совесть формальной правильностью исполненного ритуала.

На новом и заключительном этапе этой войны Рим, извлекая уроки из опыта поражения, понесенного в Кавдинском ущелье, реформировал устройство легионов и боевую тактику. Именно тогда были введены манипулы, по две центурии в каждой, наделенные большей свободой действия и поэтому повысившие маневренность армии, действовавшей в гористой стране. В 304 году Вторая Самнитская война закончилась поражением самнитов. Самнитская федерация была принуждена согласиться с распространением сферы влияния Рима на Кампанию. Кампанские города, включая и греческий Неаполь, заключили неравноправные союзы с Римом. В таком же приблизительно статусе оказались племена эквов, вольсков, а также сабеллов, обитавших в горах по берегам Фуцинского озера.

Главная опасность для Рима была на галльском фронте – натиск галлов и их союзников этрусков казался неудержимым, но в сражении, которое произошло в Умбрии на восточном склоне Апеннин при Сентине, римские легионы под командованием консулов Публия Деция Муса и Квинта Фабия Руллиана, действовавшие заодно с кампанцами, одержали победу над соединенными силами галлов, этрусков и самнитов, совершивших далекий переход на север. В ходе этой горячей сечи, исход которой долго оставался неясным, консул Публий Деций Мус совершил подвиг самопожертвования – он призвал к себе жреца Марка Ливия и велел ему принести в жертву подземным богам его самого, римского консула, вместе с вражеской армией, после чего полководец бросился в самую гущу галльских рядов и был изрублен галлами. «Девять тысяч римлян покрыли поле сражения, но купленная дорогой ценой победа стоила такой жертвы... Умбрия осталась во власти римлян, галлы разбежались, а остатки самнитской армии возвратились... в свое отечество. Кампания, которую самниты наводнили своими войсками во время этрусской войны, была по окончании этой войны снова занята римлянами»³⁶⁴. Этрусские города Вольсинии, Перузия, Арреций, воевавшие против Рима, обязались соблюдать перемирие в течение четырехсот месяцев, а мужественные самниты стали готовиться к продолжению военных действий, надеясь на реванш; и они их продолжили, однако новая война для них закончилась не реваншем, но разгромом. Рим принудил самнитов распустить свою федерацию, заключив неравноправные договоры с отдельными самнитскими городами и племенами. Часть их земли, а также земельных владений поддерживавших их пиценов и апулов была конфискована и включена в ager Romanus. На вновь приобретенные территории Рим вывел колонии.

В 285 году в землю этрусков снова вторглись галлы. Это было племя сенонов. Война началась с осады города Арреция. Арретинцы просили Рим о помощи, и Рим направил им на выручку войска под командованием претора Луция Цециллия Метелла, но в битве с галлами они потерпели поражение. В сражении пал Луций. Назначенный вместо него Маний Курий отправил послов к сенонам для переговоров о выдаче римских пленников. Послы были умерщвлены сенонами, и тела их изрублены в куски. Тогда Рим направил свои войска в землю сенонов, в то время как большая часть сенонских воинов находилась в Этрурии. В сражении с галлами, оставшимися на родине, римляне одержали победу, и, как пишет Полибий, «большую часть неприятелей» они «перебили, остальных погнали и вступили во владение всей страной»³⁶⁵. Пощадили лишь женщин и детей, но и те были уведены в рабство. Селения сенонов римляне выжгли дотла, и в опустошенной стране, на берегу Адриатики, в земле циспаданских галлов, основали свою первую колонию, названную по имени изгнанных из этой земли сенонов Сенной Галльской.

Разгром сенонов подтолкнул другое галльское племя – бойев – вместе с этрусками вступить в войну с Римом, чтобы предотвратить вторжение римлян в свою страну. К армии противников Рима присоединились сенонские воины, находившиеся в Этрурии во время истребления их соплеменников на их собственной земле. Генеральное сражение было дано в 283 году у Вадимонского озера. Закончилось оно победой Рима. Большинство сражавшихся этрусков и бойев пало на поле битвы, оставшиеся в живых галлы бежали. И все же, не желая смириться с поражением, как рассказывает Полибий, «в следующем же году галлы и тиррены (так греки называли этрусков. – В. Ц.) соединились снова, вооружили молодежь, едва достигшую зрелого возраста, и дали битву римлянам. Разбитые в сражении наголову, они с трудом смиряли свою гордость, когда отправляли посольство к римлянам для переговоров о мире и заключали с ними договор»³⁶⁶. Под римский контроль перешла Умбрия, Этрурия, за исключением сохранивших независимость Вольсиний, и Циспаданская Галлия. Границей сферы влияния Рима на севере стала река Падус.

После побед над самнитами, этрусками и галлами на Апеннинском полуострове независимость от Рима сохранили лишь италики Бруттия и Лукания и греческие полисы Южной Италии, среди которых самым значительным был Тарент. Государства Великой Греции, с одной стороны, испытывали постоянное давление со стороны италиков – луканов и бруттиев – и иллирийского народа апулов, а с другой – соперничали между собой и были раздираемы внутри себя сословными и социальными противоречиями. Город Фурии подвергся нападению со стороны луканов, и, оказавшись в бедственном положении, не способный сам защитить себя, обратился с просьбой о помощи к Риму. Рим направил против луканов войско, которое заставило их прекратить осаду, а в Фуриях был размещен римский гарнизон.

Римский флот начал курсировать вдоль южных берегов Апеннинского полуострова, словно ощупывая носок и каблук пресловутого сапога. Корабли заходили в бухты италийских полисов, зашли они и в тарентийскую гавань, но там подверглись нападению более мощного флота Тарента с его многоопытными искусными моряками и были потоплены. Против Фурий из Тарента двинулся отряд воинов, превосходивший силами римский гарнизон, и тот был вынужден сдать город. Римлянам позволили безопасно выйти из Фурий и вернуться домой. Тарент обвинил захваченные Фурии в том, что, обращаясь с просьбой о помощи к Риму, они изменили общегреческой солидарности, и подверг полис жестокому наказанию: аристократов изгнали, а город беспощадно разграбили.

Участь Фурий побудила союзников Рима отвернуться от него; луканцы, бруттии и самниты начали готовиться к войне с ним. Перспектива подчинения всей Италии становилась для Рима туманной. Чтобы не дать разрастись пожару освободительных войн по всем возможным фронтам, надо было действовать решительно и немедленно принимать меры. В Тарент из Рима отправилось посольство во главе с Луцием Постумием. Послы потребовали возвратить пленных, выдать зачинщиков нападения на римские корабли в Тарентийской бухте, очистить Фурии, разрешить изгнанникам вернуться в родной город и возместить полису нанесенный ему ущерб. Постумию предложили выступить с этим требованием перед народом в театре. В Таренте имелись сторонники мира, но опьяненный успехом, тарентийский демос их слушать не захотел: послов в театре сразу встретили насмешками, которые усиливались от того, что Постумий плохо говорил по-гречески. Раздались бранные выкрики, послов называли варварами. Когда же «послы вошли в проход, выводивший из оркестра, то какой-то скоморох, по имени Филонид, находясь все еще под хмельком со вчерашней попойки, протиснулся к Постумию и самым мерзким образом загадил его тогу. Народ хохотал и рукоплескал, а Постумий с истинно римской торжественностью сказал Филониду: “Принимаем это знамение, вы даете нам то, чего мы не требовали... Смейтесь, тарентинцы, пока вас на то станет, потом вам долго придется плакать... Вы потоками крови смоете грязь с этого платья”»³⁶⁷. Послы вернулись домой, и Рим начал готовиться к войне. Трезво оценив недостаточность своих сил для победы над сильнейшим противником, Тарент решил просить о помощи самого талантливого и удачливого на тот момент полководца эллинистического мира Эпирского царя Пирра, и тот отозвался на просьбу: в его планы как раз входило создание могущественной средиземноморской державы, покорение Италии, Сицилии и Карфагена – тех стран, которые не успел из-за ранней смерти завоевать его дальний родственник Александр Македонский.

В 280 году до Р. Х. армия эпиротов, состоявшая из 20 тысяч пехотинцев, 2 тысяч лучников, 500 пращников, 3 тысяч всадников и 20 слонов с их экипажами, погрузилась на суда и отправилась в Италию. В Ионическом море корабли эпиротов разметала буря. Уцелела только десятая часть войска, но в Таренте Пирра встретили с ликованием. Все противники Рима в Италии воспрянули духом, готовые восстать против его господства. Чтобы предотвратить согласованные действия разношерстных врагов, надо было разгромить войско Пирра. Для объявления ему войны отыскали эпиротского перебежчика, заставили его купить себе участок земли, который был объявлен территорией Эпира, и в сторону этой фермы фециал метнул окровавленное копье.

Первое сражение между противниками состоялось у приморского города под Гераклеей. Римское войско потерпело поражение. Остатки разбитых легионов бежали в Апулию. Со свойственной ему воинской рыцарственностью, подражая и в этом Александру, Пирр велел с почестями похоронить павших римлян – их насчитали до семи тысяч. Греческие полисы, луканы и самниты – все взяли сторону Пирра, который, укрепив свою армию пополнениями, двинулся через Самний и Кампанию на Рим.

Рим охватила тревога, но не паника. На подмогу уцелевшим после поражения войскам было направлено два новых легиона, набранных из числа добровольцев, которые отправились в Капую, навстречу противнику. Латины, вопреки расчетам Пирра, сохранили верность Риму и готовы были сражаться против эпиротов, видя в них не освободителей, но захватчиков. С вольсками и этрусским городом Вольсиниами, который ранее воевал за независимость, Рим заключил благоприятные для них мирные договоры, и легионы, занятые войной на севере, смогли вернуться в Рим, чтобы оборонять его от опасного противника. Пирр, оценив соотношение сил, решил уйти со своей армией на юг, в Тарент, после чего римские легионы направились следом за ним по Аппиевой дороге.

В 279 году при Аускуле в Апулии состоялось второе генеральное сражение. Римскими легионами командовали новые консулы Публий Сульпиций Саверион и Публий Деций Мус. Несколько дней две армии стояли друг против друга, не начиная сражения. Наконец Пирр велел своим фалангам атаковать римлян. В первый день сражение шло с переменным успехом, но на второй эпироты обратили римлян в бегство, в преследовании бежавших отличились боевые слоны, затоптавшие изрядное число легионеров. Рим потерял при Аускуле шесть тысяч павших, но значительные потери понесли и победители. Сам Пирр оценил их в 3505 человек убитыми. Между тем костяк и основные силы римского войска уцелели, а возможности набора солдат у Рима были несравненно лучше, чем у противника, действовавшего вдали от своей страны. Понимая это, Пирр сказал тогда с мрачной иронией: «Еще одна такая победа над римлянами, и мы окончательно погибнем». Выражение «Пиррова победа» стало с тех пор крылатым для обозначения успеха, грозящего грядущим поражением.

Предвидя поражение Пирра, греческие полисы отвернулись от него, в то время как Рим обрел могущественного союзника в лице Карфагена, с тревогой наблюдавшего за экспансией Эпира, входившего в сферу интересов державы, претендовавшей на решающее влияние в Западном Средиземноморье. Сицилийские города на востоке острова, страшась распространения и на них власти Карфагена, владевшего западной частью Сицилии, заключили с Пирром союзнический договор; и тот, оставив в Таренте небольшой гарнизон, переправился со своим войском на Сицилию. Тарентийские граждане вознегодовали на своего защитника, обвинив его в предательстве. На Сицилии Пирр, опираясь на поддержку местных эллинов, с успехом действовал против карфагенских гарнизонов, отвоевывая у противника один полис за другим, планируя после завершения кампании на острове высадиться в Африке и нанести удар в самое сердце врага. Чтобы переправить войска через море, нужен был флот в несколько сот судов, и Пирр начал набирать моряков из числа граждан эллинских полисов, не считаясь с нежеланием большинства из них рекрутироваться во флот. Недовольные принудительными мерами царя стали агитировать против него, обвиняя его в деспотизме. Чтобы гарантировать себя от измены со стороны своих ненадежных союзников, Пирр разместил в сицилийских городах свои гарнизоны, подчинив полисные демократические власти назначенным им комендантам. Ожесточение против царя было так велико, что сицилийские города стали заключать союзы с Карфагеном, для противодействия которому они ранее призвали Пирра. В такой ситуации царь решил оставить неблагодарную Сицилию и возвратиться в Италию.

Во время его отсутствия римляне одержали победы над самнитами и греческими городами, которые держались за Пирра, овладели Кротоном и Локрами, готовились взять Тарент, чтобы расправиться с его жителями, оскорбившими римских послов; поэтому в Таренте Пирра встречали с ликованием. Последнее и решающее сражение между римской армией под командованием консула Мания Курия Дентата и войсками эпиротов произошло в 275 году в болотистой местности у Малевента (в переводе – «дурной воздух»). Римские легионеры были опытны, хорошо обучены. Перед битвой они отдохнули и выспались, а эпироты вступили в бой сразу после утомительного ночного перехода. Исход битвы долго оставался неясным: сначала войска Пирра успешно теснили боевые порядки противника, и тот отступал, но когда эпироты приблизились к лагерю римлян, отряд, оставленный для его защиты, начал метать в слонов, участвовавших в атаке, пылающие стрелы, и рассвирепевшие от боли животные бросились с ревом назад, сминая ряды эпиротов. Войска Пирра были рассеяны, а восемь захваченных в битве слонов послужили затем в Риме самым блистательным украшением триумфа Курия Дентата. С остатками побежденного войска Пирр вернулся в Элладу, где три года спустя был убит в уличном бою в Аргосе. Римский сенат в ознаменование победы над могущественным противником, с подобным которому он не сталкивался ранее, постановил переименовать город, где произошло решающее сражение, из Малевента в Беневент, что означает «хороший воздух».

Гарнизон, оставленный Пирром в Таренте, сдал город врагу. Римляне срыли крепостную стену и конфисковали тарентийский флот. Драгоценные картины и статуи, веками копившиеся в этом городе, были вывезены в Рим; городу была дарована свобода, но с обязательством ежегодной выплаты дани в римскую казну и с размещением в нем римского гарнизона. Вслед затем римские войска завладели всеми остальными греческими и италийскими городами Южной Италии. Последним, уже в 270 году, пал греческий полис Регий.

С тех пор во всей Италии независимость от Рима удерживал лишь этрусский город Вольсинии. Атакованные противником, они упорно сопротивлялись бесконечно более сильному врагу. Чтобы сохранить свободу, городские власти прибегли к крайнему средству и вооружили рабов, но те, получив в свои руки оружие, захватили власть. Тогда городская знать вступила в переговоры с Римом, и Рим подавил восстание, заодно упразднив независимость Вольсиний.

Так в 265 году до Р. Х. был завершен процесс политического объединения Италии от Региума до Падуанской долины под главенством самого могущественного государства Апеннинского полуострова Рима, граждане которого храбро, стойко и умело воевали, умно и расчетливо прекращали внутренние распри, когда над их отечеством нависала опасность извне, выдвигали из своей среды талантливых полководцев и еще более выдающихся политиков, которые в противостоянии своим многочисленным противникам с невероятным дипломатическим и административным искусством применяли классический принцип: разделяй и властвуй (divide et impera); и наконец, залогом прочности римского доминирования в Италии было умение римлян верно рассчитывать, когда для успеха уместно казнить врагов, чтобы те имели страх и покорялись, а когда миловать ради прекращения отчаянного и безнадежного сопротивления, принуждавшего Рим к избыточной трате человеческих и материальных ресурсов. Подчиняясь римскому диктату, жители Италии обретали утешительную перспективу через получение римского гражданства самим приобщиться к пиршеству победителей, к участию в разделе богатств иных народов, обитавших за пределами полуострова, которая, естественно, не могла тогда отчетливо сознаваться, но могла быть смутно предугадываемой.

Политически объединенная римским доминатом, Италия не представляла собой унитарного государства. Это была федерация, подобная колониальным империям XIX века, Второму Рейху Гогенцоллернов или противостоявшим друг другу во второй половине XX столетия военно-политическим блокам, объединенным диктатом Соединенных Штатов и Советского Союза. Юридическим основанием политического единства были договоры (foedus) с союзниками (socii), но из-за отсутствия общефедерального гражданства это была не та федерация, какие существуют ныне, вроде Индии или Германии. Государством со своей конституцией и своим гражданством продолжал оставаться внутри Италии Римский civitas, свою юридическую автономию сохраняли зависимые от него политически другие города-государства, в том числе и греческие полисы, а также союзные с Римом племена, не имевшие правильного гражданского устройства.

Но ни одно из государств Италии, кроме Рима, не обладало полным суверенитетом. В силу добровольно принятых или навязанных им условий они были лишены права проводить самостоятельную внешнюю политику, объявлять войну и заключать мир, чеканить собственную монету; в то же время, когда войну начинал Рим, союзники были обязаны оказывать ему содействие, вплоть до прямого участия в боевых действиях под командованием римских военачальников, а римская серебряная монета имела хождение во всей Италии. Власть Рима над Италией осуществлялась сенатом и консулами, при этом вся территория страны в 267 году до Р. Х. была административно разделена на четыре области, в каждой из которых центральную власть представлял помощник консула квестор.

Государственная территория Рима при этом включала в себя, помимо самого города и его окрестностей, поглощенные им соседние латинские, а также латинизированные сабинские города, жителям которых предоставлялось римское гражданство, вроде Тускула, либо городские поселения, заселенные выходцами из Рима, после того как их прежние жители вследствие поражения в войне с Римом были перебиты или проданы в рабство, – подобную участь претерпели в свое время соседние с Римом этрусские Вейи. В завоеванные земли, отнятые у побежденных противников и включенные в ager Romanus, из Рима выводились колонии. По мере роста экспансии Рима эти колонии устраивались часто в значительном удалении от метрополии, на юге или севере Италии и даже в регионе, заселенном галлами, вроде Сенны Галльской. Жители колоний, составляя воинский гарнизон своего поселения, сохраняли римское гражданство. Первоначально Рим ограничивал число колонистов тремястами гражданами, не считая, естественно, женщин, детей, перегринов и рабов, поскольку существовали опасения потенциального соперничества со стороны колонии. Во всяком случае, у Рима был опыт войны с собственной колонией Фиденами. Впоследствии эти ограничения были сняты, и юридически единственным городом Римского государства, Римского civitas, был сам Рим. Граждане колоний и городских поселений, включенных в государственную территорию Рима, имели политические права римских граждан – они, оказываясь в Риме, могли участвовать в голосовании в комициях; воевали они в составе римских легионов, а не во вспомогательных отрядах, приданных легионам. В своих городах или поселениях они сохранили автономию, распоряжаясь местными делами, избирая местных магистратов. Подобные общины получили название муниципий (от munus – обязанность, повинность). В то же время существовали мелкие поселения полноправных римских граждан, не имевшие самоуправления.

В государственную территорию Рима вошла Южная Этрурия, а также большая часть земель сабинов, герников и вольсков. Т. Моммзен представил ее приблизительные географические очертания в канун Пунических войн следующим образом: «Страна, населенная полноправными римскими гражданами, простиралась... к северу до окрестностей Цере, к востоку до Апеннин, к югу до Таррацины, впрочем, – замечает историк, – о точном определении этих границ, конечно, здесь не может быть и речи, так как внутри их находилось несколько союзных городов (не входивших в состав Римского государства. – В. Ц.), пользовавшихся латинским правом, как, например, Тибур, Пренесте, Сигния, Норба, Цирцеи, а вне их пользовались полными правами римского гражданства жители Минтури, Синуэссы, Фалернской области, города Sena Gallica и некоторых других местностей, и уже в ту пору, вероятно, были рассеяны по всей Италии семьи римских крестьян, жившие поодиночке или целыми селениями»³⁶⁸. Площадь государственной территории Рима в середине III столетия составляла приблизительно две с половиной тысячи квадратных километров. Полноправных римских граждан насчитывалось до 150 тысяч взрослых мужчин, что позволяет оценить численность всего населения Римского государства более чем в полмиллиона человек, из которых, вероятно, не менее двух третей постоянно или хотя бы в зимнее время жило в самой столице. В связи с ростом населения города число окружных триб в нем к 265 году было увеличено до 35.

Существовали также подвластные Римскому государству общины, civitates, к которым принадлежали лица, имевшие ограниченное римское гражданство – так называемые cives sine suffragio. Они лишены были политических прав, то есть не участвовали в римских комициях, тем более не могли входить в сенат или быть магистратами в Риме. Политическая автономия таких образований ограничивалась тем, что римские комиции и сенат принимали постановления, касавшиеся внутреннего устройства этих общин, при этом, однако, принципиально сохранялась та конституция, которой они обладали до вступления в зависимость от Рима, но один из римских преторов, ответственный за подвластные общины, направлял в эти города префектов, своего рода наместников. Наиболее привилегированными из подвластных общин были не включенные в ager Romanus латинские города, а также учрежденные Римом совместно с латинами, или только Римом, колонии неполноправных граждан, основанные на так называемом латинском праве. Соединенные с Римом узами языкового единства и общности происхождения, они стали опорой римского господства посреди италийских и неиталийских инородных общин. На латинском праве впоследствии основывались колонии даже и за пределами Италии, населенные первоначально нелатинами, носителями иных языков, однако, легко подвергавшиеся латинизации. В противном случае, при нежелании латинизироваться, подобный статус им был недоступен.

Граждане латинских общин и колоний имели так называемый jus commercii – право торговать с римлянами и торговать в Риме, получать наследство римских граждан, граждане некоторых общин обладали даже jus connubii, то есть правом вступать в брак с римлянами. Самой большой привилегией латинов, в данном случае это слово употреблено не как этноним, а в юридическом значении, было право при переселении в Рим приобретать полные права римского гражданства. В самом Лации подобным статусом обладали относительно крупные города Тибур и Пренесте и ряд мелких общин, такие как Сигнии, Норбы и Цирцеи. За пределами Лация в Италии существовало 34 латинских колонии, в том числе Беневент, Венузия, Аримин, Кремона, Бонония, Аквилея, причем одни из них, выведенные раньше, имели больше прав, а другие, младшие колонии, были более ограниченными в правах; их статус именовался ариминским правом, потому что Аримин был основан первым из этих двенадцати младших латинских колоний.

В менее привилегированном положении находились иноязычные и побежденные, или сдавшиеся (dediticii) общины, вроде Капуи или Кум, граждане которых имели меньше прав в случае их переезда в Рим: они лишены были jus connubii с римлянами, но зато пользовались у себя дома самоуправлением и даже правом на употребление своего государственного языка: в Капуе – оскского, а в Кумах – греческого. Минимальными правами обладали жители зависимых городов, лишенных самоуправления, вроде этрусской Церы или сабинских городов, хотя и им принадлежал статус cives sine suffragio. Это были общины так называемого церитского права, их связь с Римом носила, по характеристике Т. Моммзена, черты «самой тяжелой из всех форм подданства»³⁶⁹. Число римских граждан sine suffragio уступало числу полноправных граждан и составляло приблизительно сто тысяч, что позволяет оценить число жителей подданных Риму общин, с включением в него жен и детей этих граждан, а также проживавших в таких общинах перегринов и рабов в четыреста тысяч человек.

Граждане союзных Риму государств были лишены римского гражданства, и по отношению к Риму были перегринами, иностранцами. Эти государства, территория которых покрывала всю Италию до кельтских поселений на Падуанской равнине, были привязаны к Риму договорами, причем мера политической автономии союзников (socii), как и в случае с юридически зависимыми общинами, была разноуровневой. С каждым таким государством Рим заключал отдельный договор (foedus). Подобные договоры считались равноправными (aequi), если зависимость союзного государства от Рима носила скорее политический, чем юридический характер, но и такой равноправный союзник был обязан следовать политике Рима и при необходимости воевать на его стороне, в противном случае он подвергался карам и утрачивал былое «равноправие» вплоть до превращения в колонию римских граждан после продажи в рабство его прежних граждан. «Равноправными» договорами с Римом были связаны такие греческие города, как Неаполь или Гераклеи. С другими городами, завоеванными в результате упорных войн, но пощаженными, вроде общин Самния или Тарента, Рим заключал договоры, в которые включалась формула: maiestatem populi romani comiter conservanto (любезно блюсти величие римского народа), что уже придавало их зависимости от Рима юридический статус. Равноправными и неравноправными договорами Рим связал с собой 135 союзных государств Италии. Численность населения всей федерации, или империи, находившейся под диктатом Рима, на середину III века до Р. Х. можно без преувеличения оценить в семь миллионов человек.

Эффективным средством господства Рима в Италии был запрет союзникам вступать в договорные отношения между собой, и все ранее существовавшие союзы, такие как Латинская или Самнитская федерации, были Римом принудительно распущены. Союзники не платили дань или подать Риму, но они были обязаны содержать воинские контингенты, которые в случае войны передавались в распоряжение Рима. Контингенты латинских городов составляли нераздельную часть римского войска. Союзники вроде италийских, апулийских и этрусских общин, были обязаны направлять на театр военных действий свои войска в качестве вспомогательных отрядов. При этом союзная конница в два раза превосходила численностью римскую кавалерию. На греческие города возлагалась повинность предоставлять в распоряжение римского командования оснащенные за собственный счет боевые корабли с экипажами воинов и моряков.

Для граждан и жителей государств Италийской федерации, наравне с термином «италики», – который, как и слово «латины», со временем утратил характер этнонима и приобрел юридическое значение, потому что италиками называли также этрусков или иллирийцев Апулии, но он не распространялся на эллинов покоренной Великой Греции, – широко употреблялось название «тогаты», то есть носящие тогу, что было выразительным символом их культурной ассимиляции. Кельты, в противоположность носителям тоги, togati, стали именоваться bracati, то есть носители штанов, что, конечно, воспринималось в цивилизованных италийских общинах как признак дикости и варварства. В Италийской федерации, помимо культурной, совершалась и языковая ассимиляция. К середине III столетия до Р. Х. были совершенно ассимилированы не только сабины, герники и вольски; процесс латинизации охватил носителей других италийских языков, оскско-умбрийских, и даже тех этрусков, которые оказались на государственной территории Рима или в непосредственной близости от нее.

Помимо военно-политических и культурных факторов, единство Италийской федерации цементировалось интенсивными экономическими связями, масштабной торговлей зависимых государств с Римом и между собой. В свою очередь условием хозяйственного сближения и слияния этой территории в единое целое были по тем временам прекрасные коммуникации – каботажные, по периметру полуострова, и сухопутные, покрывшие своей сетью Италию. Важнейшей магистралью была знаменитая Аппиева дорога, проложенная по инициативе цензора Аппия Клавдия в 312 году до Р. Х. Она вела из Рима на юг, через Террациний, Формию и Минтурну, в Капую. Впоследствии ее продолжили через Беневент до Бриндизия. Дорога была выложена из многоугольных камней, тесно прилаженных один к другому, без скрепляющего цемента. По своей ширине она позволяла разъехаться двум встречным экипажам; по ее сторонам шли возвышения, подобные современным тротуарам, по которым удобно было идти пешком; с внешней стороны тротуаров с дренажными целями были прорыты глубокие канавы.

После победы над Пирром в Западном Средиземноморье осталось две державы, интересы которых соприкасались на юге Италии и на Сицилии – Рим и Карфаген. Такое соприкосновение, вначале мирное и даже дружественное, впоследствии неизбежным образом обернулось острой конкуренцией и привело к вооруженному конфликту.

Карфаген был финикийской колонией. Несмотря на то, что Карфаген превзошел Тир по своей политической и экономической мощи, он сохранил почтительное отношение к метрополии – левантийскому Тиру, захваченному Александром Македонским после героической обороны и включенному впоследствии в царство Птолемея. Этноним «финикийцы» (phoenikes, от пурпурного, темно-красного цвета – так греки называли финиковую пальму из-за ее коричневого цвета и левантийцев ввиду их смуглой кожи) употреблялся тогда только эллинами, причем, вероятно, уже микенцами. Римляне трансформировали его ввиду особенностей латинской артикуляции в «пунийцы» (poeni). В результате историкам стало удобно терминологически различать финикийцев Леванта и финикийские колонии по берегам Средиземноморья от пунийского Карфагена и пунийских колоний, основанных выходцами из этого северо-африканского государства, употребляя два разных варианта этнонима. Между тем сами финикийцы и пунийцы не только не отличали себя особыми наименованиями друг от друга, но, называясь хананеями, не выделяли себя в особый этнос из среды единоплеменников, обитавших на Святой Земле.

Хананеи в библейской генеалогии – потомки Хама: Сыны Хама: Хуш, Мицраим, Фут и Ханаан (Быт. 10, 6), территория которых была завоевана Египтом и оказалась в орбите его культурного влияния, – в языковом отношении принадлежат к семитам, чьей прародиной был Аравийский полуостров. Ввиду перенаселенности приморских финикийских городов, вызывавшей нехватку продовольствия, морская торговля сопровождалась выведением колоний по всем берегам Средиземноморья. Финикийские колонии существовали на Кипре, Крите, Родосе, Мальте, Сицилии, Сардинии, в испанском Гадесе за Геркулесовыми столбами на Атлантическом побережье. Но главным объектом финикийской колонизации стало африканское побережье Средиземного моря. Первым городским поселением финикийцев в Африке была Утика, основанная около 1100 года до Р. Х. По соседству с нею позже был основан Гадрумет (современный Сус), на ливийском побережье – колония на месте Лептис-Магны, а также на марокканском побережье – в Ликсе, Танжере и Тамуде.

Важнейшей финикийской колонией стал Карфаген, историческая роль и слава которого затмила его метрополию – древний Тир. Дата основания этой колонии хорошо известна, это 814–813 годы до Р. Х. Древние памятники согласно называют имя основательницы колонии Элиссы, или Дидоны, двоюродной внучки израильской царицы Иезавели – гонительницы пророка Илии, насаждавшей в Израиле культ Ваала. Заняв стратегически выигрышное положение, Карфаген быстро рос, и уже в конце VIII столетия превзошел другие финикийские колонии, в том числе и самые крупные из них – соседнюю Утику и сицилийскую Мотию. В 654–653 годах он основал уже собственную колонию Ибицу – на Питиусских островах. Став сильнейшей финикийской колонией, Карфаген вступил в соперничество с эллинскими конкурентами за доминирование в Центральном Средиземноморье. В начале VI века власть в Карфагене захватил Магон, потомки которого правили страной в течение полутора столетий. В 535 году Карфаген в союзе с этрусками одержал в морском сражении у корсиканской Алалии победу над греками из Фокеи, положившую конец их попыткам закрепиться на Корсике и Сардинии. Внук Магона Гамилькар пал в один день с поражением персов при Саламине в сражении с греками из Сиракуз и Агригента при Гимере, а войско его было разгромлено.

Однако это поражение не приостановило экспансию упрямых пунийцев, а скорее напротив, усилило их колонизаторскую энергию, направив ее в западном направлении. Колонии Карфагена появляются на нумидийском побережье Африки. Интерес к освоению новых земель побуждает талассократию, зажатую в тесном пространстве между морем и пустынной Сахарой, искать для себя жизненное пространство за пределами Средиземного моря. С этой целью около 425 года Ганнон и Гамилькон предприняли морское путешествие с выходом за Геракловы столбы: Ганнон направился на юг вдоль Африканского континента и доплыл до Гвинеи или даже Камеруна, основав по маршруту следования шесть торговых факторий, а Гамилькон выбрал северное направление, дойдя до богатых оловом Бретани и Корнуэлла.

Кроме того, сын павшего в битве при Гимере Гамилькара Ганнон, «превращает карфагенян в ливийцев», то есть, по словам русского египтолога Б. А. Тураева, «покоряет туземные племена внутренней части страны, образует африканскую провинцию, защищенную от набегов кочевников рядами укреплений, и отдает ее пунической знати, которая, сев на землю, обрабатывает свои латифундии с помощью рабов»³⁷⁰. В результате существенно улучшилось снабжение метрополии хлебом и другими пищевыми продуктами. Имея ограниченный ресурс для формирования армии, Карфаген стал пополнять ее наемниками из числа туземных ливийцев. С конца V столетия возобновились военные действия на Сицилии против греческих колонистов, продолжавшиеся в течение семидесяти лет и закончившиеся подписанием мирного договора. Мирная передышка длилась около двадцати лет, а затем, при тиране Сиракуз Агафокле, возобновилась война, завершившаяся лишь после смерти Агафокла в 289 году. Попытка ,,,,,,,,,Пирра захватить Карфаген закончилась провалом. В войне с этим бесстрашным кондотьером эллинистического мира союзником Карфагена был Рим.

В V столетии монархическое правление в Карфагене сменилось олигархическим. Сложившийся после упразднения царской власти государственный строй Аристотель сравнивает со спартанским. Городом правили двое судей – шофеты, которых некоторые источники именуют, как и спартанских архагетов, царями, хотя скорее всего они сменялись, избираемые на свои должности на один год. Властные полномочия принадлежали также сенату, или, как его называли греки, герусии, первоначально из 100, а затем, в IV и III веках, из 300 членов – на пунийском языке сенаторы, или старейшины, именовались раббами, или раввами. Сенат избирал коллегию из 10, а позже 30 лиц, выполнявшую функции правительства. Еще одна сенатская коллегия включала 104 «рабба», с некоторых пор ставших несменяемыми, представляя собой судебный и контролирующий орган, подобный лакедемонскому эфорату. Ей принадлежала власть приговаривать к любым наказаниям, вплоть до смертной казни всех граждан и должностных лиц, включая и самих шофетов. Народное собрание в Карфагене юридически существовало, но созывалось редко, в особых случаях, в частности, когда оба шофета высказывались по важному политическому вопросу вразрез с большинством сената.

Подобно Риму, Карфаген был полисом, являвшимся центром империи, состоявшей из союзных и зависимых финикийских колоний, вроде Утики или Гадрумета, либо собственных колоний, таких как новый Карфаген, или Картахена в Испании, граждане которых могли вступать в брак с карфагенянами, а также из лишенных автономии подвластных территорий, как правило, населенных чуждыми народами – ливийцами, иберами, сардами, греками или сикулами. Существенное отличие этой империи от Италии, объединенной властью Рима, заключалось в том, что Италия имела объединенную территорию, где более органично проходил процесс культурной и языковой латинизации и романизации, а владения Карфагена, за исключением их африканского ядра в северной части современного Туниса, были разбросаны в виде миниатюрных лоскутов на значительном удалении друг от друга.

Контакты Карфагена с Римом восходят к глубокой древности. Еще в 509 году до Р. Х., вскоре после свержения Тарквиния Гордого, при первом консуле Юнии Бруте, был заключен договор между Карфагеном и Римом, в котором распределялись сферы интересов между сторонами. Полибий, ознакомившись с его подлинником, написанным на архаической латыни, поместил его в своей «Истории» в переводе на греческий язык. Договор гласил: «Быть дружбе между римлянами с союзниками и карфагенянами с союзниками на следующих условиях: римлянам и союзникам римлян возбраняется плыть дальше Прекрасного мыса (расположенного на Африканском континенте к востоку от Карфагена. – В. Ц.), разве к тому они будут вынуждены бурею или неприятелем. Если кто-нибудь занесен будет против желания, ему не дозволяется ни покупать что-либо, ни брать сверх того, что требуется для починки судна или для жертвы. В пятидневный срок он обязан удалиться. Явившиеся по торговым делам не могут совершить никакой сделки, иначе как при посредстве глашатая или писца. За все то, что в присутствии этих свидетелей ни было бы продано в Ливии или в Сардинии, ручается перед продавцом государство. Если кто из римлян явится в подвластную карфагенянам Сицилию, то во всем римляне будут пользоваться одинаковыми правами с карфагенянами. С другой стороны, карфагенянам возбраняется обижать народ ардеатов, антиатов, ларентинов, терракинитов и всякий иной латинский народ, подчиненный римлянам. Если какой народ и не подчинен римлянам, карфагенянам возбраняется тревожить города их, а если какой город они возьмут, то обязуются возвратить его в целости римлянам. Карфагенянам возбраняется сооружать укрепления в Лациуме, и если они вторгнутся в страну как неприятели, им возбраняется проводить там ночь»³⁷¹. Это был договор далеко не равных государств. Одна из заключивших его сторон представляла сверхдержаву Западного Средиземноморья с интересами, простиравшимися на Ливию, Сардинию и часть Сицилии, в то время как другая добивалась признания своего доминирования лишь на территории Лация, за пределы которого экспансионистские амбиции Рима в ту пору еще не простирались.

Второй договор между Карфагеном и Римом был заключен два столетия спустя, в 306 году. И в нем областью исключительных интересов Рима признается Лаций, что же касается Карфагена, то его союзниками в этом договоре именуются Тир и Утика, а подвластными регионами, как и ранее, – Ливия, Сардиния и часть Сицилии. Третий договор между пунийцами и римлянами был составлен вскоре после второго, в 280 году, во время переброски войск Пирра в Италию, когда Рим и Карфаген объединились как союзники в противостоянии экспансии из Эпира, и включал следующее условие: «Если римляне или карфагеняне пожелают заключить письменный договор с Пирром, то оба народа обязаны выговорить себе дозволение помогать друг другу в случае вторжения неприятеля, какая бы из двух стран ни подверглась нападению»³⁷².

Отразив агрессию Пирра, Рим стал господствовать над Италией, и вскоре его торговые и военно-политические интересы распространились на Сицилию, западная часть которой находилась под властью Карфагена; в то же время пунийцы стремились к экспансии в грекоязычной Южной Италии. Военный конфликт мог вспыхнуть в 272 году, когда римские войска осаждали Тарент, а пуническая эскадра вошла в Тарентийский порт, готовая захватить этот город. Но расчетливое и осторожное правительство Карфагена тогда предпочло не рисковать, и Тарент был уступлен Риму, однако былое союзничество между римлянами и пунийцами окончательно кануло в прошлое, и обе соперничающие державы стали готовиться к войне за лидерство в Западном Средиземноморье. Подготовка продолжалась около десяти лет, и в 264 году до Р. Х. началась Первая Пуническая война.

Поводом для нее послужил вооруженный конфликт между Сиракузами и Мессиной. Оба города лежали за пределами карфагенских владений в Сицилии, но Сиракузы заключили военный союз с Карфагеном, и его войска вместе с сиракузянами участвовали в осаде Мессины, которая, оказавшись в отчаянном положении, запросила помощи у Рима. И тот откликнулся на эту просьбу, тем более что городом владели близкородственные римлянам италики-кампанцы, которые называли себя мамертинцами, что значило «сыновья Марса». Когда римский отряд под командованием Анния Клавдия занял Регий, готовый к переброске оттуда через пролив, от мамертинцев поступило известие о том, что они договорились с сиракузским тираном Гиероном о снятии осады. Тем не менее Клавдий высадился в Сицилии и ввел войска в Мессину. Командовавший карфагенским флотом адмирал стремился избежать войны и вывел свой ранее введенный в Мессину гарнизон из города, за что был предан в Карфагене смертной казни. На этот раз пунийский сенат не желал более уступать и объявил Риму войну.

У стен Мессины появился флот под командованием Ганнона, который запер вход в гавань, а к стенам города были подтянуты сухопутные войска пунийцев и сиракузян. Тем временем в Регий подошли основные силы римской армии во главе с консулом Аппием Клавдием Кавдикой. Под покровом ночи они были стремительно переброшены через пролив, внезапно напали на противника и разгромили его, так что осада Мессины была снята. Успех побудил римлян на попытку взять Сиракузы, но в этом они не преуспели. Оставив в Мессине сильный гарнизон, Аппий Клавдий вывел основные силы в Италию. На следующий год в Сицилии появилась в два раза более мощная армия под предводительством двух консулов. Один из них, Маний Валерий Максим, разгромил соединенные силы пунийцев и сиракузян, после чего Гиерон порвал с Карфагеном и стал союзником Рима, причем с этих пор Сиракузы крепко держались за Рим и хранили ему верность.

Союз с Мессиной и Сиракузами создавал для римской армии прекрасный плацдарм на острове, гарантировал бесперебойные поставки из Италии легионеров, боевой амуниции и продовольствия. В 262 году Рим сумел обойтись всего двумя легионами для того, чтобы заставить пунийцев не высовываться за крепостные стены городов Западной Сицилии. Важнейшим владением пунийцев на острове был Акрагант, для его обороны Карфаген направил армию под командованием сына Гистона Ганнибала. После шестимесячной упорной и изнурительной осады Акрагант пал, но Карфаген владел еще военно-морскими базами в Панорме, Лилибее и Дрепане, обороной которых командовал Гамилькар и которые снабжались вооружением и продовольствием по морю, а со стороны суши были основательно защищены. Благодаря превосходству своего военно-морского флота, пунийцы тревожили прибрежные города Италии своими вылазками, так что Рим вынужден был держать на полуострове половину своих вооруженных сил.

Римские власти осознали необходимость создания крупного военного флота для успешной борьбы с противником, представлявшим собой грозную морскую державу, и решительно принялись за дело. Весной 260 года со стапелей было спущено двадцать трехпалубных и сто пятипалубных судов. Изобретением римлян явилось снабжение кораблей подъемными мостами, которые могли опускаться на палубу вражеского судна, зацепляться за нее железными абордажными шипами, после чего тяжеловооруженные воины перебегали по такому мосту на корабль противника и вступали в рукопашный бой с вражескими моряками: численностью и боевой выучкой легионеров Рим превосходил Карфаген, и это позволяло ему компенсировать неопытность своих моряков, уступавших пунийцам в искусстве маневрирования в морском бою. Это был новый способ ведения морских сражений, в которых ключевую роль стала играть морская пехота. До тех пор участники морских баталий в основном стремились к потоплению кораблей противника ударами железных носов собственных судов, так что решающее значение имело искусство маневра.

Свежеиспеченный римский флот отправился к берегам Сицилии. Выступившая в качестве авангарда эскадра из семнадцати судов потерпела неудачу у Липарских островов, которые она попыталась взять: искусные мореходы-пунийцы, стремительным броском из Панорма сблизившиеся с нею, заперли ее в гавани одного из этих островов и затем пленили ее без боя. В плену оказался консул Гней Корнилий Сципион. Затем основные силы римского флота под водительством Гая Дуилия встретились с карфагенским флотом у Милльского мыса возле Мессины. И на этот раз победу одержал Рим. Были потоплены или пленены пятьдесят карфагенских кораблей, захвачено флагманское судно, которое раньше принадлежало Пирру, с адмиралом на борту. Моральный эффект этой победы был огромным – Рим явил себя миру как мощная морская держава. Разминкой перед решающей битвой, которую Рим собирался вести уже в Африке, стали его более или менее удачные нападения на побережье Корсики и Сардинии. Затем весной 256 года римский флот, на этот раз представлявший собой армаду из 330 судов, с четырьмя легионами тяжелой пехоты на борту под командованием консулов Марка Атилия Регула и Луция Манлия Вольсона отправился в сторону Карфагена; навстречу ему двинулся флот пунийцев. Сражение, победоносное для римлян, произошло у южно-сицилийского мыса Экнома – путь к Африке, к цитадели противника, был открыт. Римский легион высадился вблизи пунийской столицы.

Карфаген запросил мира, но его условия, предложенные консулом Регием, потребовавшим передачи Риму Сицилии и Сардинии, отказа от содержания собственного флота и заключения неравноправного союзнического договора с Римом, были сочтены неприемлемыми, и пунийцы стали готовиться к защите отечества, мобилизуя все ресурсы на войну. В войска призвали всех боеспособных граждан, рекрутировали зависимых ливийцев, завербовали разноплеменных наемников: греков и нумидийцев. Командовать войсками был приглашен опытный полководец из Спарты Ксантипп, который в течение зимы проводил учения. Весной 255 года эта прекрасно обученная армия, не уступавшая римской числом пехотинцев, но превосходившая ее кавалерий из четырех тысяч нумидийцев и имевшая в своих боевых рядах сто слонов, напала на римлян. И римляне потерпели в этом сражении полное поражение. Большая их часть была изрублена, затоптана или пленена. В плену оказался и консул Регий, спаслись лишь две тысячи легионеров, с трудом добравшиеся до крепости Клупеи, за стенами которой укрылся римский гарнизон.

Из Рима, потрясенного страшной вестью из Африки, был направлен флот в сторону Клупеи на выручку оставшимся в живых легионерам, который и забрал их на суда. На возвратном пути флот застигла буря, и, как рассказывает Полибий, «из 364 судов уцелело только 80, остальные или поглощены были волнами, или отброшены прибоем волн и, разбившись о скалы и мысы, покрыли берег трупами и обломками»³⁷³. Жалкие остатки выживших моряков и легионеров возвратились на родину. Африка была очищена от противника. Карфаген жестоко отомстил тем ливийцам, которые сотрудничали с римлянами. Три тысячи человек были распяты на крестах. На заподозренные в измене племена наложили непомерную контрибуцию в одну тысячу талантов серебра и 20 тысяч быков. На Сицилию из Карфагена был направлен Гасдрубал с армией, которой было придано 140 слонов. Пуническая армада высадилась в Лилибее.

Но Рим не смирился с поражением. C неистощимой выдержкой он готовился к продолжению войны за господство на море. В течение трех месяцев было сооружено 220 новых боевых кораблей, и погрузившееся на них войско под командованием новых консулов Авла Атилия и Гнея Корнелия отправилось к берегам Сицилии. Высадившись в Панорме, легионы осадили эту самую крупную колонию пунийцев в Африке. Взяв Панорм, армия вернулась в Рим, оставив в захваченном городе небольшой гарнизон. В следующем 253 году римляне попытались еще раз атаковать пунийцев в Африке, но высадка не удалась, а на возвратном пути в открытом море Рим потерял из-за шторма более полутора сот судов вместе с их экипажами. «После этого испытания римляне, как ни велико было их честолюбие, вынуждены были самою громадностью понесенных потерь отказаться от мысли снаряжать новый флот»³⁷⁴; к тому же побуждала их и опустошенность казны огромными тратами на морскую войну.

Плацдармом боевых действий оставалась Сицилия, война на ней велась сухопутными силами. В окрестностях Панорма римляне под командованием консула Цецилия одержали победу над войсками Гасдрубала и затем осадили Лилибей. Но из-за малочисленности своих кораблей осаждавшие не могли помешать пунийцам снабжать запертый в городе гарнизон морем из Карфагена, поэтому осада затянулась. В морском сражении у Дрепаны с большим трудом сооруженный и снаряженный римский флот под командованием консула Публия Клавдия потерпел поражение от карфагенян. В 248 году на римский флот, стоявший у открытого берега Сицилии, вне гавани, обрушилось очередное несчастье. Разыгрался шторм, разметавший суда так, что от них остались одни обломки. Между тем пунийцы поставили военачальником Гамилькара Барку, который погрузил свою армию на боевые суда и отправился с ними опустошать берега Италии. Предприняв ряд удачных набегов на римские гарнизоны Бруттия, он повернул в сторону Сицилии. Еще три года с переменным успехом римляне и пунийцы сражались вблизи Панорма, но исход войны по-прежнему оставался неясным. Затянувшееся противоборство истощило обоих противников.

В Риме осознавали, что без разгрома военно-морских сил Карфагена, человеческие и материальные ресурсы которого уступали римскому могуществу, одолеть его не удастся. Однако в казне не было средств для сооружения нового флота. Тогда римляне прибегли к необычному способу финансирования военных расходов: «по мере своих средств каждый гражданин сам по себе или вдвоем и втроем с другими обязывался доставить оснащенное пятипалубное судно, причем издержки на это только в случае счастливого исхода предприятия должны были быть возмещены казною. Таким-то способом быстро было заготовлено двести пятипалубных судов»³⁷⁵. В 241 году флот под командованием консула Гая Лутация отправился к берегам Сицилии. Поскольку к тому времени пунийский флот был отведен к родным берегам, римляне легко овладели гаванью Дрепан, а легионеры осадили город, возведя вокруг его стен кольцо укреплений. Консул приказал каждодневно проводить на море учения, готовясь к встрече с карфагенским флотом. В сражении у островка Эгуса, расположенного вблизи Лилибея, превосходно снаряженный и на этот раз хорошо обученный римский флот одержал победу над пунийским. Теперь море, примыкавшее к Сицилии, оказалось под контролем римлян, и пунийцы уже не могли снабжать свои осажденные гарнизоны ни продовольствием, ни оружием.

У Карфагена не оставалось средств для найма новых воинов. В столь отчаянном положении Гамилькар Барка направил послов для переговоров с Лутацием о мире. И вскоре был выработан текст мирного договора: «Карфагеняне обязаны очистить всю Сицилию, не воевать с Гиероном, не ходить войною ни на сиракузян, ни на союзников их, карфагеняне обязаны выдать римлянам всех пленных без выкупа, карфагеняне обязаны уплатить римлянам в продолжение двадцати лет две тысячи двести эвбейских талантов серебра»³⁷⁶. Римский сенат счел эти условия слишком щадящими для противника, война с которым продолжалась 23 года и не раз ставила Рим на грань катастрофы, и вконец истощенный Карфаген был вынужден принять новые ужесточенные для него требования: уплатить контрибуцию за десять лет, размер ее был увеличен в полтора раза, и самое трудное – пунийцы должны были уступить Риму все острова, расположенные между Африкой и Италией. Мирный договор, заключенный в 241 году, закреплял за Римом статус державы, доминирующей в Западном Средиземноморье.

Поражение Карфагена послужило сигналом к восстанию местного берберского населения против его господства. На стороне восставших оказались и взбунтовавшиеся наемники. Для подавления мятежа пунийцы стянули вооруженные силы из колоний в африканскую метрополию. Воспользовавшись трудным положением побежденного противника, Рим разместил гарнизоны на Сардинии и Корсике. Карфаген не имел средств противиться захвату своих дальних владений и смирился с их потерей.

Присоединенная в результате этой операции к римским владениям Сицилия представляла собой страну древней культуры, в основном эллинской, но с присутствием в ней также и италийского элемента: мамертинцев в Мессане и сикулов в глубине острова. Сложный состав имела и политическая организация разнородных общин Сицилии. Союзник Рима Гиерон, царствовавший в Сиракузах, и под римским протекторатом сохранил власть над обширной территорией: помимо столичных Сиракуз он правил Леонтином, Мегарами, Тавроменией. Сами римляне обосновались на западе острова, которым ранее владел Карфаген, – в Панорме, ставшем главным городом римской Сицилии, а также в Акраганте и Лилибее.

Разительный контраст цивилизованной Сицилии представляла собой Сардиния, равно как и расположенная вблизи нее Корсика, которая ранее одно время была объектом не только финикийской, но и этрусской колонизации. Ко времени освоения берегов Сардинии финикийцами там проживало относительно многочисленное население. Некоторые из археологов оценивают его даже до двух миллионов, что приблизительно равно современному населению острова. Пунические колонии располагались лишь по его берегам, а внутренняя часть острова оставалась фактически вне карфагенского контроля. Там обитали сарды, народ, антропологический тип которого, отличающийся низким ростом, коренастой фигурой, крупным размером головы, сохранился у части современного населения Сардинии и на соседней Корсике. Классическим экземпляром этого типа может служить самый знаменитый из корсиканцев Наполеон. Язык древних сардов неизвестен, можно только предполагать, что он имел родство с языками иберов, лигуров или обитателей Мальты до ее колонизации пунийцами, в любом случае это был один из палеоевропейских языков. Монументальные следы культуры древних сардов сохранились и поныне – это разбросанные по всему острову циклопические сооружения – так называемые нураги, сложенные из больших булыжных камней без раствора. По форме они представляют собой усеченные пирамиды размером до двадцати метров в высоту. Внутри них расположены одна или несколько камер. До наших дней на острове сохранилось около двух тысяч нурагов, назначение которых остается не до конца выясненным. По одной версии, это были храмы, по другой – укрепленные жилые помещения, вроде средневековых замков, либо укрытия для людей на случай войны.

Заняв прибрежные финикийские колонии, римляне не пытались распространить свою власть вглубь острова, романизация которого была отложена на несколько столетий, так что еще и в Средневековье Сардиния этнически и культурно представляла собой две страны: приморскую романию и островную глубинку, где к тому времени, конечно, уже укоренилось латинское наречие, но где тысячелетний хозяйственный и бытовой уклад, обычаи и нравы местных скотоводов резко контрастировали со средиземноморским культурным обликом побережья с его торговым, предприимчивым и подвижным населением. Отняв Сардинию и Корсику у Карфагена, римляне контролировали лишь их побережье. «С жившими внутри островов туземцами они вели постоянную войну или, вернее, занимались там охотой на людей: они ловили туземцев с помощью собак и сбывали захваченную добычу на невольничьем рынке, но полного покорения островов не предпринимали»³⁷⁷.

Для управления вновь приобретенными обширными заморскими территориями Рим первоначально назначал квесторов: одного – для Сицилии и другого – для Сардинии и Корсики, подчиненных консулам. Затем, в 227 году, была проведена административная реформа – введены новые должности региональных консулов, один из которых правил Сицилией, а другой – Сардинией и Корсикой. Эти новые консулы были наделены меньшим объемом полномочий, чем те, которые являлись высшими должностными лицами в Риме. Новые консулы властвовали единолично, но лишь на вверенных их управлению территориях, поэтому на лестнице чинов Римского государства они стояли на одной ступени с преторами. Впоследствии этих своего рода наместников, которые до их нового назначения занимали высшие государственные должности в Риме, стали называть проконсулами, пропреторами или проквесторами в зависимости от той магистратуры, которую они имели раньше. В своих регионах они лично осуществляли высшую административную, военную и судебную власть, но для распоряжения казной и помощи им в рассмотрении судебных дел в их подчинение назначались квесторы, которые являлись высшими чиновниками в аппарате наместника. Сам этот аппарат назывался преторской когортой; помимо квестора в него входили легаты, которым часто поручалось исполнение судейских обязанностей, писцы, ликторы, глашатаи, переводчики. К исполнению аппаратных чиновничьих обязанностей проконсул или пропретор мог привлекать своих друзей, клиентов и даже рабов. Важная роль в этих регионах принадлежала откупщикам – публиканам, которые, оставаясь частными лицами, выполняли государственные функции, приобретенные ими как бы в аренду. Публиканы нещадно эксплуатировали местное население в интересах римской казны, не забывая, естественно, и о собственном кармане, в заботе о котором им предоставлялась широкая свобода.

Со временем находящиеся вне Италии территории, каждая из которых подчинялась проконсулу или пропретору, стали называться провинциями – первоначальное же значение этого юридического термина не было связано с территорией и указывало на властные полномочия высших должностных лиц. Ранее оттенок территориальности в значении слова «провинция» возникал лишь в том случае, когда два консула по договоренности временно распределяли между собой территориальные сферы своей ответственности; особенно часто это случалось, когда приходилось вести войну на два фронта.

Принципиальное отличие италийских союзников от провинциальных общин заключалось в том, что с союзниками заключались договоры, а провинциальные заморские полисы не вступали в договорные отношения с Римом, они также лишались права содержать свои собственные вооруженные силы. Их граждане могли воевать, лишь защищая свой город и с разрешения провинциального проконсула. На островах размещались контингенты римских и союзных италийских войск – оккупация осуществлялась под предлогом защиты, за которую оккупированные полисы доставляли в Рим десятую часть сельскохозяйственной продукции островов и платили пятипроцентную пошлину со всех доходов островных гаваней. Внутреннее самоуправление в провинциях, как правило, сохранялось, однако там, где ранее существовало демократическое правление в виде экклесий, оно было заменено аристократическим или олигархическим, так что носителями местной автономной власти становились сенаты, или буле, в которые входили представители цензовой верхушки местных обществ. Все общины одинаково были лишены суверенитета, права на проведение самостоятельной политики. Жители провинций не имели права приобретать собственность вне своей общины. В обращение вводилась римская монета, при этом на островах продолжали чеканить и собственную монету, но сицилийцам было запрещено употреблять на ее изготовление золото или серебро. Сицилийские полисы сохранили право на образование федераций под римским контролем. В заморских провинциях Рим с замечательной последовательностью проводил классическую политику наделения местных общин разным правовым статусом. За населенной мамертинцами Мессиной Рим признал статус, аналогичный с тем, каким пользовались италийские города на полуострове, так что мамертинцы, как носители тоги, поставляли свой контингент в римский флот и соответственно не платили ни десятины, ни пятипроцентной портовой пошлины. Кроме того, на Сицилии и Сардинии устраивались новые колонии с италийским и латинским правом. Поскольку некоторые из сицилийских полисов не признавались союзниками, они не поставляли воинов в римскую армию или моряков во флот, а также освобождались от пошлин и десятины. Такая привилегия была дарована Эгесте, Галикии, Кенторипе и Панорму, которые раньше других городов карфагенской части Сицилии перешли на сторону Рима.

В ходе войны римский плебс понес тяжелые издержки, в особенности затратным делом оказалось строительство военно-морского флота. В критические моменты собрать необходимые средства в обход комиций, в которых плебеи решительно преобладали, было невозможно, поэтому политическое значение плебса, лучше узнавшего свою цену, возросло. Вождь плебеев Гай Фламиний Непот, преодолев сопротивление сената, провел в 232 году закон о разделе северной части Пицении, заселенной вторгшимися туда галлами, на мелкие участки для поселения там малоимущих плебеев. Благодаря своей беспримерной популярности, выросшей еще больше после принятия этого акта, Фламиний дважды – в 223 и 217 годах – избирался консулом, а в 220 году цензором. При его поддержке народный трибун Клавдий в 218 году провел закон, которым воспрещалось сенаторам заниматься торговлей, банковским делом и ростовщичеством, так что эти прибыльные занятия стали фактически монополией второго по имущественному цензу всаднического сословия, что укрепило авторитет Фламиния среди всаднической буржуазии. Свое влияние он использовал затем для того, чтобы подтолкнуть правительство к экспансии на севере Италии, населенном галлами, победоносная война с которыми сулила утоление земельного голода римского плебса.

Впрочем, независимо от намерений Рима, кельты и сами не собирались налаживать мирные отношения с римлянами. В 238 году циспаданские бойи пригласили трансальпинских гезатов пойти войной на Рим, который казался обескровленным изнурительной войной с Карфагеном. Но перед тем как отправиться в поход, кельтские племена вступили в острый междоусобный конфликт, переросший в настоящую войну, и план грандиозного похода пришлось отложить; гезаты ушли восвояси – за Альпы. В 232 году, после принятия в Риме закона о выводе колоний в северную Пицению, ставшую к тому времени «галльским полем», галлы Падуанской долины смогли объединиться и, получив на этот раз подкрепление со стороны трансальпинских гезатов, двинулись на юг, захватив обширную территорию Центральной Италии, но в сражении у Теламонского озера, состоявшемся в 225 году, они потерпели поражение; остатки варварских полчищ были вынуждены отступить. Развивая успех и преследуя отступающих, римская армия заняла все земли вплоть до берегов Падуса. Затем, в 223 году, римские легионы форсировали эту реку и вторглись на земли многочисленного племени инсубров. В генеральном сражении инсубры были разбиты, а в следующем году пал их главный город Медиолан, ставший центром римской колонизации предальпийской области. В завоеванную землю по инициативе цензора Гая Фламиния в 220 году была проведена великолепно вымощенная дорога. Она вела из Рима через Этрурию и Умбрию на Адриатическое побережье и доходила до Аримина, расположенного в Галльском поле вблизи устья Рубикона. Фламиниева дорога стала второй важнейшей магистралью Италии после ранее проложенной Аппиевой дороги, связавшей Рим с югом страны. В 218 году в завоеванной Галлии Рим основал две колонии – Плаценцию и Кремону, ставшие очагами романизации этого региона.

Еще одной ареной военных действий Рима в промежуток между Первой и Второй Пуническими войнами был балканский берег Адриатики. На юге Апулии во время войны с пунийцами в 244 году Рим основал колонию Брундизий, контролировавшую выход из Ионического моря в Адриатическое и ставшую центром интенсивной морской торговли с греческими прибрежными полисами. Между тем морские перевозки да и самые портовые города являлись целью пиратских нападений со стороны приморских иллирийских племен, единственным промыслом которых служил морской разбой. Опорной базой пиратов был Скодар, где царствовал Агрон. Этот царь покорил греческие полисы Аполлонию и Эпидамн. Пиратский флот захватил остров Керкиру. Италийские и греческие мореплаватели и торговцы, граждане Керкиры, просили о помощи римский сенат, и тот направил послов братьев Гая и Луция Корунканиев к царю Агрону, который в ответ на требование прекратить разбои ответил, что по иллирийским законам пиратство считается законным промыслом. Тогда послы заявили, что в таком случае Рим позаботится о введении у иллирийцев лучших законов. На возвратном пути один из братьев был убит варварами. Война стала неизбежной.

В 229 году римский флот из двухсот кораблей разгромил пиратские суденышки; на балканском побережье высадился десант, который повел осаду иллирийских крепостей. После смерти Агрона ввиду несовершеннолетия его сына Пинна править в Скодаре стала его мать Тевта. Иллирийцы сопротивлялись упорно, но в конце концов Тевта вынуждена была принять условия мирного договора, навязанные Римом. Все завоеванные Скодаром греческие полисы, и даже некоторые территории, населенные иллирийскими племенами ардеев, парфинов и атинтамов, были очищены от присутствия гарнизонов Тевты. Иллирийским военным судам было запрещено проплывать южнее Лисса. Само царство Тевты стало данником Рима; на берегах Далмации и расположенных поблизости островах Рим поставил правителем Димитрия Фаросского, ранее служившего царице Тевте, но вовремя перешедшего на сторону Рима; и в качестве династа, или царя, он был признан «другом и союзником римского народа». Рим заключил союзнические договоры с Керкирой, Аполлонией, Эпидамном и с племенами атинтамов и парфинов. На Керкире и в других городах Восточной Адриатики разместились римские гарнизоны. Для управления этой страной был назначен префект, принадлежавший не к сенаторскому, а к всадническому сословию и поставленный в подчиненное положение по отношению к консулам.

После поражения в войне с Римом на политическом олимпе Карфагена сложились две партии: сторонников сохранения мира, к ней принадлежала большая часть плутократической знати, и реваншистов. Во главе партии реванша стоял великий полководец Гамилькар Барка, в войну с Римом он нанес ему ряд чувствительных ударов и после поражения, не смирившись до конца, стремился воспользоваться мирной передышкой для перевооружения армии и пополнения государственной казны, а также для расширения границ своего отечества, одной из причин поражения которого явился дефицит территории и в связи с этим людских ресурсов.

В Африке, которая несла смертельную угрозу, потому что там кроме столицы Карфагена у пунийцев был только один большой город – Утика. Он обладал автономией и в критический момент мог изменить и перейти на сторону римлян. Поэтому Гамилькар, чтобы избежать войны с Римом на этой территории, избрал объектом экспансии Испанию, лежавшую в стороне от прямых интересов Рима, так что можно было рассчитывать на запоздалую реакцию с его стороны и на постепенное овладение этой страной Карфагеном. К тому же Риму можно было до поры до времени внушать мысль о том, что расширение пунийского присутствия в Испании нацелено исключительно на экономическую эксплуатацию и на пополнение карфагенской казны, на которую легло тяжелое бремя выплаты контрибуции Риму. А из Испании через Пиренеи и Альпы открывался уже путь во враждебную Риму Цизальпинскую Галлию, которая, по расчетам Гамилькара, отпадет от Рима при появлении в их стране армии, идущей походом на их общего врага – ненавистный Рим. В 237 году Гамилькар во главе войска, включавшего пехоту, нумидийскую конницу и слонов с их индийскими экипажами, перебрался через Гибралтар и высадился в Испании.

Древнейших обитателей Испании греки назвали иберами. Возможно этническое родство палеоевропейских племен, населявших Пиренейский полуостров с незапамятных времен, с лигурами, сардами, сиканами, а затем также и со всем доиндоевропейским населением Южной Европы и Передней Азии, включая создателей критской культуры, пеласгов, этрусков, а также филистимлян, хурритов, урартов и сохранившихся доныне автохтонов Кавказа. Языки древних иберов, хотя у некоторых из них была письменность, по-настоящему неизвестны, за исключением топонимов, этнонимов, антропонимов, сохранившихся в древних латинских, греческих и пунических текстах. Впрочем, в Пиренеях, на границе Испании и Франции, поныне обитает народ басков, у древних писателей «васконы», которые сами себя называют эускалдунак. Предположение о принадлежности языка басков к иберийской семье лежит в области гипотетического и положительным образом не доказано. Зато язык басков, или древних васконов, состоит в бесспорном родстве с аквитанскими наречиями, на которых говорили племена, обитавшие к северу от Пиренеев – следы этого языка сохранились в топонимике французской провинции, которая так и называется – Гасконь.

В культурном отношении древнюю Испанию середины I тысячелетия до Р. Х. можно разделить на четыре региона: Тартессиду, Средиземноморскую Иберию, Внутреннюю и Западную Иберию и, наконец, Кельтиберию. Самым развитым из них была известная уже греческим авторам Архаической эпохи Тартессида, расположенная на юге полуострова, к западу от Геркулесовых столбов. Ее название идет от города Тартесса, который некогда располагался между двумя устьями одноименной реки, позже переименованной в Бетис – современный Гвадалквивир. Населяли Тартессиду иберийские племена турдулов и турдетанов, поэтому страну эту называли также Турдетанией. По описанию Страбона, берега Бетиса были «наиболее густо населены, река судоходна почти на 1200 стадий от моря до Кордубы и местностей, лежащих немного выше. Кроме того, долина реки и островки на ней прекрасно возделаны... Эти области украшены парками, садами и разнообразными растениями»³⁷⁸. Сказочные богатства Тартессиды были громко известны еще в классической Элладе. Пунийцы, рассказывает Страбон, «застали у племен в Турдетании серебряные кормушки для скота и винные бочки»³⁷⁹. В Турдетании занимались скотоводством, земледелием, рыбной ловлей, но главным ее богатством были железная руда и цветные металлы. В стране добывали олово, серебро, медь, выплавляли бронзу; золото доставали не только из земли, но и вымывали из речного песка. Турдетаны строили речные и морские грузовые суда и торговали с соседними народами Испании, а также через Средиземное море с Италией, Элладой, Карфагеном и по Атлантике – с жителями Бискайского побережья, Арморики и Британских островов. Предметами вывоза помимо металла были также шерстяная ткань, хлеб, вино, оливковое масло, соль, рыба, в особенности тунец, устрицы, китовый ус.

Турдетания была сильно урбанизирована. Во времена Страбона в ней насчитывалось до двухсот городов. В середине I тысячелетия их было, конечно, меньше, но такие города, как Картел, Карамболо, Мунда, Атегуа существовали еще до прихода в Испанию римлян. По окраинам страны были выстроены крепости, защищавшие ее от менее цивилизованных племен, обитавших по соседству. Правители Турдетании, по сведениям античных писателей, отличались поразительным богатством. У Геродота записано имя одного из тартессийских царей – Арганфоний. Население страны, несомненно, было социально дифференцировано, но детали ее сословного или классового строя неизвестны. По свидетельству Страбона, «турдетанцы считаются самыми культурными из иберийцев, они знакомы с письменностью и имеют сочинения, посвященные истории своего племени, поэмы и законы, написанные в стихах»³⁸⁰. Ни один из этих текстов не сохранился, но, по косвенным данным, видно, что основу турдетанской письменности составил финикийский алфавит, хотя заимствование могло быть и прямым, и опосредованным, через эллинов: первые контакты турдетанцев с финикийцами восходят к концу II тысячелетия до Р. Х., а с эллинами – к эпохе Архаики.

Средиземноморская Иберия занимала побережье от Гибралтара до Верхней Каталонии и была заселена многочисленными племенами, этнически родственными турдетанам, однако в культурном отношении уступавшими им: оретанами, контестанами, эдетанами, экситанами, илергетами. Поселения иберов располагались по морскому побережью, а также по берегам рек. При несомненном преобладании деревень, жители которых занимались земледелием и скотоводством, иберы имели и города, в которых занимались ремеслами и торговлей. К городам, основанным самими иберами, принадлежали Касталон, Алкудия, Серрета, Ковальта. В одном из самых крупных иберийских центров – Эльче – были выстроены общественные здания, украшенные статуями. Расположенный в горах Сетабис являлся религиозным центром иберов, в нем были сосредоточены самые почитаемые ими храмы и святыни. Средиземноморская Иберия издревле стала объектом греческой и финикийской колонизации. На побережье появились греческие колонии Таррагона, Сагунт, Херсонес, Гемероскопий, самым значительным полисом был Эмпорий, основанный выходцами из Массалии. В населении некоторых колоний, вроде Сагунта, в значительном числе присутствовал туземный элемент. На побережье существовали также мелкие торговые фактории эллинов. Под культурным влиянием эллинского мира находились и некоторые города самих иберов, в особенности те, что вели интенсивную торговлю с греками – Индика и Ульястрет. У эллинов средиземноморские иберы заимствовали письменность, потерпевшую изменения в разных общинах, систему мер и весов, чеканку монеты. Присутствовали на Средиземноморском побережье и финикийские колонии, такие как Малака или Абдера.

По степени урбанизации Средиземноморская Иберия уступала Тартессиде, при этом в культурном и экономическом отношении ближе всего к Тартессиде стояли общины, расположенные по соседству с нею, в Восточной Андалусии и Валенсии, в то время как по мере удаления от юга даже Приморская Иберия принимала все более сельский и варварский облик. Основные отрасли хозяйства средиземноморской Иберии были те же, что и в Тартессиде, – черная и цветная металлургия, рыболовство, виноградарство и садоводство, хлебопашество, коневодство, разведение рогатого скота и свиней. Политическое устройство иберийских государств было разнообразным, из-за скудости источников известно оно поверхностно, но несомненно то, что в них существовали разные формы правления: власть династов, или царьков, аристократическое правление и военная демократия у менее развитых племен.

В глубине Испании, а также на западном побережье полуострова – на территории современных Португалии и Галисии – обитали племена, стоявшие вне зоны интенсивных контактов с греческим или финикийским миром, и поэтому менее цивилизованные, не продвинувшиеся, в отличие от своих южных и восточных соседей, за черту, отделяющую примитивные культуры от цивилизации. Главным занятием этих воинственных племен были скотоводство и земледелие, а также разбой. Ремесла у них еще не выделились в самостоятельный вид экономической деятельности, так что преобладало натуральное хозяйство, а товарообмен был основан на бартере. Это племена бастетанов, карпетанов, вакеев, вектонов, каллаиков в центре полуострова, лузитан, занимавших земли современных Галисии, Португалии и Эстремадуры, а также кантабров, астуров и васконов, обитавших в предгорьях Пиренеев. Возможно, что не только этнические предки современных басков, васконы, но и другие из названных здесь горских племен были не иберами, а аквитанцами, состоявшими в близком родстве с древним населением Юго-Западной Франции.

Характеризуя воинские обычаи и нравы лузитан, Страбон писал, что они «искусно умеют устраивать засады, выслеживать врага, они проворны, ловки, отличаются прекрасной маневренностью в строю... Кроме... щитов они вооружены еще кинжалом или ножом. Большинство носит льняные панцири, только у немногих кольчуги и шлемы с тремя султанами, остальные же носят шлемы из сухожилий. Пешие воины носят также поножи, каждый воин имеет несколько дротиков, у иных есть копья с медными наконечниками... У них в обычае гадания по человеческим внутренностям пленников, которых они сначала закутывают в плащи, затем, когда жрец-гадатель поражает жертву во внутренности, гадают прежде всего по падению тела жертвы. У пленников они отрубают правые руки и приносят в жертву богам»³⁸¹.

Столь же свирепые нравы были свойственны и горцам Иберии, которые «ведут простой образ жизни, пьют воду, спят на земле и наподобие женщин носят длинные волосы, спускающиеся густыми прядями, но в сражение они идут, обвязав волосы вокруг лба. Они едят главным образом козлиное мясо и приносят в жертву Аресу (это, конечно, только уподобление туземного воинственного божества греческому богу войны. – В. Ц.) козла, а также пленников и коней. Жители гор две трети года едят желуди, которые высушиваются и дробятся, а затем размалываются в муку, из нее приготовляют хлеб про запас на долгое время. Они пьют ячменное пиво, вина же у них не хватает... вместо оливкового масла у них в обиходе коровье. Едят они сидя, так как у них есть сиденья, устроенные возле стен комнаты, причем они рассаживаются по возрасту и достоинству. Обед обносят у них кругом, а за питьем, под звуки флейты и трубы, водят хороводы, подпрыгивая и приседая. В Бастетании женщины танцуют вперемежку с мужчинами, взявшись за руки. Все мужчины носят черные одежды, большинство – плащи, в этих плащах они и спят на сенниках. Женщины всегда ходят в длинных одеяниях и цветных платьях. Вместо чеканной монеты население. пользуется меновой торговлей или же отрубает куски серебра и употребляет их вместо монеты. Осужденных на смерть они сбрасывают со скалы в пропасть, а отцеубийц побивают камнями»³⁸². На взгляд Страбона, принадлежавшего миру средиземноморской цивилизации, нравы и обычаи иберийских горцев отличались ужасающим варварством, но эти варвары в культурном отношении, как это видно из многих метко подмеченных им черт их быта, стоят в более тесном родстве с западноевропейцами Средневековья и нового мира, чем с единоплеменными великому географу античными эллинами.

В середине I тысячелетия до Р. Х. в Испанию через пиренейские переходы вторглись кельтские племена. Расселившись в Западном Арагоне, а также на севере и востоке Кастилии, они смешались с туземными иберами, и в результате сложился этнос, который греки назвали кельтиберским. Самоназваниями кельтиберских племен были лузоны, арваки, турмогиды, лобетаны. Разговаривали они не на кельтском, а на иберийском языке, хотя какая-то часть их, те, которых называли просто кельтами, пользовались языком своих предков; у туземцев они переняли их обычаи, одежду и вооружение, зато сохранили некоторые расовые черты кельтов – высокий рост, светлые волосы и голубые глаза. Кельтиберы по преимуществу занимались скотоводством, разводя стада овец и ведя полукочевой образ жизни, а также разбоем и наемничеством.

Как и иберийские горцы, кельтиберы жили родоплеменным строем. Племена делились на кланы, знавшие своего общего предка, а те в свою очередь на роды или большие фамилии. Верховная власть принадлежала племенному собранию и совету родовых старейшин, на время войны избирался вождь, вероятно, из знатного рода, но при этом отличавшийся личными доблестями. Образ жизни кельтиберов был, разумеется, сельским, но и у них существовали большие укрепленные поселения, обозначавшиеся в древних источниках как города. Самым замечательным их городом была прославившаяся позже Нумансия; к числу крупных поселений принадлежали также Сегеда, Паллантия, Сегобрига и Бильбилис.

Высадившаяся в 237 году близ Гибралтара армия Гамилькара начала успешные военные действия против непокорных иберийских племен. При этом действовал он на свой страх и риск, не имея на ведение этой войны полномочий от Карфагенского правительства. Завоеванные полководцем земли фактически находились в его личной собственности, а не под управлением чиновников из Карфагена. Правда, столичные власти его мятежником не объявляли, ожидая конца авантюры, готовые при ее успешном исходе воспользоваться плодами победы, а при неудаче умыть руки и выдать зарвавшегося полководца Риму как преступника. Принявший эти правила игры, Гамилькар создавал в Испании свое собственное государство, и смирившиеся с поражением племена подчинялись ему как царю. Полководцу удалось овладеть Турдетанией и прилегающими к ней землями, но война продолжалась. Покорение Испании доставалось Гамилькару и его войску дорогой ценой: иберы мужественно сопротивлялись, отстаивая свою независимость и наносили чувствительные удары по завоевателю. В 227 году в сражении с вектонами Гамилькар был убит.

После гибели полководца во главе армии встал его зять Гасдрубал, который продолжил войну, одновременно придавая важное значение укреплению пунического господства в Испании политическими средствами. Благодаря новым победам Гасдрубал поставил под свой контроль восточные берега Иберии, вплоть до устья Эбро. Возле лучшей испанской гавани на Средиземном море была устроена пуническая колония Новый Карфаген, или Картахена, ставшая вскоре одним из самых крупных городов Испании и столицей владений Гасдрубала, выстроившим в ней для себя поистине «царский дворец». Пунийцы овладели серебряными рудниками завоеванной страны, приносившими большой доход, а чтобы уживаться с верхушкой местного общества, ей позволялось участвовать в дележе доходов от рудников. Гасдрубал поощрял вступление местной знати в матримониальные отношения с офицерами пунийской армии.

Непомерное укрепление Карфагена в результате приобретения обширных владений в Испании в конце концов вызвало тревогу в Риме, и там было решено положить предел дальнейшей экспансии. В 226 году Рим заключил союз с греческими колониями в Испании Закинфом, Сагунтом и Эмпорием. Одновременно от Гасдрубала Рим потребовал не распространять своих владений к северу от Эбро; чтобы выиграть время для продолжения подготовки к реваншу, Гасдрубал принял это требование. Рим также готовился к войне, но там не осознавали всю меру ее опасности, собираясь вести ее в Африке.

В 220 году, после восьмилетнего правления в Испании, Гасдрубал пал от руки убийцы – это был некий кельт, нанесший ему смертельный удар на глазах у свиты и таким образом отомстивший за казнь своего друга. Как пишет Ливий, он «затем дал схватить себя окружающим с таким радостным лицом, как будто избежал опасности; даже когда на пытке разрывали его тело, радость превозмогала в нем боль и он сохранял такое выражение лица, что казалось, будто он смеется»³⁸³. Обезглавленная армия избрала своим вождем сына Гамилькара Ганнибала, который находился в Испании, и это избрание было утверждено правительством в Карфагене.

Ганнибал родился в 247 году. В девять лет отец взял его с собой в Испанию. Перед походом Гамилькар потребовал у мальчика клятвы, что он всю жизнь будет непримиримым врагом Риму. Несмотря на то, что свои отроческие годы Ганнибал провел в военном лагере, он получил хорошее образование и затем придавал важное значение приобретению новых знаний. Уже став полководцем, он основательно овладел греческим языком. С ранних лет он упражнялся в гимнастике, беге, борьбе, наездничестве, приучил себя легко переносить жару, холод и голод, питался всегда умеренно, мало спал, – иными словами, был прекрасно подготовлен к тяготам походной и лагерной жизни. В двадцать два года, командуя конницей под началом своего родственника Гасдрубала, Ганнибал обнаружил выдающиеся полководческие способности. Он отличался бесстрашием, но никогда не рисковал жизнью бездумно, ради рисовки или в слепом порыве, обладал редким самообладанием, целеустремленностью, несравненной изобретательностью, безграничной, но всегда рассчитанной, а не слепой жестокостью и коварством. Решения он принимал после тщательного анализа стратегической и тактической обстановки, опираясь на обширную и свежую информацию о противнике, которую получал от многочисленных осведомителей и шпионов, и почти всегда заранее знал намерения и планы врага, умея предотвратить его замыслы неожиданными контрмерами. Ганнибал, неизменно проявлял заботу о своих солдатах, перенося наравне с ними тяготы сурового воинского быта; он был исключительно популярен в армии – не только у единоплеменных ему пунийцев, но также у наемников, которых он умел воспитать в духе верности и преданности полководцу, а также среди союзных войск нумидийцев, иберов, кельтов. С полководческим гением он соединял незаурядный дар государственного деятеля и политика. Но при всех своих замечательных качествах Ганнибал, как истинный пуниец, по свидетельству современников, отличался чрезмерным корыстолюбием, что, однако, не воспринималось его соотечественниками, в отличие от современных ему римлян, как сильный недостаток.

Поставленный во главе армии и управляя подвластной Карфагену Испанией, Ганнибал приступил к подготовке войны с Римом, выбрав направление удара, задолго до этого продуманное его отцом: его войска должны были покорить все Средиземноморское побережье Иберии, пройти затем по югу Галлии и, преодолев Альпы, обрушиться на Рим с севера, пополняясь в походе вспомогательными отрядами кельтов, о чьей вражде к Риму Ганнибал был прекрасно осведомлен. К тому же он считал, что последняя война Рима с галлами подорвала его ресурсы и наступил самый подходящий момент для реванша. При этом полководец сознавал колоссальные трудности замышляемого похода, в особенности связанные со снабжением армии продовольствием. И, как рассказывает Полибий, «один из друзей Ганнибала, по прозванию Единоборец, заявил, что, по его мнению, есть одно только средство пройти в Италию. необходимо научить воинов питаться человеческим мясом и позаботиться о том, чтобы они заранее освоились с этой пищей. Ганнибал не мог не признать всей пригодности такого смелого предложения, хотя ни сам не мог последовать совету, не мог склонить к тому и друзей»³⁸⁴, но уже одного только одобрения им этой идеи оказалось достаточно, чтобы людоедство названо было его именем.

В 219 году, сознательно провоцируя Рим, Ганнибал осадил союзный римлянам греко-иберийский город Сагунт. Провокация понадобилась ему потому, что правительство в Карфагене страшилось войны с сильнейшим противником, и Ганнибал хотел поставить его перед лицом уже свершившегося факта – начала военных действий со стороны Рима. Осажденные граждане Сагунта обратились с жалобой в Рим, откуда были направлены в Испанию послы. Пока они еще были в пути, Ганнибал повел энергичные боевые действия у стен осажденного города, но попытка взять крепость штурмом не удалась, сагунтийцы сопротивлялись отчаянно, и в сражении с ними был опасно ранен сам полководец.

Прибывших из Рима послов Ганнибал отказался принять, велев передать им, что «для них доступ к нему среди мечей и копий стольких необузданных племен небезопасен»³⁸⁵. К своим друзьям в Карфаген он отправил гонцов с письмом, в котором просил их не допустить согласия правительства на уступки Риму. Правительству он докладывал, что сагунтийцы теснили союзников Карфагена торболетов, и он вынужден был принять меры для их защиты. Получив от своих послов из Испании известие о пренебрежении, которое оказал им Ганнибал, римские власти стали со своей стороны готовиться к возобновлению войны с Карфагеном. И все же, чтобы до конца исчерпать возможность дипломатического решения конфликта, из Испании послы направились в Карфаген и там потребовали от правительства прекратить осаду Сагунта, строго выполнять условия заключенных ранее договоров: не переправлять свои войска на левый берег Ибера и, в довершение всего, выдать Ганнибала как преступника, поправшего договоры, заключенные ранее между Римом и Карфагеном. Вождь партии поборников мира Магон высказался на заседании сената за принятие требований послов: «Я заранее предостерегал вас, – сказал он, – не посылать к войску отродья Гамилькара... Мое мнение: следует тотчас же отправить посольство в Рим, чтобы выразить римскому сенату наши извинения, другое посольство должно приказать Ганнибалу отвести войско от Сагунта и затем, в удовлетворение договору, выдать его самого римлянам, наконец, я требую, чтобы третье посольство было отправлено в Сагунт для возмещения убытков жителей»³⁸⁶. Но давление на сенаторов сторонников клана Баркидов возымело успех, и сенат, страшась армии Ганнибала, преданной своему вождю, отверг миролюбивые предложения Магона. Римским послам был дан такой ответ: «Войну начали сагунтийцы, а не Ганнибал, и Рим поступил бы несправедливо, жертвуя ради Сагунта своим старинным союзником Карфагеном»³⁸⁷.

Между тем в Рим пришли вести о падении Сагунта после восьмимесячной героической обороны. Ганнибал отдал приказ предать смерти всех взрослых мужчин и женщин, в пылу мстительного остервенения пунийцы резали и попадавшихся им под руку детей. Многие граждане, запершись в своих домах, поджигали их и сгорали вместе с женами и детьми. Грабеж богатого греческого города доставил Ганнибалу несметную добычу, часть которой была переправлена в метрополию. Узнав об ужасах, содеянных Ганнибалом в Сагунте, римляне решили воевать. Еще раз в Карфаген было направлено посольство для объявления войны, если правительство пунийцев не заявит о том, что Ганнибал действовал по собственному злому умыслу и не выдаст его. Пунийцы не пошли на уступки. И тогда один из послов, «свернув полу тоги, сказал: “Вот здесь я приношу вам войну и мир, выбирайте любое!” На эти слова он получил... ответ: “Выбирай сам!” А когда он, распустив тогу, воскликнул: “Я даю вам войну!” – присутствующие единодушно ответили, что они принимают войну и будут вести ее с такою же решимостью, с какой приняли»³⁸⁸.

Интрига Ганнибала удалась. Сенат в Карфагене не смог уклониться от войны. В 218 году Ганнибал, оставив в Испании управлять ею и командовать оставшейся частью пунической армии своего брата Гасдрубала, двинулся с основными силами в поход из Нового Карфагена на север. В его распоряжении находилось около 90 тысяч пехоты, большую часть которой составляли наемники и союзники, 12 тысяч кавалерии, ядром которой были нумидийцы, и 37 слонов со своими боевыми экипажами. Иберийский мир разделился на союзников и противников пунийского полководца; некоторые племена и общины, сохраняя нейтралитет, пропускали армию через свои земли, не оказывая сопротивления. И все же в стычках с непокорными иберами Ганнибал на пути от Эбро до Пиренеев потерял 20 тысяч воинов. Для контроля над недружественной страной он оставил еще часть войска в Испании, разместив его по гарнизонам, и с 60 тысячами солдат перебрался через Пиренейские горы, двинувшись затем в сторону реки Родана (Роны). Как и в Испании, с непокорными туземцами он воевал, подавляя их сопротивление, а с дружественными племенами заключал союзнические договоры, причем населявшие юг Франции галлы гораздо охотнее становились на сторону могущественного врага Рима, чем иберы, и их воинские отряды пополняли поредевшую пунийскую армию.

В Риме решено было вести войну с Карфагеном на два фронта: армия под командованием консула Публия Корнилия Сципиона на судах отправилась навстречу Ганнибалу, высадившись в устье Родана у Массилии, а другая армия во главе с консулом Тиберием Семпронием тоже морем направилась на юг, в Сицилию, чтобы оттуда напасть на столицу враждебного государства. Высадка в Массилии произошла слишком поздно: до прибытия римских легионов Ганнибал форсировал многоводный широкий Родан, раздавив отряды варваров, попытавшихся предотвратить переправу, и стремительным маршем двинулся в сторону Альп. Узнав о случившемся, Публий Сципион направил большую часть армии под командованием своего брата Гнея Сципиона в Иберию, а оставшиеся силы снова погрузил на корабли, чтобы высадиться в Генуе и, двигаясь оттуда навстречу Ганнибалу, прикрыть Италию от его вторжения. После высадки он переправился через Пад и расположился лагерем на берегу речки Тицина.

Между тем Ганнибал повел свою армию через Альпийский перевал. Большая часть историков считает, что это был Малый Сен-Бернар, некоторые указывают на Мон-Сени или Мон-Женевр. Проводников ему отрядили цизальпинские галлы, в то время как кельтское племя алобригов, обитавшее на альпийских склонах, встретило незваных гостей враждебно и постоянно тревожило армию нападениями из засад, стремясь поживиться ее богатым обозом; но Ганнибал предусмотрительно принимал меры, чтобы не быть застигнутым врасплох, и стычки с варварами не принесли ему больших потерь. Большая часть нападавших алобригов была перебита. Гораздо тяжелее было противостоять стихии. «Подъем на гору был не только узок и неровен, но и крут, а потому при малейшем колебании и замешательстве многие животные вместе с поклажею падали в пропасть. Но наибольшее замешательство производили лошади: одни из них в ярости от боли кидались на вьючный скот спереди, другие в стремительном движении вперед теснили все, попадавшееся им на пути в узком проходе, и тем производили большой беспорядок»³⁸⁹. Перевал и горные склоны были покрыты снегом, в который проваливались и вьючный скот, и лошади, и люди. Многие падали с узких тропинок в ущелья. Воины, привычные к африканскому солнцу, обмораживались и умирали от простуды. По словам того же историка, «Ганнибал замечал упадок духа в войсках как вследствие вынесенных уже лишений, так и в ожидании предстоящих. Он собрал воинов и пытался... ободрять их, располагая единственным для этого средством – видом Италии»³⁹⁰.

Спуск с перевала оказался труднее подъема. Солдаты, лошади и слоны падали в изнеможении и уже не могли подняться, соскальзывали с узких покрытых обледеневшим снегом тропинок в пропасти. Когда положение стало представляться безвыходным и дальнейшее продвижение остановилось, Ганнибал приказал солдатам расчищать снег и пробивать проход в скале, «а так как для этого нужно было ломать камень, то они валят огромные деревья, которые росли недалеко, и складывают небывалых размеров костер. Обождав затем появления сильного... ветра, они зажигают костер, а затем, когда он выгорел, заливают раскаленный камень уксусом, превращая его этим в рыхлую массу. Потом, ломая железными орудиями растрескавшуюся от действия огня скалу, они делают ее проходимой, смягчая плавными поворотами чрезмерную ее крутизну, так что могли спускаться не только вьючные животные, но и слоны»³⁹¹. Так был проложен проход, по которому армия спустилась в места, где уже не было снега. После короткого отдыха войска снова двинулись в путь и вскоре достигли Падуанской равнины.

Шел конец октября 218 года. Путь из Нового Карфагена до Альп занял пять месяцев, а переход через Альпы – пятнадцать дней. В ходе боев с противником и противостояния горным стихиям армия понесла неслыханные потери. У Ганнибала осталось 20 тысяч пехотинцев – вдвое большее число их погибло в пути, 6 тысяч всадников и несколько слонов из 37, взятых в поход. Погибла большая часть лошадей и вьючных животных. Двигаясь в сторону Пада, Ганнибал по пути штурмом захватил оказавший ему сопротивление кельтский город Таврасию, перебив пленников для устрашения тех, кто впредь дерзнет противиться ему.

У впадения Тицина в Адриатическое море, вблизи города Аримина, потрепанные войска Ганнибала сблизились с легионами Публия Сципиона. Чтобы внушить воинам в предстоящем сражении решимость не щадить своих жизней, Ганнибал приказал измученным пленникам бросить жребий, чтобы выбрать пару из них для смертельного поединка. Те, кому выпал жребий, почитали себя счастливцами, и им завидовали остальные. В награду победителю были обещаны воинские доспехи, плащи и боевые кони. После окончания поединка, по словам Полибия, «оставшиеся в живых пленники одинаково благословляли как победителя, так и павшего в бою, потому что и этот последний избавлялся от тяжких страданий, какие им самим предстояло терпеть еще»³⁹². Затем, обращаясь к своим воинам, Ганнибал сказал, что он показал им на этом примере, как им «лучше поступить самим в настоящем положении. Им предстоит или победить, или умереть, или живыми попасть в руки врагов, но при этом победными наградами будут служить для них не лошади и плащи, но обладание богатствами римлян»³⁹³. В дополнение к этому Ливий влагает в уста Ганнибала и такие слова, сказанные перед сражением при Тицине: «Этот кровожадный и высокомерный народ воображает, что все принадлежит ему, все должно слушаться его воли... Он назначает нам границы, запирает нас между гор и рек, не дозволяет переходить их, и сам первый переступает положенные границы... Ты отнял у меня мои исконные провинции, Сицилию и Сардинию. Ты отнимаешь и Испанию, а если я уступлю ее тебе, грозишь перейти в Африку. Нигде не оставлено нам ни клочка земли, кроме той, которую мы отвоюем с оружием в руках»³⁹⁴. Публий Сципион в своей речи перед готовившимися к битве легионами внушал им мысль о слабости противника, понесшего страшные потери, обессиленного неимоверно трудным переходом.

Битва закончилась поражением римлян. Наилучшим образом проявила себя в сражении нумидийская конница, превосходившая боевым искусством римскую кавалерию. Поражение римлян не было их разгромом. Легионы Сципиона, оставив поле битвы, отступили в лагерь, затем переправились через Пад по наведенному мосту и вошли в свою колонию. Вслед за ними через Пад переправилась и армия Ганнибала. Тем временем к Плаценции подошли легионы, которыми командовал второй консул Тиберий Семпроний, срочно перебросивший свою армию морем из Сицилии навстречу Ганнибалу.

Противников разделяла река Требия. Римляне первыми форсировали ее вброд и были вынуждены вступить в бой измокшие, замерзшие, усталые от бессонного ночного похода, в то время как пунийцы и их союзники хорошо выспались и отдохнули. Римская конница была размещена на крыльях по обе стороны пехотных фаланг. А Ганнибал, как пишет Аппиан Александрийский, «против всадников поставил слонов. всадникам же он велел держаться спокойно позади слонов, пока он сам не даст им какого-либо приказа. Когда все вступили в бой, кони римлян бросились прочь от слонов, не вынося ни их вида, ни запаха»³⁹⁵. Римские пехотинцы, несмотря на крайнюю усталость, мужественно напали на слонов, некоторым из них подрезали жилы и принудили отступить пехоту противника, но тогда Ганнибал приказал всадникам напасть на римлян с тыла. Этот удар пехота, оставшаяся одна, без конницы, рассеянной слонами, не выдержала и повернула назад, чтобы бежать в лагерь; от лагеря бегущих воинов отделяла река. Многие из воинов утонули. Сам Сципион, раненый, едва избег гибели. Римляне потерпели тяжелое поражение, но большие потери понесли и победители. Ранен был и Ганнибал.

Весть о поражении римлян побудила цизальпинских кельтов, в том числе и многочисленное племя бойев, немедленно отложиться от Рима и стать на сторону Ганнибала. Полководец, чтобы избежать покушения, часто надевал парики, изменявшие его вид настолько, что он мог казаться то стариком, то юношей. Узнававшие его под разными личинами кельты принимали подобные перемены внешности за проявление его божественной природы, отчего еще более стремились встать под его знамена, так что он в кратчайшее время сумел пополнить свою обескровленную армию свежими силами, восстановив за счет кельтов ее первоначальную численность – восемьдесят тысяч воинов. С ними он решил двинуться в Центральную Италию в надежде привлечь на свою сторону этрусков и даже италиков. В этих целях пленных римлян он велел заковывать в цепи как рабов, а италиков отпускал на свободу без выкупа.

Рим избрал новыми консулами популярного среди плебеев Гая Фламиния, который прославился победами над галлами, и Гнея Сервилия. Был проведен набор годных к воинской службе граждан в войско, и таким образом было составлено тринадцать легионов; союзники по требованию Рима предоставили в распоряжение консулов надлежащее число воинов. Гней Сервилий с подчиненными ему легионами срочно отправился в лагерь Сципиона, чтобы сменить его, а Сципион в должности проконсула с выделенными ему солдатами и моряками отплыл в Испанию, где тогда находился его брат Гней, сумевший тем временем нанести ряд чувствительных ударов по пунийским гарнизонам.

Основные силы римской армии во главе с Гаем Фламинием численностью в тридцать тысяч пехотинцев и три тысячи всадников – римлян и этрусков – остановились под Аретием с тем, чтобы дальше двинуться на Луку, прикрыть долину Арно и заградить карфагенянам путь к Апеннинским перевалам. Армия Сервилия также двигалась на юг, чтобы защитить от врага Центральную Италию и Рим. Ганнибал решил обойти обе римские армии и, двигаясь кратчайшим путем на юг, перерезать коммуникации, связывавшие легионы Фламиния с Римом. Для этого пришлось вести войска через Клузиумские болота, которые в этот весенний сезон затопляли воды реки Арно. Четыре дня войска шли по болотам и топям. Переход стоил потери последних слонов, большей части лошадей и вьючного скота. Многие воины страдали от воспалительных болезней, и некоторые лишались жизни. Сам Ганнибал от скоротечного воспаления лишился одного глаза. Перейдя болота, Ганнибал оказался в тылу Фламиния и двинулся на Рим, чтобы побудить Фламиния спешно, без должной подготовки, сняться из лагеря и двинуться ему вдогонку для прикрытия Вечного города. Но со стороны Ганнибала это был ложный маневр.

Он остановил армию около узкой долины между отвесными скалами. С одной стороны долину запирали высокие холмы, а другой стороной она примыкала к Тразименскому озеру. По приказу изобретательного полководца его войска со всех сторон окружили теснину, оставаясь незамеченными противником из-за густого утреннего тумана. Легионы Фламиния вошли в долину, и тогда со всех сторон на них врасплох напали воины Ганнибала. Шесть тысяч римских пехотинцев, пробившихся с боем из окружения, были затем снова окружены на занятом ими холме и, не имея сил сопротивляться превосходящим силам противника, сдались в плен. В сражении при Тразименском озере погибло пятнадцать тысяч римлян, таким же было и общее число пленных. Войска Ганнибала потеряли лишь полторы тысячи человек, и в основном это были галлы.

В результате столь блестящего успеха Ганнибал вскоре взял под контроль Этрурию. Рим ожидал штурма, и мосты через Тибр разобрали. Был проведен новый набор в легионы и для спасения отечества назначен диктатор – Квинт Фабий Максим, старец, закаленный в боях и умудренный опытом государственной деятельности. Ганнибал не решился штурмовать великолепно укрепленный город с его значительными человеческими ресурсами, справедливо полагая, что сопротивление будет самым отчаянным. Поэтому он решил двинуть свою армию на юг Италии, в Апулию, чтобы там, на берегах Адриатики, в стране с теплым климатом, к которому были привычны его оставшиеся уже в малом числе природные пунийцы, они смогли хорошо отдохнуть перед битвами, которым предстояло решить исход войны. В Апулии он мог также удобным образом получать пополнение и снабжение из недалекого Карфагена.

Но пополнения из Африки не поступило – в Карфагене власть была в руках давних противников Баркидов. После недолгого отдыха в опустошенной военными реквизициями Апулии армия Ганнибала направилась в горный Самний. Фабий Максим на известном удалении преследовал противника, не вступая с ним в бой, но терзая его мелкими стычками с отрядами, которые бывали отряжаемы для продовольствования армии, всячески препятствуя ему в этом. Надежды Ганнибала на отпадение италиков от союза с Римом не оправдались – и италики, и этруски, даже самниты, которые в прошлом долго воевали с Римом, сохраняли верность союзу и исправно выделяли воинов для участия в совместных действиях против пунийцев, в которых вся Италия видела чужеземцев и завоевателей.

Фабию, неумолимо преследовавшему противника и упорно уклонявшемуся от генерального сражения, удалось наконец заманить Ганнибала в засаду. По рассказу Аппиана Александрийского, «когда оба войска приблизились к узкому горному проходу, которого Ганнибал не предвидел, Фабий, послав вперед четыре тысячи воинов, занял его, а сам с остальными стал лагерем на укрепленном холме с другой стороны. Ганнибал же, когда заметил, что он попал в середину между Фабием и теми, которые стерегли теснины, почувствовал страх»³⁹⁶, но и на этот раз его выручила его гениальная изобретательность. «Находясь в таком безвыходном положении, Ганнибал перерезал бывших у него числом до пяти тысяч пленных, чтобы они в момент опасности не подняли восстания», и к рогам быков, «которые у него были в лагере... привязал факелы и, с наступлением ночи зажегши эти факелы, другие огни в лагере потушил и велел хранить глубокое молчание, самым же смелым юношам приказал гнать быков со всей поспешностью вверх на те крутизны, которые были посередине между лагерем Фабия и ущельем»³⁹⁷. Фабий подозревал тут хитрость противника, но не сумел разгадать ее, а римляне, стоявшие отдельно от него, бросились в погоню за быками с факелами, полагая, что это бегут из теснины воины Ганнибала и среди них он сам. Оставив свое прежнее место, которое запирало выход из теснины, они позволили войскам Ганнибала в стремительном темпе выйти из ущелья.

Выйдя из окружения, Ганнибал снова ушел в Апулию, чтобы в хлебородном крае снабдить свою армию продовольствием и дать ей отдых. Войска расположились в городе Геронии, а Фабий, преследуя его, остановился со своими легионами поблизости, по-прежнему уклоняясь от решительной битвы. Пунийская армия таяла из-за мелких стычек с римлянами, и полководец просил правительство прислать ему солдат и денег, но его политические противники, возглавлявшие сенат Карфагена, язвительно отвечали ему, ссылаясь на его прежние рапорты о победах, что они не понимают, что происходит – ведь победители не просят денег, но сами посылают военную добычу на родину.

В этой ситуации осторожность Фабия, снискавшая ему прозвище Кунктатора (Медлителя), казалась в Риме чрезмерной: римляне, недооценивая противника, полагали, что наступила пора напасть на обескровленного врага и добить его. Фабия стали обвинять в трусости, и по истечении срока его диктаторства, в 216 году, были выбраны новые консулы: ставленник сената Луций Эмилий Павел и крикливый демагог Гай Теренций Варрон, снискавший популярность в плебейской среде, из которой он происходил, жесткой критикой сената и дерзкими выпадами против диктатора Фабия Кунктатора. Снова был произведен набор легионов. На этот раз римская армия вместе с союзниками превосходила численность вооруженных сил, которыми Рим когда-либо располагал в прошлом – в ней насчитывалось 90 тысяч пехотинцев, 8100 всадников и 1 тысяча стрелков из Сиракуз.

Между тем Ганнибал оставил зимние квартиры в Герунии и снова повел армию в Апулию. Перейдя через речку Афид, его войска овладели укрепленным городом Канны. Навстречу ему из Рима консулы привели четыре легиона и контингент союзнических войск – 80 тысяч пехотинцев и около 6 тысяч всадников, в то время как Ганнибал располагал вдвое меньшим числом пехоты и 14 тысячами конницы, но Каннузинская равнина позволяла ему воспользоваться превосходством в кавалерии. Поэтому он стремился дать генеральное сражение около Канн. С этой же целью пришли в Апулию и римляне. Правда, Эмилий Павел пытался оттянуть начало сражения, чтобы лучше подготовиться к нему и не рисковать потерей армии, но его коллега торопился.

Поскольку конституция Рима в случае разногласия между консулами предусматривала переход права решающего голоса от одного из них к другому, Теренций, воспользовавшись этим своим правом, приказал войскам изготовиться к решающей битве, переведя их предварительно с левого берега Ауфида на правый, заняв позицию между Каннами и карфагенским лагерем. В своем лагере он оставил десять тысяч солдат, приказав им захватить вражеский лагерь, чтобы лишить армию Ганнибала возможности отступить через реку. Вслед за римской пунийская армия также перешла на правый берег. Римская конница была поставлена по флангам боевых порядков: на правом фланге – более слабая собственно римская ее часть под командованием Павла, а на левом – более сильная союзническая во главе с Варроном, в центре стояла глубоко эшелонированная пехота, командование которой было поручено консуларию Гнею Сервилию. Ганнибал выстроил свою пехоту полумесяцем, поставив в первые ряды кельтов и иберов, а наемников ливийцев – по флангам, удаленным от центра соприкосновения с противником. На крайних флангах расположилась конница: на левом, со стороны реки, – тяжелая, под командованием Гасдрубала, а со стороны равнины – легкая нумидийская конница.

Битва началась со схватки выставленных вперед легковооруженных пехотинцев, потом в бой вступили основные силы. В центре битвы римские легионы оттеснили кельтов и иберов. Но Гасдрубал со своей тяжелой кавалерией смял противостоявших ему римских всадников. Павел Эмилий был ранен, тем не менее он быстро прибыл в эпицентр поля битвы, где римские легионы, выстроившись клином, врезались в ряды отступающих галлов и иберов; но с флангов на них нажала тяжеловооруженная карфагенская пехота, так что наступление римлян захлебнулось, и они оказались зажатыми на тесном пространстве, где трудно было развернуться. Тем временем конница Гасдрубала, разгромив кавалерию Павла, стремительно проскакав в тылу римлян, напала на союзническую конницу римлян, которой командовал Варрон и которая уже раньше с трудом удерживала натиск нумидийцев. Под двойным ударом многократно превосходивших сил кавалерийский отряд италиков дрогнул и бросился бежать, преследуемый нумидийскими всадниками, в то время как Гасдрубал напал на римскую пехоту с тыла. Окруженные врагом легионы пытались сопротивляться, образовав круг, который постоянно сжимался под натиском пунийцев. Легионеры, зажатые на тесном пространстве, сталкивались друг с другом и мешали друг другу. Сражение превратилось в избиение утративших волю к сопротивлению римлян. А бежать им было некуда. На поле битвы пала почти вся римская армия – семьдесят тысяч воинов, изрубленных всадниками и пехотинцами Ганнибала. В сражении погибли консул Эмилий Павел, бывший консул Гней Сервилий и восемьдесят сенаторов. В живых остались Варрон, который стремительно ускакал в Венузию, и еще несколько тысяч человек. Десятитысячный гарнизон римского лагеря сдался в плен.

«На следующий день, – рассказывает Ливий, – чуть рассвело, карфагеняне вышли на поле боя собрать добычу; даже врагу жутко было смотреть на груды трупов; по всему полю лежали римляне... Из груды тел порой поднимались окровавленные солдаты, очнувшиеся от боли в ранах, стянутых утренним холодом, – таких пунийцы приканчивали. У некоторых, еще живых, были подрублены бедра или поджилки – обнажив шею, они просили выпустить из них остаток крови; некоторые лежали, засунув голову в разрытую землю: они, видимо, сами делали ямы и, засыпав лицо вырытой при этом землей, задыхались. Взгляды всех привлек один нумидиец, вытащенный еще живым из-под мертвого римлянина; нос и уши у него были истерзаны, руки не могли владеть оружием, обезумев от ярости, он рвал зубами тело врага – так и скончался»³⁹⁸. Ганнибал потерял шесть тысяч воинов убитыми, большую часть которых, как обычно, составляли иберы и кельты, поставленные им в самое опасное место и первыми подставившие свои груди римским мечам. Ганнибал «тотчас... после боя отправился осматривать убитых и, видя убитыми лучших из своих друзей, застонал и, заплакав, сказал, что ему не нужно другой такой победы»³⁹⁹.

Но у Рима после этой злополучной для них битвы было больше оснований для стенаний: «В Риме, когда пришло известие о несчастии, некоторые на улицах оплакивали своих близких, называя их по именам, и с воплями ожидали, что они сами вот-вот будут взяты в плен, женщины с детьми молились в храмах, чтобы наконец прекратились эти несчастия для государства, магистраты жертвоприношениями и обетами старались умилостивить богов, умоляя их, если над государством за что-нибудь тяготеет их гнев, чтобы они удовлетворились происшедшим»⁴⁰⁰. Для умилостивления разгневанных богов были принесены «необычные жертвы, между прочими галла и его соплеменницу, грека и гречанку закопали живыми на Бычьем рынке, в месте, огороженном камнями, здесь и прежде уже свершались человеческие жертвоприношения, совершенно чуждые римским священнодействиям»⁴⁰¹. К довершению бедствий, обрушившихся на Рим, легион, отправленный в Галлию, попал в засаду и весь был перебит кельтами, погиб и командовавший им Луций Постумий, которого уже избрали консулом на предстоящий год.

Ганнибал предложил Риму выкупить у него пленников; их родственники просили принять условия сделки, но сенат, не желая поощрять малодушных на сдачу в плен, напротив того, стремясь преподать воинам впечатляющий урок на будущее, чтобы они сражались до конца, не имея надежды избегнуть смерти через плен, отказался от выкупа. В гневе Ганнибал продал часть пленных на невольничьих рынках, а других велел перерезать и их телами запрудил реку, проведя затем победоносную армию по этой запруде.

За катастрофическим военным поражением при Каннах последовала политическая катастрофа Рима. Италийский союз, выдержавший испытания первого периода войны, теперь дал трещину и начал распадаться. Стратегические расчеты Ганнибала на отпадение от Рима союзников сбывались. Союз с Римом разорвали большинство городов Брутия, Апулии и Лукании, племена пиценов, гирпинов и самнитов. Особенно тяжелой потерей стало отпадение крупнейшего после Рима города Италии Капуи, перешедшей на сторону Карфагена и увлекшей за собой соседние города Ателлу и Калацию. В Капуе пунийская армия расположилась на зимний отдых. Зачинщиками измены в большинстве случаев были демократические партии, в то время как более благоразумные аристократические круги держали сторону Рима, так что значимость этого успеха Ганнибала умалялась внутренней политической борьбой, раздиравшей общины его новых союзников и сателлитов.

Но понеся большие потери, Римская федерация не распалась. Города Центральной Италии, а также населенные латинами или латинизированными италиками города Южной Италии – Брундизий, Венузия, Коза – сохранили верность Риму. В союзе с ним остались и греческие полисы Южной Италии – Неаполь, Тарент, Метапонт, но наследовавший престарелому тирану Сиракуз Гиерону юный Иероним перешел на сторону Ганнибала, обольщенный обещанием отдать в его власть всю Сицилию.

После сражения при Каннах союзный договор с Карфагеном заключил македонский царь Филипп V, пообещав направить в Италию десант и заручившись в благодарность за вступление в войну обещанием Ганнибала помочь Македонии вытеснить из Эпира римские гарнизоны. Рим, однако, нашел средство удержать Македонию от высадки армии в Италии. Расквартированные в Эпире римские гарнизоны поддержали оружием Этолийский союз, Спарту, Месену и другие полисы, натравив их на войну с Македонией; и Филипп был вынужден сосредоточить свои силы на ведении военных операций на Балканах, а с Римом заключить договор о мире.

Поражение при Каннах, вина за которое в общественном мнении была возложена на ставленника плебса Терренция Варрона и его приспешников, подорвало позиции демократической оппозиции сенату; и сенат смог действовать, опираясь на безраздельный авторитет. При этом сенатская партия отказалась от сведения счетов со своими политическими противниками, и в римском народе перед лицом гибельной угрозы прекратились былые рознь и соперничество. Сплоченность римлян, их патриотическое одушевление позволили сенату провести новый набор в легионы, правда, мобилизационные ресурсы Рима иссякали, и поэтому сенат решился на небывалую, беспрецедентную в его истории меру. Он выкупил восемь тысяч рабов у их владельцев и, даровав им свободу, призвал их в легионы. Вооружены были также содержавшиеся под стражей по обвинению в совершении уголовных преступлений и несостоятельные должники. Диктатором назначили Марка Юния. Начальником конницы он выбрал Тиберия Семпрония. Командовать новыми легионами был поставлен опытный военачальник Марк Марцелл. Вооруженные силы были разделены на отдельные группировки, одну из них возглавил сам диктатор.

Римские стратеги сделали ставку на то, чтобы, избегая генерального сражения, чреватого конечной гибелью Рима, изнурять армию Ганнибала хорошо спланированными нападениями на отдельные гарнизоны и отряды, отделившиеся от основных сил по тем или иным надобностям, например для снабжения армии провизией. Расчет был на то, чтобы перерезать коммуникации Ганнибала с Карфагеном, помощь из которого и солдатами, и воинским снаряжением по-прежнему подавалась скупо, и тем постепенно истощить и обескровить зарвавшегося противника. И этот расчет оправдал себя. В многочисленных стычках армия Ганнибала таяла, боевой дух наемников и союзников падал – одержанные победы не предвещали скорого конца затянувшейся войны. А правительство Карфагена, вынужденное триумфальной победой при Каннах выказать свое мнимое расположение к удачливому полководцу, популярность которого в народе неизмеримо выросла, и направить ему подкрепление в двенадцать тысяч пехоты и полторы тысячи всадников, затем уже отказывало ему в новой поддержке человеческими ресурсами.

Римские войска во главе с проконсулом Марком Марцеллом и сменившими диктатора консулами престарелым Фабием Максимом Кунктатором и Тиберием Семпронием Гракхом сосредотачивали силы для вытеснения пунийцев из городов Кампании, в том числе и из Капуи. Отряд под командованием Марка Марцелла одержал победу под стенами кампанийской Нолы, заставив противника отступить. Армия Ганнибала была вынуждена перейти к гибельной для нее тактике оборонительной войны. Один за другим бывшие союзники Рима на юге Италии стали разрывать договоры с Ганнибалом и возвращаться под римский протекторат.

Рассыпалась и надежда Ганнибала на подкрепление из Испании. Там с успехом действовали римские наместники, братья Гней и Публий Сципионы, пользовавшиеся поддержкой большинства иберов и сковывавшие пунийские войска, которыми командовал брат Ганнибала Гасдрубал. В Тарагоне ими была выстроена столица римской Испании Новый Рим, противостоявший Новому Карфагену. Войска, переправленные из Италии и Африки, были незначительны по числу солдат, и поэтому та и другая стороны были вынуждены вербовать в свои ряды туземцев, настроения которых и расчеты на выгоду службы Риму или Карфагену часто менялись.

В 216 году, почти одновременно с поражением при Каннах, римляне победили пунийцев в битве на берегу Ибера. В следующем году римские легионы совершили победоносный поход на юг полуострова, в Андалусию, существенно расширив там подконтрольную им территорию. Сципионы отвоевали Сагунт, с падения которого и началась Вторая Пуническая война. Затем им удалось распространить сферу римского влияния на западную часть Африки, которой правил союзник Карфагена царь Сифакс. Агентура Сципионов убедила его перейти на сторону Рима, но подкреплений из Испании он от них не получил, хотя к нему были присланы военные советники. Выступление Сифакса против пунийцев вызвало брожение среди ливийцев, так что для подавления беспорядков из Испании в Африку прибыл с отборным отрядом Гасдрубал Барка. Ему удалось заручиться поддержкой со стороны давнего соперника Сифакса нумидийского царя Гала – сын Гала юный Массинисса напал на Сифакса и принудил его покориться Карфагену.

В 211 году Гасдрубал вернулся в Испанию с значительным подкреплением, которое составила нумидийская конница Массиниссы. Для успешного противостояния выросшим силам противника Сципионы наняли двадцать тысяч кельтиберов и рассредоточили армию, чтобы контролировать обширную территорию и держать оборону против войск врага, также разделенным на отдельные корпуса. И вот, когда Гней Сципион стоял лагерем против армии Гасдрубала Барки и в распоряжении у него помимо малочисленного собственного отряда находились в два раза превосходящие его числом кельтиберы, Гасдрубал склонил туземцев к отпадению от Сципиона. Когда они ушли, полководец остался со столь малым числом воинов, что вынужден был отступать на север. Войска Гасдрубала преследовали его отряд. В это время два других карфагенских корпуса под командованием Гасдрубала Гисгона и Магона, действуя заодно с конницей Массиниссы, напали на римский отряд, предводительствуемый Публием Сципионом. В ходе сражения римский полководец был убит, после чего его войска пришли в беспорядок и были уничтожены превосходящими силами противника. Затем соединенные силы трех пунийских армий вместе с Массиниссой напали на отряд Гнея Сципиона и разгромили его. Одних римских воинов изрубили в бою, других взяли в плен; полководец исчез, и его не смогли найти ни живым, ни мертвым.

Лишь небольшой отряд под командованием центуриона Гая Марция прорвался на левый берег Ибера и закрепился там; туда же затем перебрались оставшиеся в живых воины из армии Гнея Сципиона под предводительством легата Тита Фонтея. На левый берег реки стеклись и покинувшие свои города римские гарнизоны из южной части Испании, оставленной под властью Карфагена. Попытки пунийцев форсировать реку не удались, и граница между владениями двух держав в Испании прошла там, где она находилась в канун войны. Временно во главе римского корпуса в Испании был поставлен отличившийся рядовой офицер Гай Марций, но затем в Испанию отправился легион под командованием пропретора Гая Клавдия Нерона, на которого и была возложена верховная власть в римской Испании.

В это же время Рим успешно воевал на сицилийском театре войны, возникшем вследствие измены юного тирана Сиракуз Иеронима. В 212 году войска под командованием полководца Марка Марцелла после длительной осады взяли Сиракузы, затем был отвоеван Акрагант, и в 210 году уже вся Сицилия вернулась под контроль Рима; в результате основные коммуникации Ганнибаловой армии с Карфагеном были перерезаны. Впрочем, из-за скаредности пунийского сената эта армия давно уже снабжала себя сама за счет местного населения, что соответствующим образом влияло на отношение к ней этого населения.

Военные действия в Италии шли с переменным успехом для обеих сторон. В 212 году, после победы над войсками Марцелла при Фульвии, Ганнибалу удалось взять Тарент, но тарентийский акрополь остался в руках у римлян. Пунийцы захватили еще несколько городов Великой Греции: Фурии, Гераклею, Метапонт. В свою очередь римляне осадили важнейший город Южной Италии Капую. Возле Капуи, где были сосредоточены главные силы пунийцев, римляне окопались в хорошо укрепленном лагере; попытки снять осаду, организованные Ганнибалом, не увенчались успехом; снабжение пунийской армии было серьезно подорвано. Внезапно Ганнибал с частью войска вышел из Капуи и двинулся на Рим в надежде, что этот маневр заставит римлян снять осаду, но римские военачальники верно разгадали замысел врага, и преследовать его войско, двигавшееся через Самний в Лаций, из Капуи был отряжен небольшой отряд под командованием Квинта Фульвия Флакка.

В 211 году Ганнибал остановился вблизи Капенских ворот. Казалось, раненый зверь попытается нанести сильнейшему противнику смертельный укус в становую жилу и умертвить его. В Риме раздался тревожный клич: «Hannibal ad portas!» («Ганнибал у ворот!»). Жители окрестных селений наводнили Вечный город, улицы и площади были переполнены скотом, который пригнали крестьяне, укрывая его от вражеских реквизиций. Защищать город готовились его жители и вошедший в городские стены отряд Фульвия Флакка. Но Ганнибал уклонился от попытки взять прекрасно укрепленный город с его многочисленным населением, значительная часть которого была боеспособна, и ушел от Рима. В память о происшедшем римляне воздвигли у Капенских ворот на Аппиевой дороге алтарь в честь бога Возвратителя (Rediculus Tutanus). Преследовать отступающего врага из Рима вышел отряд во главе с консулом Публием Гальбой. Развернувшись навстречу противнику, войска Ганнибала напали на Гальбу и приступом взяли его лагерь, но и эта победа не подтолкнула Ганнибала на то, чтобы снова идти на Рим.

Между тем римская армия под командованием Аппия Клавдия, к которой присоединился возвратившийся из Рима отряд Фульвия Флакка, продолжала осаду Капуи, вконец лишив ее жителей средств к продолжению жизни, и город сдался. Двадцать восемь членов городского сената покончили с собой. По приказу Флакка 53 должностных лица, обвиненных в измене, были высечены и обезглавлены, нескольких сенаторов заточили в тюрьму, многих граждан Капуи, обличенных в сотрудничестве с Ганнибалом, продали в рабство, имущество богатых граждан было конфисковано в пользу римской казны. Жестокость расправы с жителями Капуи была вызвана тем, что, по наущению Ганнибала, капуанцы после захвата города пунийцами, казнили всех римских граждан, обитавших в нем, надеясь таким образом навсегда избавиться от соперничества с крупнейшим городом Италии. Расправы учинены были и над изменившими Риму гражданами отвоеванных у Ганнибала близлежащих городов Ателлы и Калация. В 209 году римляне, действуя под командованием восьмидесятилетнего полководца Квинта Фабия Кунктатора, отвоевали у пунийцев Тарент. Тридцать тысяч тарентийцев было продано в рабство, и казна Рима пополнилась тремя тысячами талантов.

В ходе войны в самой Италии наступил явный перелом в пользу Рима. И в этом ничего уже не могла изменить случившаяся в 208 году утрата Римом сразу двух консулов: выдающийся полководец Марк Марцелл был убит во время рекогносцировки при внезапном нападении на него и на сопровождающего его второго консула Тита Квинция Криспина. Тяжело раненый Криспин ускакал от преследовавших его врагов, но вскоре умер от ран. В Риме избрали новых консулов, и война с Ганнибалом продолжалась.

Очередной задачей виделось укрепление римских позиций в Испании. С этой целью туда была направлена набранная в результате новой мобилизации армия под командованием отличившегося в сражении при Каннах двадцатисемилетнего сына погибшего в этой стране Публия Корнилия Сципиона, носившего одинаковое имя с отцом. В 209 году до Р. Х., высадившись со своим усиленным легионом в Испании, Сципион двинулся от устья Эбро (Ибера) на юг, в сторону столицы пунических владений на полуострове – Нового Карфагена, и параллельно туда же направился римский флот под командованием Гая Лелия. Три карфагенских корпуса, находившихся в разных концах Испании, не успели выступить на выручку городу, и он был взят приступом. Римляне захватили 18 военных и 63 транспортных судна, 600 талантов городской и воинской казны, запасы продовольствия и 10 тысяч пленников. Жителей города Сципион пощадил, возложив на городских ремесленников повинность выполнять заказы для римской армии, а часть горожан разместил по римским кораблям гребцами. Затем Сципион предпринял наступление на юге Испании, в Андалусии.

После утраты Нового Карфагена пунийские корпуса, находившиеся в Испании, сосредоточились у города Кармона, чтобы соединенными силами напасть оттуда на Сципиона. В их распоряжении находились также иберийские отряды и конница Массиниссы. Но Сципион первым напал на пунийцев. В битве при Бэкуле римляне одержали победу. В сражении погибло только восемьсот римлян и пятнадцать тысяч пунийцев вместе с их союзниками. Выполняя приказ Ганнибала, Гасдрубал повел оставшиеся у него войска на север, чтобы привести их в Италию на помощь брату, который уже отчаялся получить подкрепление из Карфагена. Сципион не воспрепятствовал Гасдрубалу уйти на север, занятый покорением городов Андалусии, остававшихся еще во власти пунийцев. В ходе этой войны Сципион еще раз сразился с пунийской армией под той же Бэкулой, где им уже раньше была одержана победа. На этот раз ему противостояли корпуса, которыми командовали Гасдрубал, сын Гизгона, и Магон. Пунийцы вдвое превосходили римлян числом воинов и все-таки потерпели поражение. Остатки разбитых войск отступили к Гадесу и укрылись затем в этом портовом городе. Вся остальная Испания оказалась во власти Рима. Надежда иберов на то, что после ухода из их отечества ненавистных пунийцев вслед за ними уйдут и римляне, обнаружила свою беспочвенность, и иберы, стремившиеся к освобождению своей страны от иноземного присутствия, склонялись к восстанию против владычества Рима, пользуясь внезапным заболеванием Сципиона.

Положение римской армии становилось особенно опасным ввиду того, что в ней началось брожение. Солдаты были недовольны длительной задержкой с выплатой им жалования, вызванной истощенностью государственной казны. Возмутившиеся легионеры отказывались выполнять приказы начальников. Тогда Сципион предложил собранным им трибунам пообещать воинам заплатить все причитающиеся им долги, а чтобы они поверили обещанному, собирать на виду у них дань с подчиненных городов Испании для пополнения воинской казны. Когда средства были собраны, полководец велел назначить день, в который солдаты должны явиться за жалованием в штаб-квартиру. Трибунам было приказано также выявить зачинщиков мятежа в подчиненных им частях, и когда легионеры явятся за жалованием, этих лиц выделить и пригласить к столу. Когда ранее возмутившиеся легионеры, смирившиеся после данного им обещания сполна выдать долги, пришли в Новый Карфаген за жалованием, верные Сципиону воины задержали их у городских ворот, а пропущены были только 35 выявленных трибунами подстрекателей к мятежу. Их угостили обедом, а после обеда заковали в цепи. Затем в город впустили всех явившихся за жалованием. Солдаты были изумлены, увидев полководца здоровым – они воображали, что он все еще страдает от недуга. Сципион выступил с речью перед войсками, в которой укорял легионеров в совершённой ими измене, напомнил им об их гражданском долге, сказал о радужной перспективе, которая ожидает победоносную армию Рима после приближающегося завершения войны, объявил прощение рядовым мятежникам, оказавшимся жертвами своего легкомыслия. Затем «стоявшие вокруг солдаты в полном вооружении ударили согласно сигналу мечами в щиты, и вместе с тем введены были зачинщики возмущения, закованные и раздетые... Зачинщиков мятежа, обезображенных, бездыханных, поволокли через толпу, а остальным солдатам вождь и прочие начальники дали от имени государства уверение в том, что никто больше не будет наказан»⁴⁰². Так юный полководец обнаружил способность к трезвому расчету в самой критической обстановке, дар демагога, умеющего выбрать нужный тон в разговоре с неспокойной толпой, и талант манипулировать людьми, виртуозно рассчитывая оптимальную для успеха смесь жестокости и великодушия. Впредь армия повиновалась любым его велениям, стала послушна как воск рукам мастера.

С этой армией он подавил восстание иберов, вновь овладел всей восточной и южной частью Пиренейского полуострова и, наконец, взял последний опорный пункт пунийцев в Испании Гадес. По приказу из Карфагена брат Ганнибала Магон морем эвакуировался из Испании, оставив всю страну римлянам. Затем Сципион завязал тайные контакты с царем нумидийцев Массиниссой, чья конница была главной силой вражеской кавалерии, и привлек его на сторону Рима. Но до поры до времени эта измена оставалась тайной для Ганнибала и Карфагена. В 206 году Сципион Младший, сняв с себя главное командование в Испании, вернулся в Рим и доложил сенату о полном покорении страны.

К тому времени в самой Италии война вступила в завершающую стадию. Ганнибал был заперт на юге полуострова, не имея уже сил прорваться в его центральную часть. Этому предшествовало тяжелое поражение его брата Гасдрубала, сумевшего провести свой корпус через Альпийские перевалы в Италию и затем разбитого в сражении при Метавре в 207 году легионом Гая Клавдия Нерона. Сам Гасдрубал пал в этом бою. Ганнибалу уже не на что было надеяться – конечное поражение стало делом времени, но великий полководец, ненавидимый уже большинством своих сограждан, а не только враждебной партией в сенате, пытался держаться до конца.

В 205 году Публий Корнилий Сципион был избран консулом. Он убедил сенат в том, что пришла пора перенести военные действия в логово врага – Африку. Почти год ушел на приготовление к экспедиции. Сципиону предстояло провести мобилизацию в условиях основательно истощенных человеческих ресурсов. Набрали два усиленных легиона, значительную часть которых составили ветераны, явившие малодушие в битве при Каннах и потом стремившиеся загладить свою вину; в экспедиционный корпус Сципион включил также добровольцев-италиков, которые отозвались на призыв популярного вождя. Весной 204 года 30 тысяч римских воинов во главе со Сципионом отправились на 40 военных и 400 транспортных судах из сицилийского Лилибея в сторону Африки и без приключений добрались до нее, высадившись на Прекрасном мысе близ Утики. В расположение высадившегося десанта тотчас явился Массинисса, который был лишен своих владений, отнятых у него другим берберским царем Сифаксом, в ту пору верным союзником Карфагена, и вынужден был скитаться в пустыне с отрядом верных ему всадников. После нескольких удачных стычек с конницей нумидийцев Сципион приступил к осаде Утики, но когда на выручку городу прибыла кавалерия и пехота Сифакса, численно превосходившие римский корпус, Сципион решил готовиться к длительной войне: между Утикой и Карфагеном был разбит хорошо укрепленный лагерь, в котором легионеры провели зиму. Рядом расположился враждебный лагерь.

С приходом весны 203 года Сципион, усыпив бдительность врага начатыми им мирными переговорами с Карфагеном, совершил внезапное нападение на лагерь противника – тростниковые шалаши нумидийцев были подожжены; когда же пунийцы бросились на помощь союзникам из своего лагеря, он также был подожжен. Началась паника и бегство, и римляне убили большое число карфагенян и берберов. На помощь Карфагену прибыли свежие силы кельтиберов из Испании и союзных македонцев. В Широком поле состоялось сражение римлян, заодно с которыми действовала конница Массиниссы, с нумидийцами Сифакса, кельтиберами и пунийцами, закончившееся полной победой Сципиона и уничтожением большей части вражеских полчищ. Сифакс был взят в плен. Карфаген был прекрасно укреплен, но после этого поражения там до конца осознали грозную опасность, нависшую над самим существованием государства. Партия сторонников мира перед лицом приближающейся катастрофы вновь приобрела влияние в сенате.

Начались переговоры со Сципионом, который условием мира поставил признание римской власти над островами и Испанией, выдачу всех военных судов, кроме двадцати, которые будут употребляться исключительно в целях береговой охраны, выплату контрибуции размером в четыре тысячи талантов и согласие на передачу царства Сифакса Массиниссе. Эти предварительные условия были приняты; для их окончательного утверждения из Карфагена в Рим отправилось посольство. Но Ганнибал еще не до конца утратил популярность в народе. Поэтому Карфаген продолжал готовиться к обороне. На севере Италии застрял корпус Магона, пытавшегося вновь поднять против Рима галлов. В сражении, которое произошло вблизи столицы инсубров Медиолана, Магон был разбит. Сторонниками партии войны единственный выход виделся в том, чтобы сосредоточить все уцелевшие вооруженные силы в Африке и еще раз попытаться переломить ход войны, сражаясь за свое отечество, за стены родного города, за своих близких. Сенат срочно вызвал из Италии не только Магона с остатками его разбитого войска, но и самого Ганнибала с его закаленными, испытанными ветеранами. Магон умер от ран в пути на родину. Ганнибал подчинился приказу сената, смирившись с крахом блестяще начатой итальянской авантюры, и прибыл в Карфаген со своими чаще побеждавшими, чем терпевшими поражение солдатами.

Узнав, что Ганнибал оставил Италию, ликующие римляне удостоили старейшего из своих полководцев, упорно противостоявшего врагу с самого начала войны, Квинта Фабия Кунктатора, который приблизился уже к девяностолетнему рубежу, венком из листьев – наградой, которой в Риме чествовали спасителей отечества. Убедившись в том, что его осторожность и упорство в ведении войны, что выбранная им стратегия борьбы на истощение, – борьбы, в которой Рим должен был победить, потому что обладал более долгим дыханием, чем Карфаген, принесли ожидаемые плоды; он скончался в том же 203 году, когда получил венец победителя.

Вернувшись на родину, Ганнибал начал искать союзников среди берберских шейхов. Народное собрание в Карфагене отвергло условия мира, которые предварительно были приняты сенатом. Военный корабль, на котором находился римский посол, подвергся нападению. Сципион стал готовиться к решительному сражению с самим Ганнибалом. Когда противостоящие армии сошлись одна против другой в поле при Заме – в местности, расположенной к западу от Гадрумета, Ганнибал решил встретиться и переговорить со Сципионом. Предложенные им условия мира – он соглашался признать власть Рима над Сицилией, Сардинией и Испанией, но не шел на дальнейшие уступки – были неприемлемы для Сципиона. Вероятно, Ганнибал предвидел провал переговоров, но пошел на них для того, чтобы его политические противники не упрекали его за то, что он не захотел найти мирный выход для спасения отечества.

Завершающее сражение Второй Пунической войны, при Заме, состоялось в 202 году. Публий Сципион поставил в центре боевых рядов глубоко эшелонированную пехоту. При этом манипулы были выстроены в глубину не в шахматном порядке, как это обыкновенно делалось, а так, чтобы между манипулами оставались сквозные проходы – слоны противника смогут проходить по ним, не разрывая боевого порядка. На левом фланге полководец поставил италийскую конницу Гая Лелия, а на правом – многочисленную конницу Массиниссы. У Ганнибала впереди стояло восемьдесят слонов, за ними – тяжелая пехота в три линии: в первой – наемные части, за ними – карфагенское ополчение и корпус македонских союзников, в третьей линии – ветераны, которые под водительством Ганнибала совершили италийский поход. По флангам стояла кавалерия.

После легких кавалерийских стычек Ганнибал приказал вожакам слонов двинуться на врага, но несколько слонов поворотили назад, в сторону нумидийской конницы Карфагена. Воспользовавшись замешательством в рядах противостоявшей ему конницы, Массинисса напал на нее, и, обладая явным преимуществом, заставил ее отступить. Большинство слонов напало на римскую пехоту, но, не причинив ей существенного урона, они, как это и предусмотрел Сципион, прошли по проходам между манипулами, оказавшись за боевыми линиями римлян. Затем, наступая друг на друга, тяжелые пехотинцы вступили в рукопашный бой. Первая линия Ганнибала, состоявшая из наемников, дрогнула и отступила. Карфагенские ополченцы, находясь во второй линии, не поспешили им на помощь, и «во время отступления наемники наталкивались на стоявших позади карфагенян, и, будучи твердо убеждены, что те покинули их, рубили своих же»⁴⁰³. По приказу Ганнибала третья линия, выставив сарисы, не подпускала к себе бегущих наемников. Поле сражения покрылось трупами раненых воинов и было залито кровью, так что наступавшим римлянам было трудно передвигаться по нему. Сципион велел перенести раненых легионеров в тыл, после чего тяжелая римская пехота смогла вступить в боевое соприкосновение с ветеранами Ганнибала, поставленными в третью линию. В этой фазе битвы исход ее долго оставался неясным, но тут возвратились из погони за бежавшей кавалерией пунийцев конные отряды Массиниссы и Лелия и напали на противника с тыла, зажав его в кольцо. Началось истребление ветеранов Ганнибала. Римляне потеряли в битве при Заме полторы тысячи воинов, а Ганнибал – больше десяти тысяч, почти столько же пунийцев было взято в плен. Сам Ганнибал с малочисленным конным отрядом бежал от противника и укрылся в стенах Гадрумета.

Поражение при Заме убедило и самых непримиримых патриотов в неизбежности мира с победителем, который уже не мог быть заключен на тех условиях, которые Сципион предлагал до разгрома Ганнибала. Теперь он продиктовал иные условия. Когда при обсуждении их в сенате один из шофетов стал возражать против предлагаемых условий, Ганнибал «стащил оратора с трибуны... Ганнибал просил не входить более в рассуждение и, единогласно приняв условия мира, принести жертву богам и всем помолиться, чтобы народ римский утвердил договор»⁴⁰⁴.

По договору, заключенному и утвержденному в 201 году до Р. Х., Карфаген сохранил все те территории в Африке, которые ему принадлежали искони, но он лишался своих заморских владений, переходивших под контроль Рима. Царство Сифакса передавалось союзнику Рима Массиниссе. Военные корабли пунийцев, за исключением нескольких судов, предназначенных для береговой охраны, подлежали конфискации и уничтожению; и они были сожжены на виду у жителей столицы. На будущее время Карфаген лишался права строить и содержать военный флот. В компенсацию тяжелых потерь, понесенных Римом, на побежденного противника возлагалась контрибуция огромных размеров – в десять тысяч талантов, правда, растянутая на пятьдесят лет. Платить более двухсот талантов в год разоренный Карфаген попросту не мог. Самым тяжелым условием мира, превращавшим его по сути дела в капитуляцию, была утрата суверенитета. Карфаген не мог впредь вести какие бы то ни было войны вне Африки, разве только по требованию Рима, а в Африке он мог вести лишь оборонительную войну и не иначе как с разрешения римского сената.

Так триумфально закончилась для Рима война, которая оказалась самой трудной для него за всю его предшествующую историю, грозившая ему после поражения при Каннах гибелью. В этой длившейся семнадцать лет борьбе не на жизнь, а на смерть обнаружилось превосходство политической системы Римской державы в сравнении с Пунической талассократией. Несмотря на ряд критических для Итальянской федерации моментов, когда она ставилась на грань распада, в целом она обнаружила свою прочность, потому что хотя это был и не равноправный, но все же союз, участие в котором отвечало интересам не только римлян, но и латинов, и всех вообще италиков. Конечно, имело значение кровное, языковое и культурное родство большей части народов Италии с римским народом. На стороне Рима оказались и италийские греки, которые по отношению к чуждому им пуническому миру ощущали более острый антагонизм, чем к римлянам. Карфаген же представлял собой городскую общину, эксплуатировавшую покоренные народы. Поэтому его мобилизационный потенциал в основном ограничивался собственными гражданами и средствами казны, которые можно было употребить на наемников. Несмотря на то, что армия Ганнибала главным образом содержала себя за счет военных реквизиций, постепенно истощилась государственная казна, а ограбление покоренного населения плодило новых врагов, сколько бы сам Ганнибал ни пытался убедить местное население, что воюет не против него, а исключительно против Рима и враги ему лишь граждане этого города. Ни в Италии, ни в иных странах, ни в самой даже Африке у Карфагена не было надежных союзников, кроме, пожалуй, кельтов – хотя и храбрых воинов, но трудно управляемых и не владевших военным искусством, которое они могли бы противопоставить прекрасно обученным и организованным римским легионам. Поэтому мобилизационные ресурсы Рима, которые так и не были исчерпаны до конца, многократно превосходили ресурсы Карфагена, приближаясь, по подсчетам Полибия, к восьмистам тысячам, так что после разгрома одной армии Рим мог, подобно многоголовой лернейской гидре, без особого промедления набрать новую армию, способную действовать на разных фронтах одновременно.

Некоторое время после поражения Ганнибал занимал высшие должности в родном государстве, приведя в относительный порядок его расстроенные финансы, надорванные военными расходами и непомерной контрибуцией. Затем, когда, получив сведения о том, что он замышляет возобновление войны, Рим потребовал его выдачи, Ганнибал бежал на восток к царю Антиоху III; после поражения Антиоха в войне с Римом Ганнибал нашел прибежище при дворе Вифинского царя Прусия. Когда же он узнал, что Прусий готов выдать его Риму, Ганнибал в возрасте 65 лет принял яд, который всегда носил при себе в перстне. Его смерть последовала в 172 году до Р. Х.

Разгромив Карфаген, Рим сурово наказал те италийские общины, которые в ходе войны принимали сторону противника. Капуя была лишена самоуправления, ее гражданам запрещалось носить оружие, большая часть муниципальной земли, а также частных имений горожан была конфискована и включена в ager Romanus. Граждан Капуи, обвиненных в предательстве, продали на невольничьих рынках. Подобной участи подверглись общины бруттиев, пиценов, некоторые из самнитских, апулийских и луканских общин, несколько греческих полисов, таких как Сипонта и Кротона. В результате земельных конфискаций появилась возможность для вывода новых колоний из Рима и из преданных ему латинских городов. Так возникли на юге Италии колонии Салерн и Путеолы, которые стали популярным местом отдыха для состоятельных римлян и центром торговли импортными предметами роскоши. В Апулии и Самнии была выделена земля для поселения на ней ветеранов африканского похода Сципиона. Земли на юге Италии, включенные в ager publicus, на которых раньше италийские крестьяне возделывали поля, огороды и виноградники, были розданы в аренду под пастбища знатным римским гражданам.

Владения Рима были расширены на север вплоть до Альпийских гор. На Падуанской равнине и в предгорьях устраивались новые римские и латинские колонии; галлы истреблялись, порабощались, изгонялись из страны; оставшиеся подвергались интенсивной и ускоренной романизации и языковой латинизации. На территории отвоеванной у Карфагена Испании в 197 году были образованы две новые провинции, в дополнение к тем, которые возникли после Первой Пунической войны: Испания Ближняя, или Тарагонская, на северо-востоке Пиренейского полуострова, и Испания Дальняя, по-другому Бетика, – на юго-востоке. За счет жителей провинции, которые были обложены налогами, содержались размещенные в них римские гарнизоны, наместники и их администрация, все вообще должностные лица римского государственного аппарата в этих провинциях. Неуклонно придерживаясь традиционной политики divide et impera, римские власти освобождали некоторые города Испании от налогов, тем самым делая их жителей надежной опорой в эксплуатации остальной части провинциального населения, лишенного этих привилегий. Власть наместников в провинциях была почти неограниченной, подобной власти диктаторов в Риме в условиях чрезвычайного положения, и очень слабо контролировалась римским сенатом. Провинции рассматривались в Риме как поместья римского народа. Значительная часть земель внутри них была отнята у местных общин и включена в ager Romanus, составив ager publicus, который обыкновенно раздавался в аренду римским гражданам либо использовался для вывода колоний, для устройства поселений ветеранов.

Конфискации земель в провинциях и у наказанных италийских общин, продажа пленников и осужденных за измену лиц на невольничьих рынках, взимание контрибуции были призваны компенсировать огромные человеческие, финансовые и экономические потери, которые понес Рим в войну. По некоторым подсчетам, во всех сражениях Пунической войны погибло около трехсот тысяч воинов Рима и его союзников, причем в основном это были молодые и сильные мужчины. «После битвы при Каннах личный состав сената уменьшился до 123 членов и... он был с трудом доведен до своего нормального числа путем экстраординарного назначения 177 сенаторов»⁴⁰⁵.

Сотни городов и поселений в Италии были либо стерты с лица земли, либо разорены. Погибли целые состояния богатых римлян и италиков, и в нищенство обращены жители страны, в прошлом имевшие хороший достаток. Рабы, владельцы которых погибли, не оставив наследников, оказавшись на воле, но не получив юридического освобождения, а также нищие бродяги сколачивали разбойничьи шайки, на подавление которых требовались серьезные усилия государства. В результате превращения прежних полей и огородов в обширные пастбища многие местности обезлюдели. Вообще население Италии в результате войны, а также послевоенного выселения колоний в провинции и размещения в них римских гарнизонов сократилось более чем на один миллион и, вероятно, никогда уже не достигало в послевоенный период, даже и много столетий спустя, той численности, которую оно насчитывало до войны – около десяти миллионов человек. Причем в этом населении значительно увеличилась доля рабов и уменьшилась доля свободных крестьян-земледельцев.

Но все эти утраты явились ценой, уплаченной за то, что в результате победоносной войны Рим избавился от опасного конкурента и стал не просто доминирующей, но единственной политической силой, единственной мощной державой Западного Средиземноморья, способной вступить в борьбу за то, чтобы уже все это море сделать своим собственным домашним озером. Граждане Рима, предвкушая открывшуюся перед ними грандиозную перспективу, устроили торжественные празднества в честь тяжело доставшейся славной победы. Юный победитель Сципион въезжал в Рим триумфатором, приветствуемый ликующим народом.

Воспользовавшись трудным положением Рима в ходе его войны с Карфагеном, Македонский царь Филипп V заключил союз с Ганнибалом и в 215 году напал на римские гарнизоны в Иллирии. Стремясь иметь союзников в этой войне, Рим, главные силы которого были заняты противоборством с Карфагеном, сумел благодаря искусной дипломатии вовлечь в войну против Македонии Этолийский союз и еще несколько полисов Эллады, в том числе Спарту, где у власти стоял тиран Набис, а также малоазийское Пергамское царство. Эта первая Македонская война велась в основном силами балканских союзников Рима и в 205 году завершилась поражением Македонии. В результате одержанной победы Рим прочно закрепился на Иллирийском побережье, отрезав Македонию от выхода к Адриатике.

Чтобы компенсировать утраты на западе новыми приобретениями на востоке, Филипп заключил союз с Антиохом III, направленный против птолемеевского Египта. В соответствии с договором Антиох оккупировал Келесирию, а Филипп напал на греческие города, расположенные по берегам Босфора и Геллеспонта, захватив большую их часть; затем македонские войска заняли Карию. В ответ на экспансию Филиппа в войну с ней вступили Пергам, Родос, Афины и Византий. В морском сражении у острова Хиоса в 201 году победу одержала антимакедонская коалиция, а затем победители обратились в Рим с просьбой о помощи против Филиппа. После победы над Карфагеном руки у Рима были развязаны, и он с готовностью заключил договор с Пергамом и его союзниками о совместных действиях, а также с успехом провел переговоры с Антиохом III о его нейтралитете в начавшейся войне, признав со своей стороны принадлежность Келесирии империи Селевкидов.

В 200 году римские легионы десантировали в Греции и начали наступление в северном направлении, действуя против вооруженных сил Македонии; тем временем Пергам и его союзники блокировали Эгейское побережье Македонии; с севера на Македонию напали фракийские племена. Рим подключил к антимакедонской коалиции вначале, в 199 году, Этолийский, а затем также Ахейский союз, Спарту и беотийские полисы. В сражении при Киноскефалах (Собачьих головах) в Фессалии в 197 году римская армия под командованием Тита Квинция Фламмина нанесла поражение Македонии.

Филипп вступил в переговоры с противником. Продиктованные Римом условия мирного договора были исключительно тяжелы: Филипп отказывался от всех территорий за пределами исконной Македонии, выдавал Риму свой военно-морской флот, за исключением шести кораблей, предназначенных для береговой охраны, выплачивал контрибуцию в одну тысячу талантов, сокращал войско до пяти тысяч человек и, что было самым тяжелым последствием поражения, подобно Карфагену, утрачивал суверенитет: лишался права вступать в войну без согласия Рима. Так закончилась Вторая Македонская война. На Истмийских играх 196 года было торжественно объявлено о даровании Римским сенатом Элладе свободы, что вызвало бурное ликование у недальновидных греков. Между тем это дарование свободы обозначало право Рима вмешиваться во все внутригреческие конфликты в качестве верховного арбитра, иными словами, римский протекторат над Элладой; в ряде ее городов разместились римские гарнизоны. Специально высланная из Рима комиссия занялась ревизией границ между полисами. Зависимость от Рима попытался сбросить с себя спартанский тиран Набис. Рим объявил Спарте войну, и в 195 году она потерпела поражение.

В том же году в войну с Римом вступила империя Селевкидов. Войска Антиоха III вторглись во Фракию. Надежда царя опереться на стремление греков к независимости оправдалась лишь частично. Этолийский союз, недовольный условиями мира с Филиппом, считавший себя обделенным при разделе победного пирога, поддержал Антиоха, но Ахейский взял сторону Рима, и на этот раз союзником Рима стал долго и упорно воевавший с ним Филипп Македонский. В 192 году армия Антиоха переправилась на Балканы и вместе с его союзниками-этолийцами у Фермопил дала сражение римским легионам, которыми командовал Маний Ацилий Глабрион. Войска Антиоха и ахейцев понесли сокрушительное поражение. Стратег этолийцев Фений возглавил посольство, направленное к Манию Глабриону для переговоров о мире.

Во время переговоров этолийцы оказались жертвой незнания юридической терминологии Рима. Как рассказывает Полибий, они согласились «отдать себя под охрану римлян, не зная смысла этих слов: их ввело в заблуждение слово “охрана”, как бы обещающее довольно милосердное обращение. Между тем у римлян выражение “отдать себя под охрану” значит то же, что “отдать себя на усмотрение победителя”...Маний, – по словам Полибия, – прервал говорящего вопросом: “так ли это действительно, этоляне?” И когда те отвечали утвердительно, Маний продолжал: “Теперь никто из вас. не вправе ни по своей воле, ни по решению народа переправляться в Азию”»⁴⁰⁶. Затем Маний предъявил еще ряд унизительных условий, которые вызвали протест со стороны Фения, но римский военачальник приказал заковать послов, надев им на шеи железные ошейники, действуя так от лица государства, под охрану которого отдали себя этолийцы. Затем, по совету трибунов, Маний освободил послов от оков, и те, подтвердив согласие на капитуляцию, попросили, однако, перемирия на десять дней, чтобы условия Рима принял этолийский народ. Маний согласился на отлагательство, но народ отверг предъявленные условия, и возобновилась война, в которой этолийцы, естественно, потерпели поражение. В наказание за враждебные действия против Рима Этолийский союз был распущен, и этолийские полисы, по требованию Римского сената, присоединились к послушному Риму Ахейскому союзу.

Между тем Антиох был вынужден покинуть Европу, эвакуировавшись в Эфес. Война с ним переместилась в Азию. Римской армией командовал консул Луций Корнилий Сципион, при нем в должности легата находился его брат – победитель Ганнибала в сражении при Заме Публий Сципион, который и осуществлял стратегическое руководство ходом военных операций. Римский флот, действуя при поддержке пергамских и родосских эскадр, разгромил флот Антиоха, обеспечив безопасный проход римским легионам в Азию. В 190 году в сражении при Магнезии войска Антиоха потерпели сокрушительное поражение. Два года спустя с Антиохом был заключен мирный договор, по которому царь лишался всех территорий в Малой Азии, которые передавались Пергаму и Родосу, уплачивал Риму пятнадцать тысяч талантов контрибуции и лишался всего своего флота, кроме десяти судов.

Для установления полного контроля над Элладой Риму оставалось только окончательно сломить Македонию, которая, не выполняя условия договора, вновь создала сильную армию. В 179 году скончался Филипп V. Рим пытался возвести на Македонский престол своего ставленника Димитрия, который долгие годы жил в Риме, но македонская знать не допустила воцарения марионетки: Димитрий был казнен, а царем провозгласили его брата Персея, известного своими антиримскими настроениями. Сразу по воцарении Персей стал сколачивать антиримскую коалицию, к которой он привлек Эпир, иллирийские племена и некоторые из полисов Ахейского союза.

В 171 году Рим и Пергам объявили войну Персею. Началась Третья Македонская война. Войска Персея упорно сопротивлялись превосходящим силам противника и даже нанесли ему ряд чувствительных поражений, правда, локального характера, но в сражении при Пидне в 168 году Луций Эмилий Павел разгромил армию Персея и его союзников. Персей бежал, затем был схвачен, пленен и доставлен в Италию, где умер два года спустя после поражения. Одержав победу при Пидне, римские легионы перенесли военные действия в Эпир, подвергнув его опустошению. Сто пятьдесят тысяч пленных эпиротов были проданы в рабство. Вслед за тем римляне покорили Южную Иллирию. Македонское государство прекратило существование. Римский сенат разделил его на четыре республики, объявленные совершенно независимыми, с правом чеканки в каждой из них своей монеты; но все они были поставлены под контроль Рима.

В 149 году в Македонии поднял восстание Адриск, объявивший себя сыном Персея. В подавлении этого восстания Риму помог Ахейский союз. Адриск был взят в плен и казнен. После этого Римский сенат упразднил все четыре македонские республики, реорганизовав их в следующем году в единую провинцию с названием Македония, в которую были включены также Эпир, греческие города на Адриатическом побережье – Аполлония и Диррахий – и острова Ионического моря.

В 148 году, в надежде на поддержку Рима, Ахейский союз начал войну со Спартой, которая к тому времени вышла из его состава. Но сложившаяся в Элладе ситуация побудила Рим, неизменно верный принципу «разделяй и властвуй», на этот раз поддержать Спарту в ее борьбе против самого сильного из политических образований Греции. И Рим не только потребовал от Ахейского союза признать независимость Спарты, но также вывести из союза и другие полисы, включенные в него после Второй Македонской войны. Возмущенные вероломством Рима, ахейцы объявили Риму войну, заручившись союзом с Коринфом. Сознавая всю тяжесть этой войны с могущественной мировой державой, ахейцы пошли на крайнее средство и мобилизовали двенадцать тысяч рабов. Но силы все равно были неравными, и в сражении на Истме в 146 году легионы консула Луция Муммия разгромили ополчение ахейцев. После этого Ахейский союз и другие мелкие союзы Эллады были распущены, а отдельные полисы поставлены под контроль наместников Македонии. Исключение было сделано лишь для Спарты и Афин. Из почтения к их славной истории эти города получили статус свободных союзников Рима.

События этой войны Рима с греческими государствами приобрели широкий резонанс во всем эллинистическом мире и отразились в Библии. Писатель Первой книги Маккавейской, резюмируя последствия как этой войны, так и предшествующих ей, представил Римскую республику как воплощение победоносного могущества и справедливости: Иуда услышал о славе Римлян, что они могущественны и сильны и благосклонно принимают всех, обращающихся к ним, и кто ни приходил к ним, со всеми заключали они дружбу. А что они могущественны и сильны, – рассказывали ему о войнах их, о мужественных подвигах, которые они показали над Галатами, как они покорили их и сделали данниками; также о том, что сделали они в стране Испанской, чтобы овладеть находящимися там серебряными и золотыми рудниками, и своим благоразумием и твердостью овладели всем краем, хотя тот край весьма далеко отстоял от них, равно о царях, которые приходили против них от конца земли, и они сокрушили их и поразили великим поражением, а прочие платят им ежегодно дань; они также сокрушили на войне и покорили себе Филиппа и Персея, царя Китийского, и других, восставших против них, и Антиоха, великого царя Азии, который вышел против них на войну со ста двадцатью слонами и с конницею, и колесницами, и весьма многочисленным войском и был разбит ими; они взяли его живого и заставили платить им великую дань, – как его, так и следующих после него царей, – дать заложников и допустить раздел, а страну Индийскую и Мидию, и Лидию, и другие из лучших областей его, взяв от него, отдали царю Евмению; и о том, как Еллины вознамерились прийти и истребить их, но это намерение сделалось им известным, и они послали против них одного военачальника и воевали против них, – и много из них пало пораженных, и взяли в плен жен их и детей их и разграбили их, и овладели их землею, и разорили крепости их, и поработили их до сего дня; и другие царства и острова, которые когда-либо восставали против них, они разорили и поработили. А с друзьями своими и с доверявшимися им они сохраняли дружбу; и овладели царствами ближними и дальними, и все, слышавшие имя их, боялись их. Если захотят кому помочь и кого воцарить, те царствуют, и кого хотят, сменяют (1Мак. 8, 1–13).

Иуда направил в Рим посольство для заключения с ним союза. Прибыв в далекую столицу, посланцы вошли в сенат и обратились к нему с такими словами: Иуда Маккавей и братья его и весь народ Иудейский послали нас к вам, чтобы заключить с вами союз и мир и чтобы вы вписали нас в число соратников и друзей ваших (1Мак. 8, 20), иными словами, иудеи просили сенат о протекторате. В результате переговоров был заключен договор, текст которого был начертан на медных досках и послан в Иерусалим: Благо да будет Римлянам и народу Иудейскому на море и на суше навеки, и меч и враг да будут далеко от них! Если же настанет война прежде у Римлян или у всех союзников их во всем владении их, то народ Иудейский должен оказать им всем сердцем помощь в войне, как потребует того время; и воюющим они не будут ни давать, ни доставлять ни хлеба, ни оружия, ни денег, ни кораблей, ибо так угодно Римлянам; они должны исполнять обязанность свою, ничего не получая. Точно так же, если прежде случится война у народа Иудейского, Римляне от души будут помогать им в войне, как потребует того время, и помогающим в войне не будут давать ни хлеба, ни оружия, ни денег, ни кораблей: так угодно Риму; они должны исполнять свои обязанности – и без обмана (1Мак. 8, 23–28). Текст этого договора воспроизводит и Иосиф Флавий, добавив, что оригинал хранится в Капитолии, а в Иерусалим была послана копия с него. Это сообщение представляется вполне достоверным, потому что именно так поступили и с текстом договора между Римом и Карфагеном.

В войне Рима с пунийцами иберийские племена и общины с большей враждебностью относились к пунийцам, которые уже несколько столетий имели в Испании свои колонии, но когда Рим образовал там две провинции, взяв туземцев под свою тяжелую руку, в их среде началось брожение, переросшее затем в восстание, вспыхнувшее в 197 году. Причем оно сразу охватило обе провинции: Ближнюю и Дальнюю. К восставшим присоединились кельтиберы и финикийские колонии, оказавшиеся под римской властью, и самая населенная среди них Малака. Римские гарнизоны в стычках с восставшими были разбиты. Наместник Ближней Испании пал от рук повстанцев; устоял лишь гарнизон в Эмпории и еще в нескольких крепостях в глубине страны. Наместник Дальней Испании претор Квинт Минуций держался, но и в его провинции некоторые из городов были захвачены иберами и действовавшими заодно с ними застрявшими там финикийцами.

В 195 году для наведения порядка в Испанию были посланы войска во главе с консулом Марком Порцием Катоном. Высадившись в Эмпории, он дал сражение основным силам мятежников

и благодаря высокому тактическому искусству римских офицеров, выучке и муштровке солдат разбил противника, значительно превосходившего римлян числом. Действуя методично, шаг за шагом, в тяжелых кровопролитных стычках с повстанцами Катон восстановил контроль над провинцией. Но когда пронесся ложный слух об отъезде консула в Рим, иберы и кельтиберы снова восстали. Для подавления нового бунта Катону понадобилось организовать ряд карательных экспедиций вглубь страны. Граждан бунтовавших общин римские власти продавали на невольничьих рынках. Затем Катон приказал всем жителям Ближней Испании сдать оружие и в пределах всей провинции снести крепостные стены. Большинство общин покорялось римлянам, когда около их укреплений появлялись карательные команды. Так Ближняя Испания была завоевана вновь, но под покровом принудительной покорности тлели искры ненависти к поработителям; и время от времени то в одном, то в другом городе, а особенно часто среди племен кельтиберов, вспыхивали мятежи, которые безжалостно подавлялись.

Привести к покорности кельтиберов сумели два наместника, последовательно правившие провинцией и одержавшие над мятежными варварами две сокрушительные победы: Квинт Фульвий Флавий – в 181 году и Тиберий Семпроний Гракх – в 178 году. При этом в распоряжении у Гракха было четыре усиленных легиона, насчитывавших вместе 45 тысяч воинов. Тиберий Гракх обнаружил себя не только талантливым полководцем, но и искусным политиком, которому удалось вызвать к себе доверие со стороны подвластного народа; он умел «применяться к нравам этой простодушной и гордой нации. Он привлекал знатных кельтиберов на службу в римской армии и этим способом приобретал себе приверженцев, он раздавал бродячему люду земли и собирал его в города... чем значительно ослабил привычку к бандитизму, он старался урегулировать отношения отдельных племен к Риму, заключая с ними справедливые и разумные договоры»⁴⁰⁷. В конце концов кельтиберы смирились с властью Рима, согласившись выплачивать дань и выставлять войска по требованию наместника. Между тем в Дальнюю Испанию через ее западную границу вторгались сохранившие свободу лузитаны. В 185 году они были разбиты войсками, сражавшимися под командованием Гая Кальпурния за пределами провинции, в самой Лузитании, часть которой после этой победы была включена в состав Дальней Испании. На некоторое время опасные набеги прекратились, хотя мелкие пограничные стычки по-прежнему нервировали римские гарнизоны. Прошло тридцать относительно мирных лет, и в 154 году лузитаны вновь вторглись в пределы Дальней Испании под предводительством своего вождя Пуника. К ним сразу присоединились их соплеменники, жившие под римской властью. Навстречу им были направлены два легиона, но римляне потерпели поражение. После победы лузитан к ним присоединились обитавшие между Тагом и Дуэром ветоны. Наместник Дальней Испании претор Луций Муммий, выступивший против лузитан, которыми предводительствовал сменивший погибшего Пуника Цезарь, был разбит, потеряв девять тысяч легионеров убитыми. И тогда против римлян восстали кельтиберы.

Опасность потерять Испанию побудила сенат направить туда армию во главе с консулом Квинтом Фульвием Нобиларом. Армия была разделена на два корпуса: один из них действовал против кельтиберского племени ареваков в Ближней Испании, а другой воевал с лузитанами в Дальней провинции. Лузитан удалось вытеснить за границы Дальней Испании, но сопротивление кельтиберов продолжалось дольше – лишь в 151 году, когда неудачливого консула Нобилара сменил Марк Клавдий Марцелл, ему удалось вначале нанести кельтиберскому племени ареваков ряд чувствительных поражений, а потом он заключил с ними под стенами их крепости Нуманции мирный договор. Ареваки согласились выплатить контрибуцию и выдать заложников, но за ними признана была их прежняя автономия. Но договор был сорван сменившим Марцелла новым консулом Луцием Лукуллом, который, желая привести кельтиберов в полную покорность и основательно их ограбить, внезапно напал на ранее дружеское римлянам племя ваккеев.

Это была сознательная провокация, реакцией на которую стало восстание многих иберийских и кельтиберийских племен. На границах Дальней Испании возобновилась война с лузитанами. С ними воевали легионы Лукулла и наместника провинции Сервия Сульпиция Гальбы. Одержав ряд побед над лузитанами, Гальба заключил договор с тремя лузитанскими племенами, пообещав переселить их в более благоприятные для жизни места. Когда же семь тысяч человек явились в лагерь Гальбы, чтобы получить от него обещанные земли, то по его приказу они были разоружены и арестованы, а затем одних варваров перебили, а других продали в рабство. Неслыханное вероломство потрясло лузитан, и они возобновили войну с римлянами. Марк Порций Катон, которому тогда исполнилось уже 85 лет, обвинил Гальбу в политическом преступлении, но богатая добыча, которую тот привез в Рим, настроила большую часть римлян в его пользу, и он остался безнаказанным.

Между тем на западной границе Дальней Испании вновь полыхала война. Своим предводителем лузитане выбрали Вириата. Это был простой пастух, который в юности отличался особым мужеством в защите стада не только от диких зверей, но и от разбойников. В свое время он предупреждал соплеменников о вероломстве Гальбы, но не оставил их, когда те пришли в лагерь наместника, однако сам он спасся тогда от смерти и продажи в рабство. Убедившись в его правоте, лузитане охотно признали его своим вождем; а он оказался исключительно талантливым полководцем. Под его командованием повстанцы в течение десяти лет успешно сопротивлялись завоевателям. Не один раз они наносили поражение римским легионам, тем более что это были не лучшие легионы Рима – те вели тяжелые бои на других фронтах: на Балканах и потом снова в Африке. А в Испанию были направлены плохо обученные легионеры, которые к тому же нещадно грабили местное население. Не стеснялись в выборе способов наживы и командированные туда военачальники, отчего число восставших множилось, несмотря на тяжелые потери, которые они несли в стычках с войсками могущественного противника. Не один из этих вельможных грабителей отдан был потом в Риме под суд по обвинению в незаконной наживе.

Перед лицом затянувшихся неудач Рим признал независимость лузитан, а Вириата царем этого народа. Но сделано это было только для получения временной передышки. Стратегическая цель – привести к повиновению всю Испанию – не изменилась. И в конце 140-х годов до Р. Х., когда на других фронтах враги Рима потерпели сокрушительные поражения, сенат направил в Испанию закаленные в долгих боях прекрасно вымуштрованные легионы. Перелому в развитии противостояния с лузитанами удачным образом способствовали вспыхнувшие в окружении Вириата разногласия, вылившиеся в соперничество и вражду. В такой обстановке римская агентура организовала заговор против царя, в результате которого он был заколот. Это произошло в 139 году. Лишенные авторитетного вождя, лузитане уже не смогли продолжать организованное сопротивление; и римская армия, разгромив их разрозненные отряды, вышла на берег океана.

Но эта победа не обозначала окончательного замирения иберийских племен. Пока шла война с лузитанами, восстание перекинулось на северо-восток Пиренейского полуострова. Там в 143 году взбунтовались ареваки, к которым присоединились другие племена иберов и кельтиберов. Главным оплотом восставших стала неприступная крепость Нуманция. Воюя с лузитанами, римляне недооценивали опасность, которую приобрело развитие событий в их собственной провинции, что позволило повстанцам сплотиться и организовать мощную оборону. Война в горах, до последней тропки знакомых туземцам и малоизвестных завоевателям, еще не освоившимися в приобретенной стране, оказалась исключительно трудной для римлян. К тому же римские военачальники и легионеры действовали по отношению к местному населению как бесцеремонные грабители, умножая число своих врагов и тем избавляя противника от забот о пополнении резервов.

В 137 году в окружение попал целый корпус под командованием Гая Гостилия Манцина, и ему грозило уничтожение. Но в переговоры с вождями повстанцев вступил сын Тиберия Гракха Семпрония, который в свое время заслужил уважение иберов своей великодушной политикой, носивший одинаковое имя с отцом. Юный политик Тиберий Гракх, состоявший при армии в должности квестора, обнаружил незаурядный дипломатический талант и, опираясь на популярность своего отца среди местного населения, договорился с предводителями восставших о безопасном выходе римского корпуса из окружения, при этом он обещал вывести его затем из Испании. Доверчивые иберы выпустили окруженные легионы, но римский сенат не утвердил достигнутого соглашения, а для спасения репутации римского имени был разыгран спектакль. Ответственность за заключение договора, в ратификации которого сенат отказал, была возложена на Манцина – Тиберия Гракха спасли его юный возраст и знатное происхождение: по матери он был внуком великого Сципиона, победителя Ганнибала. Бывшего консула решено было выдать противнику. Его привели под стены Нуманции в одной рубахе, со связанными за спиной руками, и он простоял так целый день, но осажденные не приняли его. Война возобновилась. Командование экспедиционным корпусом возложили на Марка Эмилия Лепида, но и он действовал неудачно. Нападением на мирное племя ваккеев Лепид умножил число врагов. Неудачная осада города Паллантия, за которой последовало отступление, привела к тому, что преследовавшие римлян повстанцы перебили половину легионеров. Неудачно воевали и преемники Лепида Луций Фурий Фил и Квинт Кальпурний Пизон.

Так шли дела ни шатко ни валко, пока в Испанию не был направлен лучший из полководцев своего времени Эмилиан Сципион Африканский Младший. Сципион суровыми мерами восстановил дисциплину в деморализованных войсках, очистив лагерь от разлагавшего его элемента – он изгнал из него две тысячи проституток. Солдат, утративших способность воевать, полководец заставил рыть окопы и заново обучал их воинскому искусству. Опустошив окрестности Нуманции и разгромив вакеев, поставлявших хлеб осажденным, он заставил их признать господство Рима. Затем было перерезано сообщение города с внешним миром по реке Дуэро. В начале зимы 134 года Эмилиан сосредоточил под стенами Нуманции армию в составе 60 тысяч воинов, среди которых были всадники и 12 слонов Югурты, внука нумидийского царя Массиниссы. Вокруг осажденного города римляне возвели двойную стену укреплений. Началось планомерное удушение защитников осажденной крепости и мирных горожан голодом. Оказавшись в отчаянном положении, нумантинцы подчинились требованию Сципиона о выдаче главарей повстанцев. Выдано было 400 юношей, по приказу полководца им отрубили руки. Затем только начались переговоры об условиях сдачи. Сципион настаивал на полной капитуляции. Нумантинцы не приняли этого требования, и осада продолжалась. Голодная смерть косила горожан, и нумантинцы вынуждены были возобновить переговоры. Сципион потребовал, чтобы все жители Нуманции вышли за городские ворота. Послы выпросили у полководца отсрочки в несколько дней, чтобы не желавшие лишиться свободы могли покончить с собой, и такая отсрочка была дана мужественным нумантинцам. Затем пощадившие себя обыватели вышли за городскую стену. Сципион отобрал пятьдесят самых знатных из них для своего триумфа, а остальных велел продать в рабство. Город был уничтожен, его укрепления срыты, а городская земля разделена между давно покорившимися соседними общинами. Так, в 133 году падением Нуманции война в Испании была завершена.

Вне римского контроля осталось лишь северное побережье Пиренейского полуострова, откуда нередко совершались нападения на замиренные римские провинции, которые эксплуатировались в более мягком режиме, чем другие заморские поместья римского народа. В Испании не вводилась десятина, и туда поэтому не десантировал рой алчных римских откупщиков – публиканов, высасывавших кровь из других провинций. Страна была богата зерном и скотом. Началась интенсивная романизация покоренной и усмиренной страны. Столетие спустя уже значительная часть туземного населения, в особенности горожан, а не только колонисты из Италии, пользовалась латинским языком как родным: этот язык хорошо знали граждане греческих колоний Испании, он стал также родным для колонистов из Карфагена и других финикийских городов, оставшихся в этой стране. В 123 году Квинт Цецилий Метелл захватил Балеарские острова, которые до этого были гнездами пиратов.

После победоносной Пунической войны и побед, одержанных на Балканах и в Азии, Рим стал доминирующей державой в Средиземноморье и на Ближнем Востоке. Не только государства, привязанные к нему неравноправными договорами, но и те, что сохранили суверенитет, не могли уже действовать вовсе без оглядки на Рим, либо даже без прямого или косвенного одобрения своих действий, либо, наконец, молчаливого согласия с его стороны. За римским арбитражем обращались соперничавшие в Египте братья Птолемей Филопатор и Птолемей Толстый. В случае нейтралитета Рима вражда между соперничающими государствами или политическими партиями приобретала затяжной и мучительный для населения характер. В Элладе беспрестанно происходили вооруженные стычки между полисами; в Азии внутренними распрями были поражены юридически не зависевшие от Рима Вифиния и Каппадокия; Родос соперничал с Критом за региональное преобладание.

Вмешательство Рима в ход этих конфликтов было направлено не на приемлемое для обеих сторон или хотя бы для одной из них разрешение спора, а на то, чтобы в одних случаях продиктованные римским сенатом условия мира таили в себе залог возобновления соперничества при любом последующем изменении политической конъюнктуры, а в других – чтобы его вмешательство лишь обостряло вражду. Но бывало и так, что в ответ на просьбу о посредничестве, римский сенат направлял комиссию для разрешения спора или прекращения войны; комиссия принимала предварительное решение, которое подлежало затем утверждению со стороны сената, но просившая о вмешательстве сторона не считалась с предложением арбитра, опираясь на свой юридический суверенитет. Из подобной ситуации виделись разные выходы.

Политика по отношению к зависимым, но юридически самостоятельным государствам, расположенным по периферии Римской империи, оказалась в средоточии соперничества между двумя сенатскими партиями, сложившимися после победы над Карфагеном. Во главе одной из них стоял победитель пунийцев Публий Корнелий Сципион Африканский, во главе другой – один из ветеранов этой войны, плодовитый писатель Марк Порций Катон, укрепивший свой авторитет успешным подавлением мятежных иберов и организацией эффективного управления вначале Сардинией, потом Испанией, консул 195 года.

Пять лет, с 199 по 184 год, Сципион был принцепсом – первым членом сената. Он первым из полководцев удостоился почетного звания императора. Сципион стоял за сохранение юридической самостоятельности зависимых государств. Заключением мирных договоров с Римом побежденный Карфаген и царство Селевкидов были обязаны инициативе Сципиона. По его предложению Македония сохранила свое государственное существование после поражения Филиппа V. При этом Сципион поддерживал интенсивную колонизацию Северной Италии – Лигурии и Цизальпинской Галлии, куда выводились колонии из Рима и других латинских и италийских общин, в особенности щедро там раздавалась земля ветеранам Африканской войны, сражавшимся под его командованием. Образование колоний способствовало ускоренной романизации этой страны, превращению ее в органическую часть Италии; латынь становилась языком общения не только для исконно проживавших там лигуров, но и для тех кельтов, которые не были истреблены и не вернулись в места своего прежнего обитания – за Альпы.

Катон в противоположность Сципиону стоял за образование на территории поверженного противника провинций – поместий римского народа. Свой авторитет он снискал в широких кругах римских граждан, в сенате и в демократической среде, из которой он сам происходил – он вышел из плебейского рода Порциев, фамилия которых идет, вероятно, от выращивания свиней, – неизменной ревностью о сохранении исконных римских традиций, о бережном хранении чистоты патриархальных нравов, угроза которым виделась со стороны тех римских нобилей, группировавшихся вокруг Сципиона, кто, как и их политический лидер, с энтузиазмом принимал блестящую греческую культуру, усваивал эллинские бытовые обычаи и нравы, которые Катон считал подрывающими нравственные устои римского общества, развращающими юных римлян. У него вызывала негодование сексуальная мораль, господствовавшая в кружках его противников, с ее терпимым, если не сказать больше, отношением к гомосексуальным связям. По словам Полибия, «Катон открыто поносил тех из граждан, которые вводили в Рим иноземную роскошь, триста драхм платили за бочонок сельдей из Понта, а за красивых мальчиков давали больше стоимости полевого участка»⁴⁰⁸.

Не одобрял он и такого увлечения греческим языком и греческой литературой, когда охваченные им становились людьми двуязычными и в своем кругу чаще говорили по-гречески, чем на языке своих предков, при этом сам Катон основательно овладел этим языком и стал читать греческих писателей, в особенности Фукидида и Демосфена, в преклонные лета. Одну из угроз государственной стабильности и внутреннему миру в Риме он находил в приверженности богатых нобилей к роскоши, в чем они подражали эллинистическим монархам и их царедворцам. В бытность свою цензором Катон ввел налог на роскошь, который был призван умерить пыл «золотой молодежи», раздражавшей своим наглым расточительством малоимущих граждан. При всей своей угрюмости и мрачноватой тяжеловесности в стиле римской gravitas (важности) Катон обладал острым и насмешливым умом. Плутарх составил замечательную подборку его саркастических ядовитых сентенций: «В своей речи против роскоши он заметил, что трудно существовать государству, где рыба стоит дороже быка»... Во время пребывания в Риме царя Эвмена сенат старался оказывать ему всякого рода почести; лучшие граждане один перед другим ухаживали за ним, только Катон не доверял ему и сторонился его. Ему заметили: «“Царь – прекрасный человек и любит римлян”. – “Пусть так, – отвечал Катон, – но царь – плотоядное животное... ”Насмехаясь над одним необыкновенным толстяком, он сказал: “Может ли быть полезен государству человек, у которого все тело с шеи до паха занимает одно брюхо”»⁴⁰⁹.

Сципион давал повод для ожесточенных нападок Катона своим высокомерием, может быть, и соразмерным его талантам и заслугам, но задевавшим мелочное самолюбие сенаторов, слабостью ко всякого рода почестям и отличиям. Противодействуя катоновской партии, он ловко создавал себе клиентуру среди нобилей и всадников и как искусный демагог привлекал на свою сторону сердца плебеев, в особенности пролетариев, блеском красноречия, личным обаянием, и главное, раздачей бесплатного хлеба беднякам из своих несметных средств, в законности приобретения которых Катон позволял себе публично сомневаться.

После победоносного завершения войны с Антиохом III, в которой Публий Сципион сопровождал своего брата Луция, консула 190 года, и был фактически главным стратегом, он вместе с братом был обвинен в утайке денег из военной добычи и в даровании Антиоху благоприятных условий мира, в чем обвинители усматривали последствие подкупа. Когда при рассмотрении дела в сенате от Публия затребовали отчет, он попросил брата принести книгу с отчетом. «Книга была доставлена. Тогда Публий протянул ее вперед и на глазах у всех изорвал, предложив своему противнику восстановить отчет по отрывкам, а прочих спросил, почему они так доискиваются отчета о том, каким образом и кем израсходованы три тысячи талантов, между тем не спрашивают, каким образом и через кого поступили к ним те пятнадцать тысяч талантов, которые получены ими от Антиоха, равно как и о том, каким образом они сделались обладателями Азии, Ливии, а также Иберии»⁴¹⁰. Пораженные театральным жестом любимца народа, многие из сенаторов устыдились своей подозрительности, но на Катона экстравагантные выходки политического противника не производили впечатления, и он добился судебного расследования по обвинению Сципионов в растрате казенных средств. Луций Сципион был признан виновным и присужден к уплате большого штрафа; Публий сумел оправдаться, но, как и его брат, после этого процесса устранился от участия в политической жизни и удалился из Рима в свое имение в Кампанию, где и скончался вскоре после смерти брата в 183 году, запретив перед кончиной переносить свой прах в Рим, на который он, очевидно, был в большой обиде. На политической арене Рима стала решительно доминировать партия Катона, которого, впрочем, не раз, а по свидетельству Плиния Старшего, 44 раза – так много было у него врагов – привлекали к суду, но во всех случаях его обвинители терпели поражение.

Сокрушительный удар по партии Сципиона Катон нанес в 184 году, когда вместе с Луцием Валерием Флакком исполнял цензорские обязанности. Из сената были выведены почти все сторонники Сципиона. При этом предлоги могли казаться крайне мелочными даже сочувствовавшим ему людям, но они были в духе Катона, и поэтому трудно было обвинить его в политической пристрастности таких исключений. Так, бывший претор Манилий был вычеркнут цензором из списка сенаторов за то, что у себя дома днем в присутствии дочери поцеловал жену. Катон наживал себе врагов не только свирепыми чистками сената, но и отказом в триумфах полководцам, которые одерживали победу над врагом, и все-таки продолжал доминировать на политической сцене, опираясь на поддержку по преимуществу средних слоев, в отличие от Сципиона, опорой которого в основном была сенаторская знать, римский пролетариат и ветераны.

По инициативе Катона продолжалась масштабная раздача земли из государственного фонда (ager publicus), в особенности на севере Италии, в чем он принципиально не расходился с линией его противника Сципиона. На территории между Апеннинами и Падусом и на Адриатическом побережье были основаны колонии римских граждан – Мутина, Парма, Луна, Пизавра, Потенция – и колонии латинского права – Кремона, Бононья, Плаценция, Аквилея. Учреждение колоний утоляло земельный голод малоимущих и укрепляло позиции Рима в новоприобретенных регионах.

Нужда в пополнении армии, обострившаяся в результате больших человеческих потерь, понесенных в ходе войны с Ганнибалом, побудила сенат принять предложение Катона о снижении имущественного ценза для последнего пятого класса военнообязанных граждан с одиннадцати до четырех тысяч ассов. Таким образом был значительно расширен мобилизационный контингент. Кроме того, не только свободнорожденные граждане, но и вольноотпущенники с цензом от четырех до полутора тысяч ассов стали привлекаться для службы во флоте. Более того, в случае исключительно острой потребности, в пехоту могли призываться как те граждане, кто по цензу приписывался к флоту, так и еще более бедные люди с размером имущества до 375 ассов. В связи с этим расширился состав комиций, в которые были включены лица с имущественным цензом от одиннадцати тысяч ассов, что ранее было нижним пределом для обладания правом голоса, которое по логике военной демократии было сопряжено с обязательной службой в легионе, до четырех тысяч. Кроме того, число центурий первого разряда было понижено с 80 до 70, что вместе с 18 всадническими центуриями не составляло уже половины из оставшегося неизменным общего числа центурий – 193, так что если раньше голосование при единодушии первого разряда прекращалось ввиду получения большинства голосов центурий до начала обсуждения в центуриях низших классов, то вследствие этой реформы центурии второго класса в любом случае подключались к голосованию.

В 180 году был принят внесенный Вилием законопроект, по которому на высшие магистратуры консулов и преторов впредь могли избираться лишь лица, которые уже занимали ранее должности квесторов или эдилов; кроме того, устанавливался возрастной ценз для кандидатов на должности эдилов и квесторов в 28 лет, преторов – в 40 и консулов – в 43 года. Занятию этих магистратур непременно должна была предшествовать воинская служба. Тем самым, в духе Катона, устанавливались препятствия для быстрого карьерного роста лиц состоятельных, знатных, пользующихся широкой поддержкой сколоченной ими клиентуры, а также отличающихся блестящими политическими или полководческими способностями, к которым Катон относился с осторожностью и даже с осознанным или невольным предубеждением.

Ревнитель патриархальной простоты нравов, воплощение римской серьезности (gravitas), неприязненно относившийся ко всякому нарочитому блеску, пусканию пыли в глаза, ко всякой вычурности, Катон и сам был не лишен оригинальности или оригинальничанья, на грани с чудачеством. Одна из его выходок заключалась в том, что всякое свое выступление в сенате, какая бы тема при этом ни обсуждалась, он заканчивал сентенцией на свою излюбленную тему – о грядущей участи Карфагена: Сeterum censeo Carthaginem esse йеіепйаш» («А впрочем, я считаю, что Карфаген должен быть разрушен»).

Озабоченность положением дел в Африке со временем приобрела серьезные основания в контексте имперских интересов Рима и стала разделяться широкими кругами римского политического класса, а не только партией Катона. События развивались там иначе, чем это можно было предвидеть сразу после окончания Второй Пунической войны. Благодаря искусной финансовой политике Карфаген сумел в кратчайшие сроки поправить свое экономическое положение: и численность его населения, и его казна превзошли размеры, которых они достигли в канун Второй войны с Римом. В Карфагене процветали ремесла и земледелие, успешно велась заморская торговля. Вынужденное условиями мира 201 года разоружение снимало тяжелое бремя с государственной казны и способствовало экономическому росту.

Но процветало и расположенное по соседству Нумидийское царство Массиниссы, основательно расширившееся в результате удачного перехода на сторону прежнего противника на заключительном этапе великой войны. По условиям мирного договора Карфаген лишался суверенитета, и в частности права воевать без разрешения Рима. Этим, с молчаливого согласия римского сената, и пользовался состарившийся хищник, который отнимал у Карфагена жирные куски его территории. Из Карфагена поступали жалобы в Рим, но сенат направлял в Карфаген комиссии, которые делали важные наблюдения над положением дел в государстве, вызывавшие тревогу в сенате ввиду быстрого исцеления ран низверженным противником; но меры против агрессивных действий Массиниссы не принимались. Так, более тридцати лет предметом спора был стратегически важный округ Эмпория, расположенный вблизи Малого Сирта. Наконец сенат в Риме постановил: Карфаген должен передать эту территорию Массиниссе, уплатив ему еще и штраф в пятьсот талантов за незаконное владение этой плодородной доходной землей. Карфаген подчинился, а Массинисса, заодно с Эмпорией, захватил еще и город Туску, а также окрестности Баграда.

В ответ на очередную жалобу из Рима в Африку прибыла новая делегация, на этот раз ее возглавил самый авторитетный сенатор Марк Катон, который на месте поражен был блестящим экономическим положением Карфагена, богатством его казны. Вернувшись в Рим, он высказал свои опасения в сенате, находя единственно приемлемым решением проблемы для Рима самый радикальный способ – не только ликвидацию остатков государственной независимости Карфагена, но уничтожение ненавистного города. Его поддержали многие сенаторы, особенно рьяно настаивали на разрушении Карфагена принадлежавшие к всадническому сословию торговцы, банкиры, откупщики, надеявшиеся вволю поживиться засчет конкурента. Сенат, не утвердив захвата Массиниссой Туски и окрестностей Баграда, не потребовал от него, однако, вернуть эти земли Карфагену.

Миролюбие карфагенян на этом было истощено. Пока это дело рассматривалось в сенате, в общественном мнении пунийцев вновь верх взяли патриоты и реваншисты. Во главе администрации карфагенский сенат поставил вождей патриотической партии Гасдрубала и Карталона, которые, пользуясь средствами государственной казны, стали сколачивать и вооружать армию наемников для войны с Массиниссой. Сорок сторонников мира любой ценой были изгнаны из города. А Массинисса, подыгрывая патронам, демонстрировал свое миролюбие, заявив, что подчинится любому приговору римского сената, одновременно направив в Рим своего сына Гулуссу с поручением доложить о военных приготовлениях в Карфагене. Затем он потребовал от карфагенских властей впустить в город своих друзей из числа знатных пунийцев, изгнанных из отечества. Карфаген не подчинился этому требованию; и Массинисса начал военные действия. Тем временем в Риме сенат, не приняв предложения Катона о немедленном объявлении войны, вынес на тайном заседании постановление о том, что война будет объявлена, если Карфаген отвергнет ультиматум о роспуске армии и уничтожении материалов, приготовленных для строительства флота.

В сражении между пунийской армией, действовавшей вместе с шестью тысячами всадников, перебежавших на сторону Карфагена от Массиниссы, и нумидийцами, победу одержал Массинисса. Он потребовал от Гасдрубала выдать перебежчиков и оружие, уплачивать ежегодно в течение пятидесяти лет по сто талантов и пройти разбитой армии под ярмом. Гасдрубал принял все эти условия, но нумидийцы не исполнили договора о безопасном возвращении опозоренного войска в Карфаген и, напав на разоруженных пунийцев, всех их перебили. Чтобы предотвратить войну с Римом, повод к которой был дан самовольным вступлением в военные действия против Массиниссы, карфагенский сенат приговорил Гасдрубала и Карталона к смертной казни, но Гасдрубал спасся от казни бегством. В Рим было направлено посольство просить пощады. Одновременно туда же отправилась делегация от соседнего с Карфагеном и ранее зависимого от него пунийского города Утики с полномочиями передать город в полную власть Риму. Прибывшие в Рим послы из Карфагена спросили сенаторов, какие условия они должны выполнить для предотвращения войны. Им ответили уклончиво: они сами знают об этих условиях. Послы догадывались, что речь идет об уничтожении самого города. После безрезультатных переговоров в Риме из Карфагена было направлено новое посольство с неограниченными полномочиями, но пока оно находилось в пути, сенат объявил Карфагену войну под предлогом нарушения мирного договора 201 года.

Шел 149 год до Р. Х. В сицилийскую Лилибею отплыли военные и транспортные суда с легионерами, во главе с Манием Манилием, начальствовавшим над армией, и Луцием Марцием Цензорином, командовавшим флотом. Прибывшим в Рим послам было объявлено, что для предотвращения начала военных действий Карфаген, которому будет гарантировано самоуправление, должен выдать в распоряжение консулов триста заложников – детей из самых знатных и влиятельных семей, предоставить продовольствие для снабжения армии и флота и затем выполнить все другие требования, которые им предъявят консулы. Послы подчинились. Из Карфагена в Лилибею были высланы заложники. Там представителям Карфагена было сказано, что о дальнейших требованиях они узнают после высадки армии в Африке.

Войска высадились в Утике. Послы карфагенян явились в главный штаб римлян. Там им стали предъявлять новые требования – не все сразу, а дозированно. Вначале консулы потребовали разоружения Карфагена. «Послы на это сказали, что им приходится слушаться, но они не знают, как они будут защищаться от Гасдрубала, которого они приговорили к смерти и который, собрав уже до двадцати тысяч воинов, расположился лагерем у самого Карфагена. Когда консулы сказали, что римляне позаботятся об этом, послы обещали выдать оружие. Вместе с послами были отправлены Корнелий Сципион Назика и Гней Корнелий по прозвищу Испанский, они приняли двести тысяч всякого рода оружия, бесконечное множество стрел и дротиков, до двух тысяч катапульт»⁴¹¹. После выполнения требования о разоружении карфагенским послам было предъявлено еще одно условие для предотвращения боевых действий. Как рассказывает тот же историк, Цензорин, «встав и помолчав долгое время с жестким выражением лица, наконец сказал следующее: “Уйдите для нашего спокойствия из Карфагена, поселитесь в каком хотите месте вашей страны в восьмидесяти стадиях от моря, так как этот город решено срыть до основания”. Когда он это еще говорил, они с криком стали поднимать руки к небу и призывали богов, как свидетелей совершенного над ними обмана... Они бросались на землю, бились о нее руками и головами, некоторые разрывали одежды и истязали собственное тело, как охваченные безумием. Когда же наконец у них прекратился острый приступ отчаяния, наступило долгое и полное печали молчание, и они лежали как мертвые»⁴¹².

Когда послы вернулись из римской ставки в родной город и сообщили о требовании римлян, такой же пароксизм горя и отчаяния овладел его гражданами. «И тут начались несказанные и безумные стенания... Одни стали мучить и терзать, как виновников этого коварства, тех из его старейшин, которые внесли предложение дать заложников, другие так поступали с теми, кто советовал выдать оружие, иные бросали камнями в послов как вестников бедствий, иные разбежались по городу. Тех италийцев, которые еще были среди них... они подвергли разным мучениям... они поносили богов, говоря, что они не могли охранить самих себя... Небольшая часть, которая еще не потеряла головы, стала запирать ворота и вместо катапульт сносить на стены камни»⁴¹³.

В тот же день сенат постановил защищать город. В ополчение включили всех мужчин, способных сражаться, в том числе и освобожденных с этой целью рабов. Во главе ополчения поставили перебежчика от Массиниссы и его внука Гасдрубала. Приговоренного к казни другого Гасдрубала, извинившись перед ним, просили действовать во главе своих воинов против римлян вне городских стен. Чтобы выиграть время для подготовки к обороне, у римлян было запрошено тридцать дней на раздумье, и это время им было дано. Карфагеняне использовали его для того, чтобы втайне починить существующие городские стены, выстроить дополнительные укрепления, соорудить новые метательные орудия взамен выданных врагу катапульт, выковать новое вооружение, вымуштровать ополченцев и собрать средства для вербовки наемников, так что время, отпущенное непредусмотрительными консулами, не было потрачено даром, и когда по прошествии условленных тридцати дней римские легионы подошли к стенам Карфагена, они нашли их оснащенными всем необходимым для обороны, а его жителей готовыми к отчаянной смертельной схватке.

Легионы Мания Манилия стали лагерем у городских стен, а флот под командованием Цензорина подошел к ним со стороны залива. На другой стороне залива расположились войска Гасдрубала, которые своими нападениями мешали римским солдатам заготавливать лес для сооружения осадных орудий. И все же два больших тарана было построено. С их помощью удалось пробить брешь в стене. Затем была сделана попытка прорваться сквозь эту брешь в город, но атака захлебнулась и была отбита. Много римлян пало от рук осажденных, и только выверенные действия военного трибуна Эмилиана Сципиона, прикрывшего отступавших и преследуемых противником воинов, предотвратили значительные потери в римском войске. Неудачей кончилась и попытка Манилия взять стены Карфагена приступом. В римском лагере вследствие непривычной для римлян изнурительной жары распространились болезни, которые косили солдат. Более способный из полководцев Цензорин был отозван в Рим.

Массинисса, огорченный тем, что Карфаген, который он ранее считал своей добычей, уплывает из его рук, бездействовал, а затем умер. Царь отличался при жизни несокрушимым здоровьем. «До самой смерти он принимал участие в боях и верхом на коня садился без помощи стремянного... хотя у него и рождалось и умирало много детей, никогда у него не было в живых менее десяти, и, умирая девяноста лет, он оставил после себя четырехлетнего ребенка»⁴¹⁴. В том же 149 году скончался и другой старец – Катон, так и не дождавшийся осуществления своей заветной мечты – уничтожения Карфагена, война с которым, ранее представлявшаяся легкой прогулкой, к тому же начавшаяся с поразительного дипломатического успеха – разоружения противника, затягивалась и сулила большие трудности.

В сенате стали испытывать тревогу из-за неудачного развития военных действий в Африке при новых военачальниках – консулах 148 года Луции Пизоне и Луции Манцине. И тогда сенатом было принято решение в обход закона, предусматривавшего постепенность в прохождении высших магистратур, предоставить военному трибуну Эмилиану Сципиону консулат вместо должности эдила, которой он, в соответствии с законом, искал. Причем он был назначен единственным главнокомандующим в Африке. Прибыв в Утику, он, повторив свой испанский опыт, восстановил дисциплину в войсках, изгнав из них торговцев и проституток. Затем стал методично зачищать окружавшую Карфаген территорию, уничтожая действовавшие в тылу у римлян карфагенские отряды. Когда с ними было покончено, полководец сконцентрировал всю армию у стен Карфагена, воздвиг вокруг них мощные укрепления, отрезав снабжение города извне по суше. Затем у входа в карфагенскую гавань была воздвигнута плотина, и Карфаген утратил морскую связь с внешним миром. Горожане стали страдать от нехватки продовольствия: начались болезни, люди умирали от голода.

И только вконец изнурив пунийцев блокадой, весной 146 года Сципион приказал начать штурм. Бои на крепостных стенах, на городских улицах и площадях продолжались шесть дней. Жители города защищались с отчаянием обреченных. Каждый дом приходилось брать с боем и потерями. Особенно тяжелую цену пришлось заплатить за взятие городской цитадели – Бирсы. В огромном числе гибли мирные жители Карфагена. Аппиан Александрийский так описывал ужасы страшной бойни на подступах к цитадели: Сципион «поджег все три узкие улицы, ведшие к Бирсе, а другим приказал, как только сгорит какая-либо часть, очищать там путь, чтобы удобнее могло проходить постоянно сменяемое войско... Огонь... перекидывался с дома на дом, а воины не понемногу разбирали дома, но, навалившись всей силой, валили их целиком... Вместе с камнями падали на середину улицы вперемешку и мертвые и живые, большей частью старики, дети и женщины, которые укрывались в потайных местах домов... Воины, расчищавшие улицы от камней, топорами, секирами и крючьями, убирали упавшее и освобождали дорогу для проходящих войск, одни из них топорами и секирами, другие остриями крючьев перебрасывали и мертвых и еще живых в ямы, таща их, как бревна и камни, или переворачивая их железными орудиями: человеческое тело было мусором, наполнившим рвы»⁴¹⁵.

Наконец укрывшиеся в Бирсе карфагеняне стали просить о пощаде. Им обещали лишь жизнь. «Перед победителем предстали тридцать тысяч мужчин и двадцать пять тысяч женщин, это не составляло и десятой доли прежнего населения города»⁴¹⁶. Девятьсот римских перебежчиков и Гасдрубал с женой и детьми укрылись в храме. Затем они сами подожгли храм, но Гасдрубал выбежал из горящего храма и на коленях просил Сципиона сохранить ему жизнь. Его пощадили. Увидев мужа у ног победителя с крыши горящего храма, жена сказала с укоризной: «О трусливейший из людей! Меня и моих детей похоронит этот огонь, ты же, какой триумф украсишь ты, вождь великого Карфагена?.. Произнеся такие оскорбительные слова, она – как пишет Аппиан, – зарезала детей, бросила их в огонь и сама бросилась туда же»⁴¹⁷.

Большую часть жителей города победители продали в рабство. Гасдрубал, как государственный пленник, был отправлен в Италию, где к нему относились сносно. Имущество государства и частных лиц, за исключением драгоценных металлов и храмовых сокровищ, пожертвованных римским храмам, было отдано на разграбление солдатам. Некоторые из храмовых сокровищ, вывезенные в свое время как добыча из сицилийских храмов, были им возвращены. Гражданам Акраганта вернули конфискованного у них медного быка тирана Фаларида. Затем по строжайшему приказу сената, выполнившего завет Катона, Сципион сравнял с землей Карфаген и ближайшие к нему пунийские города, сохранившие ему верность до конца. Кроме того, сенат велел символически пройтись плугом по территории Карфагена, предав место это проклятию, чтобы прекратилось даже юридическое существование враждебного города. Развалины Карфагена пылали семнадцать дней.

Государственная территория Карфагена получила статус римской провинции с названием «Африка», большая часть земельных владений самого Карфагена и других разрушенных городов была включена в состав ager publicus и раздавалась в аренду. Уцелевших местных жителей обложили налогами в пользу Рима. Но включенные в состав провинции города Утика, Гадрумет, Тапс, Ахулла, Узалис, Малый Лептис и Тевдалис, вовремя переметнувшиеся на сторону Рима, получили городское самоуправление и, равно как и их граждане, сохранили собственность на свои земли. Управление провинцией осуществлялось наместником с резиденцией в Утике. Со стороны суши провинция была окружена союзным царством законнорожденных сыновей Массиниссы Миципсы, Голосса и Мастанабы, которое должно было прикрывать ее от набегов кочевых берберов. Из Рима в новую провинцию стекались торговцы, ростовщики, публиканы, чтобы всласть эксплуатировать ее.

Добив Карфаген, сокрушив Македонию и подчинив Элладу, обзаведясь послушными союзниками в Азии, покорив и усмирив Испанию, Рим стал беспримерно могущественной мировой империей. Его власть распространялась теперь на земли трех частей света.

При этом численностью своего населения, приблизившейся в середине II столетия до Р. Х. к сорока миллионам, империя пятикратно превосходила ее политическое и этническое ядро – Италию; а поскольку имперская власть безраздельно принадлежала «римскому народу» – populus romanus, а не федерации латинских и италийских общин, то значит, она находилась в руках политического образования, население которого составляло менее одной пятидесятой части от всего населения этой империи. Впрочем, в эти статистические соотношения необходимо внести коррективы: политическими правами в Риме обладали лишь его граждане, а не перегрины и тем более не рабы. Взрослые мужчины составляли не больше четверти горожан, но многие из полноправных римских граждан временно или постоянно находились вне Рима и поэтому не принимали прямого участия в принятии политических решений, и если таковые выносились не в сенате, а народным собранием, комициями, то участвовали в этом лишь присутствующие члены этих комиций: римскому политическому праву и политической мысли была чужда идея представительства.

Государственную территорию Рима составляла также лишь часть всей имперской территории, что, строго говоря, не позволяет саму эту империю квалифицировать как государство. Государством в греко-римском мире оставался полис, или община – societas. В случае с Римом территория такого полиса не ограничивалась самим городом urbs и его окрестностями, но представляла собой густую сеть колоний по всей Италии, или муниципий, а также общин неполноправных граждан Рима, основанных на латинском или церитском праве. Большая часть территории принадлежала общинам, союзным Риму, лишенным полного суверенитета, но не включенным юридически в состав Римского государства. К Риму относилась более редкая сеть латинских и римских колоний в заморских провинциях, где также присутствовали союзные общины, юридически самостоятельные, но связанные с Римом неравноправными договорами. Так, в провинциях, число которых после уничтожения Карфагенского государства было доведено до шести, Рим до известной степени воспроизводил политическую систему, существовавшую в Италии, однако государственный статус самоуправляемых союзных общин в провинциях был более зыбким, чем статус италийских общин или греческих полисов в Италии.

В связи с этим империй консулов вне Рима в Италии действовал применительно к войскам, к населению зоны боевых действий, к населению завоеванных территорий до их правильной политической и юридической организации, в то время как провинциальные наместники – проконсулы и пропреторы – обладали в своих провинциях империем на постоянной основе; он не приостанавливался и в мирное время, что, собственно, и позволяет политическое образование во главе с Римом называть империей. Присутствие принципиально не ограниченной снизу имперской власти наместников делало призрачной саму автономию союзных общин, в том числе и тех греческих полисов, которым Рим даровал свободу от македонского господства, но при этом вполне муниципальной. Как и в Италии, ни одна из союзных общин, не имела права заключать союзные договоры с кем бы то ни было, хотя бы и в пределах Римской империи, кроме как с Римом.

Население провинций подвергалось эксплуатации, но по разным причинам, главным образом политическим, она была не одинаково обременительной; и в Испании, удержание которой под властью Рима обошлось дорогой ценой, она носила самый минимальный размер – дело ограничивалось содержанием расквартированных там легионов и администрации наместников за местный счет, что и способствовало ускоренной романизации этой страны.

И все же покоренные народы не только проиграли от утраты суверенитета или от смены прежних властителей новыми господами. У этой медали был не только реверс, но и аверс. В пределах империи воцарился мир и полицейский порядок, который представляет собой немалую ценность для обывателей, исстрадавшихся от нескончаемых войн карликовых полисов и хищных эллинистических автократов Балкан и Ближнего Востока, от межплеменных стычек в Испании, от пиратства на море, на островах и в прибрежных землях, от разбоев на суше. Жители провинций получили возможность совершать далекие путешествия по благоустроенным дорогам, связавшим весь средиземноморский мир, как ранее они связали в единое целое Италию; и многочисленные купцы, в особенности греческие, финикийские и иудейские, воспользовались этой возможностью. Одна из главных дорог империи соединила запад и восток Балканского полуострова; она начиналась на Адриатическом берегу у Аполлонии и Эпидамна и вела через Иллирик в Македонию до Фессалоник и потом в Южную Фракию до Византия. Она называлась Эгнатиевой – по городу Гнатий в Апулии, до которого доходила Аппиева дорога: оттуда плыли через Адриатику до Аполлонии, где, собственно, и начиналась сама эта дорога.

В состав империи вошли как культурно развитые народы, опережавшие римлян и италиков или, по меньшей мере, не уступавшие им по уровню развития цивилизации, так и те, которые еще только начали переступать черту, которая отделяет развитые цивилизации от примитивных «археологических» культур, вроде иберийских, кельтиберийских, иллирийских или берберских племен. Теперь они были вынуждены обстоятельствами своей зависимой жизни ускоренно цивилизоваться, нередко ценой утраты своего культурного своеобразия и даже своего этнического лица, причем в империи происходила не только романизация западных народов; эллинизация Северных Балкан и Малой Азии ускорилась после их включения в состав империи с ее вездесущим чиновничьим аппаратом, который с подвластным народом мог общаться не строго на латинском, но также и на греческом языке, однако не на языках варваров, так что варварам приходилось усваивать чуждую им эллинскую речь.

После завоевания Балкан процесс культурной эллинизации самих римлян, начавшийся раньше, под влиянием греческих колоний в Италии, получил несколько новых стимулов. Одним из них явилось наводнение Рима после победоносных войн на Востоке образованными рабами из Эллады, которых их владельцы, чуждые свойственной эллинам фанаберии, считали не говорящими орудиями, но полноценными людьми, на которых по воле фортуны обрушилось несчастье, а от него никто не застрахован, даже и самые знатные из сенаторов также могли оказаться в плену и утратить свободу. Многие римляне, не слушаясь наставлений Катона, вверяли этим рабам собственных детей для обучения их греческому языку и наукам, а часто и сами становились их учениками.

Но лишь немногие из рабов могли устроиться в Риме так сносно, как образованные или даже не особенно образованные, но изобретательные греки, порой, представлявшие собой нечто вроде гувернеров в барских домах России XVIII века, которые у себя на родине, во Франции или Германии, были парикмахерами или кучерами. Впрочем, свободное знание греческого языка, как в свое время в России французского и даже немецкого, уже само по себе в определенных кругах, ненавистных Катону и его последователям, считалось образованием. Участь большинства невольников была печальной. Главным образом они использовались как рабочая сила, причем не столько в домашнем услужении, как это было в более раннюю эпоху так называемого патриархального рабства, сколько в мастерских, в рудниках, на латифундиях состоятельных землевладельцев, часто в качестве пастухов.

Рост рабовладения был, однако, не только средством укрепления благосостояния римских граждан и перегринов, которые также могли владеть рабами, более того, сами рабы могли быть заодно и рабовладельцами; высокая доля рабов в населении империи представляла собой политическую проблему, до известной степени она угрожала основным устоям римского общества и государства, потому что, с одной стороны, была чревата восстаниями невольников, а с другой – рост числа рабов уже сам по себе уменьшал долю свободных граждан, долю крестьян и ремесленников, обладавших полнотой гражданских прав и составлявших стержень римского общества, тем более что в результате военных потрясений, военных бедствий и побед одни граждане колоссально обогащались, а другие нищали.

В Риме середины II века существенно выросло число пауперизированных граждан – пролетариев, из которых одни не могли найти заработок, а другие уже и не хотели его искать, полагаясь на государственную благотворительность. Эти пролетарии могли чаще, чем крестьяне и ремесленники, занятые трудом, присутствовать в комициях, на которых иногда, в критические моменты, принимались важные государственные решения. Полагаться на благоразумие крикливых и порой ко всему готовых бездельников особых оснований не было. В результате подобного развития событий Рим, завоевавший полмира, оказался на пороге опасных перемен, угрожавших катастрофой всего здания его государственности.

В 133 году до Р. Х. народным трибуном был избран Тиберий Семпроний Гракх, которому тогда исполнилось 29 лет, но который уже в юном возрасте обнаружил незаурядный дипломатический талант в переговорах с иберами, когда ему удалось вызволить из окружения целую армию. Его отец Тиберий Семпроний Старший занимал самые высокие магистратуры – консула и цензора – и принадлежал к числу приверженцев Марка Порция Катона, что, однако, не мешало ему с большим уважением относиться к его главному политическому противнику Публию Сципиону Африканскому и жениться на его дочери Корнелии, так что Тиберий Младший был внуком Сципиона; в свою очередь сам он взял в жены дочь выходца из старинного патрицианского рода Аппия Клавдия, а его сестра была замужем за разрушителем Карфагена Эмилианом Сципионом.

Семейная традиция побуждала энергичного и идеалистически настроенного юношу, который в кругу Сципионов получил превосходное отечественное и греческое образование, чувствовать особую личную ответственность за благополучие Рима, а главную угрозу его дальнейшей экспансии и процветанию он видел в истощении мобилизационного ресурса республики, явившемся следствием обезземеливания свободного крестьянства как из числа римских граждан, так и из бесправных италиков. Поэтому он предложил законопроект, по которому государство должно было отнять незаконно занятые земли из общественного фонда, превосходившие размером 500 югеров, – при этом землевладелец мог сохранить за собой дополнительно по 250 югеров на каждого сына, с тем, однако, чтобы семейное владение не превышало одной тысячи югеров. Конфискованную землю Тиберий Гракх предлагал раздать малоимущим римским гражданам и италикам, разделив ее на наделы по 30 югеров каждый. Эта земля должна была передаваться не в собственность, чтобы лишить крестьян соблазна продать ее и вернуться в прежнее безземельное состояние, а в наследственную аренду с низкой арендной платой и обязательством обрабатывать ее. По меткому замечанию Аппиана Александрийского, «цель Гракха заключалась не в том, чтобы создать благополучие бедных, но в том, чтобы в лице их получить для государства боеспособную силу»⁴¹⁸.

По существу дела, это было повторением старого закона Лициния – Секстия, игнорирование которого давно укоренилось в среде крупных землевладельцев. Подобный закон о наделении землей италиков, разоренных Пуническими войнами и массовым импортом рабов, бесплатный труд которых успешно конкурировал с мелким крестьянским производством, – землей, которую надлежало отобрать у незаконно захвативших ее нобилей, был выдвинут консулом 140 года Гаем Лелием, старшим другом и единомышленником Эмилиана Сципиона, но, натолкнувшись на солидарное сопротивление сенаторов, Лелий устрашился противостояния и снял свой законопроект, в благодарность за что получил от сенаторов прозвище «Благоразумного» – «Prudentus».

Юный Тиберий подобным благоразумием не обладал и действовал решительно. По словам Аппиана, который охарактеризовал Тиберия как человека «очень честолюбивого» и «превосходного оратора», предлагая законопроект, «он говорил об италийском племени, о его чрезвычайной доблести, о его родственных отношениях к римлянам, о том, как это племя мало-помалу очутилось в бедственном положении, уменьшилось количеством и теперь не имеет никакой надежды поправить свое положение. С негодованием говорил Гракх о массе рабов, не пригодных для военной службы, всегда неверной по отношению к своим соседям. Он напомнил о том, как незадолго до того в Сицилии господа пострадали от рабов, сильно увеличившихся в своем числе из-за нужды в рабских руках для земледельческих работ, как трудно и долго римлянам пришлось бороться с этими рабами»⁴¹⁹.

Богатые землевладельцы, на чьи владения посягнул Тиберий, возражая против законопроекта, ссылались на то, что они уже вложили средства в свои участки, что на этих землях погребены их отцы. Бедняки настаивали на принятии предложенного закона. Прямо перед голосованием в народном собрании Гракх произнес речь: «Разве гражданин такой же человек, что и раб? Разве воин не более полезен, чем человек не сражающийся?.. Римляне, – говорил он, – завоевали большую часть земли... В настоящее время перед ними встает решающий вопрос: приобретут ли они остальную землю благодаря увеличению числа боеспособных людей, или же и то, чем они владеют, враги отнимут у них вследствие их слабости и зависти»⁴²⁰. Резюмируя и комментируя эту речь Гракха, историк Макс Поло, живший в первой половине ХХ века, писал, что для завоевания мира нужны «солдаты, солдаты и солдаты. Следовательно: нужно всем предоставить возможность носить оружие с равной честью. но если мы на всех распространим обязанности, то мы должны всем предоставить и права. Если мы хотим, чтобы народ защищал честь Рима, нужно, чтобы он его полюбил. Каким образом? Призовем его к демократическому участию в жизни национальной общины. Как бы мы ныне... назвали подобную фразеологию? Национальным социализмом, или национал-социализмом»⁴²¹.

Участников народного собрания речь Гракха убеждала в полной мере: бедным она давала надежду, для патриотов в ней содержались неотразимые аргументы. Результаты плебисцита были предрешены, но крупные землевладельцы, по материальным интересам которых законопроект больно бил, прибегли к средству, которое традиционно использовалось против неудобных предложений народных трибунов. Они убедили коллегу Гракха Марка Октавия наложить вето на законопроект своего товарища, и он был снят с голосования на трибутных собраниях. Контратакуя своих противников, Гракх наложил интердикт на функционирование государственных учреждений, в том числе и судов, и опечатал казну.

Некоторое время спустя Тиберий повторно предложил свой закон, и он снова был опротестован Октавием. Законопроект было предложено обсудить в сенате. Тиберий согласился, но ему не удалось убедить сенаторов, против материальных интересов которых и была направлена предлагаемая реформа. В курии, «в небольшом кругу, богачи стали издеваться над ним. Тогда Гракх снова побежал на форум, где и заявил, что в следующее народное собрание он предложит на голосование и свой законопроект, и вопрос о полномочиях Октавия: должен ли трибун, действующий не в интересах народа, продолжать оставаться в своей должности. Так Тиберий и поступил»⁴²².

Большинство на трибутном собрании составляли крестьяне, которые были привлечены из дальних мест слухами о предложенной Гракхом бесплатной раздаче земли, и они единодушно проголосовали за лишение Октавия полномочий народного трибуна, противящегося принятию столь желанного закона. Низложение трибуна через подобную процедуру представляло собой беспрецедентный акт. Право вето как раз и было предоставлено трибунам не только для отмены актов исполнительной власти, но и для того, чтобы парализовать инициативу одного из трибунов ввиду ее сомнительности. Это входило в самую основу конституционного строя Римской республики, который был поколеблен демагогическим обращением Тиберия Гракха к собранию. Добившись победы над оппонентом столь радикальным образом, он вступил на скользкий путь революции. Закон был принят, и тут же была составлена коллегия по конфискации и раздаче земли.

В эту аграрную комиссию вошел сам Тиберий Гракх и ближайшие к нему люди, которые одни пользовались доверием плебса: его брат, двадцатилетний Гай, и тесть Аппий Клавдий. В сенате это обстоятельство вызвало особое раздражение, и к унижению членов комиссии он выделил им суточные из казны в размере двадцати ассов, которые для этих весьма состоятельных людей представляли собой исчезающе малую сумму. Сенатор Квинт Помпей заявил тогда, что в тот самый день, когда Тиберий Гракх сложит с себя полномочия трибуна, он возбудит против него уголовное преследование – это предупреждение не напугало закусившего удила реформатора, или уже революционера, но дошло до его слуха и имело роковые последствия. С этих пор он появлялся на форуме в сопровождении народной толпы, которая охраняла его от возможных покушений. Подобное обстоятельство позволило его противникам распространять слухи о том, что Гракх стремится к установлению тирании или прямо царской власти.

Начался черный передел, который, как и следовало опасаться, происходил в обстановке большой неразберихи, сопровождался многочисленными судебными исками, многих ожесточил, причем не только крупных землевладельцев. Сельские общины римских граждан и италиков были возбуждены взаимными подозрениями и опасениями оказаться обделенными. К тому же началось лето, и крестьяне уже не могли приходить в Рим для участия в народных собраниях, а среди городского плебса отношение к реформе Гракха было более прохладным. Не уловив вовремя начавшегося изменения в соотношении сил, Тиберий продолжал бороться с сенатом в стремлении лишить его прежних властных полномочий.

Для очередного раунда в состязании подвернулся удобный случай. Умер верный союзник Рима Пергамский царь Аттал III, который, не имея законных детей, завещал свое царство Риму – территория царства составила седьмую провинцию Римской империи – Азию. И вот, вопреки сложившейся традиции, когда участь присоединяемых земель решалась сенатом, Тиберий в обход этого учреждения, которое фактически исполняло функции правительства, предложил народному собранию самому распорядиться новой провинцией, то есть поручить аграрной комиссии распределить средства пергамской казны между крестьянами, которые наделялись землей, чтобы они употребили их на обзаведение, на приобретение сельскохозяйственного инвентаря. Закон был принят, но враги Гракха пустили слух, что его интерес к наследию Аттала питался тем, что среди доставленных в Рим сокровищ были будто бы пурпурное одеяние и царская диадема, которые Тиберий уже примерил на себе.

Между тем подошел срок переизбрания народных трибунов на следующий 132 год. Закон исключал повторный срок для трибунов, но у Гракха были основания опасаться как за успешное осуществление реформы после него, так и за собственную участь, неприкосновенность которой будет снята, когда он станет частным лицом. Выход виделся один – в новом попрании закона и продлении полномочий. В канун избрания Гракх предложил ряд новых законопроектов: о расширении прав народных трибунов при наложении вето, об отмене исключительного права сенаторов на исполнение обязанностей присяжных судей, в число которых предлагалось допустить, кроме сенаторов, также всадников, о сокращении срока воинской службы для римских граждан, о предоставлении народу права апеллировать к народному собранию на приговоры трибуналов и даже о даровании прав римского гражданства италикам.

Когда народ собрался на выборы, толпа его сторонников поредела. Значительное большинство избирателей составляли уже горожане, которые, в отличие от крестьян, поглощенных летней страдой, в меньшей мере были заинтересованы исходом голосования. Но Гракх все-таки был выдвинут своими сторонниками на должность трибуна на второй срок. Первые две трибы проголосовали за него, но его противниками был выдвинут неотразимый с юридической точки зрения довод – избрание трибуном подряд на два срока противоречит конституции. При этом, естественно, напомнили об уже ранее состоявшемся попрании конституции, заключавшемся в лишении Октавия трибунской должности по причине наложения им вето на законопроект, на что он имел юридически бесспорное право. Дебаты приобрели жаркий характер. Не уверенный в конечном исходе голосования, Тиберий предложил отложить его на следующий день.

Затем, стремясь, вероятно, мобилизовать всех своих потенциальных сторонников, Тиберий «надел траурную одежду, ходил остальную часть дня по Форуму со своим сыном, останавливался с ним около отдельных лиц, поручал его их попечению, так как самому ему суждено очень скоро погибнуть от своих недругов»⁴²³. Встревоженная городская беднота окружила своего кумира и уже не оставляла его в одиночестве, проводив его до самого дома. На следующий день выборы возобновились. И снова трибы голосовали за Тиберия, но другие трибуны опротестовали результаты голосования, объявив само голосование за Гракха, обязанного сложить с себя полномочия, незаконным. Тогда «выведенный из себя... Гракх дал условленный пароль. Внезапно поднялся крик среди его приверженцев, и с этого момента пошла рукопашная... Поднялось такое смятение, нанесено было столько ран, что даже трибуны в страхе оставили свои места, а жрецы заперли храмы. В свою очередь, многие бросились в беспорядке искать спасение в бегстве»⁴²⁴. Приверженцы Гракха обнаружили малодушие, которое грозило их вождю гибелью.

Сенат собрался на заседание на Капитолии в храме богини Верности. Сенаторы потребовали от консула Публия Муция Сцеволы, чтобы он приказал немедленно убить государственного преступника. Сцевола отказался выполнить это требование. Тогда верховный понтифик Корнелий Сципион Назика во главе толпы сенаторов двинулся на Капитолий и направился в храм Юпитера. В храме находились уже приверженцы Гракха, но при виде понтифика они расступились и пропустили его и следовавших за ним сенаторов в храм, и сенаторы «стали вырывать из рук приверженцев Гракха куски дерева, скамейки и другие предметы, которыми они запаслись, собираясь идти в народное собрание, били ими приверженцев Гракха, преследовали их и сталкивали с обрывов Капитолия вниз. Во время этого смятения погибли многие из приверженцев Гракха. Сам он, оттесненный к храму, был убит около дверей его, у статуи царей»⁴²⁵. Вместе с Гракхом было перебито триста его сторонников. Гай Гракх Тиберий тщетно просил сенат выдать ему останки брата для погребения. Трупы всех убитых по приказу сената ночью были брошены в Тибр. Так закончился первый акт революции, поднятой юным идеалистом и честолюбцем, который действовал в интересах укрепления могущества Рима, но при этом не испытывал пиетета перед его конституцией, перед основами того правопорядка, на котором держалась республика. Варварским образом сенаторы отбили покушение на нее со стороны идеалиста и демагога и возглавленного им демоса. Республика одержала победу над демократией.

Специально созданная сенатская комиссия под председательством консула Публия Попилия выносила смертные приговоры оставшимся в живых активным сторонникам Тиберия по обвинению в покушении на республику. «Сенаторы умеренной партии действовали в этом случае заодно со своими коллегами. Гай Лелий участвовал в следствии над приверженцами Гракха. Публий Сцевола, пытавшийся предотвратить убийство, позднее оправдывал его в сенате. Когда от Сципиона Эмилиана после возвращения его из Испании... потребовали публичного заявления, одобряет ли он убийство своего зятя или нет, он дал, по меньшей мере, двусмысленный ответ, что, поскольку Тиберий замышлял сделаться царем, убийство его было законно»⁴²⁶, это, конечно, обозначало неодобрение убийства в случае неосновательности подозрения, для которого в действительности сам убитый никаких серьезных оснований не дал.

Умеренные члены сената, в том числе цензор 131 года Квинт Метелл, Публий Сцевола и Сципион Эмилиан, представлявшие ту часть нобилей, которые по патриотическим соображениям сочувствовали реформе, не одобряя избранных Гракхом методов политической борьбы, настояли в сенате на продолжении работы аграрной комиссии. Вместо убитого Тиберия в нее был включен тесть его брата Публий Красс Муциан. Затем после гибели Красса и смерти Аппиана в 130 году в комиссию были введены Марк Фульвий Флакк и Гай Папирий Карбон. Комиссия действовала энергично, наделяя по всей Италии крестьян землей из общественного фонда, пополненного конфискацией ее незаконно оккупированных участков. О широком одобрении результатов деятельности комиссии говорит и избрание консулом на 125 год Фульвия Флакка. Но самым выразительным свидетелем успеха комиссии являются цензовые списки. В 131 году насчитывалось 319 тысяч римских граждан, способных носить оружие, ранее число таковых неизменно снижалось из года в год, а вот в 125 году оно выросло до 395 тысяч. Пополнение в 76 тысяч человек составили граждане, получившие дополнительные наделы, которые позволили им быть включенными в имущественный ценз, так что за этой статистикой стоит не столько демографический рост, сколько улучшение благосостояния римских граждан.

Что же касается италиков и латинов, то, хотя изначально инициатива Тиберия Гракха была нацелена на облегчение их положения, на то, чтобы и лица, не имевшие римского гражданства либо обладавшие им с ограничениями, sine suffragio (без права голоса), могли беспрепятственно нести воинскую службу вместе с римскими легионами, но на определенном этапе деятельность комиссии оказалась направленной против их интересов. Дело в том, что комиссия принялась за конфискацию земель, юридически входивших в ager publicus Рима, но в свое время отданных в пользование латинским или италийским общинам. Из общин пошли жалобы в сенат, в которых речь шла уже о нарушении договоров, заключенных Римом с союзниками, юридически сохранившими государственный статус. В результате возникала опасность для самого существования Италийской федерации во главе с Римом.

По просьбе, которая шла от латинов, в дело вмешался Сципион Эмилиан. По его настоянию в 129 году народное собрание лишило аграрную комиссию судебной власти, передав решение споров, связанных с переделом земли, цензорам и консулам. Фактически это повлекло за собой приостановку дальнейшей раздачи земли. Сторонники реформ обвиняли Сципиона в том, что он предал дело Тиберия и перешел на сторону его противников. Затем Сципион объявил, что выступит вскоре с докладом о положении латинов, – на следующее утро он был обнаружен мертвым в своей постели. Обстоятельства его смерти не были выяснены: ни последователи Тиберия Гракха, ни его политические противники из числа сенаторов не были заинтересованы в проведении расследования.

Влияние комиссии вновь возросло. По инициативе Гая Папирия Карбона был принят закон о тайной подаче голосов в народном собрании, что позволяло гражданам голосовать без оглядки на возможные личные последствия, тем более что память о расправе над Тиберием Гракхом и его сторонниками была еще свежа. Карбон сумел также провести еще один закон, допускавший избрание трибунов на повторный срок – попытка добиться принятия такого закона стоила Гракху жизни. Консул 125 года Фульвий Флакк предложил облегчить порядок предоставления римского гражданства латинам и наделить италиков правом на апелляцию к народному собранию Рима в случае вынесения им приговора по уголовным делам. Этот законопроект был отклонен. Против него выступило не только большинство сенаторов, но и народное собрание – римский плебс не собирался делиться своими привилегиями с чужаками. Потерпевший неудачу при голосовании в народном собрании, консул Флакк удалился из Рима.

Он взял на себя главное командование над легионами, которые действовали за Альпами. Поводом для этой войны послужила жалоба союзной греческой колонии Массилии, подвергшейся нападению галлов. Войска Флакка разгромили галлов и покорили племена трансальпинских лигуров. После этой победоносной войны, в 123 году, была основана первая римская колония за Альпами – Аква Секстиева, получившая такое название в связи с находившимися близ нее источниками минеральной воды и по имени своего основателя проконсула Гая Секстия.

Между тем провал законопроекта Фульвия Флакка вызвал острое недовольство в италийских общинах, обернувшееся восстанием Фрегелл, расположенных на границе Лация и Кампании – это был один из самых больших городов Италии. Но Рим оперативно справился с ситуацией. Вследствие предательства одного из граждан Фрегелл Квинта Нумитора Пулла претор Луций Опимий овладел восставшим городом. В наказание за бунт Фрегеллы были лишены городского статуса – укрепленные стены города были срыты. В 124 году на части территории прежней городской общины основали римскую колонию Фабратерию, остальную часть поделили между соседними общинами. Сенат возбудил процессы против активных участников восстания во Фрегеллах, а также против тех римлян из числа последователей Тиберия Гракха, кого обвиняли в подстрекательстве фрегелланцев и в государственной измене. Когда Гай Гракх, который находился на Сардинии в должности квестора, вернулся в Рим, против него также было выдвинуто обвинение в подстрекательстве к восстанию. Но Гай ответил на этот выпад против него контрударом и выдвинул себя кандидатом в народные трибуны. Многочисленное собрание выбрало его трибуном на 123 год.

В ту пору ему исполнилось тридцать лет. Он был так же хорошо образован и храбр, как и его старший брат, но был энергичней, решительней, изобретательней и гибче Тиберия. Жизнь закалила его характер и волю, научила его мудрой сдержанности и умению скрывать и свои замыслы, и свои чувства. В течение долгих лет, прошедших после убийства брата, он, занимая высокие должности, вынужден был соприкасаться в своей деятельности с прямыми и косвенными виновниками его смерти и не выказывал истинного отношения к ним, в то время как в душе затаил мстительные чувства, которые находили дополнительное оправдание в том, что противников реформ он искренне считал врагами отечества. А о том, что он собирался мстить, недвусмысленно свидетельствует обращенное к нему письмо его благоразумной матери: «Я тоже полагаю, что нет ничего более прекрасного и достойного, как отомстить врагу, если только это можно сделать, не подвергая отечество гибели. Но если это невозможно, то пусть наши враги существуют и живут по-прежнему, это в тысячу раз лучше, чем погубить отечество»⁴²⁷. Дочь Сципиона Африканского, она близко к сердцу принимала государственные дела и в своих политических взглядах, похоже, расходилась с сыновьями. Узнав о намерении младшего сына возобновить борьбу с сенатом, она писала ему: «Неужели в нашем семействе не будет конца безрассудствам? Где же будет предел этому? Разве мы недостаточно опозорили себя, вызвав в государстве смуту и расстройство?»⁴²⁸

Став трибуном, Гай Гракх возобновил деятельность аграрной комиссии, которая продолжила раздачу земли безземельным и малоземельным крестьянам. С целью увеличения числа цензовых граждан он предложил организовать две новые колонии на юге Италии – в Таренте и в Капуе, а также за ее пределами – в Африке, куда им было направлено шесть тысяч колонистов: римских граждан и италиков; и на месте разрушенного Карфагена был устроен римский город Юнония. Но из горького опыта Гай знал, что поддержки сельской бедноты, которая ему была гарантирована, еще недостаточно для успешного завершения задуманных преобразований. Поэтому он, с одной стороны, стремился к расширению социальной базы реформ, а с другой – продуманно осуществлял комплексное и радикальное преобразование государственного строя Рима, находя одну только аграрную реформу паллиативом, в то время как, по его представлениям, требовалось радикальное изменение. Для того чтобы народный трибун, должность которого Гай собирался сделать центральной в управлении империей, мог всегда, а не только в зимнее время, когда крестьяне стекались в Рим, как это было во времена Тиберия, в самой столице опереться на массовую поддержку, Гай провел закон о продаже по крайне низким ценам зерна из государственных складов неимущим гражданам, что сразу привлекло на его сторону многочисленный и ленивый римский пролетариат, который не пожелал воспользоваться раздачей земли, поскольку сельский труд был ему отвратителен.

Укрепив свою популярность, Гай был избран трибуном повторно, на 123 год, и с неослабевающей энергией продолжил реформы. Он «стал проводить по Италии большие дороги, привлек на свою сторону массы подрядчиков и ремесленников, готовых выполнять все его приказания»⁴²⁹. В то же время он понимал, что опоры на одни только социальные низы и даже на средний класс, который представляли собой подрядчики, недостаточно для успеха. Поэтому он принял меры к тому, чтобы расколоть высшие слои римского общества, чтобы противопоставить сенатской аристократии сословие всадников и привлечь это сословие на свою сторону.

Изначально сословие всадников составляли граждане, владевшие имуществом, превосходящим четыреста тысяч сестерций и поэтому обязанные служить в кавалерии. К этому сословию принадлежали и сенаторы. Но со временем состав сената стал формироваться из верхушки всаднического сословия, из ограниченного числа римских фамилий, главным богатством которых была земля, так что в социальном отношении сенаторы были крупными землевладельцами, до известной степени подобными титулованной аристократии эпохи абсолютизма, большая же часть всадников вкладывала свои средства в торговлю и денежные операции, представляя собой крупную буржуазию, но именуясь при этом по виду своей воинской повинности всадниками, кавалерами, рыцарями. Для средневековой Европы совершенно парадоксальное соединение – рыцарь и одновременно капиталист, финансовый воротила. Разделению сенаторского сословия, или нобилей, и всаднического способствовало принятие ряда актов. Законом Клавдия, проведенным при поддержке Гая Фламиния, сенаторам было запрещено заниматься торговлей, а затем также служить в коннице, так что в легионах они могли занимать лишь высшие командные должности. Впрочем, это сословное разделение не было доведено до конца: до вступления в сенат совершеннолетние дети сенаторов были обязаны служить в кавалерии и в этом отношении сохраняли принадлежность к всадническому сословию. Дело в том, что сословный строй Рима отличался от сословных отношений в средневековой и абсолютистской Европе. Принцип наследственности в Риме не проводился формально. В основе сословного деления лежал имущественный ценз и должностной статус, а наследственность вытекала из наследования имущества и отчасти держалась на обычае и корпоративной спайке, которая облегчала детям сенаторов допуск к высшим магистратурам.

И вот, Гай Гракх под предлогом взяточничества, в котором были обличены некоторые из сенаторов, провел через народное собрание закон, по которому функции присяжных судей, раньше выполнявшиеся сенаторами, передавались всадникам. А чтобы исключить из числа кандидатов в судьи не только самих сенаторов, но и их детей, формально принадлежавших к всадническому сословию, для судей был введен возрастной ценз. «Говорят, – пишет Аппиан, – Гай немедленно после того, как закон был принят, выразился так: “Я одним ударом уничтожил сенат”»⁴³⁰. Свои инициативы Гай комментировал и более откровенно: «Это... – ножи, которые я бросаю на форум, чтобы граждане... перерезали ими друг друга»⁴³¹. По поводу подобных акций, нацеленных на разжигание в обществе вражды, Т. Моммзен замечает: «В этой двойственности в очень значительной мере виновна не столько личность Гракха, сколько положение, в котором он находился. Здесь, на пороге тирании, возникает роковая морально-политическая дилемма: один и тот же человек принужден укреплять свою власть с помощью средств. приличествующих атаману разбойников, и в то же время управлять государством как его первый гражданин. Этой дилемме должны были приносить опасные жертвы такие люди, как Перикл, Цезарь, Наполеон»⁴³². А. Тойнби, характеризуя действия Гая Гракха, продиктованные идеалистическими побуждениями, но сомнительные с моральной точки зрения, писал: «Трагическая ирония судьбы правящего меньшинства заключена в том, что идеалисты, появляющиеся в его рядах, вынуждены идти тем же путем, что и негодяи. Гракх воспламеняет своей демонической энергией души пролетариев, в среду которых он был брошен враждебными руками представителей своего круга»⁴³³.

Действуя из политических и прямо конъюнктурных соображений в интересах всадников, которые в римских провинциях занимались откупами, Гай реформировал порядок взимания налогов в новой провинции Азии. По его предложению в этой провинции были введены прямые налоги в размере 10% урожая и непомерно тяжелые косвенные сборы: таможенные, портовые, пастбищные, которые отдавались на откуп в самом Риме, что устраняло из числа конкурентов всадников-публиканов местный азиатский элемент. Гаем были впервые введены и внешние знаки отличия для всадников: золотое кольцо вместо железного или медного и лучшие места на праздничных собраниях. В результате Гаю, в отличие от Тиберия, в бытность которого трибуном большинство всадников стояло заодно с сенаторами, удалось перетянуть это сословие на свою сторону.

Опираясь на широкую коалицию пестрых элементов, Гай Гракх с успехом провел ряд законов, направленных, как он считал, на укрепление Римского государства. Он сократил срок воинской повинности для римских граждан, ограничив ее возрастом от 17 до 46 лет, сократилось и число военных походов, после которого граждане освобождались от воинской повинности даже до достижения возраста отставки – 46 лет. Расширение круга военнообязанных в результате наделения землей граждан, ранее не подлежавших набору в легионы ввиду их бедности, позволило провести эту реформу без нанесения ущерба мобилизационным ресурсам Рима. Более того, эта мера, направленная на предотвращение разорения крестьянских хозяйств, забрасываемых из-за длительной отлучки взрослых мужчин, участвовавших в походах, способствуя укреплению земледелия, в конечном счете расширяла круг военнообязанных граждан. Чрезвычайно важной реформой был переход от вооружения ополченцев за собственный счет к бесплатной выдаче им оружия. Воинам при Гракхе было предоставлено право апеллировать к народному собранию в случае вынесения им смертных приговоров, так что впредь они уже не лишались гражданских прав на время пребывания в легионах. В известной степени эта мера подтачивала власть консулов, ограничивая их империй, что, в свою очередь, усиливало позицию народного трибуна.

Но главным объектом властной экспансии Гракха оставался сенат, полномочия которого шаг за шагом умалялись законами, принимавшимися по инициативе реформатора в форме плебисцитов. Ранее сенат безраздельно распоряжался государственной казной – Гракх добился передачи контроля над значительной частью казенных расходов: на раздачу дешевого зерна городским пролетариям, на строительные и дорожные подряды. Параллельно наращивались властные полномочия трибуна, который из своего рода уполномоченного по правам граждан превратился в важнейшее должностное лицо, оттеснившее консулов и цензоров на второй план, в негласного диктатора, или тирана.

Но поскольку Гракх опирался не на армию, а на народное собрание, на толпу, он зависел от неизбежно переменчивых настроений толпы. И в определенный момент этот трезвый и расчетливый политик переоценил собственную популярность и сделал шаг, результатом которого стал развал коалиции, на которую он опирался. Не смущаясь трагическим опытом старшего брата, он вместе со своим коллегой по трибунату Марком Флавием выдвинул законопроект о наделении латинов полнотой прав римских граждан, а италиков правами латинов. Именно этот акт должен был увенчать радикальную ломку государственного строя. Но ни всадники, ни городской плебс не хотели делиться с чужаками кто доходами, кто дешевым хлебом. Столичный пролетариат при обсуждении этого законопроекта перешел на сторону сената. Доводы выступившего при его обсуждении оппонента Гракха Гая Фанния: «Неужели вы думаете. что, предоставив латинам гражданские права, вы и впредь будете стоять здесь в народном собрании, как вы стоите теперь передо мной, или что вы и впредь будете занимать те же места, что теперь, на всех играх и развлечениях? Неужели вы не понимаете, что эти люди заполнят все места?»⁴³⁴ – были восприняты римской чернью как вполне основательные. Коллега Гракха по трибунату Ливий Друз, ставленник сенатской олигархии, наложил вето на законопроект, и реакция большинства собрания на это вето была солидарной, так что Гракх вынужден был смириться с поражением и не стал больше настаивать на своем предложении.

Вскоре после этой неудачи Гай, по предложению сената, выехал в Африку для устройства колонии и пробыл там семьдесят дней, хотя по древнему обычаю народный трибун не должен был покидать Рима, за пределами которого он становился частным лицом. В его отсутствие Ливий Друз стремительно набирал популярность. Вместо основания двух колоний в Италии, в свое время предложенного Гаем Гракхом, Друз провел закон об основании двенадцати колоний для малоимущих римских граждан. Наделение землей граждан он предлагал осуществлять без аграрной комиссии, упрощенным порядком, устраняющим волокиту. При этом он выдвинул законопроект о передаче земельных наделов малоимущим крестьянам не в наследственную аренду, а в собственность, что, конечно, пришлось по душе непредусмотрительным крестьянам, которых Гракхи стремились оградить от скупки у них этой земли, почему и настаивали на аренде и неотчуждаемости раздаваемых наделов. В результате крестьяне находили аграрную политику Ливия Друза более выгодной для себя и отворачивались от Гракха, а городской пролетариат и всадников Друз перетянул на свою сторону тем, что стоял горой против законопроекта о предоставлении полноты прав римского гражданства латинам и расширении прав италиков.

Вернувшись из Африки, Гракх столкнулся с совершенно новой для себя ситуацией – римский народ от него отвернулся. Ни одно из своих законодательных предложений он не смог больше провести через плебисцит. Консулом на 121 год был избран его самый главный противник Луций Опимий, а сам он, выдвинув себя кандидатом в трибуны на третий срок, провалился на выборах. В конце 122 года он сложил с себя полномочия народного трибуна и стал частным лицом. Новый консул сразу принялся за искоренение последствий законодательства Гракха. Первым делом он решил добиться отмены решения об основании колонии на месте Карфагена. Поводом для этого послужили слухи о том, что гиены выкапывают из земли межевые столбы, поставленные на проклятом месте. В понтификальной коллегии сочли, что это знамение, через которое боги указывают на кощунственный характер всей затеи с восстановлением Карфагена, так что Опимий, вынося свое предложение, ссылался на экспертное заключение понтификов.

Гракх надеялся добиться на народном собрании провала инициативы консула. Тесный круг его верных сторонников, памятуя об участи Тиберия Гракха, пришел с ним на Капитолий вооруженным. В капитолийском храме Юпитера Опимий совершал полагающиеся жертвоприношения. Ликтор консула Антил потребовал от Гракха и окружавшей его вооруженной толпы удалиться и при этом взял его за руку. Нервы у друзей Гракха были до крайности напряжены ожиданием предстоящего столкновения с вероятным кровопролитием, и один из них, не выдержав напряжения, решил, что дело уже начинается, и поразил ликтора кинжалом. «Поднялся крик... все бросились из храма в страхе перед такою бедою. Гракх, отправившись на форум, хотел там объяснить все случившееся, но никто даже не остановился перед ним, все отступились от него как от человека, оскверненного убийством»⁴³⁵.

Консул Опимий приказал явиться на Капитолий вооруженному отряду. Сенат потребовал от Гракха и Флакка явиться в сенат для объяснения. Но они, вооружившись, бежали на Авентин со своими уже малочисленными сторонниками и заняли там храм Дианы. Готовясь к столкновению, они пошли на крайний шаг и попытались вооружить рабов, обещав им свободу, но благоразумные рабы не захотели участвовать в безнадежной авантюре. В сенат ими был послан юный сын Флакка Квинт, чтобы вести переговоры о мире, а сами они туда явиться не захотели. Опимий арестовал Квинта, объявил Гая Гракха и Марка Флакка вне закона, приказал штурмовать Авентин и пообещал тем, кто принесет головы Гракха и Флакка, заплатить столько золота, сколько будут весить эти головы. На штурм Авентина консул направил вооруженный отряд. «Тогда Гракх, – по рассказу Аппиана, – бежал по свайному мосту на другую сторону Тибра, в рощу, в сопровождении одного только раба. Он подставил рабу свое горло, когда он ожидал, что будет схвачен»⁴³⁶. Флакк бежал, но был найден и убит. Дома Гракха и Флакка были разграблены толпой, которая еще недавно горой стояла за своих трибунов. Участников возмущения Опимий приказал схватить и задушить в тюрьме. Казнено было три тысячи человек, в том числе и юный сын Марка Флакка Квинт, которому Опимий предоставил возможность самому выбрать вид смерти. Затем консул совершил очищение Рима от скверны и по приказу сената воздвиг на форуме храм Согласия.

Сенатская партия, впоследствии получившая название оптиматов (лучших) – своего рода калька с греческого «аристократы», вновь, как и в случае с Тиберием, отбившая покушение на римскую конституцию со стороны своих противников, позже усвоивших себе наименование популяров (народников, от греческого «демократы»), имела достаточно благоразумия, чтобы не идти слишком далеко по пути реванша. Победители не стали отнимать уже розданные крестьянам земли, не рискнули они и прекратить раздачу дешевого хлеба римскому пролетариату, не посягнули и на новые привилегии, тем более на новые источники обогащения всадников. Каждая из подобных акций грозила ввергнуть Рим, в конституции которого олигархическое начало уравновешивалось демократическим – в критические моменты народное собрание оказывалось высшим властным учреждением, в новый кризис или прямо гражданскую войну с неверным, но в любом случае бедственным исходом. Сенат не только не вернул землю, юридически входившую в состав общественного фонда, отнятую у захвативших ее крупных землевладельцев и розданную крестьянам, ее прежним владельцам, но и продолжил раздачу земли. Хотя закон, запрещавший основание колонии Юнонии, был уже принят, но колонисты, выехавшие в Африку и получившие там земельные наделы, остались в этой стране, начав процесс ее латинизации. Уже после убийства Гракха, в 118 году, в Трансальпинскую Галлию была выведена колония, названная Нарбоном и ставшая впоследствии центром за два года до этого основанной новой провинции, получившей позже название Нарбонской Галлии. Вывод колоний, благодаря которому из Рима удалялся бродильный взрывоопасный элемент, отвечал политической выгоде оптиматов.

И все же былые полномочия сената были восстановлены, аграрная комиссия – детище братьев Гракхов – по закону, принятому в 119 году по предложению народного трибуна Спурия Тория, была распущена на вполне конституционном основании, поскольку, вопреки римским правовым традициям, срок ее деятельности не был ограничен. Вследствие этого дальнейшая конфискация и раздача земли приостановилась и потом прекратилась полностью. Последнюю точку в аграрном законодательстве, которое находилось в центре затеянных Гракхами реформ, положил закон, принятый в 111 году, по которому все римские граждане, владевшие землей из общественного фонда в пределах до пятисот югеров, освобождались от уплаты подати, и их наделы переходили в частную собственность своих владельцев, то есть могли свободно продаваться; это одинаковым образом касалось как крупных землевладельцев, в свое время захвативших большие участки из общественного фонда, так и тех крестьян, кто наделен был землей со времени Тиберия Гракха. Земли, оставшиеся в общественном фонде, впредь запрещено было выводить из него. Они могли либо сдаваться в аренду, либо использоваться под общественные пастбища; а чтобы крупные скотоводы не вытесняли мелких, размер индивидуального стада, которому разрешалось пастись на общественном пастбище, был ограничен максимумом в десять голов крупного и пятьдесят мелкого скота. Таким образом, в конце концов было найдено компромиссное решение аграрной проблемы, которое до известной степени удовлетворяло всех. Получив землю в собственность, и крупные, и мелкие землевладельцы приобрели дополнительный стимул для ее более рационального и интенсивного использования.

Реформы, начатые братьями Гракхами и за которые они оба заплатили жизнью, были проведены в меру своей реалистичности. Жизнь принудила обе партии к компромиссу. Но и другие инициативы Гракхов, которые оказались несовместимы с их временем, лежали в русле того исторического движения, по которому шел Рим после них. Борьба оптиматов и популяров в конце концов привела к отмиранию олигархического компонента власти – сената, превратившегося в эпоху принципата отчасти в декорацию, отчасти же в консультативный и безвластный орган при гипертрофии полномочий единовластного правителя империи. Этот путь был намечен Гракхами, которые, несомненно, стремились к концентрации власти в одних руках, и в этом смысле к монархии, пускай и не династической.

Трудно сказать, насколько отчетливо сами Гракхи осознавали сложность сложившейся ситуации и до какой степени они понимали ее природу – они были все-таки не идеологами и политологами, а политиками, вовлеченными в гущу борьбы, но, обладая острой политической интуицией, они, очевидно, почувствовали исчерпанность прежней системы полисного правления в империи, господствующее государство в которой и территориально, и по численности населения составляло уже ее ничтожно малую часть. Поэтому путь к трансформации государственного строя лежал в расширении круга римских граждан – на предоставление полноценного римского гражданства латинам и расширении гражданских прав италиков, с одной стороны, и предложение Гая об основании первой гражданской колонии вне Италии, в Африке, – с другой; эти законодательные инициативы стали началом долгого исторического пути, завершившегося столетиями спустя актом Каракаллы, даровавшего права римского гражданства всем свободным жителям империи.

В то же время было неестественно править такой империей учреждениям, выросшим на почве первоначального Рима как города-государства: это в равной мере относилось к народным собраниям и сенату, к консулам, цензорам и народным трибунам. Империя нуждалась в концентрации верховной власти в руках единодержавца, который бы одинаковым образом возвышался над всеми частными лицами, над всеми учреждениями и сословиями: над патрициями и плебеями, над римлянами, италиками и провинциалами, над сенатом и комициями. Но давние и устойчивые республиканские традиции Рима требовали сохранения республиканских декораций. В этом направлении действовали и Гракхи. Когда противники обвиняли Тиберия в стремлении к царской власти, юридически это была клевета, но суть дела, стремление к концентрации власти в единых руках, была ими угадана верно, а обвинение в узурпации власти было юридически обоснованным. Вероятно, как раз по этой причине их родственник и до известной степени единомышленник Эмилиан Сципион, отличавшийся образцовой гражданской добросовестностью, уклонился от недвусмысленного осуждения убийства Тиберия.

В 106 году консул Квинт Цепион в стремлении к реваншу сената, потесненного реформами Гракхов, выдвинул законопроект, по которому суды по обвинению провинциальных наместников должны были перейти от всаднических судебных комиссий в сенатские, но предложение это было отклонено. Под влиянием внешнеполитических событий соотношение сил в Риме между оптиматами и популярами вновь изменилось в пользу популяров.

Рим был вовлечен в затянувшуюся войну, обнаружившую уязвимость империи и ограниченность ее военной мощи. Римская провинция Африка с трех сторон была окружена союзным Нумидийским царством, которое простиралось с востока на запад от Египта до Мавритании. После смерти Массиниссы в нем царствовали три его сына – Миципса, которому принадлежала верховная власть и резиденция отца в Цитре (современной Константине), Гулусса и Мастанабал. Хотя большинство подданных в Нумидии составляли берберы – кочевники и полукочевники бедуины, принадлежавшие разным племенам и говорившие на разных наречиях, но правящий слой страны подвергся глубокому воздействию пунической культуры: разговорным языком не только при дворе и в правительстве, но и в больших городах стал пунийский, а среди образованных нумидийцев было распространено также знание латинского и греческого языков.

Миципса после смерти двух своих братьев остался единодержавцем; но человек книжный, к тому же преклонных лет, он тяготился делами государственного правления и передоверил их своему племяннику Югурте. Характеризуя его, историк Саллюстий писал: «Когда Югурта вырос, он в расцвете сил, красивый лицом и еще более выдающийся умом... по обычаю своего народа, скакал верхом, метал копье, состязался со сверстниками в беге, и хотя он всех превосходил славой, все его любили. Кроме того, он проводил много времени на охоте, первым или одним из первых поражал льва или иного дикого зверя, больше всех делал, меньше всех говорил о себе». В свое время он отличился при осаде Нуманции, где командовал под началом Эмилиана Сципиона нумидийской конницей. Знавшим Массиниссу бросалось в глаза не только внешнее сходство Югурты с дедом, но и общие с ним черты характера. Миципса усыновил его и в завещании назначил соправителем своих родных сыновей Адгербала и Гиемпсала. Завещание было подтверждено гарантиями со стороны римского сената.

Через два года после составления завещания Миципса умер; и тут же открылась вражда между Югуртой и его двоюродными братьями, в глазах которых он был узурпатором, нагло втершимся в доверие к их слабохарактерному отцу. Ссору попытались уладить разделом территории царства, но пока обсуждались детали договора, Гиемпсал был убит наемным убийцей. Молва обвинила в убийстве Югурту. Между ним и Адгербалом началась война, в которой, несмотря на численное превосходство своей армии, Адгербал потерпел поражение. Вся Нумидия оказалась в руках Югурты, Адгербал бежал в Рим искать там справедливости. Но Югурта, прекрасно ориентировавшийся в среде римского политического класса, направил туда своих посланцев с богатыми приношениями. Римские магистраты согласились убедить себя в том, что Гиемпсал был убит собственными подданными из-за жестокого обращения с ними. Сенат постановил, что Югурта и Адгербал должны разделить Нумидию между собой, и назначил особую комиссию во главе с бывшим консулом Луцием Опимием, которой надлежало произвести разделение. Столица Нумидии досталась Адгербалу, а также ему была выделена восточная часть Нумидии – ливийские пески с кочевыми тропками бедуинов, в то время как плодородные земли Западной Нумидии с ее относительно многочисленным, в том числе и состоятельным городским населением отошли, по заключению комиссии, к Югурте.

Но Адгербалу и этого было мало; он начал войну с кузеном, и вскоре его армия вновь была разбита, а сам он укрылся в крепостных стенах своей столицы, осажденной Югуртой. Между тем в городе, помимо туземцев, жили также италийские купцы; они приняли самое энергичное участие в его защите. Рим, вопреки прежней своей политической традиции, прореагировал на осаду Цитры лишь тем, что направил к Югурте послов, которые потребовали от него пропустить их в осажденную Цитру, прекратить военные действия и вновь принять римское посредничество. Югурта эти требования отверг. Столкнувшись с явным вызовом, сенат все равно не стал объявлять войну и направил для переговоров с Югуртой новое посольство во главе с Марком Скавром. Переговоры состоялись в центре Африканской провинции Утике, но к договоренности они не привели, и Югурта продолжал осаду, пока, наконец, город не капитулировал.

По приказу Югурты Адгербал был казнен после мучительных пыток. Перебиты были и все взрослые мужчины Цитры, не только туземцы, но и италики. В Риме это злодеяние вызвало бурю возмущения против коррумпированного сената. Тем не менее сенат всё еще пытался сохранить мир, но народный трибун 111 года до Р. Х. Гай Меммий настаивал на войне, угрожая в противном случае привлечь виновных в скандальном попустительстве Югурте к обвинению в государственной измене. Сенат вынужден был уступить – и война стала неизбежной.

В Африку были направлены легионы под командованием консула Луция Кальпурния Бестия. После высадки армии Большой Лептис и другие города Ливии без боя покорились Риму. Тесть Югурты мавританский царь Бокх предложил Риму союз и поддержку в войне со своим зятем. В переговоры с римским командованием, в составе которого находился и пользовавшийся большим влиянием Марк Скавр, вступил и сам Югурта, при этом, как и прежде, не пренебрегая ресурсами своей казны. В результате был заключен договор, крайне выгодный для него. Ему были возвращены все его владения, от него потребовали только выплатить контрибуцию, выдать слонов и римских перебежчиков. Перебежчики были выданы, и их незамедлительно обезглавили. Умеренная контрибуция не опустошила казны, доставшейся Югурте от его деда Массиниссы, тем более что и раньше он черпал из нее средства для неофициальных контрибуций.

Но заключенный в Африке договор не получил одобрения римлян и возмутил всю Италию. Особенную досаду вызывало то обстоятельство, что даже Скавр, которому раньше народ доверял, оказался, как теперь убедились в Риме, безоружен перед подкупом. Трибун Гай Меммий потребовал вызвать Югурту в Рим для допроса в связи с необходимостью расследовать дело о подозрительных обстоятельствах, при которых был заключен позорный договор. Сенат поспешил гарантировать Югурте неприкосновенность, после чего он прибыл в Рим. Собравшаяся толпа, в которой оказалось немало родственников и друзей казненных им в Цитре италиков, пыталась растерзать его; с трудом удалось ее успокоить. Но сенаторская партия не сложила оружия и продолжала обороняться от Гая Меммия и поддерживавшего его народа. Неизменным оружием патрициев, а потом и нобилей против народных трибунов, которые шли против сената, было привлечение на свою сторону сговорчивых коллег таких трибунов. Вот и на этот раз товарищ Гая Меммия наложил вето на право Меммия допрашивать Югурту, запретив ему отвечать на вопросы. Югурта охотно подчинился такому запрету. Но уже и в самом сенате выросло число сторонников кассации унизительного договора и возобновления войны. Этого добивался и новый консул Спурий Постумий Альбин. Находившийся тогда в Риме двоюродный брат Югурты Массива, отец которого Гулусса пал жертвой наемных убийц, заявил о своих притязаниях на Нумидийский престол. И тогда некий Бомилькар из свиты Югурты совершил покушение на Массиву. Против Бомилькара было возбуждено уголовное преследование, но с помощью денег Югурты он бежал из Рима.

После нового преступления у сената уже не было выбора. Заключенный ранее договор был кассирован, Югурта выслан домой, и война возобновилась, однако высадившаяся в Африке армия находилась в плачевном состоянии. В ней «не сохранилось и следов военной дисциплины, и главное занятие римской солдатчины в период военных действий сводилось к грабежу нумидийских городов и даже римских владений. Больше того, солдаты и офицеры по примеру высших начальников вступали в тайные соглашения с неприятелем»⁴³⁷. Наблюдая сложившееся положение дел, консул медлил с началом активного противостояния главным силам Югурты. Но после временной отлучки из армии Спурия Постумия Альбина главное командование было возложено на его брата Авла Постумия, который повел легионы на город Суфул, где хранилась казна Югурты. Осада велась неудачно. Между тем основные силы Югурты, располагавшиеся вблизи Суфула, внезапно ушли вглубь пустыни. Авл Постумий, решив преследовать противника, вскоре потерял его из виду. Легионы шли по неизвестной им местности, среди офицеров и солдат скрывалась агентура Югурты, которая предоставляла ему точные сведения о передвижении римлян и о положении дел в их армии. И вот, в ночное время римский лагерь был внезапно атакован нумидийцами. Застигнутые врасплох римляне не приготовились к обороне и бросились бежать. Командование капитулировало. Римские офицеры и солдаты прошли под ярмом, а военачальники обязались вывести армию из Нумидии и восстановить кассированный договор.

Грандиозный успех Югурты привлек на его сторону независимые племена африканских кочевников, и те присоединялись к нему. В Риме вину за поражение возлагали уже не на отдельных военачальников и политиков, а на всю партию оптиматов. По предложению народного трибуна Гая Мамилия Лиметана была образована чрезвычайная комиссия присяжных судей для выявления фактов государственной измены. По приговору комиссии бывшие консулы Гай Бестий и Спурий Альбиний, а также главный виновник убийства Гая Гракха Луций Опимий, возглавлявший первую из комиссий, направленных в Африку в связи с преступлениями Югурты, и ряд других видных оптиматов подверглись изгнанию. Договор с Югуртой был вновь кассирован.

Консулом на 109 год избрали одного из лучших полководцев Рима Квинта Метелла. В Африке он застал армию в деморализованном состоянии. Его ближайшими помощниками в командовании войсками, которые должны были действовать в Африке, были поставлены выходцы из простонародья Гай Марий и Публий Рутилий Руф. Восстановив дисциплину в легионах, Метелл повел их весной 108 года в Нумидию. На этот раз серьезность намерений полководца, за которой стояла воля римского народа к полной победе над врагом, произвела впечатление на Югурту. Он почувствовал, что время интриг и подкупа продажной верхушки Рима прошло, и был готов к настоящим уступкам. Но было уже поздно. Сполна испытав коварство дерзкого и талантливого врага, на стороне которого стояли не только нумидийцы и свободные бедуины пустыни, но и жители Африканской провинции, в Риме теперь приемлемым считали лишь один исход войны – полный разгром и смерть или пленение Югурты.

Скрывая от врага решительность своих намерений, Метелл согласился на переговоры с ним, выигрывая время для подготовки смертельного удара по нему. В ходе переговоров консул пытался подсказать послам Югурты надежный способ спасти самих себя от гибели – выдать римлянам своего царя, но Югурта разгадал его замысел и стал готовиться к войне, в которой, как он понял, ценой поражения будет его жизнь или свобода. Свои войска он разделил на два отряда, один из которых состоял из пехоты и слонов и находился под командованием Бомилькара; другим отрядом, в котором помимо отборной пехоты находилась еще и превосходная нумидийская кавалерия, командовал он сам. Оба отряда заняли склоны холмов на берегу реки Муфулы: внизу – пехота и слоны, выше – конница. Метелл отрядил легион под командованием Руфа, чтобы разбить лагерь на берегу Муфулы, а основные силы двинулись против отряда самого Югурты. Движение армии задерживали нападения летучих отрядов нумидийской конницы, а отряд Бомилькара преграждал Руфу путь на соединение с оказавшимися в трудном положении основными силами. Но когда армия Метелла, отражая нападения разрозненных кавалерийских отрядов, добралась до подножия холма и легионеры устремились по нему наверх, где расположились войска Югурты, нумидийская пехота дрогнула и бежала, фактически не оказав сопротивления, а Руф разгромил отряд Бомилькара, слоны его были перебиты или захвачены.

Потерпев поражение, Югурта распустил оставшиеся у него войска, кроме конницы, и перешел к партизанской тактике, тревожа противника неожиданными нападениями из пустыни. Между тем Метелл, разделив войска на два корпуса – сам командуя одним из них, а во главе второго поставив Мария, – приступил к оккупации нумидийских городов. Если жители города оказывали сопротивление, то после его захвата избивали всех взрослых мужчин. Римляне, однако, натолкнулись на энергичную и умело организованную защиту города Зама. На помощь осажденным подоспела конница Югурты, и Метелл вынужден был снять осаду. Затем, разместив по занятым городам гарнизоны, он отвел основные силы в Африканскую провинцию на зимние квартиры. Более того, консул решил возобновить переговоры с Югуртой. Царь согласился выплатить контрибуцию, выдать слонов, триста заложников и три тысячи римских перебежчиков, которые были немедленно обезглавлены по приказу полководца. Но усыпляя бдительность противника переговорами, консул вступил в тайные сношения с Бомилькаром, пообещав ему в случае выдачи своего повелителя прощение за убийство Массивы и большое вознаграждение. Об этих тайных переговорах стало известно Югурте, и он приказал казнить предателя. Югурта прервал переговоры, когда Метелл потребовал от него добровольно предать себя в руки Рима. Население Нумидии по-прежнему поддерживало его, видя в нем не авантюриста и преступного властолюбца, каковым он представал в общественном мнении Рима и Италии, а борца за национальную независимость. Зимой в самом большом из занятых римлянами нумидийских городов Ваге вспыхнуло восстание. Римский гарнизон был разгромлен, в живых остался лишь комендант города Тит Турпилий Силан, который впоследствии, по обвинению в измене, был казнен. Метелл на другой день после расправы с римскими офицерами и солдатами осадил и вновь взял Вагу, сурово расправившись с ее жителями.

В 107 году Метелл отправился в новый поход против Югурты, который, уклоняясь от решительного сражения, предпочитал по-прежнему мелкие стычки, появляясь в неожиданных местах и в неожиданное время, нападая на отделившиеся от армии римские части и исчезая в пустыне, когда возникала опасность столкновения с главными силами врага. Но когда он укрылся в хорошо укрепленном городе Фале, который находился в оазисе на границе с Сахарой, Метелл совершил поход по пустыне, его войска дошли до города и взяли его после сорокадневной осады, однако сам Югурта со своими детьми, казной и малочисленным, но надежным отрядом бежал. По его призыву свободные гетульские племена, кочевавшие в пустыне, начали военные действия против римлян. Югурта же нашел приют у своего тестя Бокха.

Метелл вернулся в Рим. Новым консулом был избран, вопреки его противодействию, отличившийся в этой войне Гай Марий. В нем партия популяров обрела своего вождя – место, которое оставалось вакантным после убийства Гая Гракха. Причем, в отличие от Гракхов, которые, опираясь на поддержку плебса, сами происходили из нобилей, Марий родился в 155 году в семье крестьянина, имевшего надел в деревне, расположенной близ города Арпина. Он с детства привык к непритязательному образу жизни, легко переносил жару и холод, мог спать на голой земле, и эту свою поразительную выносливость, сближавшую его с простыми солдатами, он сохранил, став генералом и консулом. Марий в юные годы был призван в армию, действующую в Испании, отличился при осаде Нуманции и получил офицерскую должность. Вернувшись к мирной жизни, он с успехом занялся торговлей, разбогател и женился на девушке из знатного патрицианского рода Юлиев. Этот брак доставил ему связи в высших кругах, и он сумел сделать большую карьеру. В 115 году Марий был избран претором, затем его назначили наместником в Дальнюю Испанию. После африканского похода он вступил в борьбу за консульскую должность. Преодолевая сопротивление партии оптиматов и ее лидера Метелла, Марий действовал без особой щепетильности, не брезгуя грубой демагогией и прямой клеветой. Югурту он обещал в ближайшее время доставить связанным в Рим, а своего прежнего начальника Метелла, не имея на то оснований, принародно обвинил в намеренном затягивании войны с Югуртой с целью продлить собственные полномочия главнокомандующего. Популяры горой стояли за Мария, и, имея в комициях большинство, они избрали его с большим перевесом голосов, причем комиции сами решили одновременно возложить на новоизбранного консула командование экспедиционной армией в Африке, хотя по традиции полномочия между консулами распределял сенат.

Вернувшись в Африку, Марий повел легионы на юг, действуя там против союзников Югурты гетулов. Взяв город Капсу, он, несмотря на капитуляцию осажденных, велел перебить всех взрослых мужчин этого города. Тем временем Югурта договорился со своим тестем мавританским царем Бокхом о союзе, уступив ему в обмен за поддержку часть Западной Нумидии. Находясь на марше в пустынной местности, римская армия была окружена соединенной кавалерией Югурты и Бокха. Римлянам нанесен был чувствительный урон, но они сумели закрепиться на двух высотах, находившихся поблизости друг от друга, а наутро войска Мария атаковали противника, и тот бежал. Затем еще раз нумидийцы и мавританцы напали на армию, возвращавшуюся после рейда по окраинам Сахары на зимние квартиры в Цитру, но командовавший римской кавалерией Луций Корнелий Сулла отбил нападение вражеской конницы и рассеял ее. Легионы вернулись в Цитру, нанеся противнику существенный ущерб, но главная цель экспедиции – уничтожение или пленение Югурты – достигнута не была.

Выход виделся в переговорах с изворотливым мавританским царем, и Бокх вновь пошел на них, в то же время не разрывая союза с зятем, которого готов был предать. Но для заключения договора и выдачи Югурты Бокх потребовал, чтобы в его резиденцию был направлен лучший из военачальников, находившихся в распоряжении Мария, Луций Сулла. Предложение было крайне рискованным, но Сулла сам согласился отправиться в логово к коварному властителю. Причем путь в Мавританию лежал через лагерь Югурты, о выдаче которого и должны были вестись переговоры. Сулла сумел договориться с Бокхом. Тесть заманил зятя в ловушку. Свита Югурты была перебита, а сам он пленен; его заковали в цепи, и Сулла доставил его в главную квартиру армии вместе с женой и детьми. 1 января 104 года Марий триумфатором въезжал в Рим. Впереди его колесницы шли закованные в цепи Югурта с двумя сыновьями. Затем пленника заключили в подземную тюрьму на Капитолии, которую сам узник, осмотревшись вокруг, назвал «ледяной баней»⁴³⁸. Хотя Марию дан был триумф, он испытывал ревность к своему предшественнику Метеллу, который получил прозвище «Победителя Нумидии», и к Сулле, чей подвиг был запечатлен в золотой статуе на Капитолии, вылитой по заказу Бокха, изображавшей выдачу Югурты Сулле.

После победы над Югуртой позиции Рима в Африке существенно укрепились, но в Риме решили не обращать Нумидию в провинцию. Ее западная часть, позже названная Мавританией Цезарейской, была передана Бокху, а Нумидийским царем и союзником римского народа поставили единокровного брата Югурты, внука Массиниссы Гауду, правившего до своей кончины в 88 году. Союзником Рима стал, естественно, и мавританский царь Бокх. В союзнические отношения, предполагавшие зависимость, принудили вступить и гетульские племена, обитавшие далеко на юге, по границе с Сахарой.

В конце II столетия до Р. Х. Рим воевал не только против Нумидии, но и с врагом, с которым ранее ему не приходилось иметь соприкосновения – с германскими племенами кимвров и тевтонов. Во второй половине I тысячелетия до Р. Х. в движение пришли германские племена. Экспансия германских народов была направлена на юг и восток Европейского континента, а в Скандинавии – на север. К концу II столетия германцы заняли все побережье Северного и Балтийского морей от Рейна до правого берега Вислы. В пределах Центральной Европы германцы продвинулись на юг до левобережья Верхнего Дуная, заняли бассейн Эльбы, берега Среднего и Нижнего Одера. В Скандинавии германцы освоили юг современной Швеции и Норвегии. Наконец, одно из германских племен, бастарны, оторвавшись от основного германского массива, продвинулось около 200 года до Р. Х. далеко на юго-восток, к устью Дуная. Экспансия германцев осуществлялась засчет их соседей: финноязычных племен, вероятно, прямых предков современных саами, – в Скандинавии, балтского народа эстов – на правобережье Вислы, славян – в междуречье Вислы и Одера, славян и венетов – в регионе лужицкой культуры, в бассейне среднего течения Эльбы, а также кельтов. В этот период «по берегам Мааса и Мозеля, по Верхнему Рейну и в предгорьях Альп обитали кельтские племена, они встречались также в западной части Карпат, где, как и в восточных отрогах Альп, между ними вклинивались общины иллирийского происхождения»⁴³⁹. Вследствие занятия германцами территорий, которые раньше населены были кельтами, существовали племена, в которых, насколько можно судить по топонимическим и ономастическим данным, присутствовал как кельтский, так и германский элемент. Это относится к таким народам, как кимвры, белги, а также к племени, которое Цезарь в «Записках о Галльской войне» так и называет германцами – именно этот локальный этноним был затем перенесен в латиноязычной традиции на весь германский мир. Поскольку, однако, в отличие от расовых смешений, где возможно равное соотношение исходных компонентов, в случае языкового схождения один из исходных языков непременно доминирует над другим, представляя собой субстрат, эти народы в языковом отношении определяются по их преимущественной принадлежности к той или иной ветви индоевропейской языковой семьи. Наиболее надежной при этом представляется та идентификация, которую дают им классические писатели: то есть белги были кельтами, подвергшимися частичной германизации, в то время как кимвры и германцы были германцами.

Германизации подвергались и некоторые из автохтонных племен Центральной Европы, а в Скандинавии – не только предки саами с монголоидным компонентом в их антропологическом типе, но и исконные носители черт нордической расы, о языке которых ничего неизвестно. Причем, в Центральной Европе эти племена не были еще окончательно ассимилированы ни кельтами, ни германцами даже на рубеже эпох – до и после Р. Х. По словам английского историка М. Тодда, «люди, которые жили к востоку от Рейна и между долинами Майна на юге и Везера на севере, подвергались существенному влиянию кельтской культуры, хотя сами они кельтами не были. Но не были они – во время Цезаря и Тацита – и германцами. Их происхождение неясно, возможно, они представляли собой старые группы племен, которым удалось устоять перед движением на запад германской культуры в конце бронзового и начале железного века»⁴⁴⁰. С известной долей сомнения эти народы можно связать с отдаленными потомками носителей культуры «колоколовидных кубков», поскольку существуют некоторые антропологические и археологические данные.

Расширение германского мира осуществлялось разными путями: занятием земли германцами более цивилизованных и не менее храбрых кельтов, и мирным проникновением на территории с редким местным населением и последующей ассимиляцией туземцев, например в Скандинавии, и путем вооруженного вытеснения или покорения и ассимиляции завоеванных племен, что, весьма вероятно, происходило по линии соприкосновения германцев с венетами и славянами.

Смешение германцев с покоренными и ассимилированными народами было, очевидно, главным фактором языковой и культурной дифференциации германского мира. В языковом отношении германский мир был разделен тогда на три семьи: скандинавов, близкородственных им восточных германцев и германцев западных. Диалектологическая карта германского мира имеет лишь относительное соответствие с картой культурно-археологической. Восточный культурный регион, простиравшийся от Одера до Вислы, вполне точно накладывается на ареал распространения восточногерманских диалектов. Североморский культурный регион в своей скандинавской части, а также на островах Балтийского моря, таких как Борнхольм или Готланд, был населен скандинавоязычными племенами, в то же время в его континентальной части, включая и полуостров Ютландию, жили носители нижнегерманских диалектов. Что же касается племен западного и приэльбского культурного регионов, то большая часть из них усвоила верхнегерманские диалекты.

Названия племен, относящиеся ко II столетию до Р. Х., известны из памятников классической литературы фрагментарно, но если опираться на этнонимы, зафиксированные в особенности у Цезаря и Тацита, то можно представить следующую схему этнической карты германского мира. На континенте к северогерманскому культурному ареалу принадлежали батавы, фризы, хавки, саксы, англы, юты, к западному – херуски, хатты, бруктеры, тенктеры, ангиварии, к приэльбскому – маркоманы, судины, гермундуры, семноны, лангобарды и к восточному – ругии, тевтоны, гепиды, готы, бургунды, вандалы. В отдельных случаях при этом речь идет не об употреблявшихся уже тогда этнонимах, а только о том, что в указанных регионах обитали предки народов, впоследствии называвшиеся именами, которые находим у Цезаря, Тацита или даже только у позднейших авторов. Важно также иметь в виду, что германский мир находился тогда в движении, а отдельные племена представляли собой полуномадов, подобных скифам или сарматам. Бастарны, как уже сказано выше, оторвавшись от основного массива германского мира, переместились далеко на юго-восток. Задолго до великого переселения народов началось продвижение готов с севера на юг, меняли места своего обитания маркоманы и свевы; наконец, в результате переселения кимвров и тевтонов впервые с германскими народами столкнулся Рим.

Первоначальным местом обитания кимвров был север, возможно, Ютландский полуостров, где в более позднюю эпоху зафиксировано племя с таким же именем, но это был лишь остаток народа, по неизвестным причинам оставшийся на исконном месте, в то время как большая часть кимвров в середине II столетия до Р. Х. двинулась на юг. Страбон излагает предание, по которому причиной эмиграции явилась природная катастрофа, когда во время бури от побережья Северного моря были оторваны значительные участки земли, на которых обитали кимвры.⁴⁴¹ Но существовали и иные общие для многих германских народов побуждения к переселениям. Помимо сохранявшегося еще у них преобладания скотоводства над земледелием, располагавшего к кочевничеству, в этот период германский мир переживал процесс демографического взрыва.

Первой исторически известной остановкой кимвров по пути на юг была Чехия, или Богемия, где тогда обитало кельтское племя бойев, давшее название стране. Болезненные удары, которые были нанесены по кельтам Римом, способствовали тому, что кимвры легко смогли обосноваться в Богемии, либо подавив попытки аборигенов оказать им сопротивление, либо войдя в договорные отношения с бойами, которые, ввиду нависавшей над ними опасности со стороны Рима, увидели в германцах своих союзников и защитников против общего врага. Но кимвры стремились в более теплые края и поэтому, оставив Центральную Европу, ушли дальше, на Балканы, в Боснию, занятую кельтским племенем скордисков. Оттуда они повернули на северо-запад и вторглись в страну другого кельтского племени – таврисков, которых называли также нориками и карнами – они обитали в Словении и в Штирии.

Скитаясь по землям кельтов, кимвры по пути обрастали кельтским элементом, так что у них появились кельтские имена, которыми, вполне возможно, стали называть и природных германцев; среди них распространилось знание кельтских наречий; не исключено, что их собственный язык также подвергся некоей кельтизации. Во всяком случае вначале римляне приняли их за кельтов, каковыми до тех пор были все выходцы с севера, вторгавшиеся в пределы Италии. Об их возможной принадлежности к кельтскому миру писали и некоторые историки нового времени, но Цезарь, не колеблясь, относит кимвров к германским племенам. «Существует, – писал антрополог И. Тейлор, – поверхностное сходство между тевтонами и кельтами, но они радикально отличаются формой черепа»⁴⁴². По контрасту с долихоцефалией германских племен кимвров и тевтонов, среди кельтов преобладал брахицефальный тип. «Обе расы были высокого роста, с весьма развитыми членами и белокурыми волосами. Но розовый и белый цвет лица тевтонов отличается от более яркого цвета лица кельтов, расположенных к веснушкам. Глаза у чистых тевтонов голубые, а у кельтов зеленые, серые или серо-голубые. Волосы у тевтонов золотистые, у кельтов часто ярко-рыжие. В римский период галлы описывались похожими на германцев, но менее высокими, менее белокурыми, менее дикими»⁴⁴³. Разительное отличие их обычаев от кельтских бросалось в глаза участникам и свидетелям войн с ними. В глазах греков и римлян кельты были варварами, а кимвры – настоящими дикарями (furii).

Передвигались они, как скифы или сарматы, верхом на лошадях и в кибитках, с кожаным верхом. В кибитках ехали женщины, дети и старики, в них везли домашний скарб, собак и другую мелкую живность. «Жители юга, – пишет Т. Моммзен, – с удивлением смотрели на этих высоких стройных людей с темно-русыми волосами и светло-голубыми глазами, на их сильных, статных женщин, мало уступавших ростом и силой своим мужьям, на детей со старческими волосами, как их называли италийцы, удивляясь белокурым детям Севера»⁴⁴⁴. Южан поражала грубость нравов этого народа, особенно то, что кимвры употребляли в пищу не только вареное, но и сырое мясо; впрочем, вкус к сырому мясу сохранили и их современные потомки.

Кимвры действовали в бою большими железными мечами, защищая себя от ударов узкими и длинными, а также круглыми или шестиугольными щитами, сделанными из дерева или кожи, иногда с железными умбонами. Дружинники королей и племенных вождей пользовались панцирями или кольчугами, а также шлемами, но большая часть воинов сражалась в одних штанах и рубахах и даже, как это делали кельты в прошлом, совсем обнаженными. У кимвров была конница, но содержать коня могли лишь люди состоятельные, к тому же, по оценке римлян, германские кони были никудышными. Главной боевой силой у них являлась пехота – этим они принципиально отличались от степных кочевников: киммерийцев, скифов, сарматов или позже появившихся на исторической авансцене Еропы гуннов. В бой кимвры вступали тесно сомкнутыми рядами, отдаленно напоминающими македонскую фалангу. В битвах, которые были особенно важны для исхода войны или когда победу одержать было трудно, воины первого ряда связывали себя веревками, которые прикреплялись к поясам.

Военная этика кимвров была благородной и свирепой. Они имели обыкновение заранее договариваться с противником о дне и месте сражения, с презрением относились к применению военной хитрости, перед началом битвы, как гомеровские герои, делали персональные вызовы на поединки, которыми римляне, как правило, пренебрегали. Перед битвой воины издавали громкие боевые клики, а находившиеся в кибитках женщины и дети стучали по их кожаным верхам. Сражались кимвры мужественно. Смерть на поле боя они считали единственно подобающей мужчине. Перед решительными сражениями с неизвестным заранее исходом кимвры давали богам обет принести в жертву им всю добычу и честно исполняли обет, если одерживали победу: сжигали захваченные припасы, убивали коней противника, вешали взятых в плен врагов на деревьях либо приносили их потом в жертву по установленным обрядам, причем совершителями жертвоприношений бывали пожилые женщины, которые заодно предсказывали будущее, гадая по крови, струившейся из нанесенных ими смертельных ран.

Когда в 113 году кимвры, вторгшись в страну таврисков, приблизились к перевалам через восточные отроги Альп, консул Гней Папирий Карбон со своими легионами занял высоты, расположенные около новой колонии Аквилеи, чтобы преградить им путь в Италию. Желая избежать столкновения с римлянами, кимвры подчинились требованию консула удалиться из страны таврисков, дружественных римскому народу. Карбон отправил к ним проводников, которым он, однако, приказал завести их в засаду. И около города Нореи, расположенного к северу от современной Любляны, римляне неожиданно напали на доверившихся им кимвров. Но обманутые варвары дрались с такой гневной и отчаянной решимостью, что одержали верх над коварным врагом. Лишь разразившаяся гроза спасла легионы от полного уничтожения. Путь в Италию был открыт, но кимвры все-таки двинулись на запад. Не встретив препятствий со стороны кельтских народов – гельветов и секванов, – они перешли через Рейн и обосновались на его левобережье.

Для защиты недавно завоеванной Нарбонской провинции туда прибыла римская армия под командованием консула Марка Юния Силана. Кимвры просили Силана отвести им земли для поселения в пределах провинции – ответом на эту просьбу было нападение на них римских легионов, но римляне и на этот раз были разбиты. Это произошло в 109 году. Для пополнения армии тогда понадобилось отменить ограничения сроков службы, которые были введены законом Гая Гракха. Дважды одержав победу над римлянами, кимвры хотели избежать новой войны с ними и вновь просили римский сенат отвести им земли для поселения. Рим и на этот раз не удовлетворил просьбы «дикарей», но, памятуя о понесенных от них поражениях, не отважился на возобновление войны, охраняя провинцию крупными воинскими силами.

В 106 году кимвры, действуя под предводительством короля с кельтским именем Бойорига, вторглись в Нарбонскую провинцию. Им навстречу двинулись две армии: по правому берегу Роны под командованием проконсула Квинта Цепиона, а по левому – во главе с самим консулом Гнеем Маллием Максимом. В качестве авангарда армии Максима действовал отряд, которым командовал легат Марк Аврелий Скавр, в прошлом консул. Напав на этот отряд, кимвры разбили его, взяв в плен Скавра, который затем был собственноручно заколот королем Бойоригом. По приказу Гнея Максима Цепион переправил свою армию на левый берег Роны. Обе армии соединились у Арасиона, современного Оранжа, но между двумя командующими вспыхнуло неуместное в сложившейся ситуации соперничество. Проконсул Квинт Цепион не хотел подчиняться действующему консулу и, вопреки приказу Максима, устроил отдельный лагерь для своих легионов, и в то время как Максим вел переговоры с кимврами, Цепион без согласования с ним приказал подчиненным ему войскам атаковать их. Битва, произошедшая 6 октября 105 года, закончилась уничтожением римской армии. Затем неизбежным стало сражение армии Максима с кимврами, и римляне потерпели второе гибельное поражение. Всего в этих двух актах катастрофы погибло около 80 тысяч римских воинов и еще около 40 тысяч «всякого сброда», по выражению Т. Моммзена⁴⁴⁵. Спаслось от гибели лишь десять человек, включая обоих незадачливых полководцев. Разгромив вооруженные силы Римской республики, кимвры могли теперь всей своей мощью обрушиться на лишенную надежной защиты Италию.

Оглушительное поражение вызвало в Риме тревогу и страх, но не парализовало римский народ, который знал в истории не одну катастрофу и в конечном счете из всех войн выходил победителем. Общественный гнев обрушился на виновников поражения Максима и Цепиона, которые, потеряв свои армии, сами остались живы. Цепион был лишен звания проконсула и даже членства в сенате. Осуждению подвергся и лишенный консульского звания Максим. Гибель римских легионов под Араузионом повлекла за собой политическое поражение партии оптиматов. Консулом на 104 год, вопреки законодательному запрету два раза подряд избираться на эту должность, стал Гай Марий, в котором популяры обрели своего вождя.

Марий отправился в Нарбонскую провинцию во главе армии, которая воевала под его началом в Африке, пополнив ее набором, проведенным среди италиков и провинциалов. Но кимвров он там не застал: разгромив римлян, они через Южную Францию и Пиренейские перевалы ушли в Испанию и вступили там в военные действия против свободолюбивых иберов и кельтиберов, обитавших за пределами римских провинций Испании. Не переходя границ Нарбонской провинции, Марий привел к покорности отложившееся галльское племя текстосагов, набрал воинов среди верных Риму кельтских и лигурийских племен. Он привлек легионеров к выполнению крупных земляных работ – к рытью канала, отводившего часть стока Роны, который должен был усовершенствовать транспортную связь Нарбонской и испанских провинций с Италией.

Еще в Африке Марий приступил к реорганизации вооруженных сил Римской республики. Теперь кимвры, маршруты передвижения которых были непредсказуемы, дали ему передышку для продолжения и завершения военной реформы. Суть ее заключалась в отходе от прежнего ополченского порядка комплектования легионов в сторону профессиональной армии. Состоятельный класс римского общества – всадники – всеми правдами и неправдами уклонялись от мобилизации, средние слои размывались экономическими процессами, постепенным вытеснением крестьянства и городского ремесленничества рабским и наемным трудом, так что уже задолго до Мария пришлось снизить ценз имущественной годности к службе в легионах с одиннадцати до четырех тысяч ассов. Призванные в легионы граждане тяготились службой и не успевали получить должной воинской подготовки, в то время как множество нищих римлян готовы были служить в легионах и проливать свою кровь за кусок хлеба и скромное солдатское жалование, но они не подлежали вербовке по причине цензовых ограничений. Еще больше таких охотников попасть в легионы обреталось в союзных италийских государствах и среди провинциалов. Все эти коренные изъяны системы мобилизации, которая в свое время была адекватна нуждам города-республики, но перестала соответствовать потребностям мировой империи, вынужденной на постоянной основе держать войска в дальних странах и располагать средствами для оперативной переброски их из одной части света в другую, призвана была устранить реформа Мария.

Он ввел новый порядок комплектования легионеров. Кавалерию и легкую пехоту стали теперь набирать из италийских союзников, а также в провинциях; раньше провинциалов вербовали в вооруженные силы в ограниченных пределах и в порядке отступления от закона. Тяжеловооруженная пехота, составлявшая основу боевой мощи Рима, по-прежнему набиралась из числа римских граждан, но без особой оглядки на их имущественный ценз, точнее помимо призыва цензовых граждан стали вербовать добровольцев из неимущих римлян при условии только их свободнорожденности.

В самих легионах раньше распределение по линиям – гастатов, принцепсов и триариев – было основано на цензовых рангах и на старшинстве по службе. Марий ввел иной порядок внутреннего воинского строя, теперь он был основан исключительно на воинских качествах легионеров, и поставление в ту или иную линию стало зависеть только от усмотрения командиров. Унифицировалось вооружение легионеров, при этом были введены разные мелкие усовершенствования, которые Марию подсказал его воинский опыт, в особенности то обстоятельство, что он на себе испытал тяготы службы рядового легионера, которых не изведали командующие, происходившие из нобилей. До реформы Мария легион делился на шестьдесят манипул, каждая из которых состояла из двух центурий. Марий ввел новый вид подразделений – когорты, своего рода батальоны, по десяти в легионе. Когорта в свою очередь делилась на пять или шесть центурий, включавших ровно по сто солдат. Таким образом, общая численность легиона составляла пять или шесть тысяч воинов.

При Марии окончательно сложился особый род привилегированного войска, выросший из телохранителей главнокомандующего. В прежние времена такая охрана возлагалась на отборных воинов из союзнических частей, поскольку республиканская этика не позволяла ставить римских граждан в положение лиц, оказывающих личные услуги другим гражданам, хотя бы и облеченным высокими полномочиями. Впервые сенат разрешил набрать личную гвардию из пятисот римских граждан Эмилию Сципиону при затянувшейся осаде Нуманции, которая велась до него деморализованными войсками. При Марии комплектование подобной лейб-гвардии под названием «когорта главной квартиры» (praetorium, отсюда – преториане) было узаконено. Преторианская когорта комплектовалась на добровольной основе частично из знатной молодежи, частично из клиентов главнокомандующего. Преториане освобождались от лагерного дежурства, строительства укреплений и получали повышенную оплату за свою привилегированную службу. Марий ввел в войсках регулярное обучение воинскому искусству, причем в его основу было положено обучение приемам боя, которые культивировались в фехтовальных школах, где тренировали гладиаторов. Обученные подобным образом, солдаты становились настоящими профессионалами. Полководец изменил и боевые значки воинских подразделений. Раньше конница и три боевые линии легиона – гастаты, принцепсы и триарии – имели свои особые знаки: изображения коня, волка, быка с человеческой головой и вепря. Вместо них Марий ввел в употребление знак легиона в виде серебряного орла и знамена отдельных когорт.

С такой реформированной вымуштрованной армией Марий охранял Нарбонскую провинцию, наблюдая через свою агентуру за скитаниями кимвров. Натолкнувшись в Испании на стойкое сопротивление храбрых иберов и кельтиберов, они оставили эту страну и, перебравшись через Пиренейские горы, двинулись на север вдоль Бискайского залива, пересекли Сену и заняли Нормандию. Встречавшиеся им на пути галльские племена покорялись воинственной орде. Но белги, обитавшие на северовостоке Галлии, оказали ей энергичное сопротивление. Расположившись вблизи современного Руана, кимвры получили там мощное подкрепление: к ним присоединились гельветические племена тигоринов и тоугенов, а также перекочевавшие с берегов Балтики в Галлию германоязычные тевтоны. Но и соединенных сил двух германских народов, действовавших заодно с двумя галльскими племенами, оказалось недостаточно, чтобы сломить сопротивление воинственных белгов. И тогда варвары решили повернуть на юг, имея конечной целью завоевание Италии. Приблизившись к Альпам, орда разделилась на две колонны: одна из них, в составе кимвров под предводительством короля Бойорига и гельветического племени тигоринов, двинулась на восток, чтобы переправиться в Италию через Альпийские перевалы; другая же, из тевтонов во главе с их королем Тевтободом, а также галльских племен тоугенов и присоединившихся к ним амбронов, вторглась в Нарбонскую провинцию.

Римский лагерь располагался у впадения Изеры в Рону, преграждая противнику путь в Италию через Малый Сен-Бернар или по Ривьере. Многочисленное полчище напало на римский лагерь. Штурм продолжался три дня, но отчаянно храбрые варвары были бессильны против прекрасно организованной, дисциплинированной, вымуштрованной армии, защищенной искусно выполненными лагерными укреплениями. Понеся большие потери, тевтоны и их союзники прекратили штурм и двинулись на юг по течению Роны, после чего Марий вывел свои легионы из лагеря и следовал за противником.

Генеральное сражение между армией Мария и тевтонами произошло летом 102 года около новой римской колонии Аквы Секстиевой. Германцы упорно держались с утра до полудня, но полуденный зной, к которому не привыкли северяне, истомил их: они дрогнули и, расстроив боевые ряды, побежали. За этим последовало истребление одних варваров и пленение других. Тевтонские женщины также взялись за оружие и сопротивлялись в своих кибитках, предпочитая смерть от меча пленению и рабству. Многие из них покончили с собой, уже захваченные в плен. В руках римлян оказался и король Тевтобод. Оставшиеся в живых были проданы на невольничьих рынках.

Между тем кимвры легко добрались до Бреннерского перевала, но тигорины оставили их в альпийских предгорьях, кимвры же прошли через перевалы. Армия во главе со вторым консулом Квинтом Лутацием Катуллом, охранявшая перевалы в Восточных Альпах, отступила и остановилась на левом берегу реки Эч, вблизи современного города Триента. Когда варварская орда, казавшаяся бесчисленной, высыпала из ущелий, легионеры исполнились ужаса и бросились бежать. Катуллу с трудом удалось задержать бегущих и правильным порядком отступить по мосту на правый берег реки; но один из легионов под командованием военного трибуна не успел переправиться через мост, когда передовые ряды кимвров вплотную подошли к нему. Охваченный паникой, трибун хотел капитулировать, но один из подчиненных ему офицеров Гней Петрей нанес ему смертельный удар и вывел легион по мосту на правый берег Эча, соединившись там с главными силами.

Не решаясь рисковать армией, Катулл отступил дальше до Падуса и занял позиции на его правом берегу, оставив левобережную часть Падуанской равнины под властью противника. Как пишет Т. Моммзен, «если бы кимвры продолжали безостановочно наступать, Рим мог оказаться в очень опасном положении. Но кимвры и на этот раз не изменили своему обычаю прекращать в зимнее время свое продвижение, к тому же богатый край, невиданные удобные жилища, теплые бани, непривычно роскошная еда и вина располагали их отдыхать и наслаждаться»⁴⁴⁶. Римляне использовали подаренную им передышку для соединения двух армий в единый кулак. Победители в сражении при Аквах были переброшены на Падуанскую равнину. Туда же, после краткого визита в Рим, прибыл и первый консул. Весной 101 года две армии под командованием Мария и теперь уже проконсула Катулла переправились через Падус навстречу врагу. Кимвры по своему обычаю решили заранее договориться о дне и месте сражения – Марий принял это предложение.

Битва состоялась на Раудийском поле при впадении Сезии в Падус. 30 июня 101 года кимвры были разбиты. В сражении погибло большинство воинов, среди павших был и король Бойориг. Взятые в плен мужчины и женщины пытались покончить с собой. Оставшиеся в живых пленники были проданы в неволю. По патетическому замечанию Т. Моммзена, «человеческая лавина, в течение тринадцати лет наводившая ужас на народы от Дуная до Эбра и от Сены до По, покоилась теперь в сырой земле или томилась в оковах рабства... Бездомный кимврский народ вместе со своими союзниками исчез с лица земли»⁴⁴⁷. В этом утверждении есть некое преувеличение: малые остатки кимвров и тевтонов, оставшиеся на севере, избегли этой горькой участи. После сражения Марий даровал права римского гражданства легионерам двух союзнических когорт, особо отличившихся на поле битвы. Это был беспрецедентный акт, шедший вразрез с конституцией; но когда потом полководца обвиняли в попрании закона, он не без высокомерия отвечал, что в шуме сражения не мог расслышать голос закона⁴⁴⁸. Гаю Марию был устроен пышный триумф. Сына арпинского крестьянина чествовали как спасителя отечества.

Кандидатом в консулы на 100 год от Р. Х. в шесть раз выставил себя Гай Марий. Выборы он выиграл, но не без упорного сопротивления со стороны партии оптиматов, в рядах которой состоял и его коллега по консулату 102 года, разделивший с ним славу победителя на Раудийском поле, Квинт Лутаций Катулл, а также такой выдающийся полководец, как Квинт Метелл, заслуги которого в Югуртинской войне были не меньше, чем у Мария. Опору Мария составила партия популяров, которые хотели видеть в нем продолжателя дела Гракхов. Решительное преимущество Мария перед Гракхами заключалось, однако, в том, что те, как народные трибуны, имели только гражданскую власть, а Марий был полководцем, императором, и хотя его армия после разгрома кимвров и тевтонов была распущена, но преданные ему ветераны были готовы постоять за своего главнокомандующего: если понадобится – то и вооруженной рукой. К тому же в должности консула он располагал полномочиями производить воинский набор. Выдающийся полководец, Марий, правда, не обладал способностями проницательного и изворотливого политика или искусного демагога, умеющего увлекать и держать в мобилизующем напряжении площадную толпу, чтобы манипулировать ею. Как человек трезвого крестьянского ума и острого здравого смысла, он не обольщался на сей счет и охотно пошел на сближение с нужными ему для политической карьеры уличными демагогами Гаем Сервием Главцием и Луцием Аппулеем Сатурнином.

Главций происходил из социальных низов и выдвинулся благодаря язвительному красноречию, которым он умел зажигать сердца людей, недовольных существующими порядками, остроумными и яростными выпадами против сенатской олигархии и вообще всех состоятельных людей, которых он выставлял на посмеяние толпы в карикатурном виде. Другой революционер Сатурнин сам происходил из нобилей, но перешел в партию популяров, после того как сенат устранил его, состоявшего тогда в звании квестора, от управления хлебным ведомством, которое передано было одному из вождей оптиматов – Марку Скавру. Избранный народным трибуном на 103 год, он от души отомстил своим политическим врагам, возбуждая против них одно за другим обвинения в подкупах, корыстном злоупотреблении должностными полномочиями, на что материалов было предостаточно. В отличие от своего насмешливого сотоварища Главция, Сатурнин, также обладая замечательным ораторским даром, склонен был к высокой патетике в духе Тиберия Гракха. Как настоящий революционер, он не останавливался перед грубым попранием и буквы, и смысла закона, всегда готовый призвать толпу к прямому внеконституционному действию. Мария это смущало, но он нуждался в опоре, а широкого выбора не имел.

Вместе с избранием Мария консулом, Сатурнин вновь получил должность народного трибуна, а Главций – претора. Ставленник и вождь оптиматов Квинт Метелл провалился как кандидат на должность второго консула. На нее был избран не пользовавшийся особым влиянием Луций Валерий Флакк. После своего избрания Сатурнин предложил закон о выводе колоний в Африку, а также в Галлию, находившуюся за пределами Нарбонской провинции. Обоснованием такой колонизации вне границ империи была победа над кимврами, которая, в соответствии с юридической фикцией, предоставила победителю – римскому народу – право собственности на все территории, которыми владел ранее побежденный противник. При этом в Африке ветеранам Мария предоставлялись наделы в сто югеров, в несколько раз превосходившие обычные крестьянские участки. Одинаково с римскими гражданами подобные наделы давались и ветеранам из союзнических общин, что таило в себе зерно раздора между популярами. Производить наделение землей должен был Марий, а поскольку это дело требовало долгого времени, в политических расчетах популяров планировалось на будущее многократное переизбрание его на должность консула. Таким образом, исторически назревшую идею единовластия, которую Гракхи связывали с народным трибунатом, теперь популяры стремились осуществить через несменяемый консулат. При этом существенно важным было то обстоятельство, что не трибун, а консул являлся по должности главнокомандующим и обладал империем, а Марий как триумфатор уже носил звание императора и предстал в глазах народа вполне готовым кандидатом в пожизненные диктаторы, который, однако, в отличие от восточных и эллинистических правителей, должен был в Риме, с его мощными республиканскими традициями, опираться на плебс и на его площадных вожаков.

Еще один законопроект Сатурнина предусматривал многократное понижение и без того крайне низкой цены на зерно, раздаваемое неимущим римлянам, составлявшим главную и наиболее способную к мобилизации опору популяров. Сенат выступил против этих законопроектов не только по причинам партийной борьбы – большинство мест в нем принадлежало оптиматам, но и по соображениям государственной пользы. Сенаторы приводили расчеты, из которых с очевидностью вытекало, что фактически бесплатная, по уже совершенно символическим ценам, раздача хлеба приведет государственную казну к банкротству; но революционных вождей подобные соображения не волновали, тем более они не могли их остановить. Рассмотрение законопроектов было переведено в трибутные комиции. Но оптиматы, действуя по заведенной колее, сумели привлечь на свою сторону других народных трибунов, которые наложили вето на законопроекты. Однако Сатурнин, имея за собой поддержку большинства присутствующих, продолжил голосование, проигнорировав протесты коллег. Тогда сенат потребовал прекратить голосование и распустить комиции, сославшись на раскат грома, который, по традиционным римским верованиям, свидетельствовал о неодобрении богов. Но Сатурнин цинично ответил посланцам сената, что если сенаторы будут вмешиваться в ход народного собрания, то за громом может последовать град. В ответ на столь дерзкий выпад городской квестор Квинт Цепион, сын полководца, осужденного в свое время по требованию Сатурнина за то, что по его вине римская армия была разгромлена кимврами при Араусионе, с толпой своих сторонников разогнал комиции. Тогда Сатурнин призвал на выручку солдат и ветеранов Мария, и те в свою очередь разогнали клевретов партии оптиматов. Предложенные законопроекты были приняты, более того, от сенаторов, под угрозой исключения их из сената, потребовали дать присягу, что они будут добросовестно исполнять принятые законы. Все сенаторы, кроме Квинта Метелла, удалившегося в изгнание, подчинились этому требованию.

Но для популяров это была Пиррова победа. От них отшатнулись напуганные диктатурой площадной толпы состоятельные классы, прежде всего всадники. Разнузданный сброд, составлявший самую надежную опору Сатурнина, вызывал опасения и у добропорядочных граждан среднего класса. Наконец, разногласия в среде самих популяров вызывало и то обстоятельство, что в соответствии с принятым законом наделять землей из общественного фонда предполагалось не только римских граждан, но также италиков, что у римлян вызывало эгоистическую ревность. Наконец, даже Марий имел достаточно благоразумия и патриотизма, чтобы не игнорировать угрозу устоям Римского государства со стороны своих не стеснявшихся в средствах союзников Сатурнина и Главция, который уже не сдерживал себя в выражениях, обличая самого Мария в нерешительности и колебаниях. В сложившейся ситуации Марий вел себя как нормальный политический оппортунист, что по-другому может быть обозначено и как стремление усидеть на двух стульях – акробатический трюк, который редко удается в моменты обострения политической вражды.

По характеристике Т. Моммзена, «Марий испугался им самим вызванных демонов и обратился в бегство. Когда его товарищи прибегали к средствам, которых честный человек не мог одобрить, но без которых нельзя было достичь поставленной цели, он вел себя как все морально и политически неустойчивые люди: отрекаясь от участия в их преступлениях, он в то же время пытался воспользоваться плодами их»⁴⁴⁹. Т. Моммзен так передает распространявшиеся тогда в Риме пересуды, клеветнический характер которых для него был очевиден, и тем не менее он считал их верно характеризующими политическую суть интриги. «Рассказывали, – пишет он, – будто Марий одновременно вел тайные переговоры в разных комнатах своего дома: в одной с Сатурнином и его сообщниками, а в другой – с посланцами олигархов. В одной обсуждались планы нападения на сенат, в другой – меры против мятежа»⁴⁵⁰.

На выборах народного трибуна на 99 год до Р. Х. Марий смог убедиться в том, что популярность его резко упала. Одним из кандидатов в трибуны был самозванец, выдававший себя за сына Тиберия Гракха. Марий по своей консульской должности попытался воспрепятствовать его избранию. По его приказу самозванец был заточен в тюрьму, но буйная толпа взломала тюремные двери, пронесла узника на руках по улицам города, и он был избран громадным большинством голосов в трибутных комициях. Запалом для взрыва, приведшего к разрешению острой фазы политического противостояния, явилось убийство одного из кандидатов в консулы на 99 год Гая Меммия. Раньше он был видным деятелем партии популяров, но на этот раз выдвигался уже как ставленник сенатской олигархии. Толпа, подстрекаемая Сатурнином и Главцием, напала на него и забила его до смерти палками. Оптиматы подготовились к решительной схватке с перешедшим запретную черту противником. Сенат потребовал от консула принять меры для наведения порядка. Сенаторы сами вооружились и готовы были лично участвовать в подавлении мятежа. Марий подчинился требованию сената и вооружил отряд легионеров, готовых выполнить любой его приказ. Революционеры, умело манипулировавшие площадным сбродом, легко побеждавшие в потасовках, не располагали средствами для противостояния регулярным боевым частям. В лихорадочных поисках защитников Сатурнин велел выломать двери тюрем, освободить и вооружить узников, объявил об освобождении рабов и призвал их вооружаться. Впоследствии его политические противники утверждали, что он провозгласил себя царем. 10 декабря 100 года на форуме произошел бой, в котором мятежники были разбиты. Арестованного Сатурнина и группу его сторонников поместили в здании сенатской курии. Не дожидаясь суда, кучка знатной молодежи, действуя на свой страх и риск, взобралась на крышу курии, проникла через нее в помещение и забила Сатурнина выломанными из крыши листами черепицы. Главций скрылся, но его нашли и также убили. Погибло еще несколько видных предводителей популяров вместе с рядовыми участниками бунта.

И на этот раз, как и во времена Гракхов, победителем из борьбы вышла сенатская олигархия, на сторону которой перешла финансовая верхушка римского общества – всадники – и сторону которой в момент крайнего обострения борьбы, грозившей опрокинуть государство, принял декоративный вождь популяров Марий, разошедшийся с действительными политическими лидерами этой партии, которую они увлекли на путь мятежа. Но одержавшие победу оптиматы не доверяли Марию, которому политически уже не на кого стало опереться, кроме, конечно, преданных ему ветеранов. И Марий не стал выдвигать на 98 год свою кандидатуру ни на должность консула в седьмой раз подряд, ни даже на более приемлемую конституционно в его положении цензорскую магистратуру. Марий отправился на восток как частное лицо, а в Рим вернулся из изгнания признанный вождь оптиматов Квинт Метелл. Но надежда на то, что в грядущих войнах Риму понадобится еще его полководческий дар и его популярность в солдатской среде, не оставляла состарившегося Мария, сохранившего за собой высокое звание императора.

До поры до времени ожидания Мария, что Рим призовет его спасать отечество, оставались тщетными. До конца 90-х годов внешние враги не доставляли империи особого беспокойства. В испанских провинциях, правда, вновь вспыхнула война за независимость, которую вели лузитаны и кельтиберы, но консулы Тит Димий, корпус которого действовал в Ближней Испании, и Публий Красс, наводивший порядок в Дальней Испании, к 93 году окончательно подавили сопротивление восставших. Разрушая укрепления мятежных горцев, переселяя их большими партиями на равнину, они не только вырывали корни возможных возмущений в будущем, но и способствовали романизации и латинизации покоренных провинций. На восточной границе рост могущества Митридата вызывал обоснованные опасения за безопасность Азийской провинции и соседних с нею союзных Риму государств, но это была пока лишь потенциальная угроза. Большую тревогу вызывали действия средиземноморских пиратов, которые нападали не только на торговые суда, но и на портовые города, терроризировали жителей приморья. Их главной базой была Киликия, горная приморская страна, населенная разбойничьим народом исавров. Для подавления пиратства понадобилось разорить это разбойничье гнездо: там высадился римский экспедиционный корпус, и после наведения порядка в стране были оставлены римские гарнизоны. В 92 году в Северо-Восточном Средиземноморье была образована провинция Киликия, занимавшая, однако, лишь часть исторической Киликии.

После расправы над вожаками популяров и устранения Мария сенатская олигархия в союзе со всадниками держала в узде римскую толпу, и в государстве царил внутренний мир. Правящей коалиции легко сходили с рук репрессивные меры против сторонников Сатурнина и Главция. Всаднические суды вынесли обвинительные приговоры против Секста Тиция за хранение в своем доме портрета Сатурнина, и против Гая Дециана за то, что, будучи народным трибуном, он назвал убийство Сатурнина незаконным. Народный трибун, попытавшийся задержать возвращение в Рим Квинта Метелла, был растерзан толпой пылких почитателей Метелла. Загнанные в угол популяры перешли к террористическим акциям против восторжествовавших над ними врагов. Прославленный вождь оптиматов Метелл пал жертвой отравления, а некоторые из популяров эмигрировали за пределы Римской империи, к Митридату, и там подталкивали царя к войне против их собственного отечества.

Так, популяры проиграли надолго и, как казалось близоруким политикам, навсегда, во взаимоотношениях между союзниками появилась трещина. Сенаторы считали себя обделенными в распределении властных полномочий, прежде всего в провинциях, где наместники из нобилей ощущали себя связанными по рукам и ногам всадническими судами, которые не спускали им ни малейших злоупотреблений, по сути дела, подвергали их шантажу и в то же время мирволили публиканам из всаднической среды, не стеснявшимся юридических формальностей в эксплуатации местного населения и не проявлявшими при этом особой ревности о благосостоянии государственной казны. Самые честные и решительные из наместников не хотели смиряться с подобным унизительным для них и вредным для государства порядком.

Первым бросил вызов шантажистам претор Квинт Муций Сцевола, который в 98 году управлял Азийской провинцией. Его правой рукой в провинциальной администрации в должности легата был консулар Публий Рутилий Руф. Оба они были замечательными юристами, знатоками и тонкими интерпретаторами римских законов. Сцевола происходил из древнего знатного рода, имел разветвленные связи в патрицианской верхушке Рима и обладал колоссальным состоянием. Руф не был ни знатен, ни богат, но пользовался уважением ввиду своих заслуг и исключительной щепетильности. Сцевола принимал жалобы от жителей провинции на недобросовестных откупщиков и нечистых на руку купцов и банкиров и давал им надлежащий ход. По его приказу несколько таких купцов из всаднического сословия, превзошедших своих собратий в преступном ремесле, были распяты на крестах. Сенат поддержал наместника.

Всадники приняли брошенный им вызов и, не отваживаясь поднять руку на наместника, выбрали своей жертвой его помощника легата Публия Руфа. Всаднический суд, рассмотрев выдвинутое против него обвинение в вымогательстве, основанное на лжесвидетельских показаниях, осудил его, приговорив к изгнанию из Рима и конфискации имущества. Публий Руф выехал в Азийскую провинцию, в ограблении которой он обвинялся, где его с почестями встречали посланцы провинциальных общин, и он спокойно и мирно жил там до конца своих дней. Осуждение Руфа всадническим судом было не только демонстрацией силы, но и предупреждением избыточно добросовестным администраторам – их ревность о соблюдении законов, их честность и щепетильность будут впредь пресекаться судами присяжных, а судить их станут по обвинениям в финансовой нечистоплотности и корысти. Сенат был недоволен развязкой дела Руфа, но защитить его он не смог, отчасти потому, что не располагал для этого законными механизмами.

Войдя во вкус, римская буржуазия в игре перетягивания каната, другой конец которого держала сенатская аристократия, решила закрепить достигнутый успех, выдвинув обвинение в вымогательстве против Марка Скавра, семидесятилетнего политика и полководца, который в течение последних двадцати лет был принцепсом сената. Одним из мотивов этого шага со стороны всаднической партии могло быть и намерение смягчить крайне негативную реакцию на осуждение безукоризненно честного администратора Руфа. Если доверять народной молве и пропагандистским инвективам ораторов из партии популяров, Скавр действительно не страдал излишней щепетильностью. Переломить наметившееся развитие, чреватое отпадением провинций, с одной стороны, и утратой сенатом его ключевой роли в системе государственной власти – с другой, попытались лучшие по своим нравственным качествам сенаторы, которые, принадлежа к партии оптиматов, стремились не плыть по течению, но отстаивать честь и власть сената, поскольку, в отличие от Гракхов, были убеждены в том, что сенат служит краеугольным камнем устройства Римского государства и на нем основана его прочность и могущество. Во главе этой группы стал народный трибун 91 года Марк Ливий Друз, сын того Ливия Друза, чья решительность в свое время сыграла важнейшую роль в устранении и уничтожении Гая Гракха. Его поддерживал отданный под суд Марк Скавр, а также яркий сенатский оратор Луций Красс и ряд других политиков. Главным требованием Друза и его единомышленников была реформа суда присяжных, возвращение его из рук всаднического сословия, в которые он перешел по инициативе Гая Гракха, сенаторам. Для того чтобы сенат при этом не был перегружен множеством дел, Друз предлагал увеличить его состав вдвое, довести до шестисот членов. Кроме того, он внес законопроект об учреждении специальной судебной комиссии для преследования коррумпированных присяжных судей.

В сенате это предложение столкнулось с оппозицией. Среди сенаторов были уже прямые клевреты финансовых магнатов из всаднического сословия, но важнее было другое обстоятельство: нерешительность сенаторов проистекала из опасений, что разрыв с всадниками оставит аристократию беззащитной перед лицом демократии, перед лицом пролетариата, возбудить политические страсти которого найдется немало охотников. Сенатское большинство пугала память о бесчинствах захватившей Рим черни во главе с ее яростными вожаками. К тому же в «политические разборки» снова мог вмешаться Марий, ветераны которого, в отличие от него самого, еще не состарились и хранили преданность своему императору.

Во главе партии Руфа стояли консул Луций Марий Филипп и Квинт Цепион, тщеславный и самолюбивый виновник поражения при Араузионе, из-за которого ему еще недавно грозило обвинение в государственной измене и смертная казнь. Руф, видя, что он не имеет надежной поддержки со стороны сенаторов, искал более широкой опоры для своих политических инициатив. И в этом он не был оригинален: действуя против интересов всаднической буржуазии, он вынужден был искать поддержки со стороны римского пролетариата, италийских союзников и провинциалов. Руф продумал целый комплекс реформ, во многом повторявших инициативы Гракхов, но расходившихся с ними принципиально в вопросе о месте сената в системе органов государственной власти: Гракхи стремились низвести его на роль совещательного учреждения, а Руф отстаивал его властные прерогативы. Гай Гракх, сам выходец из аристократии, в борьбе с нею действовал как вождь социальных низов и при этом заключил союз с всаднической буржуазией. Стратегия Руфа заключалась в стремлении обуздать аппетиты буржуазии и отнять у нее политическое влияние, противопоставив ей широкую коалицию сенатской аристократии, римского плебса, италиков и провинциалов. Зная об отношении эгоистического большинства римских граждан к любым предложениям, выдвигаемым в интересах италиков, Друз благоразумно отложил на будущее идею предоставления всем италикам и латинам полных прав римского гражданства, хотя, как и Гай Гракх, был убежден в целесообразности такой реформы, и в контактах с авторитетными представителями италийских общин он обещал им позже добиваться решения этого назревшего вопроса.

Поэтому он предложил три законопроекта, причем в связке: о передаче суда присяжных сенату, о наделении малоземельных римских граждан пахотными землями из общественного фонда в Кампании и Сицилии, а также об увеличении раздачи хлеба римским пролетариям. Комиции проголосовали за предлагаемые законы. Консул Филипп заявил в сенате, что принятые в комициях по предложению трибуна законы противоречат ранее изданным актам и потому подлежат отмене. Сенат, однако, не поддержал Филиппа. Но, судя по дальнейшему поведению сенаторов, большинство из них скептически относилось к политической линии, выбранной Друзом, по позиции которого был нанесен удар скоропостижной смертью его ближайшего соратника Луция Красса. Более опасным оказался другой удар со стороны политических противников: контакты Друза с союзниками получили известность, в них был найден повод обвинить его – правда, не формально, в судебном порядке, а риторически – в государственной измене, но уже сам факт таких контактов компрометировал Друза в глазах римских граждан разных сословий и разного достатка, не желавших делиться привилегиями с италиками.

В сенате начались долгие препирания вокруг предложения Филиппа кассировать законы Ливия Друза. И число приверженцев этих законов с каждым новым обсуждением на сенатских заседаниях таяло, в конце концов Филипп и его сторонники одержали верх. Законы Друза были отменены. Всадническая группировка торжествовала победу. Друз не наложил вето на принятый акт. Всаднические суды были незамедлительно восстановлены. Реванш финансовой олигархии оказался скорым и легким. Победу над поверженным противником мафиозно сплоченная группировка запечатлела символическим жестом: Ливий Друз был поражен кинжалом наемного убийцы и пал у дверей собственного дома к подножию статуи своего отца. В страхе перед сословием, выразительно продемонстрировавшим свою силу и беззастенчивую решительность, сенат не стал назначать комиссию для расследования акта политического террора. Более того, после убийства народного трибуна еще громче раздались обвинения в том, что он плел нити заговора в интересах союзников и в этот заговор уже втянул многих италиков, что вступавшие в сколоченную Друзом тайную организацию давали ему присягу личной преданности. Подобные обвинения прозвучали в сенате из уст Филиппа.

Покушение на Друза, с именем которого италики действительно связывали надежду на изменение своего статуса, имело громкий резонанс во всей Италии. Еще раз они могли убедиться в том, что любая инициатива в Риме изменить правовое положение италиков, с чьей бы стороны она ни исходила, обрекала выдвинувшего ее на политическое поражение и смерть. Грустный вывод, что ждать улучшения своей участи от самого Рима – дело безнадежное, был сделан в разных концах страны одновременно. К тому же те италики, которые контактировали с Друзом, теперь имели основания опасаться ареста по обвинению в участии в заговоре против Рима. Вследствие этого убийство Друза послужило сигналом к восстанию италиков против господства Рима.

Этнические различия между римлянами, латинами и италиками в начале I века до Р. Х. сгладились почти до полного их исчезновения. Латинский язык был во всеобщем употреблении в Италии, кроме Транспадании, населенной еще по преимуществу не ассимилированными галлами, и греческих полисов на юге полуострова. Правда, в Умбрии параллельно пользовались близкородственным латыни умбрийским, а в Кампании и Самнии – самнитским, или оскским, языком; возможно, что сельские жители этих стран вовсе не говорили по-латыни; но близкое языковое родство их наречий с господствующим языком не создавало затруднений для словесного общения с римлянами. Этруски в эту эпоху хранили память о своих корнях и, высоко их ценя, оберегали унаследованные от предков бытовые и культурные традиции, тем не менее утратили знание родного языка, кроме, вероятно, отдельных патриотически настроенных эрудитов. Что же касается происхождения римлян, с одной стороны, и италиков – с другой, то предками большинства римских граждан были не патриции, а выходцы из разных общин Италии и даже из иных стран: рабы становились вольноотпущенниками, их дети и внуки полноправными гражданами, а более отдаленные потомки могли входить и в сословие нобилей, в котором соединились патриции и выходцы из плебейской верхушки. Рабы же происходили из самых разных народов, с которыми воевал Рим. Римляне, латины и италики не особенно различались и местом жительства, поскольку в качестве бесправных перегринов в самом Риме жили италики, в то же время вся Италия была усеяна колониями римских граждан.

Не было разительных отличий и в социальном и экономическом положении римлян и италиков. Пролетариат существовал и в Риме, и повсюду в Италии; как в Риме, так и в союзных городах жили состоятельные купцы – далеко не вся финансовая олигархия Италии имела римское гражданство. Регионами крупных латифундий были Этрурия и Умбрия, и крупными землевладельцами и рабовладельцами там являлись не только римские граждане, но и представители местной знати. В то же время в Самнии и на восточных склонах Апеннин, где жили марсы, пелигны, пицены, марруцины, вестины, давно уже перешедшие на латинский язык, но от этого не приобретшие еще статуса латинов, тем более римских граждан, в сельском хозяйстве преобладало мелкое крестьянское землевладение, как это было и в сельской периферии большинства римских колоний внутри Италии. В провинциях италийские купцы и банкиры располагали фактически одинаковыми возможностями для наживы за счет местного населения и были одинаково защищены военной мощью и законами Рима.

Италики – юридически аналогичный статус имели и полисы Великой Греции с той только разницей, что языком администрации и делопроизводства в них был греческий, – внутри своих общин пользовались широким самоуправлением, имели даже собственные вооруженные силы; но чем их положение разительно отличалось от статуса римских граждан – это отсутствием у них голоса в решении дел, затрагивавших всю Италию. Неограниченный суверенитет в Италии принадлежал исключительно Римскому государству, и полнотой политических прав пользовались лишь граждане Рима, где бы они ни проживали, хотя, с другой стороны, порядок голосования в комициях практически устранял от принятия решений тех римских граждан, которые жили вне Рима и не располагали средствами или досугом для того, чтобы вовремя приехать в Рим и прийти на форум. Но если политическое бесправие союзников уязвляло чувства или амбиции относительно узкого круга лиц – тех, кто принадлежал к сенаторскому сословию в своих несуверенных государствах, то было и такое проявление неравноправия, которое затрагивало самый широкий круг италиков и которое выпукло обозначилось в относительно позднее время. Постепенное расширение личных прав привело к тому, что исконное право военачальника распоряжаться жизнью и смертью легионеров было ограничено. Приговоренный к смерти офицер или солдат, если он был римским гражданином, получил право апеллировать к народному собранию в Риме. Как известно, во времена апостола Павла только римские граждане в империи могли апеллировать к императору, который соединял в себе все властные полномочия римского народа. Но офицеры и солдаты римской армии не из числа римских граждан подобной привилегии не имели. Еще одно болезненное для италиков проявление их бесправия заключалось в разной тяжести воинской повинности. В начале I столетия до Р. Х. число римских граждан, способных к воинской службе, уступало числу военнообязанных италиков примерно в полтора раза, составляя четыреста тысяч, приходившихся на шестьсот тысяч латинов и италиков, но при комплектовании вооруженных сил на одного римлянина приходилось по два латина или италика. При этом на них возлагалась более трудная служба, а возможности карьерного роста у них были ограничены, не говоря уже о том, что высшие должности, сопряженные с избранием в римских комициях, им были уже совершенно недоступны.

Из приведенных выше статистических сведений, основанных на сопоставлении цензов 115 и 70 годов, когда италикам уже было предоставлено римское гражданство, можно составить представление как о соотношении сил римлян и италиков, так и о демографической ситуации в Италии на рубеже II и I столетий. На четыреста и шестьсот тысяч годных к военной службе приходилось в три раза большее число членов их семей – пожилых мужчин, женщин и детей, что в сумме дает четыре миллиона человек. Вместе с перегринами, не обладавшими гражданскими правами ни в одной из италийских общин, не включенными в италийское общество цизальпинскими галлами и рабами, численность населения Италии составляла восемь или девять миллионов человек, что уступало численности населения на той же территории в эпоху, предшествовавшую Пуническим войнам, на один или два миллиона. Главной причиной убыли являлись теперь не прямые военные потери и не последствия разорения страны войной, раны которой были уже залечены, а такие демографические факторы, как эмиграция римлян и италиков в провинции и размывание крестьянского класса. Вытеснявшие их труд наемные батраки, умножившиеся вследствие разорения крестьянства городские пролетарии и надолго оторванные от дома полупрофессиональные солдаты не были склонны, подобно крестьянам, к патриархальной семейной жизни и имели меньше детей; а рабы, число которых также неуклонно росло, хотя и имели потомство, но семей иметь не могли, поэтому и потомство их было немногочисленным: прирожденных рабов в Риме всегда было меньше, чем благоприобретенных.

Когда гнев италиков раскалился до решимости бросить вызов Риму, начались переговоры между городами, готовыми к восстанию. Заключались тайные договоры о совместной войне против Рима. Заговорщики обменялись заложниками. В Риме узнали о происходящем лишь в 90 году, когда поступило сообщение о том, как «одного мальчика ведут в качестве заложника из Аускула в другой город»⁴⁵¹, что было несомненным свидетельством политических переговоров между общинами италиков, решительно запрещенных условиями их неравноправных союзов с Римом. За этим последовала незамедлительная реакция. В пиценский Аускул в день праздника прибыл проконсул Сервилий с легатом Фонтеем. Сервилий пригрозил жителям города суровыми карами, если они отважатся поднять руку на Рим. Доведенные этой высокомерной речью до ярости, аускульцы убили проконсула вместе с легатом. Мосты были сожжены. И по распоряжению городских властей ворота Аускула были заперты, а все находившиеся в городе римляне перебиты.

Восставшие общины предложили Риму компромисс, который должен был предотвратить войну: при условии усвоения италикам римского гражданства они готовы сложить оружие. Рим это предложение отверг, и началась война, названная Союзнической. Для Римского государства это была война с внешним противником, но в рамках Италийской федерации она была гражданской войной, а для неравноправных союзников – восстанием против поработителей. От Рима отложились большинство государств Центральной и Южной Италии: общины латиноязычных марсов, пиценов, пелигнов, вестинов, френтанов, гирпинов, марруцинов, а также оскскоязычные самниты Южной Италии. Верность Риму сохранило, однако, большинство городов Лация и латинские колонии, такие крупные греческие полисы, как Неаполь и Регий и в целом Великая Греция, а также Этрурия и Умбрия. Но отдельные общины и на территории, охваченной восстанием, держались римской стороны, например кампанские города Нола и Нуцерия или вестинский город Пинна. Внутри общин, отважившихся на войну с Римом, были сторонники мира или прямая агентура Рима, главным образом из олигархического элемента италиков.

Вождем восставших стал марсиец Квинт Помпелий Силон. Восставшие общины договорились об образовании союзного государства под названием «Италия». Поскольку, однако, политическая мысль италиков, как и римлян, носила полисный характер и федерация не могла мыслиться как политическое образование, одинаково возвышающееся над всеми входящими в него государствами и имеющее представительное правление, союзники выбрали город пелигнов Корфиний, который и получил название «Италия». Он и должен был заменить Рим: гербом новой федерации стало изображение быка, бодающего волчицу. Официальными языками федерации стали латинский и оскский. Италия стала чеканить свои монеты, но с римским весом и римской пробой. Граждане вступивших в союз общин получили гражданство «Италии», или Корфиния; в городе заседал сенат из пятисот членов, в который, вероятно, вошли представители сенатов союзных общин. Но должностных лиц, двух консулов и двенадцать преторов, избирало народное собрание, в котором участвовали находившиеся в ту пору на месте, в Корфинии, граждане союзного государства. Таким образом, конституция «Италии» копировала римскую. Недостатки подобной системы правления представляли обратную сторону медали – народоправство через непосредственное присутствие граждан при решении государственных дел в большей степени отвечает идее демократии, которую представительные демократии скорее имитируют, чем воплощают. Манипулировать, конечно, было можно и присутствующими на форуме гражданами, но при полисной системе правления их волю, по крайней мере, подменять было нельзя. Италики произвели набор и в результате сформировали две армии, общей численностью около ста тысяч воинов, помимо гарнизонных команд. Одна из армий, под командованием консула Квинта Силона, действовала в Центральной Италии, другая, во главе с консулом Гаем Папием Мутилом, – в Самнии и Кампании.

В Риме известие об отложении союзников дало повод народному трибуну Квинту Варию, ставленнику всаднического сословия, инициировать образование особой комиссии по расследованию государственной измены. В нее были включены всадники, и комиссия пришла к предвзятому заключению, что восстание явилось результатом заговора, организованного Ливием Друзом и его сторонниками. Изгнанию подвергся его ближайший друг Гей Котта, обвинение было выдвинуто также против престарелого Марка Скавра. И все же, несмотря на то, что восстание послужило поводом для сведения политических счетов, общая опасность побудила римлян разных партий и ориентаций объединиться в решимости отстоять привилегии, а может быть, и само существование родного государства и города. Против восставших были направлены две римские армии: во главе с консулами Публием Рутилием Лупом – для ведения операций в Центральной Италии и под командованием Луция Юлия Цезаря – на юге. Правительство поддерживали оптиматы, сторонники Ливия Друза, популяры во главе с состарившимся Гаем Марием. Поскольку армии должны были действовать отдельными отрядами ввиду множества очагов восстания, для командования ими были призваны лучшие римские генералы, подчиненные консулам: Гай Марий, надежда которого на то, что его меч еще понадобится Риму наконец исполнилась, Квинт Катулл, Луций Сулла, Публий Красс.

Италики прекрасно подготовились к ведению войны, их полководцы не уступали римским в военном искусстве, а их офицеры и солдаты дрались мужественно и умело. В результате им удалось взять латинскую колонию Эзернию в центре Самния, в Лукании повстанцам сдался римский гарнизон в Грументе, которым командовал Публий Красс. В Кампании в руках восставших вскоре оказались все крупные греческие города, кроме Неаполя: Салерн, Помпеи, Геркуланум. Страшной катастрофой для Рима явился разгром отряда во главе с консулом Публием Лупом: он попал в засаду в стране эквов, устроенную полководцем восставших Публием Скатоном; консул и вместе с ним восемь тысяч солдат погибли. Вместо погибшего Лупа постановлением сената командовать армией, действовавшей в Центральной Италии, были назначены Гай Марий и Квинт Цепион, который вскоре также погиб, после чего у армии остался один командующий – Марий. Действуя совместно с отрядом во главе с Суллой, выделенным из южной армии, Марий одержал ряд побед над марсами, представлявшими главную силу восставших в Центральной Италии. Одновременно римский отряд под командованием Страбона подавил очаги сопротивления восставших в Пицене, где у италиков остался один город Аускул. Когда в самом начале война приняла для Рима опасный оборот, волнения начались на севере – там восстали некоторые из умбрийских и этрусских общин. Против них были направлены отряды во главе с Авлом Плотием – в Умбрию и Луцием Порцием Катоном – в Этрурию; но римляне быстро навели порядок в этих странах, подавив очаги сопротивления в зародыше.

И все же общий баланс результатов военных действий к концу 90 года был для Рима печальным. Его мобилизационные ресурсы истощились, в войска пришлось призвать шесть тысяч вольноотпущенников. С самого начала войны в Риме прекратили раздачу дарового хлеба, что было чревато ростом социальной напряженности, которая могла вылиться для Рима во внутреннюю гражданскую войну или политическое противостояние такого накала, который плохо совместим с войной против внешнего врага. Опасно было требовать больших жертв от союзников, сохранивших верность Риму – это и их могло побудить отложиться и перейти на другую сторону в войне, бушевавшей в Италии. Поэтому во внутренней полемике в римском сенате, в комициях, верх одержали сторонники компромисса с италиками. По предложению консула Луция Цезаря был принят закон, которым римское гражданство было даровано гражданам тех союзных общин, которые не отложились от Рима, но эти новые граждане ограничивались в правах, подобно вольноотпущенникам, которые могли входить лишь в четыре трибы из 35; для новых граждан из союзнических общин предусматривалось включение их в десять новых триб, что при римском порядке голосования оставляло им мало возможности влиять на его результаты, поскольку в этих трибах голосование проводилось после старых триб, а половины голосов всех триб было достаточно для принятия решения, так что до последних триб голосование доходило редко. Граждане некоторых из грекоязычных полисов, в частности Неаполя, сомневались в выгодах принятия ими римского гражданства: при прежних договорных отношениях с Римом такие полисы имели греческое устройство самоуправления и были свободны от воинской повинности. Учитывая эти колебания, Рим заключил с Неаполем, Регием и, возможно, также с другими городами договоры, которыми им гарантировалось сохранение греческого устройства управления и употребление греческого языка в делопроизводстве.

В 89 году по предложению Плавция и Папирия был принят новый закон, по которому римское гражданство предоставлялось всем жителям италийских общин, которые подадут заявление об этом в двухмесячный срок. Если бы Рим пошел на такую уступку до начала войны, она бы и не началась. Теперь, конечно, многие из врагов Рима зашли слишком далеко, чтобы идти на попятную – для них мосты были сожжены; но закон все-таки достиг цели, которую он преследовал, и вызвал разделения в стане противника: число сторонников мира среди италиков умножилось. По закону, предложенному консулом Страбоном, союзнические города Циспаданской и Транспаданской Галлии получили италийское городское право без римского гражданства. Они были наделены статусом непривилегированных латинских колоний. Города эти были населены в основном колонистами италиками, а местные поселения кельтов или лигуров были приписаны к этим городским общинам в качестве их подданных. Новый закон открывал возможность для переселения цизальпинских кельтов и лигуров в города и ускорил процесс их ассимиляции и романизации.

Оба полководца, Луций Цезарь и Гай Марий, в конце 90 года были отстранены от командования: Марий – по старости, а Цезарь был избран цензором. Новыми консулами стали Луций Порций Катон, который заменил Мария, и Гней Страбон, продолживший командовать корпусом, действовавшим в Пиценской области, а во главе южной армии был поставлен Луций Корнелий Сулла. Кампания 89 года развивалась для Рима более успешно. Страбону удалось нанести сокрушительное поражение отряду марсов численностью в пятнадцать тысяч солдат, двинувшемуся из своей страны в Этрурию с целью разжечь там пожар восстания. В сражениях с марсами возле Фуцинского озера погиб консул Катон, и тогда командование всей армией, действовавшей в Центральной Италии, было возложено на Страбона.

У стен Аускула, явившегося первым очагом восстания, произошло генеральное сражение, в котором против 75-тысячной римской армии воевали 75 тысяч италиков под командованием Видацилия. Жители города не выполнили приказания Видацилия сделать вылазку и вместе с приведенными им войсками обрушиться на римлян. Италики потерпели поражение, но Видацилий с частью своей армии укрылся в Аускуле, который был его родиной. Началась осада города, которую римляне вели под командованием Гнея Помпея. Когда же Видацилий понял, что падение города неизбежно, он перебил в нем «всех своих врагов... Затем в храме был сооружен костер, и на нем было поставлено ложе. Видацилий устроил в компании своих друзей пир, во время питья из круговой чаши он принял яд и, возлегши на костер, велел друзьям поджечь его»⁴⁵². Город был взят, и вся Пиценская область вернулась под контроль Рима.

Армия Суллы успешно действовала в Кампании, где ею были взяты Стабии, Геркуланум и другие менее значительные города. Перейдя через горный перевал в Самний, Сулла стремительно атаковал лагерь консула италиков Мутила, войска которого были разбиты, лагерь взят приступом, а раненый Мутил бежал и укрылся в Эзернии. Пала и столица восставших италиков Корфиний. Очаги сопротивления остались лишь в стране самнитов. Туда же перебрался и потерявший свою армию и свою родную страну марсов консул Квинт Силон. Теперь уже государство повстанцев именовалось не «Италия», а «Сафины», то же, что «самниты». В распоряжении продолжавших сопротивление консулов Силона и Мутила оставалось еще тридцать тысяч пехоты и одна тысяча всадников; среди них были и рабы, отпущенные на свободу. В 88 году самниты продолжали упорно сопротивляться, но силы были уже неравными. В сражении против римского отряда под командованием Мамерка Эмилия пало шесть тысяч повстанцев, и среди них консул Силон. Затем римлянами были взяты последние очаги сопротивления – Бовиан, Нола и Эзерния.

Римский сенат после победоносной войны с италиками принял благоразумное решение о даровании прав римского гражданства жителям тех италийских городов, которые в соответствии с законом Плавция и Папирия не подали ранее прошения о таком даровании. Этот акт исключал общины Лукании и Самния, которые сопротивлялись особенно упорно и были признаны несущими главную вину за мятеж. Новые граждане были включены в ранее образованные для них десять последних триб, «с той целью, чтобы они не смешались с гражданами, находившимися в старых трибах, и при голосовании не получили перевеса вследствие своего многолюдства»⁴⁵³. После союзнической войны число римских граждан, как это видно из данных цензов 115 и 70 годов, более чем удвоилось. В 115 году насчитывалось 394 336 римских граждан, способных носить оружие, а в 70 году – уже 910 тысяч. Таким образом, союзническая война, разделившая Италию на два враждебных лагеря, в конечном счете содействовала укреплению федерации, благодаря тому что победители уступили побежденным. Теперь Италия действительно стала единым государством с единым гражданством, но при сохранении полисного типа устройства этого государства оно называлось не Италией, а по-прежнему Римом – Римской республикой.

В 89 году до Р. Х. Рим вступил в войну с Понтийским царем Митридатом VI, который захватил огромные территории в Малой Азии: Пафлагонию, север Каппадокии, часть Галатии и Фригии, причерноморские полисы от Босфора до Трапезунда, а также Колхиду. Его протекторат признали полисы Северного Причерноморья, которым грозило завоевание со стороны скифов и сарматов; затем в состав его царства вошел и Боспор Киммерийский. Митридат заключил союзные договоры с Арменией и Парфией. В своей экспансии Митридат не считался с тем обстоятельством, что его жертвы находились под протекторатом Рима, тем самым угрожая его интересам на Востоке. Бросив открытый вызов Риму, Митридат пытался опереться как на греческий, так и на варварский элемент в населении Малой Азии, разжигая вражду против римлян и всех вообще италиков, обосновавшихся в городах его государства – главным образом это были купцы, но также особенно ненавистные народу сборщики налогов, публиканы.

Когда Митридат напал на союзное Риму Вифинское царство, Рим не остался безучастным: расквартированные в Азийской провинции войска, во главе которых стояли наместник провинции Луций Кассий и посол Маний Аттилий, вступили в боевые действия с Митридатом, который мобилизовал огромную армию, насчитывавшую 250 тысяч пехоты и 40 тысяч всадников, а также мощный флот из 400 боевых судов. В сражении у реки Амнейтона войска Вифинского царя Никомеда были разбиты военачальниками Митридата Неоптолемом и Архелаем. Панику в вифинской армии вызвали действия колесниц с косами, рассекавшими на части тела воинов: вифинцы пришли в ужас, когда увидели трупы, разрезанные на куски, и в панике смешали свои ряды. Лагерь Никомеда был взят, а его оставшиеся войска отступили и затем сражались бок о бок с римлянами – и снова неудачно. В результате Вифиния была захвачена противником, а Никомед, потеряв свое царство, ушел в столицу Азийской провинции Пергам. Не встречая уже заметного сопротивления, Митридат захватил всю Фригию, Ликию и Памфилию, а затем и саму Азийскую провинцию, а также города Ионии: Магнесию, Эфес, Стратоникею. Взяв в плен Мания Аппия, он велел казнить его в Пергаме, приказав влить ему в горло расплавленное золото, в обличение жадности и взяточничества римских провинциальных чиновников.

Главным очагом сопротивления Митридату стал союзный римлянам Родосский полис, против которого царь сосредоточил свой флот. На занятых территориях Митридат играл роль защитника местного населения от римского господства: в греческих полисах он восстанавливал самоуправление, отменял долговые недоимки, освобождал их граждан от налогов на ближайшие пять лет – и в результате снискал поддержку народа. По его тайному приказу в специально назначенный для того день в городах Азии было учинено избиение римлян и италиков, включая их жен, детей и даже рабов италийского происхождения. Азиатские греки и варвары охотно поучаствовали в злодеянии, жертвой которого пало восемьдесят тысяч выходцев из Италии.

В 98 году Рим направил в Азию против Митридата армию во главе с консулом Корнелием Суллой. И вот, когда уже его легионы готовились к отправке из Капуи морем на театр военных действий, в Риме произошли драматические события. Тогда там находился Марий, который вновь решил побороться за высшую власть. Кратчайший путь к ней он видел в командовании победоносной армией. Марий считал, что предстоящая война с Митридатом и победа над ним позволит победителю овладеть Римом. К тому же война на Востоке сулила несметное обогащение полководцу и хорошую поживу его легионерам. Поэтому он вступил в сговор с народным трибуном Публием Сульпицием Руфом, который внес в народное собрание законопроект о распределении новых граждан и вольноотпущенников по всем 35 трибам. Энергичную агитацию в пользу этого законопроекта вел Марий; и новые граждане из числа италиков встали горой за Мария и Сульпиция. На их стороне были и остатки политически разбитой ранее партии популяров, в то время как составлявшие сенатское большинство оптиматы отстаивали привилегии исконных римских граждан. Собиравшиеся на форуме толпы сторонников оптиматов и популяров пускали в ход дубины и камни. Пытаясь сорвать голосование, сулившее успех законопроекту, консулы Сулла и Квинт Помпей объявили большую часть предстоявших зимних дней неприсутственными, но Сульпиций заявил протест против этого акта консулов. На форуме началась потасовка, сторонники трибуна пришли туда со спрятанными под одеждой кинжалами и обнажили их, грозя консулам убийством. Чтобы продемонстрировать решительность своих намерений, сторонники Сульпиция закололи сына Помпея, а сам Помпей скрылся.

Сулла же через некоторое время уступил Сульпицию и отменил прежнее решение о неприсутственных днях, спеша скорее в Капую к своим легионам. В его отсутствие Сульпиций легко провел законы о распределении новых граждан по всем трибам и о чистке сената, с тем чтобы из него были удалены лица, задолжавшие более десяти тысяч сестерциев – этот акт был нацелен на привлечение на свою сторону всадников и на возвращение политических изгнанников. Затем, опираясь на поддержку новых граждан, составивших большинство в трибах, а также на везде и постоянно сопровождавший его отряд из трех тысяч человек, вооруженных дубинками, Сульпиций провел через комиции решение об устранении лидера оптиматов Суллы от командования легионами, отправлявшимися на войну с Митридатом, и о назначении вместо него Мария с наделением его высшей проконсульской властью.

Когда весть об этом постановлении дошла до Суллы, он созвал собрание своих легионеров, которые стремились поучаствовать в прибыльной войне и опасались, что Марий наберет вместо них новые легионы. Поэтому простые воины первыми предложили полководцу идти на Рим, и Сулла охотно подчинился воле своих солдат. Но находившиеся в войсках магистраты, за исключением одного квестора, не захотели воевать со своим государством и, покинув армию, срочно вернулись в Рим. Сулла повел шесть легионов из Капуи на Рим. Подобное происходило впервые в истории Рима. Впервые армия, которой было запрещено находиться внутри померия, выступила в поход, готовая с боем брать стены родного города.

Судя по дальнейшим действиям Суллы, его добровольной отставке в зените могущества, он действовал не по причине банального властолюбия и тем более не из стремления к коренному изменению государственного строя, к замене республики монархией. В известном смысле он, как это и подобало ему, как вождю оптиматов, оставался до конца жизни приверженцем олигархической сенатской республики. В то же время было бы преувеличением считать, что он двинул легионы на Рим исключительно по соображениям гражданского долга, как спаситель государства. При его выдающемся уме он не мог не сознавать, что, беря на себя инициативу столь вызывающего пренебрежения легальными методами политической борьбы, он открывает ящик Пандоры, из которого выползет чудовище гражданской войны, – это была, вероятно, спонтанная реакция оскорбленного гордеца, невысоко ценившего других людей и с презрением относившегося к своим противникам, которые на этот раз на политическом поле переиграли его, а оставаться в проигрыше для него было непереносимо.

Из Рима навстречу Сулле были направлены послы, которые пытались убедить его остановиться, но он ответил, что идет на Рим, чтобы освободить его от тиранов. Жители Вечного города в большинстве своем встречали его как врага. С крыш и из окон домов предместья на его воинов бросали что попало и прекратили это занятие только после угрозы Суллы спалить недружелюбные жилища. Марий и Сульпиций набрали и вооружили граждан и встретили один из мятежных легионов Суллы у Эсквилинского форума. Началось сражение, в ходе которого сулланцы дрогнули и уже готовы были бежать, но Сулла, схватив знамя, бросился в гущу боя и тем вселил в сердца легионеров мужество и удержал их от бегства. Затем с тыла на марианцев напали подоспевшие новые легионы. Силы были неравными. По существу дела с регулярной армией, обученной по уставам Мария, сразилось наспех набранное гражданское ополчение, во главе которого стоял сам Марий. Перед лицом неизбежного поражения Сульпиций и Марий призвали на помощь рабов, пообещав им свободу, но те не откликнулись на этот отчаянный призыв. Сопротивление прекратилось, и его предводители разбежались. Легионеры начали грабить жителей Рима, но Сулла подверг схваченных мародеров суровой каре на глазах других воинов и обывателей и велел повсюду расставить караулы для предотвращения дальнейших грабежей.

Затем Сулла и Помпей как консулы созвали народное собрание, на котором навязали законы в духе самой последовательной идеологии оптиматов: на комиции впредь могли поступать лишь предложения, предварительно одобренные сенатом, а голосование должно происходить не по трибам, как это обыкновенно делалось тогда, а по центуриям, как это было установлено еще царем Сервием Туллием. При таком порядке голосования усиливалась роль состоятельного элемента, входившего в первые центурии. Народные трибуны были лишены прежних широких полномочий. В сенат по инициативе консулов было введено триста новых членов – выходцев из самых знатных родов. Все решения, принятые Сульпицием или по его предложению после первоначального распоряжения консулов о неприсутственных днях, подлежали отмене. Тем самым отменялся и закон о распределении новых граждан и вольноотпущенников по всем 35 трибам. Кроме того, Сулла провел закон об ограничении ссудного процента, направленный против интересов ростовщиков и всаднического сословия, и о выведении новых колоний.

Сульпиций, Марий, его сын и еще девять видных популяров были объявлены вне закона, а их имущество подлежало конфискации. Сулланцы отыскали скрывавшегося Сульпиция Руфа и убили его. Марий бежал в Минтурны и там находился в частном доме под присмотром муниципальных властей. Когда они получили приказ из Рима об убийстве прославленного полководца, они, как рассказывает Аппиан, «не захотели убить его сами. Они подослали к нему с мечом проживавшего в Минтурнах галла. Говорят, что галл, когда он подошел к Марию, лежавшему в темноте на соломе, испугался его, ему показалось, что глаза Мария блестят и горят как огонь. А когда Марий, приподнявшись со своего ложа, во всю мочь крикнул ему: “Как ты смеешь поднять руку на Мария?” – галл стремглав выбежал из дома словно сумасшедший и вопил: “Не могу я убить Гая Мария!”»⁴⁵⁴. Минтурнские власти, также охваченные своеобразным суеверным страхом, выслали Мария из города, и он с большими приключениями добрался наконец до Нумидии, где нашел приют у ее царя Гиемпсала. Туда к нему прибыли и другие объявленные вне закона видные популяры, в том числе и его сын.

Между тем когда прошла оторопь от захвата Рима мятежными легионами, которые Суллой были отправлены обратно в Капую, сторонники изгнанных популяров стали добиваться их возвращения. При этом они действовали и агитацией, и подкупом, и покушениями на деятелей победившей партии. Суллу и по истечении срока его консульства охраняли воины, наряду с легионами готовые к отправке на восток под его командованием.

Передав консульские полномочия своему преемнику Корнелию Цинне, Сулла отбыл в Капую и оттуда во главе легионов отправился на восток на войну с Митридатом, который к тому времени не только овладел большей частью Малой Азии, но и, высадившись на Балканах, захватил важнейшие города Эллады. При его поддержке в Афинах был устроен переворот, и к власти пришел союзник царя тиран Аристон. Главной базой армии Митридата стали Афины, а его флота – афинский портовый пригород Пирей. В 87 году шесть легионов Суллы высадились в Эпире и двинулись оттуда на Афины. По пути римляне разбили отряды, высланные им навстречу и встретившиеся с ними в Беотии. Началась осада Афин. Несмотря на стойкое сопротивление понтийцев и афинян, после нескольких месяцев блокады город был взят измором. Затем пал и Пирей. Не сломленный поражением, Митридат набрал новую армию в составе ста тысяч пехотинцев и десяти тысяч всадников и в 86 году переправил ее в Европу, но в сражении при беотийской Херонее и эта армия была разбита численно значительно уступавшими ей прекрасно обученными римскими легионами.

На Балканах Сулла одерживал одну победу за другой, но в Риме его сторонники теряли политические позиции, захваченные в результате похода сулланцев на Рим. Противники оптиматов из разных слоев римского общества начали объединяться. А это были и новые граждане из бывших италиков и вольноотпущенников, подчас располагавших огромным богатством, и городской плебс, недовольный тем, что в результате введенного Суллой голосования по центуриям он был оттеснен от участия в принятии законов, и всадники, озлобленные ограничением ссудного процента, и наконец, политические деятели из партии популяров, которые не были искоренены, но только частично обезглавлены после захвата Рима Суллой.

На сторону недовольных сулланскими порядками стал первый консул Корнелий Цинна, которого его противники обвиняли в том, что он получил взятку в триста талантов. Уже в 87 году Цинна внес в народное собрание законопроекты о том, чтобы распределить новых граждан и вольноотпущенников по всем трибам, и о возвращении в Рим политических деятелей, изгнанных Суллой. Однако второй консул Гней Октавий выступил против этих законопроектов. Октавия поддержало несколько народных трибунов, избранных по предложению Суллы, и они наложили вето на предложения Цинны. Сторонники враждующих консулов пришли на народное собрание вооруженные кинжалами; и старые граждане, сплотившиеся вокруг Октавия, в стычке победили новых граждан. Цинна тогда обратился к рабам, обещая им свободу за поддержку, но те не присоединились к нему. Тогда Цинна вместе с вождями популяров Гаем Марием Младшим, Квинтом Серторием и Гаем Милонием бежали из Рима и стали вести энергичную агитацию в городах италиков, призывая их бороться за свои права. Тем временем сенат постановил отрешить Цинну от консульства за бегство из Рима и дарование свободы рабам. Вместо него новым консулом был избран жрец Юпитера Луций Мерула. Но Цинна продолжал с успехом вербовать сторонников среди италиков. Более того, в Капуе он сумел заручиться поддержкой расквартированной там второй римской армии, воины которой принесли ему присягу как консулу. В союзных городах собирали средства для Цинны. В Риме консулы готовились к отражению нападения со стороны сторонников Суллы. Октавий и Мерула вызвали для защиты города Гнея Помпея, и тот прибыл со своими легионами в окрестности Рима из Апулии.

Тем временем к борьбе на стороне Цинны готовился и Марий. Он «обходил этрусские города в грязной одежде, обросший волосами. с гордостью указывал на выигранные им битвы, на свои кимврские трофеи, на свое шестикратное консульство. Он обещал жителям этрусских городов дать им право голоса, чего они сильно желали. Так как Марию верили, он собрал вокруг себя шесть тысяч этрусков»⁴⁵⁵. Набрав войска, Цинна и Марий повели их, по примеру своего врага Суллы, на Рим. В свои войска Цинна снова призвал рабов, объявив тем из них, кто последует его призыву, свободу, и на этот раз многие из рабов вняли этому призыву, оставляли своих господ и убегали к Цинне. Сопротивляться осадившим город популярам было делом безнадежным, и сенат капитулировал, подчинившись диктату победителей в новой фазе гражданской войны и отрешив консулов Октавия и Луция Мерулу от власти. Перед тем как войти в стены Рима, Марий напомнил сенаторам о том, что он изгнанник, для которого запрещен вход в Вечный город, и сенат немедленно аннулировал принятое в консульство Суллы постановление о лишении прав Мария и других вождей популяров.

Начались казни побежденных противников. Октавий отказался последовать совету своих друзей бежать из Рима. Облачившись в консульское одеяние, он воссел на курульное кресло на Яникуле и там спокойно дожидался своего убийцы, который не замедлил явиться. Один из видных популяров Марк Марций Цензорин «отрубил ему голову и принес ее Цинне. Впервые голова консула была повешена на форуме пред ораторской трибуной. Потом головы и всех прочих убитых стали вешать там же... Тотчас же рассыпались во все стороны сыщики и стали искать врагов Мария и Цинны из числа сенаторов и так называемых всадников»⁴⁵⁶. Арестованный и преданный суду консул и фламин Мерула покончил жизнь самоубийством, вскрыв вены. Лутаций Катулл, в прошлом боевой сподвижник Мария, потом перешедший на сторону Суллы, был также отдан под суд, но перед судом он разогрел уголья в сыром помещении и задохнулся от дыма. Имущество оптиматов подвергалось конфискации и разграблению. В Риме царил беспощадный террор. Рабы, перебежавшие к Цинне, когда тот стоял у стен Рима, и за это получившие свободу и составившие особый отряд в войске Цинны, вторгались в дома римлян, расхищали находившееся там имущество и убивали всех, кто попадал им под руку. У Цинны, однако, хватило благоразумия остановить вакханалию анархического террора: в ночное время он приказал находившимся у него под рукой галлам перебить отряд, наводивший ужас на римских граждан, и те исполнили приказание.

На 86 год Цинна и Марий были избраны консулами, Марий – в седьмой раз. Но через месяц после избрания он умер. По рассказу Плутарха, перед смертью «он не мог равнодушно думать о новых войнах, о новых сражениях и грозных опасностях: он боялся новых трудов по опыту. Ночью ему грезились призраки; ему снились страшные сны... Но больше всего боялся он бессонницы, поэтому стал пить совсем не вовремя, не по летам, лишь бы отогнать сном свои заботы... В бреду ему казалось, что он командует в войне с Митридатом; он делал различные телодвижения и обороты и громко кричал; из его уст часто раздавался военный клич»⁴⁵⁷. Измученный болезнями, едва ли не впавший в старческий маразм, Марий умер в семьдесят лет, не утолив своего ненасытного честолюбия, притом что он первым в истории Рима семь раз занимал высшую должность консула и прославился как великий полководец и военный реформатор.

Вместо него консулом избрали Мария Валерия Флакка. Вскоре было принято постановление об устранении Суллы от командования армией, воевавшей против Митридата. Возглавить ее должен был новый консул Флакк, который отправился на театр военных действий с двумя легионами. Но поскольку Флакк был неопытным военачальником, вместе с ним в качестве советника в поход отправился испытанный в сражениях полководец Фимбрий. При морской переправе из Брундизия римский корпус потерпел большой урон: одни корабли были разметаны штормом, другие сожжены или потоплены в результате нападения на них судов Митридата. После высадки в Греции часть оставшегося войска, недовольная корыстолюбием Флакка и его жестокостью в наказаниях провинившихся легионеров, покинула его и присоединилась к войскам Суллы, который отказался подчиниться Цинне и Флакку и продолжал командовать сражающимися легионами, за что в Риме был объявлен вне закона. Оставшиеся в подчинении Флакка войска были переправлены в Азию, чтобы там воевать с Митридатом. Между Флакком и Фимбрием вспыхнула ссора, Флакк попытался устранить Фимбрия от командования, но тот не подчинился ему, а затем в Никомидии он сам убил Флакка, спрятавшегося от него в колодце. Отрубленную голову он выбросил в море и при одобрении войска провозгласил себя главнокомандующим.

Таким образом, в Азии и в Европе против Митридата воевали два римских полководца – оба являвшиеся перед лицом закона государственными преступниками. И оба действовали успешно. Митридат набрал армию, значительно превосходившую римские войска, но для ее снаряжения пришлось отменить льготы, которые ранее были даны греческим городам, чтобы привлечь их на свою сторону. На них были возложены тяжелые налоги, имущество состоятельных горожан подвергалось тяжким поборам, и в полисах росло недовольство царем. У городской аристократии особое возмущение вызывала щедрая раздача Митридатом гражданских прав городским обывателям, которые ранее их не имели, в том числе варварам, наделение землей малоимущих и покровительство пиратам. В результате сторонники проримской ориентации получали и в европейских, и в азиатских полисах, находившихся под властью Митридата, все более широкую поддержку.

Решающее сражение в войне Рима с Понтийским царством состоялось в Беотии, при Орхомене, в 85 году Понтийским войском, которое насчитывало девяносто тысяч человек и значительную часть которого составляли наемники из германского племени бастарнов, командовал Архелай. Легионеры были устрашены многочисленностью вражеской конницы, и Сулла, чтобы пробудить в них отвагу, «соскочил с коня и, схватив знамя, бросился вместе с отрядом своих телохранителей в середину между двумя войсками, воскликнув: “Если кто спросит вас, римляне, где вы предали вашего вождя Суллу, скажите: когда он сражался под Орхоменом”. Видя его в таком опасном положении, начальники отдельных отрядов выбежали из своих рядов, а с ними и остальная масса, устыдившись, и заставили отступить неприятеля»⁴⁵⁸. Римляне выиграли сражение. Войска Митридата потеряли пятнадцать тысяч убитыми, в битве пал и сын Архелая Диоген. На следующий день сражение возобновилось и закончилось оно полным разгромом армии Митридата. Архелай спрятался в болоте и потом на маленьком суденышке морем переправился в Халкидику. Уцелевшие от избиения воины были отозваны Митридатом. Выстроенный Суллой флот превзошел по своей мощи флот Митридата и стал господствовать в Эгейском море.

В Азии против царя воевал корпус Фимбрия, который выбил понтийский гарнизон из столицы Азийской провинции Пергама; в конце концов Митридат с остатками своей армии эвакуировался в Митилену. Захватив после недолгой осады Илион, послы которого ранее договорились с Суллой о сдаче города, Фимбрий учинил там поголовное истребление жителей, разрушение храмов и срыл городские стены. Современники сравнивали уничтожение Илиона с тем, что претерпел этот город за тысячу с малым лет до этого, при взятии его войсками Агамемнона.

Узнав о поражении при Орхомене, потеряв большую часть завоеванных владений, лишившись резервов для пополнения армии, Митридат запросил у Суллы мира. Переговоры с римским полководцем начал по указанию Митридата Архелай. Затем Митридат сам встретился с Суллой для их продолжения, когда уже Сулла переправился со своей армией через Геллеспонт. В результате в Дарданах был заключен мирный договор, по которому Митридат должен был очистить все занятые им территории в Европе и Малой Азии, выдать пленных и перебежчиков, которые, по римским законам, непременно подвергались смертной казни, выплатить Риму контрибуцию в три тысячи талантов и предоставить Сулле восемьдесят кораблей.

После заключения мирного договора Сулла продолжил поход в Азию, остановившись лагерем у Фиатир близ Пергама. Там стояли два легиона Фимбрия. Сулла приказал ему передать войско, которым он командует незаконно, в его собственное распоряжение. Фимбрий отказался выполнить это требование, сославшись на то, что и Сулла находится вне закона. Тогда Сулла велел окружить лагерь Фимбрия рвом. Приказ Фимбрия атаковать войска Суллы не был выполнен: слишком очевидным было превосходство ветеранов Суллы и численностью, и боевым опытом, и воинской дисциплиной. Из окруженного лагеря началось дезертирство. Тщетно Фимбрий умолял офицеров и солдат остаться с ним. Вскоре лагерь его опустел. Фимбрий попытался устроить покушение на Суллу, послав в лагерь к нему раба-убийцу под видом перебежчика, но тот был заподозрен в злом умысле, схвачен, подвергнут пыткам и во всем сознался. Фимбрий вступил в переговоры с Суллой, но тот обещал ему как проконсул Азии только корабль, с тем чтобы он удалился на нем из провинции. Фимбрий не принял этого предложения, оставил свой лагерь, удалился в Пергам, вошел там в храм Асклепия и поразил себя мечом; но удар оказался не смертельным – тогда он приказал своему рабу заколоть его, и тот выполнил этот приказ, покончив затем с собой.

Завершив войну победой, Сулла в послании сенату доложил о содержании мирного договора с Митридатом и о своем предстоящем возвращении в Италию, где в ту пору хозяйничал Цинна. Четыре года подряд, с 87 по 84-й, он был консулом, назначая на эту магистратуру себя и своих соправителей собственной властью, без народного избрания. Главной опорой его правительства были новые граждане. В угоду городскому пролетариату была возобновлена даровая раздача хлеба. Законом о сокращении долгов до одной четверти власть угождала городской бедноте, но оттолкнула от себя сословие всадников, которое по подобной же причине отвернулось раньше от Суллы. Политические противники из партии оптиматов во все продолжение правления Цинны подвергались террору: их убивали, имущество их подвергалось конфискациям и расхищению. Сулла заочно был лишен всех почестей и отличий, дом его в Риме разрушен, многие из его друзей и родственников казнены.

В послании сенату Сулла гарантировал соблюдение прав, дарованных новым гражданам, в то же время писал и о наказаниях зачинщиков беззаконных расправ над невиновными. Цинна начал готовиться к отпору. На его стороне стояла большая часть италиков, но сорокатысячная армия ветеранов Суллы представляла грозную силу, и борьба с ними не обещала быть легкой. Сенат, в котором тогда большинство составляли популяры и их ставленники, попытался найти компромиссный выход и предотвратить возобновление гражданской войны: он гарантировал Сулле безопасность, а Цинне и его соправителю предложил прекратить военные приготовления. Сулла в ответ писал сенату, что он не нуждается в гарантиях безопасности, потому что сам намерен предоставить ее своим соотечественникам и настаивает только на возвращении изгнанных и судебном преследовании преступников.

Для Цинны не оставалось компромиссного выхода из сложившегося положения, и он без промедления отправился в Анкону, где стояли легионы, которые готовились к отправке морем на войну с Суллой, но войска не хотели этой войны – в начале 84 года в армии вспыхнул бунт, жертвой которого пал Цинна. Его коллега Карбон учел настроения легионеров и отменил распоряжение убитого консула об отправке за море. Войска расположились в Аримине. Между тем сенат был вынужден после убийства Цинны и ввиду слабости Карбона поневоле взять на себя инициативу в управлении республикой. Были назначены выборы новых консулов; ими стали Луций Сципион и Гай Нарбон. Сулле сенат приказал сложить оружие. Этому приказу он, естественно, не подчинился и в 83 году высадился в Брундизии.

Правительством были мобилизованы две армии, которые под командованием консулов выступили в поход в Кампанию. Пока легионы Сципиона и Нарбона находились в Кампании, Сулла овладел Апулией, превратив ее в плацдарм для овладения всей Италией. В его лагерь стали стекаться остатки разбитой партии оптиматов. С небольшим отрядом вооруженных сторонников из Лигурии пришел Квинт Метелл, который вновь принял на себя звание проконсула, возложенное на него в 87 году; из Африки прибыл юный тогда Марк Лициний Красс также с вооруженным отрядом. Приходили и оптиматы, и перебежчики из партии популяров: консуларий Луций Филипп, которому Сулла поручил взять под контроль Сардинию, Публий Цетег, Квинт Офелла; и все они были прощены Суллой и получили от него ответственные назначения. Особенно большой удачей стал переход на сторону Суллы молодого талантливого военачальника сына оптимата Помпея Страбона Гнея Помпея, служившего Цинне и потом пользовавшегося покровительством консула Карбона. Помпей, которому тогда исполнилось всего 23 года, прибыл в Пиценскую область, где у него были обширные связи, унаследованные от отца, и набрал там два легиона, которые он и привел в лагерь Суллы.

Укрепив свою армию, Сулла повел ее в Кампанию, напал там на легионы Нарбона и разбил их. Нарбон с остатками своих войск укрылся в Капуе и Неаполе, где проживало особенно много новых римских граждан. Сулла не стал брать эти города штурмом, но, окружив их, чтобы обезопасить тыл, двинулся по Аппиевой дороге на Рим. Навстречу ему двигалась армия Сципиона. Сулла предложил ему мир, и консул согласился на переговоры. Во время этих переговоров легионеры Сципиона стали переходить в лагерь Суллы, который потребовал от Сципиона сложить с себя должность консула, и тот согласился с этим требованием, но, потеряв армию и покинув лагерь Суллы, он дезавуировал соглашение с ним, снова облекся в знаки консульского достоинства и начал набор новой армии. Зимой 83–82 годов Сулла оставался в Кампании, ведя планомерную осаду хорошо укрепленной Капуи – города с многочисленным населением, враждебным партии оптиматов.

В Риме консулами на 82 год были избраны Карбон, в третий раз, и Гай Марий Младший – решительные сторонники войны до конца. Видному популяру Квинту Серторию было приказано набрать легионы в Этрурии и затем отправиться с ними наместником в свою провинцию – Ближнюю Испанию. Для финансирования армии сенат постановил чеканить монеты из серебряных и золотых сокровищ римских храмов. Большая часть Италии оставалась на стороне популяров, особенно стойкую поддержку оказывали им жители Этрурии и самниты.

Сулла разделил свои войска на две армии: одна под командованием Квинта Метелла двинулась через Пицен в Северную Италию, другая, во главе с самим Суллой, пошла из Кампании на Рим. Против Метелла вышла армия Карбона, а навстречу Сулле – войска во главе с сыном Гая Мария. В сражении вблизи города Сигнии войска Мария Младшего, состоявшие в основном из новобранцев, были разбиты несравненно более опытными и закаленными в боях ветеранами Суллы. Уцелевшие солдаты и офицеры нашли убежище в близлежащих укрепленных городах новых граждан Норбе и Пренесте. Защищать Рим было некому – и Марий приказал командующему римским гарнизоном претору Луцию Бруту Дамазиппу оставить Рим, предварительно перебив всех видных оптиматов, которые еще оставались в нем. Претор созвал сенат – и прямо на его заседании были схвачены и умерщвлены сенаторы оптиматы, и среди них консуляр Луций Домиций, великий понтифик Квинт Сцевола, преторий Гай Карбоний, эдилий Публий Антистий.

Но помешать Сулле во взятии Рима это злодеяние уже не могло. Заняв Рим без боя, Сулла оставил в нем гарнизон и устремился с основными силами на север для соединения с армией Метелла, и там соединенные силы двух армий одержали победу над войсками консула Карбона. Уцелевшие отряды популяров были рассеяны по крепостным гарнизонам. Большая их часть была сосредоточена в осажденной Пренесте, но на выручку популярам из Самния и Кампании двинулась 70-тысячная армия под командованием Гутты. Соединившись с блокированными в Пренесте войсками популяров, она пошла на Рим. Оставив осаду Пренесте, Сулла стянул имевшиеся в его распоряжении войска для защиты Рима. Генеральное сражение состоялось 1 ноября 82 года у Коллинских ворот. Битва продолжалась ночью и на следующий день. С обеих сторон в этой кровавой сече пало пятьдесят тысяч воинов, но победу одержали легионы Суллы. Взятых в плен восемь тысяч воинов, большинство которых составляли самниты, Сулла приказал казнить. Затем он овладел городом Пренесте, где находился консул Марий; скрывшись в подземном рву, тот покончил с собой. Город был отдан легионерам на разграбление. Сулланцы под командованием Эмилия Лепида взяли упорно сопротивлявшуюся Норбу. Жители этого города «одни сами покончили с собой, другие по взаимному соглашению убивали друг друга, третьи умерщвляли себя через повешение, наконец, были и такие, которые запирали двери своих домов и поджигали их. Поднявшийся сильный ветер так истребил огнем город, что от него не осталось никакой добычи»⁴⁵⁹.

Вскоре Сулла взял под контроль всю Италию. На очереди стояли провинции. Луций Филипп, выполняя приказ Суллы, легко овладел Сардинией. Сложнее обстояло дело с подчинением Сицилии, Африки и Испании. Наместник Сицилии Марк Перпенна отказался подчиниться Сулле. Против него было направлено шесть легионов во главе с Гнеем Помпеем, назначенным пропретором, после чего Перпенна, не имея сил для сопротивления, оставил остров, которым овладел Помпей. Затем Помпей послал десант на маленький остров Коссиру, расположенный между Сицилией и Африкой, где укрывался консул Карбон, и тот был схвачен и казнен вместе с несколькими офицерами популяров. Армия Помпея переправилась в Африку, которой управлял зять Цинны Агенобарб. За один день Помпей подавил сопротивление популяров. Среди убитых был и сам Агенобарб. Затем юный полководец разгромил местных династов и племена Нумидии и Мавритании, которые держали сторону популяров; свергнутый сторонниками популяров нумидийский царь Гиемпсал был восстановлен на престоле. Направленные Суллой в Ближнюю и Дальнюю Испанию Гай Анний и Гай Валерий Флакк вскоре овладели обеими провинциями, а назначенный правительством популяров наместник Серторий бежал из Нового Карфагена в Африку, где скрывался, ведя там бродячую жизнь. Он был единственным из видных популяров, кто уцелел во время вторичного правления Суллы. Гай Нарбон, бежавший после поражения своих войск в боях на севере Италии на Родос, покончил с собой на городской площади, когда Сулла потребовал его выдачи, а родосцы колебались, не зная, как им поступить. В конце 82 года гражданская война закончилась. Рим, Италия и вся империя лежали у ног Корнелия Суллы.

Овладев Римом, Сулла обратился с посланием к сенату, в котором потребовал предоставить ему диктаторские полномочия на неограниченный срок для наведения порядка в государстве. Оба консула 82 года Карбон и Марий Младший погибли. В соответствии с римской конституцией, формально главой государства стал принявший звание интеррекса принцепс сената Луций Валерий Флакк, двоюродный брат одноименного с ним консула 86 года. Он предложил народному собранию утвердить все решения, инициативы и действия, предпринятые Суллой в начале в качестве консула, а затем проконсула, каковым он признавался своими сторонниками после окончания годичного срока его консулата, хотя в Риме его консульские полномочия были аннулированы досрочно, и сам он был объявлен вне закона. Комиции подчинились Сулле, предоставив заодно по предложению Флакка не ограниченные временем диктаторские полномочия – «для издания законов и установления порядка в государстве» (dictator legibus scribundis et rei publicae constituendae). Соответствующий акт получил наименование закона Валерия. В нем Сулла провозглашался диктатором «perpetuus». Речь не шла при этом о пожизненной диктатуре, но Сулле было предоставлено право по собственному усмотрению выбрать подходящий момент для передачи правительственных полномочий ординарной магистратуре. Единоличная бессрочная диктатура учреждалась в истории Рима впервые.

Сулле были предоставлены полномочия на изменение государственных границ, распоряжение публичным земельным фондом, основание новых общин (civitates), верховное управление провинциями, руководство внешней политикой, назначение высших должностных лиц, включая проконсулов и пропреторов, и издание законов для наведения порядка в республике. В качестве диктатора он, в соответствии с конституцией, назначил своим заместителем со званием magister equitum (начальника конницы) Луция Флакка. При наличии диктатора были избраны также консулы, естественно, по указанию Суллы: Марк Туллий и Корнелий Долабелла. Диктатура Суллы отличалась от традиционной и символическими регалиями: перед ним носили не двенадцать, а двадцать четыре секиры с фасциями, как перед древними царями. Подобно своим политическим антагонистам Гракхам, Сулла, не стремясь к установлению пожизненной и наследственной монархии, вступил на путь концентрации власти в руках единоначальника при сохранении республиканских институтов и самого имени республики. На этот путь Рим толкала историческая необходимость: мировая империя не могла быть удобно управляемой в политических рамках полиса, civitas, каковым Рим оставался в силу своей республиканской конституции. Но Гракхи, при самых выдающихся политических способностях младшего из них, были все-таки в большей степени доктринерами и революционными идеологами, а Сулла действовал в этом направлении по преимуществу как эмпирик, не столь продуманно, но с несравненно большим успехом. Гракхи стремились к установлению диктатуры народных трибунов как постоянного института республики, а Сулла действовал как временный диктатор, призванный очистить «авгиевы конюшни», замусоренные революционными безобразиями, с тем чтобы затем вернуться к старой доброй сенатской республике, к олигархическому режиму, ненависть к которому была самым острым стимулом и Гракхов, и их последователей популяров.

Наделенный полномочиями диктатора, Сулла вошел в Рим, где ему через три месяца после победы в сражении у Коллинских ворот был устроен пышный триумф, продолжавшийся два дня: 27 и 28 января 81 года. По Священной дороге (Via sacra) на глазах ликующего народа, насколько искренне – сказать трудно, везли колоссальные трофеи, добытые главным образом в Азии. «На следующий день, 28 января, генерал, за которым следовали его солдаты, с головой, украшенной цветами, поднялся на Капитолий, принес там жертву Юпитеру, затем спустился на форум»⁴⁶⁰. По его воле, Сулле было дано прозвище felix (счастливый). Впоследствии его усваивали себе императоры в напоминание о том, что они любимцы богов. В честь счастливого Суллы была воздвигнута его конная статуя из бронзы и установлены ежегодные спортивные состязания (сулланские игры) в память о победе, одержанной над популярами и самнитами у Коллинских ворот.

Праздничные торжества и всеобщая лесть, раболепное пресмыкательство былых противников, в последний момент или уже после своего поражения переметнувшихся на сторону победителя, не ввели в успокоительное расслабление проницательного политика, хорошо знавшего изнанку человеческих душ. Сулла знал, что Рим наполнен его недоброжелателями и затаившимися врагами, которые будут ждать момента, чтобы устранить его; поэтому он решил принять превентивные меры. Начался террор, введенный, однако, в ограничивающее его русло предварительным составлением проскрипционных списков (tabulae proscriptionis), в которые вносились имена лиц, объявляемых вне закона, так что их убийство вменялось в гражданский долг и поощрялось вознаграждением. Имущество проскрибированных подлежало конфискации, их дети и родственники лишались гражданских прав и не могли уже занимать государственные должности. Списки составлялись самим диктатором и его помощниками, а также по частной инициативе, что открывало простор для сведения личных счетов под предлогом заботы об общественном благе. По словам Аппиана, проскрибированные «неожиданно погибали там, где их настигли, – в домах, в закоулках, в храмах, некоторые в страхе бросались к Сулле и их избивали до смерти у ног его, других оттаскивали от него и топтали. Страх был так велик, что никто из видевших все эти ужасы даже пикнуть не смел. Некоторых постигло изгнание. Бежавших из города всюду разыскивали сыщики и, кого хотели, предавали смерти»⁴⁶¹. В «Периохах» Ливия воспроизведен характерный эпизод из жизни Рима в пору проскрипций: «Опальный, по имени Мутил, тайком, закутав голову, пробрался к черному входу в доме свой жены Бастии, но она его не впустила, сказав о его опале, и он покончил с собою, обрызгав своею кровью женин порог»⁴⁶². По подсчетам того же Ливия, за время проскрипций, продолжавшихся до 1 июня 81 года, было погублено 3500 человек. По другим сведениям, погибло до пяти тысяч жертв, в том числе около ста сенаторов. Следуя личному указанию Суллы, в проскрипционные списки внесли имена около 40 сенаторов и 1600 всадников. «Сулла не ограничил свою расправу живыми: из могилы был вырыт труп Мария и брошен в реку Аниен»⁴⁶³. Опале подверглись не только реальные или потенциальные противники Суллы, внесенные в списки поименно, но и целые общины, вроде Пренесте, и даже целые народы. У самнитов была отнята большая часть их земли и туда направлены для поселения колонисты из числа ветеранов Суллы, которые составили затем самую верную его опору, наряду с так называемыми корнелиями – десятью тысячами вольноотпущенников, принадлежавших ранее проскрибированным лицам, которым Сулла даровал свободу и гражданские права, включив их в трибы и комиции. В благодарность за благодеяние эти либертины усвоили фамильное прозвище диктатора. Они были готовы исполнить любое приказание Суллы, составив своего рода корпус его неофициальных телохранителей и верных клевретов на народных собраниях.

Очистив Рим от своих врагов и истребив верхушку партии популяров, Сулла приступил к глубокой и системной реформе государственного строя. Самым важным и прочным его преобразованием стало установление новых границ Римского государства. Диктатор не стал отменять акт правительства популяров о даровании гражданского равноправия италикам с распределением новых граждан по всем 35 трибам. В связи с этим вся Италия стала единым и однородным политическим пространством, за исключением ее северных территорий, где преобладали лигурийский и галльский этносы, процесс романизации которых, связанный с переходом от племенного устройства к муниципально-гражданскому, еще не завершился. В связи с этим Сулла объявил северной границей Италии территорию Апеннинского полуострова до реки Рубикон, впадающей в Адриатическое море к северу от Аримина, оставив вне Италии Падуанскую равнину. В этих пределах Италия приобретала статус, аналогичный Римскому civitas в границах померия на заре существования Римского государства.

Италия была разделена на самоуправляемые муниципальные округа, с подчинением сельской периферии городской власти. На этой территории действовали гражданские порядки, верховная власть осуществлялась римской магистратурой, а общинная администрация стала носить характер, до известной степени подобный современной муниципальной администрации. Италийские общины, приобретя права римского гражданства, в то же время сохранили за собой муниципальное самоуправление, организация которого дублировала центральное римское правительство, но с другим наименованием учреждений и должностных лиц, параллельных римским, так что вместо сената в муниципиях действовал городской совет, вместо консулов, преторов и эдилов – судьи, но в этих общинах сохранялась должность квесторов, заведовавших муниципальной казной; существовали, как и в Риме, жреческие коллегии авгуров и понтификов. Таким образом, в муниципиях осуществляли власть параллельно две магистратуры: римская и местная, каждая из них независимо друг от друга взимала налоги. В случае принятия противоречивых, конфликтных мер муниципальная власть уступала римской. Последовательное разделение римской и муниципальной юрисдикции было проведено в судебной области. Римские судебные власти рассматривали уголовные и более важные или особенно сложные гражданские дела, а остальные входили в судебную компетенцию местных магистратур.

В нормальных обстоятельствах на территории Италии не должны были квартировать легионы, в ее границах магистраты лишались империя. Напротив, Цизальпинская Галлия, где военные и гражданские колонии находились в окружении кельтских или лигурийских племенных территорий, не могла оставаться под властью Рима без присутствия там римских гарнизонов и военного командования. В связи с этим именно тогда была учреждена новая провинция – Цизальпинская Галлия. При этом как в этой провинции, так и в Испании по мере романизации иберов, кельтиберов и галлов они наделялись гражданскими правами, и там учреждались муниципии также и в тех общинах, которые состояли не из римских или италийских колонистов, но из местных жителей.

Сулла сверг власть популяров для того, чтобы возвратить сенату ключевую роль в конструкции государственных учреждений. К его наличному составу Сулла, однако, относился скептически. Во-первых, он существенно поредел в результате гражданской войны и проскрипций, а во-вторых, большинство выживших сенаторов скомпрометировало себя соглашательством с популярами, малодушием и приспособленчеством – в противном случае они бы имели мало шансов выжить в смуту. Сулла позволил вернуться в Рим сенаторам, изгнанным по приговорам всаднических судов, но таких репатриантов оказалось немного. Поэтому радикальное средство обновления и укрепления сената диктатор нашел в избрании трибутными комициями трехсот новых сенаторов из всаднического сословия; это были лица, принадлежавшие по происхождению к нобилитету – сыновья и братья сенаторов, можно сказать, дожидались своей очереди для вступления в сенат, но это были также сулланские офицеры и иные деятели, отличившиеся своей приверженностью Сулле при свержении власти популяров, обнаружившие к тому же незаурядные способности.

Членство в сенате становилось пожизненным, а в его состав должны были впредь входить не только лица, занимавшие курульные должности консулов и преторов, но также и квесторов, в то время как курульная должность эдила, в соответствии с сулланской конституцией, больше не открывала ex officio доступ к сенаторскому званию. При этом число квесторов было увеличено с восьми до двадцати, а преторов – с двух до восьми лиц. Защитник привилегий сенатской аристократии, Сулла позаботился о его качестве, не полагаясь на одно только происхождение кандидатов. В известной мере он установил вполне демократический порядок формирования сената, поскольку его члены должны были впредь не назначаться цензорами, как это делалось раньше, но избираться на комициях. Правда, при этом избирались не сенаторы, а квесторы, но через эту магистратуру как раз и открывался доступ на политический олимп Римской республики.

Полномочия сената были расширены и возвращены в те пределы, в каких они оставались до реформ Гракха. Сенату возвращался контроль над расходованием государственной казны – финансовые средства республики после перенесенных ею потрясений нуждались в пополнении и экономии, ради такой экономии отменялась даровая раздача хлеба городским пролетариям. Упразднялись всаднические суды. В суды присяжных впредь могли входить лишь сенаторы. При этом Сулла упорядочил рассмотрение гражданских и уголовных дел в судах. Уголовные дела стали рассматриваться непременно под председательством претора, в то время как дела гражданские решались присяжными судьями единолично либо коллегиально без участия претора, что и положило начало формальному различению уголовных и гражданских дел. Санкционировавший многочисленные казни на основании проскрипций, Сулла фактически отменил смертную казнь как кару, предусмотренную законом. Поскольку прежде смертные приговоры могли выноситься только комициями, а не судами присяжных, то передача дел о государственной измене в ведение постоянной судебной комиссии вела к отмене смертной казни.

Один из способов расширения властных полномочий сената Сулла видел в ограничении прерогатив должностных лиц, в упорядочении и строгой регламентации деятельности магистратур. Консулы и преторы впредь должны были обладать исключительно гражданской властью в пределах Италии в течение года, после чего они непременным образом, уже со званием проконсула или пропретора, которое им принадлежало в течение следующего года, командовали армиями, расквартированными в провинциях, обладая там империем. Таким образом, эта реформа была направлена на строгое разделение военной и гражданской власти, что, вообще говоря, составляло исконно римский конституционный принцип, который, однако, раньше применялся иначе: консулы в ранней республике осуществляли одновременно гражданскую власть в пределах римского померия и военную, сопряженную с империем, вне Рима. Избираться консулами и преторами могли лишь лица, ранее уже занимавшие курульную должность квестора. Был восстановлен старый закон Генуция 342 года, по которому бывший консул мог вторично избираться на консульскую должность не ранее чем через десять лет после первого консулата.

Поскольку ввиду нового порядка комплектования сената исчезла важнейшая функция цензоров, а в связи с тем, что армия стала пополняться путем вербовки, а не гражданского призыва, утратила былое значение и другая цензорская обязанность – составление списка налогоплательщиков и военнообязанных, сама должность цензора, в прежние времена представлявшая собой увенчание политической карьеры сенатора, была упразднена. Входившее в полномочия цензоров распоряжение финансами республики, которое раньше передавалось консулам лишь в случае временной вакансии цензорской должности, было теперь передано им на постоянной основе.

Корень зла, ввергшего Римскую республику в гражданскую войну, виделся Сулле в непомерном расширении полномочий народных трибунов. В соответствии с новым законодательством, трибуны могли инициировать принятие законов лишь после предварительного согласования с сенатом. Народным трибунам были оставлены неприкосновенность и их исконная прерогатива – право наложения вето на административные и судебные акты магистратов, но если интерцессия затем признавалась необоснованной, применивший ее трибун подлежал денежному штрафу. И что особенно важно, для противодействия стремлению к этой должности властолюбцев и честолюбцев, бывшим народным трибунам навсегда запрещалось впредь занимать курульные должности. Умалив полномочия народных трибунов, Сулла сохранил эту должность не только из уважения к политической традиции, но и потому, что видел в ней эффективное орудие контроля за деятельностью магистратов.

Осуществив реформу государственного строя, которая сочетала в себе реставрационные и реформаторские черты, Сулла вознамерился постепенно вернуться от чрезвычайного режима к конституционному порядку правления. На 81-й год по его указанию были избраны консулами послушные ему Марк Туллий Декула и Гней Корнелий Долабелла. При этом Сулла сохранил за собой и звание диктатора, и верховную власть. Претендовавший на консульство один из сподвижников диктатора Квинт Лукреций Офелла, отличившийся в гражданской войне при осаде Пренесте, а потом одержавший окончательную победу над Гаем Марием Младшим, но не имевший права на консулат, поскольку не занимал ранее курульных должностей, был по приказу Суллы зарезан центурионом на форуме, где тот агитировал за себя. Созвав народное собрание, Сулла объявил об убийстве непослушного генерала и присовокупил к этому такую притчу: «Вши кусали земледельца в то время, как он пахал. Два раза он оставлял плуг, снимал свое исподнее платье и очищал его. А когда вши его снова начали кусать, он, чтобы часто не приходилось ему прерывать свою работу, сжег платье»⁴⁶⁴. Это было красноречивым предупреждением той части военной верхушки, которая помогла Сулле взять Рим и стремилась разделить с ним плоды общей победы, не сообразуясь с его замыслом государственного строительства.

Следующим шагом в переходе к нормальному конституционному правлению стало согласие Суллы на избрание его первым консулом на 80 год. Его коллегой был избран Квинт Метелл. Сохраняя полномочия диктатора, Сулла фактически уже не пользовался ими, довольствуясь теми правами, которые ему давала консульская должность и его личный авторитет. А затем, подчиняясь им же инициированному закону, исключавшему повторный консулат, Сулла не выдвинул себя кандидатом в консулы на следующий 79 год, предоставив сенату и комициям полную свободу выборов. Консулами стали Публий Сервилий Ватий и Аппий Клавдий Пульхр; и как только они вступили в исполнение своих полномочий, Сулла сложил с себя звание диктатора, отослал от себя вооруженных ликторов, в то время как город был наводнен его политическими противниками, а также родственниками и друзьями жертв его проскрипций; и на форуме предложил присутствовавшим высказаться, если они желают услышать от него отчет о его правлении. Народ был потрясен происшедшим, никто не дерзнул требовать у бесстрашного диктатора, добровольно отказавшегося от власти, отчета; только, как рассказывает Аппиан, когда он в сопровождении друзей, без охраны, возвращался в свой дом, «один мальчик стал упрекать Суллу, и так как мальчика никто не сдерживал, он смело дошел с Суллой до его дома и на пути продолжал ругать его, и Сулла, распалявшийся гневом на высокопоставленных людей, на целые города, спокойно выносил ругань мальчика. Только при входе в дом он сознательно или случайно произнес пророческие слова о будущем: “Этот мальчик послужит помехою для всякого другого человека, обладающего такою властью, какою обладал я, слагать ее”. И действительно, прошло короткое время, и, – по словам Аппиана, – римляне поняли, как Сулла был прав: Гай Цезарь своей власти не сложил»⁴⁶⁵.

Лишив себя власти, Сулла уехал в свое имение в Кумах и там вел жизнь частного человека, развлекаясь попойками, охотой и рыбной ловлей, писал мемуары и не вмешивался в государственные дела. Между тем избранные консулами на 78 год сулланец Квинт Катулл и марианец Эмилий Лепид стали враждовать между собой, создавая угрозу общественному миру и порядку. Увидев сон, в котором его позвал к себе его гений, Сулла составил завещание, и в тот же день заболел скоротечной лихорадкой и умер шестидесяти лет от роду.

Лепид попытался воспрепятствовать торжественному погребению диктатора, но женатый на его падчерице Гней Помпей, которого тесть не без иронии прозвал Великим, хотя и был обижен на Суллу за то, что тот обошел его в своем завещании и раньше нередко ранил самолюбие тщеславного полководца невысокой оценкой его талантов, сумел добиться перенесения тела умершего в Рим и погребения его с официальными почестями. По словам Плутарха, «женщины принесли к трупу столько благовоний, что из них была сделана огромная статуя самого Суллы и ликтора... не считая двухсот десяти носилок с остальными благовониями»⁴⁶⁶. За катафалком несли больше двух тысяч золотых венков. В погребении участвовали полным составом сенат и жреческие коллегии. Погребальный костер был зажжен на Марсовом поле, где раньше хоронили только царей. Там же был воздвигнут надгробный памятник с надписью, составленной самим Суллой, смысл которой заключался, по словам неблагосклонного к нему Плутарха, в «том, что никто вообще не сделал столько добра своим друзьям и зла – врагам, как он»⁴⁶⁷.

В своем описании внешнего облика Суллы Плутарх особое значение придает его глазам: «Их голубой, чрезвычайно неприятный и сильный цвет становился еще ужаснее на вид благодаря цвету его лица», которое «было покрыто крупными прыщами, перемешанными там и сям с местами белой кожи»⁴⁶⁸. Другие черты его облика, воспроизведенные римскими скульпторами, были скорее привлекательными, чем отталкивающими.

Сулла принадлежал к древнему, но обедневшему патрицианскому роду. Детство и раннюю юность он провел в нужде, но потом разбогател, получив наследство от двух состоятельных женщин: своей мачехи, любившей его как сына, и от некоей общедоступной, но состоятельной женщины по имени Никопола, которой доставляла удовольствие его юность. В молодости Сулла прожигал жизнь в кутежах, охотно общался с продажными женщинами, мимами и театральными артистами, любил застольные шутки и сам отличался ярким остроумием. Он легко дарил деньги нуждающимся друзьям, но при этом не считал для себя обязательным возвращать долги. Свою привязанность к богемной среде Сулла сохранил и взойдя на вершину власти: по-прежнему он окружал себя артистами и шутами, которым позволял состязаться с ним в острословии, охотно пел в компании прихлебателей. Но он умел ценить и высшие проявления культуры: прекрасно зная греческий язык, любил читать Аристотеля.

К политической карьере Сулла в молодости не стремился. Его характеру была совершенно чужда чванливая римская важность – gravitas. Ко всему – к себе, к своим друзьям и врагам, к самому Риму – он относился с иронией, скепсисом и даже цинизмом, но в отличие от вялых и равнодушных скептиков, склонных к созерцательной отстраненности, Сулла был по характеру темпераментным сангвиником и азартным игроком. Обладая к тому же редким умом, несгибаемой волей, поразительным бесстрашием, своеобразным обаянием, даром подчинять себе людей и внушать страх, он достиг грандиозных успехов на политическом и военном поприще, на которое он вступил, чуждый всякого тщеславия и честолюбия, по рутине, в силу своей принадлежности к высшему сословию.

В 107 году, когда Сулла занимал должность квестора, которая была доступна для заурядного нобиля при прохождении государственной службы и не требовала ни особого усердия, ни талантов, ему, при распределении мест по жребию, выпала главная квартира Мария в Африке. И там он, столкнувшись с неприязнью простоватого и тщеславного полководца, который сразу невзлюбил столичного аристократа, в ту пору малоискушенного в военной науке, в самом скором времени этой наукой овладел в совершенстве и прославился как полководец, действуя еще под началом Мария. Во время войны в Мавритании он «впервые обнаружил то своеобразное сочетание дерзости и хитрости, за которое современники прозвали его полульвом и полулисицей, причем они говорили, что лисица в нем опаснее льва»⁴⁶⁹. Прославившись своими победами, Сулла по-прежнему не стремился ни к политической карьере, ни к власти ни из тщеславия, ни по соображениям гражданского долга. Можно предположить, что главным стимулом его вовлеченности в политическую борьбу была его особого рода гордыня, сближающая его с людьми нового времени, – для него непереносимо было подчиняться кому бы то ни было, даже всенародно прославленному и пожилому Марию, к которому он, похоже, относился с плохо скрываемым презрением. А выйти из скучной для него политической игры в спокойную частную жизнь он сумел только после того, как овладел неограниченной и уже никем не оспариваемой властью над Римом и реформировал его по своему проекту, имея обыкновение всякое предпринимаемое им дело выполнять наилучшим образом.

Сулле не была свойственна простодушная набожность его современников. В практических делах он, по словам Т. Моммзена, «всегда умел иронически обходить требования религии. Когда он опорожнял сокровищницы греческих храмов, он выразился, что храмы не могут нуждаться ни в чем, так как боги сами наполняют их казну»⁴⁷⁰. Но историк не прав или, по меньшей мере, не точен, когда характеризует религиозность Суллы как веру в абсурд⁴⁷¹. Сулла из собственного опыта знал ограниченность человеческих сил и знал, что эта ограниченность проистекает не только из стечения непреодолимых обстоятельств. Во всем происходящем он живо ощущал действие божественной воли. При этом свои успехи он объяснял не своими талантами, но божественным благоволением, почитая себя любимцем богов. Как писал Плутарх, ссылаясь на «Воспоминания» самого Суллы, «дела, на которые он решался случайно, без предварительного обсуждения, удавались ему лучше тех, которые были, по его мнению, тщательно обдуманы»⁴⁷². Когда во время Союзнической войны в Лаверне пламя вырвалось из разверстой земли и предсказатели увидели в этом знамение, что доблестный муж с прекрасной и необычной внешностью прекратит смуты в государстве, Сулла счел, что «человек этот – он сам, что рыжие волосы придают его лицу своеобразную красоту; что же касается его мужества, он не стыдится указывать на него после целого ряда блестящих подвигов. Вот каковы были его религиозные убеждения»⁴⁷³, – резюмирует свои наблюдения его биограф. Став диктатором, Сулла повелел именовать себя «феликсом» (счастливым), а еще он называл себя «любимцем Афродиты». Когда у него, уже в пожилые годы, родилась двойня, он велел назвать мальчика Фаустом, а девочку Фаустой, что тоже обозначает «счастье» и «радость».

Сулла резко отличается от известных нам его современников складом своей личности, своим отношением к жизни, иерархией признаваемых им ценностей. Некоторые из черт его нравственного и ментального типа можно обнаружить у отдельных персонажей позднейшего Рима, но это были исторические неудачники и одновременно субъекты криминального жанра, к тому же клейменые печатью вырождения, так что при некотором напряжении воображения в Калигуле, Нероне или Коммоде можно разглядеть своего рода пародию на Суллу, но более убедительные параллели и сближения можно почерпать из новой истории – в Сулле был своего рода сплав качеств гениального кондотьера Ренессансной эпохи с высокомерным гордецом байронического склада, но без его романтической рисовки, без облачения в черный плащ романтического страдальца, скорее, с несколько натужной демонстрацией беспредельного благополучия.

Гражданская война, прерванная диктатурой Суллы, загнанная им в подполье затаенной партийной вражды, но прорвавшаяся наружу сразу после его ухода в частную жизнь, теперь, когда прах его был сожжен на Марсовом поле, вновь встала у порога Римской республики. Наследие Суллы готовы были отстаивать его сподвижники – испытанные военачальники Квинт Метелл Пий, Квинт Лутаций Катулл, Луций Лукулл. Среди сулланцев оставались и тайно ненавидевший его за слегка презрительное к себе отношение: его зять, молодой и удачливый полководец Гней Помпей, а также богатейший из римлян Марк Красс, который не унаследовал, но стяжал свое несметное состояние, не стесняясь в средствах – ростовщичеством и вымогательством, прибегая к подкупам, прибрав к рукам значительную часть имущества проскрибированных при Сулле популяров. Богатства нужны ему были не для того, чтобы утопать в роскоши – в них он видел трамплин к восшествию на политический олимп, но для этого ему при всей его изворотливости и циничной изобретательности ума, способности к интригам, при поразительном трудолюбии, не хватало обаяния и отваги вождя; поэтому он выжидал своего часа, оставаясь в партии оптиматов, готовый, однако, в любой подходящий момент перейти во враждебный стан. В то же время это был опытный офицер, храбро сражавшийся под началом Суллы.

Оппозицию сулланскому наследию составляли вновь сплотившиеся популяры во главе с консулом Марком Эмилием Лепидом, который сам вышел из среды оптиматов и в недавнем прошлом был сулланцем, но отважился бросить вызов победителям еще при жизни диктатора. К этой партии примкнул и юный Гай Юлий Цезарь, по рождению принадлежавший к высшему кругу римского патрициата, но с самого начала своей политической карьеры примкнувший к популярам, с вождями которых он был связан узами свойства: его тетка была замужем за Марием, а сам он женился на Корнелии, дочери Цинны, и когда Сулла потребовал от него развестись с дочерью врага республики, Цезарь проигнорировал волю диктатора. В дерзком юноше Сулла сумел разглядеть деятеля колоссального масштаба. Но Цезарь был еще молод, и самым опасным врагом оптиматов был тогда скрывшийся после разгрома популяров Квинт Серторий, который в своих скитаниях нашел прибежище в Африке, а оттуда был приглашен восставшими лузитанами в Испанию, наместником которой он назначался в пору правления популяров, чтобы взять на себя командование инсургентами. Продолжив войну, он добился значительных успехов: взял под свой контроль большую часть полуострова. Среди противников Суллы были и консервативно настроенные сенаторы, верные наследию Катона Старшего, сторонники олигархического республиканского правления, не готовые, однако, признать оправданными те острые хирургические средства, к которым прибег Сулла, реставрируя привилегии сенаторской олигархии: в их глазах он выглядел узурпатором, присвоившим себе монархическую власть. Душой этого кружка стал друг Ливия Друза Гай Котта, вернувшийся из ссылки благодаря победе Суллы над популярами; к этой группировке примкнул и вначале судейский, а потом также политический оратор Марк Туллий Цицерон, который еще при жизни Суллы отваживался юридически корректно, аргументировано и убедительно критиковать и его реформы, и методы их проведения.

Поскольку эта группировка политиков занимала своего рода промежуточную позицию между сулланцами и популярами, первыми в бой против наследников диктатора ринулись популяры, и прежде всего тот из них, кто обладал реальной и законной властью, а под рукой у себя имел вооруженные силы. Это был консул 78 года Марк Эмилий Лепид. Сразу после смерти Суллы он установил тесные связи с популярами внутри республики и в эмиграции и возобновил агитацию за отмену сулланского законодательства, которую начал еще при жизни диктатора. Преодолевая сопротивление сената и своего коллеги Лутация Катулла, Лепид добился возобновления хлебных раздач, правда, при более строгом, чем это было ранее, отборе действительно нуждающихся граждан, каковых тогда насчитали около сорока тысяч человек, соответственно умножив число своих сторонников.

Между тем в Этрурии, где диктатура Суллы воспринималась с особой уязвленностью, поскольку в ней ощущался привкус национального порабощения, вспыхнуло восстание. Хотя уже латинизированные, но еще сохранявшие живую память о своей былой независимости от Рима потомки этрусков, вооружившись, стали изгонять осевших в качестве колонистов ветеранов Суллы из Фезул, захватывая их земли и убивая тех, кто пытался им сопротивляться. Оба консула, по постановлению сената, начали вербовать войска для подавления восстания; поскольку, однако, отношения между ними были крайне напряженными, сенат, опасаясь, что набранные легионы будут брошены в пекло новой гражданской войны, потребовал от консулов поклясться, что они не обратят оружия друг против друга. Клятвы были даны, но Лепид цинично заявил сразу после принесения присяги, что она связывает его лишь до конца года, пока не истекут его консульские полномочия. Проводя набор армии в самой Этрурии, Лепид не скрывал своего сочувствия мятежникам. В этой ситуации сенат попытался отозвать его в Рим для руководства предстоящими выборами консулов на следующий год, но Лепид, переписываясь с сенатом через гонцов, уклонялся от выполнения требования сената и продолжал набор. Когда же срок его консулата истек и сенат категорически потребовал его возвращения в столицу и сложения с себя полномочий, Лепид открыто отказался подчиниться и, игнорируя также сулланскую конституцию, настаивал на своем переизбрании на следующий год, а заодно потребовал восстановления прежних полномочий трибунов, амнистии жертв репрессий Суллы и возвращения им или их наследникам конфискованных земельных владений.

Сенат объявил Лепида врагом отечества и поручил его коллеге Квинту Катуллу и Гнею Помпею открыть боевые действия против мятежника. Помпей со своими легионами направился на север, в долину Падуса, где под командованием марианца Марка Юния Брута квартировала часть вооруженных сил популяров. Катулл должен был защищать Рим, на который повел свои легионы Лепид. Его армия быстрым маршем подошла к Тибру, форсировала его и вскоре находилась уже в самом городе, у стен Капитолия, но в сражении на Марсовом поле Лепид потерпел поражение, отступил с основательно потрепанными войсками в Этрурию, там еще раз был разбит противником. С остатками армии он отплыл на Сардинию, где собирался продолжить войну, но наместник провинции оказал ему сопротивление, так что Лепид смог закрепиться лишь на малой части острова. Проиграв войну, он вскоре, уже в 77 году, скончался от чахотки. Тем временем Помпей осадил Мутину (Модену), в которой заперся Юний Брут, и, не выдержав осады, Мутина капитулировала. Бруту была обещана жизнь, но когда он сдался, Помпей приказал убить его. Так было подавлено выступление Лепида, но это был только первый акт возобновленной гражданской войны.

Остатки армии Лепида во главе с Марком Перперной перебрались из Сардинии в Испанию к Серторию, который к тому времени контролировал большую часть полуострова. Талантливый и храбрый полководец, умный политик и демагог, мастер привлекать на свою сторону самую разношерстную публику, Серторий сумел создать себе в Испании, в среде аборигенов, ореол вождя национального движения и одновременно объединить вокруг себя политических эмигрантов из Рима, в чьих глазах он стал лидером популяров, продолжившим борьбу за Рим вне Рима и вне Италии, в римской провинции, которой они, естественно, не собирались предоставлять независимость после своей победы над оптиматами. Воспроизводя на чужбине Рим, Серторий образовал в свой столице Оске (Уэске) на севере Испании римский сенат, включавший триста политических эмигрантов из Рима и ни одного испанца. Командные должности в армии популяров занимали также исключительно римляне, но личную гвардию Сертория составляли несколько тысяч туземцев – кельтиберов, самоотверженно преданных ему как вождю своей дружины. Пытаясь покорить сердца суеверных испанцев, Серторий держал при себе ручную белую лань и утверждал, что через нее он таинственным образом общается с самой Дианой.

В столь откровенно популистской политике Сертория можно, однако, видеть не только циничный расчет и игру, но и некую положительную программу, в исторически удавшемся замысле постепенной романизации покоренной страны в качестве альтернативы как истреблению, так и порабощению ее аборигенов. С этой целью он устроил в Оске школу для детей знатных туземцев, в которой их обучали латинскому и греческому языкам, а также искусству ношения тоги и другим навыкам и знаниям, которые преподавались и в римских школах. Заодно это было и самым деликатным способом держать при себе заложников как гарантов верности испанской знати.

В стремлении к победе над политическими противниками в Риме Серторий не брезговал покровительствовать киликийским пиратам, которые предоставили в его распоряжение целый флот, дислоцированный в средиземноморских бухтах Пиренейского полуострова, так что пираты получили возможность циркулировать по всему морю, вплоть до Геркулесовых столбов, поставив под серьезную угрозу морские коммуникации Рима. Агентура Сертория действовала в Галлии, подстрекая зависимые кельтские племена к восстанию, а независимые – к нападению на римские владения. Когда в 74 году возобновилась война Рима с Митридатом, Серторий заключил с ним союз, пообещав ему от лица Римского государства малоазийские владения Рима; со своей стороны Митридат пообещал прислать ему сорок военных судов и три тысячи талантов, так что римский патриотизм Сертория вызывает обоснованные сомнения. Но эмигранты из Рима, сплотившиеся вокруг него, были слишком ожесточены и накалены жаром партийной ненависти и не имели побуждений обнаруживать большую щепетильность относительно национальных интересов Рима, чем их изобретательный и удачливый вождь, а испанским аборигенам не было дела до интересов Рима; более того, они прямо называли Сертория новым Ганнибалом, ностальгически вспоминая времена, когда они под началом карфагенского полководца опустошали Италию и наводили ужас на римлян. Таким образом у Сертория была прочная поддержка со стороны ближайшего окружения, армии и испанского народа, а также множество сторонников в самом Риме и в Италии.

Римский сенат стоял перед угрозой реванша со стороны популяров. На тот момент самым талантливым из полководцев Рима, единственным, кого можно было противопоставить Серторию, был Помпей, хотя сенаторы, зная его честолюбие, не доверяли ему: до известной степени повторяя опыт Лепида, Помпей отказался выполнить указание консула Катулла распустить армию, одержавшую победу над марианцами. Но у оптиматов не было выбора, и в 77 году сенат, назначив Помпея проконсулом Дальней Испании, отправил его во главе армии в эту страну. Легионы Помпея прошли через альпийские перевалы в Нарбонскую Галлию; задержавшись в этой провинции, Помпей подчинил неблагонадежные племена вольков и гельветов союзной Риму греческой колонии Массалии и лишь поздней осенью перебрался через Пиренейские горы в Испанию.

Серторий встретил спустившуюся с гор армию, готовый дать ей отпор. Его войсками был уничтожен целый легион Помпея, который вышел из занятого им города Лаврона за фуражом. Затем была взята сама эта крепость, где укрывались остатки легиона. Во время ее штурма случился такой эпизод: «Одна женщина, когда какой-то солдат хотел изнасиловать ее, пальцами выколола себе глаза. Серторий, узнав об этом, приказал истребить всю когорту из римлян, которая, хотя бы в лице одного солдата, позволила

себе такой дикий поступок»⁴⁷⁴. Серторий прибег к жестокой каре, потому что под угрозой оказалась преданность ему испанцев: ведь насильником был римлянин. Но эта расправа не могла не произвести сильного впечатления и на римских солдат, сражавшихся под началом полководца, столь явно и, как им тогда показалось, чрезмерно благоволившего аборигенам.

Война приняла затяжной характер и шла с переменным успехом. Войска Метелла и Помпея держались на склонах Пиренейских гор, не имея сил продвинуться вглубь страны. Исход сражения, которое произошло около города Сукрона зимой 75 года, был неопределенным. Легионы Метелла обратили в бегство отряд Перперны, но войска, действовавшие под прямым командованием Сертория, одержали верх над армией Помпея, и сам он был ранен копьем в бедро. Некоторое время спустя в битве при Сагунте Серторий перебил до пяти тысяч помпеянцев, но Метелл снова разгромил Перперну, нанеся ему урон, сопоставимый с тем, который потерпел Помпей. Наступившая вслед за тем зима приостановила боевые действия.

При возобновлении военных операций весной 74 года обнаружились слабые стороны армии Сертория: малочисленность конницы, взаимное недоверие римлян и испанцев, сражавшихся под его командованием, которое с успехом разжигала агентура Помпея, получившего из Рима подкрепление в виде двух свежих легионов. Шаг за шагом армия Помпея стала продвигаться вглубь страны. Перейдя через Эбро, Помпей постепенно овладел всей Восточной Испанией. Подобным образом развивались события и после зимнего перерыва военных действий в 73 году. Военные неудачи вызывали ропот среди римлян, находившихся в стане Сертория. Имея основания опасаться с их стороны открытого возмущения или заговора, Серторий совершенно удалил их из своей охраны, что еще более обострило их недовольство, тем более что эмиссары Помпея обещали им прощение в случае перехода на другую сторону, а за голову Сертория предлагалась большая награда. В конце концов заговор созрел, но был обнаружен: выявленные заговорщики подверглись смертной казни, тогда у оставшихся нераскрытыми – а во главе заговора стоял Перперна, занимавший второе место в иерархии испанских популяров, – не осталось выбора.

Во время пиршества, устроенного по случаю мнимой победы над противником, о которой по указанию Перперны доложили Серторию, вспыхнула искусственно имитированная пьяная стычка, в которой некий Марк Антоний, сидевший за столом рядом с Серторием, нанес ему первый удар, а затем на раненного полководца навалились другие заговорщики и закололи его. Затем они расправились с его верными соратниками. Произошло это в 82 году. Характеризуя Сертория, Плутарх писал: «Твердый духом в горе, он не заносился в счастии. В открытом сражении он выказывал смелость, которой не мог сравняться с ним ни один из современных ему полководцев. В тех же случаях, когда в походе необходимо было действовать воровски, лукавить, хитрить... он был мастером своего дела. Щедро награждая за храбрость, он умеренно наказывал за проступки. Тем не менее, – продолжает Плутарх, – его жестокость, бесчеловечный поступок с заложниками, имевший место в последние годы его жизни, доказывает, по-видимому, что он был гуманным не от природы, но поступал так по необходимости в силу рассудка»⁴⁷⁵.

Перперна стал во главе армии, но составлявшие большую ее часть испанцы возненавидели его; эта ненависть усилилась особенно после того, как было вскрыто завещание убитого, в котором он распорядился на случай своей смерти передать высшую власть ему, Перперне. Немалых усилий стоило ему удержать туземцев в повиновении. Тем не менее его войска в результате массового дезертирства поредели, и в первом же столкновении с Помпеем были разбиты. Сам Перперна оказался в плену. Он пытался спасти свою жизнь, выдав переписку Сертория, которая могла скомпрометировать многих видных римских политиков, наружно не поддерживавших повстанцев, но Помпей велел сжечь эти письма, не прочитав их, и приказал палачам казнить Перперну вместе с другими предводителями инсургентов. В 71 году Помпей и Метелл подавили последние очаги сопротивления в Ближней и Дальней Испании и в конце того же года возвратились в Рим победителями.

В 71 году у Рима был и другой повод для празднества. Армия погасила полыхавший в Италии в продолжение полутора лет огонь восстания гладиаторов под предводительством Спартака. Гладиаторские бои, заимствованные в свое время у этрусков, на рубеже II и I столетий до Р. Х. стали самым любимым развлечением римлян и италиков. Раньше, когда в Риме, подобно Этрурии, гладиаторские бои устраивались, чтобы почтить скончавшихся лиц, они происходили на форуме, а потом были перенесены на арены. Гладиаторы рекрутировались из рабов, в основном – из проданных на невольничьих рынках военнопленных, отличавшихся особой силой и бойцовскими качествами. Гладиаторы содержались частными антрепренерами, которые по-этрусски назывались ланистами, и разделялись на труппы (familiae). Вымуштрованные гладиаторы высоко ценились на рынках. Содержали их в несравненно лучших условиях, чем других рабов, сытно и вкусно кормили, заботились об их здоровье и спортивной форме. Но жизнь гладиатора продолжалась недолго. Раненые в поединке на арене могли просить пощады у зрителей. Если публика, как это часто бывало, хотела насладиться зрелищем крови и смерти, победитель убивал побежденного, и его труп стаскивали с арены на глазах у ликующих зрителей. Гладиаторов выводили на арену не только для поединков друг с другом, но и для боя со зверями, чаще, однако, драться со зверями принуждали не гладиаторов, а приговоренных к смерти преступников. Профессиональных бойцов со зверями называли бестиариями. Гладиаторы, которых обучали поединкам, именовались ординариями. По роду вооружения они делились на самнитов, ретариев, державших в бою в одной руке сеть, которую они набрасывали на голову противника, и трезубец, а также галлов и фракийцев, вооруженных особым кривым мечом. Не всегда, но часто самниты, галлы и фракийцы действительно принадлежали по происхождению к тем народам, которые стали названиями родов вооружения гладиаторов.

Одна из лучших гладиаторских школ в Италии находилась в Капуе – городе, основанном этрусками. В этой школе особенно высокими боевыми качествами отличался Спартак. Известно, что он был родом из Фракии, его имя косвенным образом указывает на его возможное родство с династией Спартакидов, правившей в Боспоре Киммерийском В ходе восстания он обнаружил военный профессионализм, незаурядные полководческие способности, умение мыслить масштабно и трезво, а также своеобразное благородство души. Спартак служил наемником в римских войсках; возможно, что этому предшествовало его пленение. Но затем за дезертирство он был продан в рабство и благодаря своим выдающимся бойцовским качествам оказался в гладиаторской школе в Капуе.

Летом 73 года до Р. Х. был обнаружен заговор двухсот гладиаторов, во главе которого стоял Спартак, который «уговорил... своих товарищей пойти на риск ради свободы, указывая им, что это лучше, чем рисковать своей жизнью в театре»⁴⁷⁶. Предотвратив, казалось, неизбежную расправу, около семидесяти заговорщиков, отличавшихся особой силой и ловкостью, вооружившись гладиаторским оружием, вырвались из школы и бежали на Везувий, в ту пору еще не проснувшийся. Кроме Спартака предводителями беглецов были также галл Крикс и Эномай, погибший в первых схватках с римлянами. Укрепив свое убежище, беглые рабы, подобно иным разбойникам, совершали оттуда грабительские нападения на окрестные латифундии. При этом Спартак и Крикс делили добычу поровну между всеми участниками шайки, что укрепляло боевое братство и привлекало в их стан других беглых рабов и даже свободных наемников, в особенности конных пастухов стад, принадлежавших кампанским латифундистам. Подобных шаек было тогда в Италии немало, и верховная власть в Риме едва ли заметила эту новую банду. Против нее действовала местная капуанская администрация, но направленный ею воинский отряд против Спартака был разбит, и восставшие смогли основательно вооружиться.

Только тогда в Риме возникло беспокойство – перспектива восстания рабов встревожила Рим. Против Спартака был направлен отряд численностью в три тысячи профессиональных солдат, которыми командовал пропретор Гай Клодий Габр. Отряд был поставлен у подножия Везувия в том единственном месте, откуда был пологий спуск. Спартак, не имея сил сразиться с отрядом Клодия лицом к лицу, приказал плести канаты из лозы дикого винограда, и на этих канатах восставшие незаметно спустились по скалистым уступам и затем неожиданно напали на римлян с тыла. Легионеров охватила паника, и они бежали, оставив свой лагерь с оружием, инженерными снарядами и продовольствием противнику. Осенью 73 года против Спартака, войско которого стремительно увеличивалось в числе, так что сельское хозяйство Кампании подверглось серьезным потрясениям и разорению, из Рима направили два легиона под общим командованием претора Вариния. Спартак поочередно разгромил один легион за другим, в плен были захвачены даже ликторы пропретора. После столь грандиозного успеха восстание охватило весь юг Италии. Владельцы латифундий с женами и детьми истреблялись взбунтовавшимися рабами, их виллы и хозяйственные постройки подвергались грабежу и потом сжигались, а беглые рабы шли к Спартаку, который тщетно пытался умерить их кровожадную мстительность. Его главной заботой было превращение необученных бандитов в солдат, организация армии, которая насчитывала уже до семидесяти тысяч человек, снабжение ее оружием, и ему удалось наладить его производство.

Осознав масштаб опасности, в Риме решено было направить против восставших две армии во главе с консулами Луцием Гелием и Гнеем Корнелием Лентулом. В планы Спартака входил вывод своего полчища за пределы Италии и империи, где их ожидала свобода: надежды на то, что его сброду удастся опрокинуть Римское государство, взять Рим и господствовать над ним, у него не было, его также не прельщало поприще вожака разбойников, промышляющих грабежом. Но не все его сподвижники разделяли этот план: в стане Спартака произошло разделение. Крикс не хотел уходить из Италии, куда его соплеменники не раз в прошлом вторгались ради добычи; возможно, на его стороне были также рабы, родившиеся в Италии и забывшие родину своих свободных предков, а также свободные и нищие италики, примкнувшие к восставшим, которых, в отличие от Спартака и других рабов, родившихся на Балканах или в Азии, никто не ждал за пределами Италии. Войско Крикса двинулось в Апулию, и там, около горы Гаргана, на него напали легионы претора Квинта Ария, который был помощником консула Луция Гелия, и наголову разбили беглецов. Сам Крикс погиб в сражении. В память о погибшем соратнике Криксе Спартак приказал принести в жертву триста пленных римлян. Их принудили перебить друг друга в гладиаторских поединках.

Полчище Спартака продолжало двигаться на север, через Апеннинские горы, к Альпам. Выступившие против него две консульские армии были поочередно разбиты восставшими рабами и отступили в полном беспорядке. И вдруг, после одержанной победы теперь уже 120-тысячная армия повстанцев, в массе своей не обученная, но с профессиональным ядром в ней, поворачивает на юг. Вероятно, и те, кто при уходе Крикса со своими сторонниками остался со Спартаком, не разделяли его плана вырваться из Италии и вернуть себе свободу за пределами Римского государства. В этой ситуации Спартак уже видел единственный, хотя и, как он понимал, призрачный выход во взятии Рима. Он приказал сжечь весь обоз, перебить пленников и перерезать вьючный скот, чтобы ускорить движение и застать противника врасплох. В Пицене Спартак одержал еще одну победу над легионами консулов, но от плана идти на Рим было решено отказаться. По предположению Т. Моммзена, «банды воспротивились этому. отчаянному, но обдуманному предприятию, они заставили своего вождя, хотевшего быть полководцем, остаться атаманом разбойников и бесцельно скитаться по Италии, занимаясь грабежом»⁴⁷⁷.

В Риме до конца осознали нависшую над ним опасность, тем большую, что лучшие его военачальники находились за пределами Италии: Помпей и Метелл – в Испании, Луций Лукулл – в Малой Азии, а его брат Марк Лукулл – во Фракии. Во главе вооруженных сил Италии был поставлен претор Марк Лициний Красс, имевший успешный опыт участия в боевых действиях под командованием Суллы. Ему была предоставлена армия, состоявшая из восьми легионов, в которую включили остатки разбитых Спартаком консульских легионов с расшатанной дисциплиной. При первом столкновении с повстанцами армия Красса потерпела поражение и отступила. Для восстановления порядка в войсках полководец прибег к давно оставленной драконовской мере – децимации: он «по жребию казнил каждого десятого легионера, нисколько не испугавшись числа казненных, которых оказалось уже около четырех тысяч»⁴⁷⁸. Затем легионы Красса в нескольких сражениях нанесли чувствительные удары по повстанцам.

Спартак отступил на юг, в Самний, и затем двинулся в сторону Регия. Он договорился с пиратами о переброске его армии через Мессанский пролив в Сицилию. Но пираты, получив условленную плату, обманули его и не предоставили ему судов для переправы. Чтобы запереть инсургентов в мешке, Красс велел построить укрепленный вал, отрезав Бруттий от остальной Италии и преградив пути снабжения армии Спартака. Тем не менее решительного перелома в войне с рабами не происходило. Тогда в Риме было решено назначить второго главнокомандующего – вернувшегося после успешного завершения боевых действий в Испании Помпея, с тем чтобы он в случае, если Крассу не удастся в ближайшее время разгромить повстанцев, взял на себя подавление мятежа. Красс, не желая отдавать Помпею честь победы, стал более интенсивно вести войну с ним. Спартак, догадываясь о ревности Красса к Помпею и сам страшась встретиться с ним как с самым удачливым в ту пору полководцем Рима, предложил Крассу вступить в переговоры. Красс это предложение отверг.

Спартак решил любой ценой выбраться из мешка, в который его запер противник. В ночном сражении у выстроенного Крассом вала в зимнюю пору Спартак, понеся большие потери, прорвал вражеские боевые линии и весной 71 года, на третий год восстания, вывел свою армию на широкий оперативный простор в Луканию. Но в стане мятежников возобновились внутренние распри. Оставшиеся среди них после ухода Крикса кельты и германцы снова решили отделиться от Спартака, чтобы «под начальством своих вождей Ганника и Каста порознь идти под нож римлян... Крассу... удалось отвлечь Спартака своей конницей и тем временем окружить кельтов и заставить их принять отдельный бой, в котором все они – как передают, 12 300 бойцов – пали, сражаясь храбро, не сходя с места и получив ранения спереди»⁴⁷⁹.

Спартак с остатками повстанцев направился в сторону Брундизия, чтобы оттуда морем переправиться на Балканы, ближе к родине фракийских, иллирийских, греческих и сирийских рабов, но на пути к побережью он узнал, что в Брундизии высадились легионы Марка Лукулла, переброшенные в Италию из Фракии. Напавший на повстанцев авангард армии Красса был разбит. Воодушевленные победой, инсургенты склонили предводителя, находившегося под сильным впечатлением дурной вести из Брундизия, делавшей борьбу безнадежной, к тому, чтобы повернуть в Апулию навстречу основным силам противника и одним разом решить исход трехлетней борьбы.

В грандиозном сражении с Крассом «Спартак был ранен в бедро дротиком. Опустившись на колено и выставив вперед щит, он отбивался от нападавших, пока не пал вместе с большим числом окружавших его. Остальное его войско, находясь в полном беспорядке, было изрублено»⁴⁸⁰. Отступившие с поля сражения укрылись в близлежащих горах, разделившись на четыре отряда, и отчаянно сопротивлялись легионам Красса, когда те нападали на них, чтобы подавить последние очаги мятежа. Большинство инсургентов погибло, пленено – около шести тысяч беглых рабов, которые, по приказу Красса, были распяты на крестах, расставленных вдоль всей дороги из Капуи в Рим.

У повстанцев не было шансов одержать победу над римлянами, взять их столицу. В лучшем случае, при дезорганизации римской администрации они могли дольше продержаться в Италии, промышляя грабежом. Но если бы они беспрекословно повиновались Спартаку, он мог бы вывести их из Италии, откуда многим удалось бы вернуться на родину или обрести свободу на чужбине. После разгрома Спартака и уничтожения его армии Красс стал наряду с Помпеем самым влиятельным политическим деятелем Рима.

Одновременно с войнами против Сертория и Спартака Рим вел боевые действия на Востоке. В 75 году до Р. Х. умер царь Вифинии Никомед III Филопатор, который правил под благожелательным покровительством Рима; его сын от наложницы считался незаконным, и царь завещал свои владения римскому народу. Рим немедленно образовал на благоприобретенной территории новую провинцию – Вифинию. В том же году провинциальную организацию получила и уже ранее занятая римлянами африканская Кирена, куда был направлен из Рима наместник. К провинции был присоединен остров Крит, давно ставший одним из главных притонов пиратов Восточного Средиземноморья и где теперь римляне беспощадно выжигали гнезда морских разбойников. С той же целью подавления разбойников Рим расширил территорию ранее крошечной Киликийской провинции, само образование которой явилось следствием борьбы с пиратами этой приморской и горной страны, населенной разбойничьими племенами киликийцев и исавров.

Одновременно с экспансией Рима, в 70-х годах, в Азии расширял пределы своего государства царь Армении Тигран II, который в течение короткого времени овладел Кордуэной, Атропатеной, Адиабеной, сделав их царей своими вассалами, вторгся в Малую Азию и отнял у Каппадокии ее восточную область – Милитену, затем захватил большую часть Сирии и Финикию. Одной из резиденций Тиграна стала прежняя столица Селевкидов – Антиохия на Оронте. Так сложилась ближневосточная империя с новой столицей на границе Армении и Месопотамии Тигранакертом, способная бросить вызов Риму. Союзниками Тиграна были парфяне и понтийский царь Митридат, на дочери которого он был женат. Митридат проиграл римлянам уже две войны, но не переставал помышлять о реванше.

Воспользовавшись трудностями, которые обрушились на Рим из-за одновременной войны с Серторием в Испании и со Спартаком в Италии, Митридат начал приготовления к очередной кампании, заключив союз с Серторием, который от лица Рима уступал ему Вифинию, Пафлагонию, Галатию и Каппадокию. Кроме союза с Тиграном, Митридат рассчитывал еще на помощь со стороны средиземноморских пиратов, за которых всерьез взялись римские власти. Часть вооруженных сил Рима к тому же была вовлечена в войну с фракийскими племенами на Балканах, которую успешно вел Марк Лукулл. На огромные средства, скопившиеся в казне, Митридат набрал армию, включавшую около 100 тысяч пехотинцев, 16 тысяч конницы, 100 боевых колесниц и снарядил военный флот из 400 судов. Для войны против Митридата Рим, занятый подавлением испанских инсургентов и восставших рабов в самой Италии, сумел выставить лишь 40 тысяч пехоты и две тысячи всадников. Во главе армии стояли консулы 74 года Марк Аврелий Котта и Луций Лициний Лукулл. Основными силами, действовавшими против Митридата, командовал опытный полководец Лукулл.

Стремясь опередить противника, еще не высадившегося в Азии, Митридат начал осаду крепостей, расположенных на азиатском берегу Мраморного моря – Кизика и Калхедона, но осажденные мужественно сражались, крепости были превосходно защищены в инженерном отношении, и осада затянулась. Тем временем подоспели римские легионы под командованием Лукулла, который стремительно напал на армию Митридата, нанес ей поражение, и тот вынужден был снять осаду и отступить в Понт. Затем, преследуя противника, Лукулл атаковал его под городом Кабирой, нанес ему сокрушительное поражение, и в 72 году римляне оккупировали Понт, а Митридат с отрядом в две тысячи

всадников бежал в Армению к своему союзнику Тиграну, который до тех пор так и не вступил в войну. Консул Лукулл потребовал от Тиграна выдачи Митридата, но тот отказался подчиниться ультиматуму, и Тиграну была объявлена война.

В 69 году римская армия приблизилась к Тигранакерту, у стен которого произошло генеральное сражение. Под началом Лукулла было лишь 20 тысяч пехотинцев и 17 тысяч всадников, в то время как Тигран набрал армию в 250 тысяч пехоты и 50 тысяч конницы, но вся эта армада находилась вне укрепленной столицы, которую защищал небольшой гарнизон. Пораженный малочисленностью противника, Тигран, как пишет Аппиан, сказал с насмешкой: «“Если это послы, то их много, если же враги, то их чересчур мало.. “ Лукулл, увидав позади Тиграна удобный холм, приказал коннице нападать на Тиграна с фронта... и без сопротивления отступать, чтобы ряды варваров при преследовании расстроились, а сам с пехотой незаметно окольными путями двинулся на этот холм. И когда он увидел врагов, растянувшихся в преследовании на большое пространство... а весь их вьючный скот у себя под ногами, Лукулл громко воскликнул: “Наша победа, о мои храбрые воины!” – и первый бегом бросился на вьючный скот. Животные тотчас в беспорядке бросились бежать и навалились на пехоту, а пехота на конницу. Сразу бегство стало всеобщим... все сталкивались друг с другом; так как никто не знал, откуда идет на них гибель, то произошло страшное избиение»⁴⁸¹.

Армия Тиграна была частично уничтожена, частично разбежалась, столица его была взята противником, но царь не пал духом; вместе с Митридатом они произвели новый набор в своих владениях. Овладев Тигранакертом, Лукулл вторгся в пределы горной Армении, где располагалась древняя столица армянских царей Артаксата, и там он столкнулся с энергичным сопротивлением народа, защищавшего родные очаги. Вести армию по плохо известной горной местности было нелегко, на отделившиеся от основных сил римские отряды из засад нападали местные жители. Новая армия Митридата, набранная в Понте, также была введена в горную Армению для защиты страны от римлян. Растянутые коммуникации и враждебность местного населения создавали трудности с продовольственным обеспечением армии, вызывавшие ропот среди легионеров; и Лукулл вынужден был отступить из горной Армении в Месопотамию. Там ему удалось взять последний из остававшихся в этой стране армянских городов Нисибис, который защищал только собственный гарнизон, в то время как Тигран, помня печальный опыт поражения при Тигранакерте, не стал рисковать армией и предоставил город собственной участи.

Зато Митридат и Тигран стали громить римские гарнизоны, оставленные в удержанных римлянами городах Понта и Армении. Патриотизм местного населения облегчал царям их борьбу. Командовавший римскими войсками в Понте Адриан попытался остановить передел границ, напав на основные силы Митридата, – и потерпел поражение; только ранение Митридата позволило Адриану уйти после проигранной битвы в Кабиру. Скудость запасов в Нисибисе и продолжавшиеся волнения в легионах заставили Лукулла вывести основные силы армии из Месопотамии, оставить Нисибис и Тигранакерт, чтобы передислоцировать войска на правый берег Евфрата. Но пока он был в пути, в Понте, между городами Газиурой и Зиеллой, Митридат разгромил римлян, которыми командовал Триарий. Римский лагерь был захвачен, часть легионеров перебита. Среди павших оказалось 24 трибуна и 150 центурионов. Столь большие потери в офицерском корпусе, понесенные в одном сражении, были исключительно редки в военной истории Рима; оставшиеся в живых либо были пленены, либо бежали. Опасную рану в сражении получил и победитель Митридат, но он выжил и поправился и в скором времени не только вернул свои прежние владения, но и овладел значительной частью Каппадокии, царь которой Ариобарзан взывал о помощи, обращаясь к Лукуллу.

Одержав в начале войны блистательную победу при Тигранакерте, Лукулл проигрывал войну. В 67 году римская власть в Азии распространялась примерно на те же территории, что и при начале боевых действий в 74 году, но моральное состояние войск изменилось: легионеры стремились вернуться домой, дисциплина рухнула. Положение Лукулла стало шатким. В Риме громко раздавались голоса публиканов из Малой Азии, которым Лукулл, чтобы не раздражать местное население, препятствовал грабить его, пресекая злоупотребления со стороны этих хищников, предотвращая необоснованные конфискации имущества провинциалов. Сенат уже не видел возможности по-прежнему поддерживать Лукулла. Главное командование вооруженными силами в Азии было передано новому консулу Манию Глабриону, но тот не спешил принять его на себя, так что оно оставалось у Лукулла до 66 года, когда народным собранием был принят закон, по которому из Азии отзывались Глабрион и наместник Киликии Марций Рекс, и управление азиатскими провинциями, а также верховное командование на весь срок войны возлагалось на Гнея Помпея, к тому времени имевшего должность проконсула морей и побережья, также оставленной за ним.

Возвышение Помпея почти до диктаторских полномочий, при этом не ограниченных во времени, как это бывало с диктаторами досулланской эпохи, началось сразу после одержанной им победы в Испанской войне. В 71 году по своему влиянию в политических кругах римского общества c ним мог соперничать лишь Марк Красс, победитель Спартака, спасший перепуганный Рим от беспощадного кровопролития. Сенат вынужден был считаться с авторитетом Помпея и Красса, тем более что за их спиной стояли легионы, которые не были распущены ими после победоносного завершения испанской войны и подавления восстания рабов. Недоверие к ним со стороны сенатской олигархии, опасавшейся за монополию власти, подаренной ей Суллой, подталкивало их к сближению с политическим противником, а среди популяров появилась надежда перетянуть их на свою сторону. Сохранив влияние в народном собрании, популяры обещали Помпею и Крассу поддержку в избрании консулами, награждении ветеранов, если они примут их политическую программу: восстановление широких полномочий трибутных собраний и народных трибунов, возобновление хлебных раздач в прежних объемах, иными словами, если они пойдут на радикальный разрыв с наследием Суллы. Потеснить нобилей стремилось и сословие римских толстосумов, которое продолжало именоваться всадническим.

Помпей и Красс приняли эти условия. Опираясь на своих ветеранов, всадников и партию популяров, они оба были избраны консулами на 70 год. Ветераны получили обещанные им награды, Помпею устроен был пышный триумф, изданные им в Испании распоряжения были утверждены. В свою очередь консулы в полном объеме исполнили обещания, данные популярам. По инициативе Помпея были отменены все ограничения власти народных трибунов и проведена чистка сената, чтобы удалить из него ставленников Суллы. Фактически это обозначало переход бывших сулланцев Помпея и Красса в лагерь их противников-популяров.

Одну из болезненных заноз, вонзившихся в тело Римской империи, представляли пиратские гнезда, разбросанные по всему Средиземноморью. Пираты приобрели политическую роль, став союзниками Митридата и Сертория. Чаша терпения римских властей и народа была переполнена, после того как морские разбойники отважились нанести удар по самому центру Италии, напав на Остию и разграбив ее порт, через который осуществлялось снабжение самой столицы. Из-за этого нападения хлебные цены в Риме взмыли вверх – народ возроптал и стал громко требовать наведения порядка на морских коммуникациях.

В 67 году народный трибун Авл Габиний предложил одному из консуляров предоставить проконсульские полномочия на три года. Империй проконсула простирался на все морское побережье на пятьдесят миль в глубину суши. В помощь себе проконсул мог выбрать пятнадцать легатов в чине преторов. В его распоряжение переходил военный флот из двухсот кораблей. Поскольку кандидатом в проконсулы был Помпей, который тогда в общественном мнении слыл самым выдающимся полководцем, даже очищенный от верных последователей Суллы, но все же в большинстве своем оптиматский сенат, опасавшийся столь радикального усиления властных полномочий политика, перешедшего в лагерь их противников, оказал энергичное сопротивление принятию законопроекта. Среди сенаторов тогда сложилась поговорка: Помпей из навархов («адмирал» по-гречески) метит в монархи. Но Габиний провел свой законопроект через народное собрание – сопротивление оптиматов было сломлено, а полномочия проконсула были даже расширены в сравнении с первоначальным планом – в помощь ему назначались 24 легата, а не 15. В его распоряжение предоставлялось уже не 200, а 500 судов, а также 120 тысяч пехотинцев и 5 тысяч кавалеристов. После принятия закона Габиния Помпей был избран проконсулом моря. Весть о его избрании немедленно привела к резкому падению хлебных цен.

Полководец действовал с неукротимой энергией. Море он разделил на тридцать округов, во главе которых были поставлены начальники с подчиненными им корабельными экипажами, отрядами пехоты и конницы. На них возлагалась ответственность за уничтожение пиратских гнезд. Беспощадно подавляя очаги сопротивления морских разбойников, Помпей одновременно обнаруживал политическую гибкость по отношению к тем, кто готов был сложить оружие и оставить свой кровавый промысел – им Помпей дарил жизнь и свободу. В течение сорока дней от пиратских гнезд было очищено Западное Средиземноморье, затем настал черед востока, прежде всего Киликии – своего рода пиратской столицы. На наведение порядка в Восточном Средиземноморье понадобилось еще 49 дней. В результате энергичных действий Помпея около 10 тысяч разбойников было убито, взято в плен или казнено. Помпей захватил более 800 пиратских судов и суденышек, разрушил 120 крепостных сооружений, в которых укрывались пираты. Морские коммуникации на некоторое время стали безопасными. Цены на ввозимые в Рим и Италию товары упали. Популярность Помпея приобрела колоссальный размах.

Весной 66 года народный трибун Гай Манилий предложил вручить победителю пиратов Помпею командование вооруженными силами на Востоке для продолжения войны с Митридатом и Тиграном. В соответствии с этим законопроектом Помпею предоставлялся высший империй (imperium maius) c верховенством по отношению к другим военачальникам и с правом единолично объявлять от имени Римской республики войну или заключать мир, а также вступать от имени Рима в союзные отношения с иностранными государствами.

Сенат и на этот раз пытался противодействовать инициативе народного трибуна, но через народное собрание она была успешно проведена. Назначение Помпея поддержали две новые звезды на политическом небосводе, которым в будущем предстояло занять разные стороны баррикад: талантливый военачальник Гай Юлий Цезарь, в ту пору вождь популяров, хотя и выходец из знатного патрицианского рода, и Марк Туллий Цицерон, обладавший превосходным образованием и ораторским даром, принадлежавший по своему происхождению к всадническому сословию, а по политической ориентации – к числу умеренных оптиматов, хотя в среде сенаторов его действия тогда, по меньшей мере, не вызывали энтузиазма.

Весть о новом назначении застала Помпея в Киликии, где он разорял последние гнезда разбойников. Приняв на себя командование, он до начала военных действий вступил в переговоры с Митридатом, настаивая на полной капитуляции. Митридат отверг ультиматум, но проконсул договорился с Парфянским царем Фраатом о совместных действиях против Тиграна, за что парфянам были обещаны территориальные уступки в Месопотамии. По приказу Помпея римский флот занял порты Восточного Средиземноморья от Тира до Боспора Фракийского, а затем, летом 66 года, легионы вступили на территорию Понтийского царства. Митридат располагал войском в тридцать тысяч пехотинцев и три тысячи всадников, но страна была уже раньше разорена Лукуллом, и воины царя страдали от недостатка провианта, так что многие из них дезертировали и перебегали к противнику. Перехваченных перебежчиков Митридат предавал мучительным казням: им выкалывали глаза, их вешали и сжигали на кострах. Террор приостановил дезертирство, но не мог улучшить снабжение армии. Попытки переговоров с Помпеем результатов не дали. Проконсул требовал безоговорочной капитуляции. Столкновение римского авангарда с передовыми отрядами Митридата закончилось отступлением римлян, и все же царь уклонился от решительного сражения и начал отступление на восток, надеясь измотать армию противника в трудных переходах по гористой опустошенной и малознакомой стране с враждебным населением. Но Помпей сумел наладить коммуникации с далеким тылом, и его легионеры не страдали от недостатка продовольствия.

Приблизившись к Евфрату, Помпей настиг отступающую армию противника и навязал ей сражение. Всадники Митридата, когда противник ввязался в бой с передовым отрядом царя, спешились и, оставив коней в лагере, стали драться в одном строю с пехотой. «Когда же против них появилось большее число римских всадников, то вышедшие без коней всадники Митридата целой толпой бросились в лагерь, чтобы сесть на коней и сражаться с нападающими римлянами при равных условиях. Те, которые вооружались еще наверху в лагере, увидев, что они бегут с криком, не зная, что случилось, и полагая, что они бросились в бегство и что их лагерь взят с обеих сторон, бросили оружие и стали убегать. Так как это место не имело выхода, то они сталкивали друг друга, бросаясь в разные стороны, пока не свалились на острые камни кручи... Было убито и захвачено до десяти тысяч»⁴⁸². Помпей овладел всем обозом Митридата. Разбитый царь хотел найти прибежище у своего зятя и союзника Тиграна, но тот, страшась столкновения с римлянами, отказался принять его.

С отрядом телохранителей и остатками разбитого войска Митридат бежал в Колхиду, перезимовал в Диоскурах и оттуда переправился в принадлежавшее ему Боспорское царство. Преследуя противника, Помпей вторгся в Колхиду, дошел до Куры, выйдя на ее берег там, где впоследствии возник город Тбилиси. Местные иверы и албанцы оказали энергичное сопротивление Помпею, пытались воспрепятствовать ему в переходе через реку, но, соединив берега реки мостом, полководец прогнал «варваров в густые заросли... и поджег их; тех, которые оттуда выбегали, он преследовал, пока все они не прислали заложников и не принесли даров... Среди этих заложников и пленных было много женщин, имевших не меньшие раны, чем мужчины»⁴⁸³.

Помпей довольствовался признанием своей зависимости от Рима со стороны иверов и албанцев, не считая целесообразным ввязываться в трудную войну с горцами, способными действовать партизанскими методами, и, продвинувшись со своей армией на юг, вторгся в пределы Армении. По требованию Помпея Тигран предал себя в его волю и уже свое царство получил назад от Помпея, который присвоил ему звание «друга римского народа», что означало утрату суверенитета и вассальную зависимость – отказ от самостоятельной внешней политики и ведения войн без разрешения из Рима. Предпринятый Тиграном II опыт создания великого Армянского государства провалился, и зона влияния Рима впервые соприкоснулась с территорией Парфянского царства, могущество которого было тогда на взлете.

Из Армении Помпей вернулся в Понтийское царство, после чего большая часть его территории была включена в состав Вифинской провинции, которая с этих пор стала называться Вифинией и Понтом. Каппадокию, вместе с Софеной и Гордиеной, ранее присоединенными к Армении, Помпей вернул ее изгнанному царю Ариобарзану. В 64 году армия Помпея двинулась из Малой Азии в Сирию, которую после ухода оттуда Тиграна раздирала междоусобная вражда. Несколькими годами ранее Лукулл восстановил на троне Селевкидов Антиоха Азиатика, но тот не сумел навязать свою власть ни туземным княжествам, ни греческим полисам Сирии, ни соперничавшим с ним родственникам из Селевкидской династии. Помпей не признал законности распоряжений Лукулла, рассматривал Сирию как владение Тиграна и по праву победителя Армянского царя включил ее в состав владений римского народа. Позже, в 63 году, была образована Сирийская провинция. Вмешавшись во внутрисирийские дрязги, Помпей провозгласил себя защитником прав и привилегий греческих полисов Сирии. Антиох Азиатик и другие Селевкиды, наравне с рядом туземных князей, были низложены, другие династы признаны друзьями римского народа, самоуправление греческих полисов было подтверждено и укреплено, но, разумеется, в границах высшего суверенитета над ними со стороны Рима, который в Сирии представлял Помпей.

К Помпею с выражением покорности приходили посланцы из Сирии и других близлежащих царств, из Иудеи пришли послы соперничавших братьев Гиркана и Аристовула, принадлежавших к Маккавейской, или Асмонейской, династии. Незадолго до вторжения в Сирию Помпея, при царе Александре Яннее, Иудейское царство, ранее отстоявшее свою веру и свою независимость в противостоянии Селевкидам, простиралось в пределах, сопоставимых с теми, которые оно занимало при царе Соломоне, включая в себя страну филистимлян, протянувшись на юго-восток до границ Набатейского царства, а на север – до Геннисаретского озера.

Но после царя Александра целостность государства оказалась под угрозой ввиду обострившегося противостояния двух сект: саддукейской и фарисейской. Для фарисеев, помимо священных книг, авторитетно было и формировавшееся в их среде «предание старцев», из которого впоследствии сложился Талмуд. Фарисеи верили в грядущее воскресение из мертвых, в бытие ангельского мира и существование злых духов, придавали исключительно важное значение соблюдению установленных обрядов, ритуальной чистоте, исключавшей бытовое общение с язычниками. Саддукеи, названные так по имени своего учителя Садока, отвергавшие авторитет «предания», не верившие ни в воскресение, ни в существование духов, не придавали важного значения соблюдению обрядовых предписаний и были более открыты к общению с иноверцами, так что в саддукейской среде находились и такие иудеи, кто ценил эллинскую культуру и философию. Простой народ горой стоял за фарисеев; в среде состоятельных людей, не пользовавшихся народной любовью, преобладали последователи саддукеев, которые, перед лицом недоверия к ним со стороны народа, искали поддержки извне – от эллинов или римлян. Саддукеев поддерживал сын Александра Аристовул, а фарисеи нашли себе покровителя в лице его брата Гиркана, соперничество между которыми в 69 году вылилось в междоусобную войну. В этом противостоянии верх одерживал Аристовул, но в гражданскую войну вмешалось соседнее Набатейское царство, причем о таком вмешательстве набатейского царя Арету просили сплотившиеся вокруг Гиркана фарисеи. Выступив из своей столицы Петры, Арета осадил Иерусалим.

Помпей направил в Иудею своих посланников Габиния и Скавра, поручив им разобраться в иудейских делах. Когда Скавр поспешил в Иудею, к нему, как рассказывает Иосиф Флавий, «явились посланные как от Аристовула, так и от Гиркана с просьбой оказать поддержку. За это Аристовул обещал заплатить ему четыреста талантов и такую же сумму обещал ему Гиркан, но Скавр склонился на сторону Аристовула, потому что тот был богаче и менее требователен... В силу этих соображений он... получил с него деньги и освободил его от осады, причем повелел Арете удалиться, иначе он будет объявлен врагом римского народа»⁴⁸⁴. При отступлении от стен Иерусалима набатейцы подверглись нападению со стороны отряда Аристовула. Но когда Помпей прибыл в Дамаск, к нему туда снова явились посланцы соперничавших братьев Аристовула и Гиркана, каждый домогаясь принятия решения в свою пользу. Некоторое время спустя Помпей занялся ситуацией, сложившейся в Иудее, и принял решение, поддержанное фарисеями, упразднить вовсе царскую власть в стране и передать управление первосвященникам. Аристовул колебался, но в конце концов подчинился ультимативному требованию Помпея и капитулировал, часть его армии, однако, отказалась подчиниться.

В 64 году до Р. Х. легионеры вошли в Иерусалим без сопротивления; но готовые стоять до конца иудейские воины заняли Храм, окруженный стеной с мощными крепостными башнями и всю храмовую скалу. Помпей приказал начать осаду, которая продолжалась в течение трех месяцев. Башни удалось разрушить ударами таранов. После захвата крепости и Храма, по словам Иосифа Флавия, «некоторые из иудеев были перерезаны римлянами, другие своими же земляками, были и такие, которые кидались в бездну. Таким образом, погибло до двенадцати тысяч иудеев, римлян же пало очень немного»⁴⁸⁵. Когда римляне ворвались в Храм и «стали избивать всех там находившихся, – пишет тот же историк, – священнослужители... не прерывали своего священнодействия, и их не могли принудить к бегству ни страх за свою жизнь, ни множество убитых уже товарищей, потому что они были убеждены, что лучше подвергнуться своей участи, оставаясь у жертвенника, чем в чем бы то ни было нарушить предписания законов»⁴⁸⁶.

По приказу Помпея в Храм были внесены римские знамена. Полководец сам вошел в Храм и даже в Святая святых, куда позволялось входить лишь первосвященнику один раз в год, однако, не тронул священных сосудов. Тем не менее, храмовые сокровища подверглись разграблению. Иудея была обложена данью в пользу Рима. В 63 году Помпей включил ее территорию в образованную тогда Сирийскую провинцию, но с сохранением автономии под управлением Гиркана, поставленного иерусалимским первосвященником. Его брат Аристовул вместе со своими сыновьями и дочерями был подвергнут аресту.

Во время осады Иерусалимского храма Помпей узнал о гибели Митридата VI. Бежав после поражения в свои владения в Боспоре Киммерийском и обосновавшись в ее столице Пантикапее, Митридат и там готовился к продолжению войны с Римом, собираясь нанести по нему удар с севера, планируя поход в Италию через южнорусские степи и Балканы. Но когда римский флот подверг блокаде побережье Тавриды, греческий элемент Причерноморья отвернулся от Митридата. Враждебное отношение к царю в эллинской среде усугублялось его союзом со скифскими династами. В Фанагории вспыхнуло восстание, переметнувшееся в Феодосию, Нимфею и Херсонес. Недовольство царем, грозившее обратиться бунтом, обнаружилось и в армии. Сложившейся ситуацией воспользовался сын царя Фарнак, перехвативший власть у преданного им отца, который покончил самоубийством, после чего сын поспешил заявить о своей покорности Риму. Помпей признал его «другом и союзником римского народа», сохранив за ним престол, но Фанагория, где началось восстание против Митридата, в награду за это признана была свободным полисом.

В 62 году до Р. Х. Помпей, создав новые провинции в Азии и поставив в зависимость от Рима Армянское, Каппадокийское, Боспорское царства и ряд мелких княжеств Малой Азии и Ближнего Востока, основав много новых эллинистических городов, вернулся в столицу. Благодаря его завоеваниям, доходы римской казны выросли на две трети. В обозе Помпея находились низверженные знатные пленники и среди них Аристовул со своею семьею.

Пока Помпей воевал на востоке, в Риме происходили бурные события, которые вошли в историю под названием «заговор Катилины». Луций Сергий Катилина происходил из патрицианского рода, в молодости примкнул к сулланцам и во время проскрипций не гнушался собственноручно совершать убийства: от его руки пал его родственник Квинт Цецилий. Проскрипции обогатили его, но, ведя распутную жизнь, он скоро растратил свое состояние, затем еще раз разжился, вступив в выгодный брак. Промотав состояние жены, Катилина стал брать долги, платить по которым не мог. Его образ жизни был настолько зазорным, что против него возбуждалось грозное обвинение в растлении весталки, однако он сумел оправдаться. Человек авантюрного склада, отважный, изворотливый, крайне неуравновешенный и аморальный – молва вменяла ему убийство собственного сына, совершенное потому, что некая Аврелия Орестилла отказывалась выйти за него замуж, потому что у него есть ребенок, – он умел привлекать к себе не только подобных ему отпетых негодяев, но и лиц, имевших более приличные и даже благородные мотивы и при этом склонных к рискованным действиям. По выразительной характеристике Т. Моммзена, «уже одна его внешность – бледное лицо, дикий взгляд, то вялая, то торопливая походка – обнаруживала его темное прошлое. Он был наделен в большой мере теми качествами, которые необходимы предводителю... банды: знакомство со всеми видами наслаждений и способность переносить лишения, храбрость, военные дарования, знание людей, энергия преступника»⁴⁸⁷.

На 68 год Катилина был избран претором и в следующем году в должности пропретора управлял Сицилийской провинцией, замечательно поправив там свое финансовое положение и дав многие поводы для подачи жалобы в Рим на его бесстыдное вымогательство, в чем, впрочем, он не обнаруживал оригинальности. Катилина сумел оправдаться, но в среде оптиматов, к которой он принадлежал как сулланец, лимит снисходительности к его проказам был исчерпан до конца, и он счел, что ему пора искать успеха на другой стороне – среди популяров, причем он примкнул к их крайней, революционной фракции. Катилина являет собой пример авантюриста, за политическим выбором которого не стояло даже видимости убеждений, а исключительно карьерный расчет. Если в стане оптиматов Катилина стоял за новую резню политических противников – популяров, по подобию сулланских проскрипций, то теперь, став одним из вождей популяров, он ратовал за кассацию долгов и конфискацию имущества оптиматов.

Отсутствие в Риме Помпея внушило Катилине надежду на удачный государственный переворот, тем более что его прожекты получили тайное одобрение со стороны более осторожных и потому оставшихся в тени влиятельных политиков Марка Красса и Гая Юлия Цезаря. Избранные консулами на 65 год Публий Корнелий Сулла и Публий Автропий Пет были лишены своих должностей вследствие обнаруженного в результате расследования подкупа избирателей. Оба неудачника вошли в соглашение с Катилиной. Созрел план убийства избранных вместо них консулов Луциния Котты и Луциния Торквата и нескольких сенаторов, но заговор был обнаружен и сорван; однако прямых улик против Катилины не оказалось – о прикосновенности к заговору Красса и Цезаря догадывались, но тем более не решались дать делу ход, страшась столкновения со столь влиятельными деятелями. При выборах консулов на 63 год Катилина выдвинул свою кандидатуру. Его богатые покровители Красс и Цезарь дали ему деньги на проведение избирательной кампании. Вторым кандидатом популяров был выдвинут Гай Антоний – как и Катилина, перебежчик из стана сулланцев, не представлявший, однако, в глазах оптиматов опасности ввиду ограниченности своих способностей. Кандидатом оптиматов был талантливый судебный и политический оратор Марк Туллий Цицерон, прославившийся обвинительными речами на процессе против наместника Сицилии Вереса, матерого взяточника, не побоявшегося распять одного из римских граждан, собиравшегося подать на него жалобу. Цицерон вышел из среды всадников, а не нобилей, и не был стойким приверженцем оптиматов, но в сложившейся ситуации оптиматы делали ставку на него.

Между тем Катилина обнаружил замечательный дар демагога. Агитируя за свое избрание, он внушал римской бедноте: «Только тот может быть истинным другом несчастных, кто сам несчастен, не следует доверять обещаниям людей, живущих в благополучии. Вождем и знаменосцем бедняков должен быть тот, кто нетруслив и очень беден»⁴⁸⁸. Катилину поддерживали не только римские пролетарии, но и разорившиеся нобили, и все же на выборах он провалился. Консулами стали Цицерон и Гай Антоний, которого тот привлек на свою сторону тем, что согласился без жеребьевки уступить ему в управление экономически процветающую Македонскую провинцию, сулившую поправить расстроенное состояние новоиспеченного консула.

Став консулом, Цицерон обнаружил незаурядный талант политического борца, обрушившись с искусно составленными полемическими речами против законопроекта народного трибуна Сервилия Рулла, который предложил устроить новые колонии в Италии для малоимущих римских граждан из городских и сельских триб, выделив для этого земли из ager publicus в Кампании, а также купли земли у частных владельцев в Италии за счет военной добычи Помпея и распродажи казенных земель в провинциях. Выступая против рогации Рулла в сенате и в комициях, Цицерон сумел отвратить от него и тех, чье положение было призвано улучшить предлагаемые меры. Цицерону удалось переломить настроение римского плебса, вначале поддержавшего проект Рулла, столь радикально, что тот даже не стал ставить его на голосование.

Популярность Цицерона выросла, и Катилина уже не видел другого пути к власти, кроме военного переворота. Вовлеченный в заговор, Гай Манлий был направлен в Фезулу, где за пятнадцать лет до этого находилась главная квартира Лепида, поднявшего мятеж против правления наследников Суллы, и где поэтому обстановка для нового возмущения была самой благоприятной. В Фезулу потекли деньги, на них Манлий нанимал отряды мятежников. Приближались новые выборы консулов. Катилина собирался организовать убийство Цицерона на собрании в комиции, но правительственная агентура, проникшая в среду заговорщиков, проинформировала Цицерона о заговоре. Поддерживавший Цицерона сенат предоставил консулам чрезвычайные полномочия по охране республики, и 28 октября, в самый день выборов, Цицерон, на основании этих полномочий, пришел на Марсово поле в сопровождении вооруженных телохранителей, и таким образом убийство его было предотвращено. Еще раз попытка убить Цицерона была предпринята 7 ноября, когда убийцы постучались в его дом, но там застали усиленную охрану – и покушение провалилось.

На следующий день Цицерон созвал сенат и в присутствии Катилины прямо обвинил его в заговоре против республики. Катилина вышел из курии и, спешно оставив Рим, отправился в Этрурию, где провозгласил себя консулом. После этого, взяв слово на форуме, перед народным собранием, Цицерон произнес вторую обвинительную речь против Катилины, а сенат объявил его вместе с Манлием врагами отечества. Вовлеченный в заговор претор Публий Лентул Сура вошел в сношения с находившимися в ту пору в Риме посланниками галльского племени аллоброгов, передав им письма, адресованные племенным вождям, которых заговорщики просили о вооруженной помощи. Перед отъездом из Рима аллоброги были арестованы и запираться не стали. Получив неопровержимые улики, Цицерон распорядился схватить Лентула и других участников заговора: Цетега, Габиния и Статилия. После ареста были обнаружены новые улики замышляемого переворота.

На состоявшемся сразу затем заседании сената Цицерон в четвертый раз выступил с инвективой против Катилины и его сообщников. В ней были представлены исчерпывающие доказательства заговора. Цицерон предложил сенату самому вынести решение о том, следует ли немедленно предать заговорщиков смертной казни без предварительного судебного разбирательства по делу и вынесения окончательного приговора на народном собрании, или, соблюдая букву закона, передать дело в суд. Большинство сенаторов высказалось за немедленную казнь заговорщиков. Предлогом для внесудебного рассмотрения дела выставлялась опасность, что в случае промедления сообщники могут освободить арестованных заговорщиков. Но, взяв слово, Гай Юлий Цезарь попытался спасти заговорщиков. Сенаторы стали колебаться, даже Цицерон в новом своем выступлении склонялся уже к соблюдению законных процедур. Тогда слово взял внук знаменитого Марка Эмилия Катона, одноименный со своим дедом, обвинив сторонников соблюдения законных форм в сообщничестве с заговорщиками. Сенаторов он напугал полученной им информацией о готовящихся уличных беспорядках, в ходе которых планировалось освободить арестованных. Сенат более не колебался и предал заговорщиков смертной казни – в тот же день они были задушены.

Катилина, набрав вместе с Манлием два легиона в Этрурии, собирался двинуться оттуда походом на Рим, но весной 62 года против него была направлена армия во главе с консулом Гаем Антонием и Квинтом Метеллом. Битва правительственных легионов с мятежниками произошла под Писторией. Силы противников были неравными. Катилина пал в этой битве вместе с тремя тысячами своих сторонников. Сражаясь, он бросился в гущу вражеских рядов. По словам Саллюстия, «Катилину нашли далеко от его солдат, среди вражеских тел. Он еще дышал, и его лицо сохраняло печать той же неукротимости духа, какой он отличался при жизни»⁴⁸⁹. После подавления мятежа Катон Младший провозгласил Цицерона «отцом отечества». Его авторитет и влияние в Риме выросли колоссально.

В декабре 62 года Помпей высадился в Брундизии. Вместе с ним на землю Италии вернулись его легионы. В Риме возникли опасения, что победоносный полководец использует преданные ему войска в политических целях, но, подчиняясь конституции, Помпей распустил армию и с малочисленной свитой направился в Рим, надеясь, что там его ждет заслуженный триумф и всенародная любовь. В государственную казну он внес двадцать тысяч талантов.

Великий полководец и талантливый организатор, Помпей оказался слабым политиком. Он не был чужд честолюбия, но, переоценивая свою популярность, надеялся на то, что благодарные сограждане сами подарят ему власть. Между тем пережившие страх перед вторжением в Рим вооруженных легионов, способных обеспечить своему вождю неограниченную власть, консервативные республиканцы, сплотившиеся вокруг «спасителей отечества» от заговора Катилины, Цицерона и Катона Младшего и составлявшие на тот момент большинство сената, с одной стороны, уже не могли забыть о пережитой ими тревоге, которая, мягко говоря, не могла питать их симпатии к победоносному полководцу, а с другой, приняв благородное высокомерие Помпея за нерешительность и верно нащупав его политическую слабинку, стали обращаться с ним с изрядной бесцеремонностью. Не доверяли ему и популяры, обретшие нового вождя в лице Гая Юлия Цезаря, который, как они надеялись, приведет их партию к победе над оптиматами. Против Помпея действовал в сенате и победитель Спартака Красс, движимый при этом не политическими разногласиями с проконсулом Востока, а соперничеством и личной неприязнью.

Более полугода «проконсулу морей и Востока» приходилось дожидаться триумфа, который был предоставлен ему сенатом лишь в сентябре 61 года. Помпей хотел еще раз баллотироваться в консулы, но сенат, ссылаясь на принятый ранее закон, не позволил ему выставлять своей кандидатуры. Полководец предложил утвердить изданные им на востоке распоряжения, но возненавидевший его Лукулл, старый верный сулланец, менее удачливый, хотя, возможно, и не менее талантливый полководец, потребовал, чтобы в таком случае и его ранее изданные распоряжения были утверждены сенатом; а поскольку некоторые из административных распоряжений двух военачальников противоречили друг другу, сенат решил приступить к постатейному рассмотрению этих актов с неизбежной их ревизией. Особенно болезненной обидой Помпею был провал законопроекта народного трибуна Луция Флавия о наделении землей его ветеранов.

Проконсул Востока, не склонный недооценивать масштабов своих подвигов, почувствовал себя в изоляции, особенно тягостной для него – человека общительного, не лишенного простодушного тщеславия, но при этом часто политически неловкого. И тогда руку помощи ему протянул вождь популяров Цезарь, который, как и Красс, в свою очередь, оказался в уязвимом положении из-за недоказанной, но не представлявшей для римской публики тайны вовлеченности в провалившийся заговор Катилины.

По своим признанным военным талантам, по разносторонности дарований, по незаурядной силе интеллектуальных способностей – он умел одновременно читать, писать и вести серьезную беседу и был прекрасно образован, одинаково хорошо владея латинским и греческим языком, – по способности к неожиданным, но всегда безошибочно рассчитанным решениям, по искусству походя менять политическую игру и самые правила игры, по умению находить самые нужные слова в своих обращениях к публике, к офицерам, по несгибаемой воле и отваге – Цезарь сиял как звезда первой величины на политическом небосклоне. Подчиняя свои действия точному расчету, планируя на много шагов вперед, Цезарь верно предвидел акции и реакции своих противников, союзников и друзей. Но и он был способен ошибаться, и одна из таких ошибок стоила ему жизни. Homo politicus в максимально возможной мере, Цезарь обладал безукоризненным самообладанием, но при этом не был человеком холодным и равнодушным. Трезвая расчетливость соединялась в нем с темпераментом, грубой страстностью и распущенностью. От использованного им Катилины Цезарь отличался и тем, что ему не чужд был римский патриотизм и забота об общем благе без особой для себя выгоды, изрядной свободой от какого бы то ни было пиетета к стереотипным республиканским фетишам и, главным образом, масштабом личности. В глазах своих противников Цезарь, подобно Катилине, был крайне опасным беззастенчивым авантюристом. В этом его порой подозревали и друзья, когда они освобождались от магнетических чар его обаяния, и среди них знаменитый Децим Брут.

В 60 году до Р. Х. Цезарю, выходцу из древнего патрицианского рода Юлиев, хотя мать его была из старинной плебейской семьи, исполнилось сорок лет. Он был в расцвете сил и приготовился к решающей схватке за высшую власть. Годом раньше, закончив претуру в столице, он был назначен пропретором в Дальнюю Испанию, но, как рассказывает Аппиан, его «некоторое время не пускали из Рима ростовщики, так как долги, в которые он попал из-за своего мотовства, во много раз превышали его состояние»⁴⁹⁰. Расплатиться с самыми неотложными долгами ему помог сказочно богатый Красс. В течение короткого времени он с набранными на месте легионами покорил остававшиеся неподвластными Риму иберийские племена, порядочно их ограбил и тем поправил свое положение, щедро вознаградил легионеров и прислал в римскую казну сундуки с деньгами и сокровищами.

Провозглашенный своими солдатами императором, Цезарь по праву надеялся на триумф, и сенат разрешил ему его отпраздновать. Но находясь в предместье столицы, Цезарь стал добиваться избрания его консулом на 59 год. Сенат, подзуживаемый агитацией Катона, сославшись на конституцию, отказал ему в праве на заочное избрание. Точнее говоря, сенат не принял никакого решения, потому что Катон намеренно растянул свое выступление по этому вопросу на целый день и не закончил его до заката солнца, когда полагалось закрывать сенатские заседания; а возвращаться к обсуждению этой темы сенат уже не стал. Между тем триумф мог быть дан полководцу лишь при его первом вступлении в Рим, так что Цезарь должен был выбирать между триумфом и консульством, и Цезарь предпочел высшим почестям должность. Отказавшись от триумфа, он поспешил в столицу, чтобы уже на месте выдвинуть себя в консулы.

На стороне Цезаря стояли популяры, были у него сторонники и среди беспартийных нобилей, но его политические противники Цицерон и Катон сохраняли еще популярность в народе, и их поддерживало большинство сената. В этой ситуации Цезарь решил сблизиться с обиженным Помпеем, но так, чтобы при этом не потерять поддержки со стороны его недруга Красса, как и Цезарь, запятнанного подозрением в соучастии в заговоре Катилины. И Цезарь сумел помирить былых противников. Состоялась политическая сделка, получившая кабинетное название «первого триумвирата». На частный сговор Цезаря, Помпея и Красса историки перенесли наименование официально объявленного соглашения трех политиков, заключенное в 43 году до Р. Х., которое, по хронологическим основаниям, стали называть вторым триумвиратом. Для скрепления союза Цезарь отдал свою юную дочь Юлию замуж за уже весьма зрелого Помпея, который был на шесть лет старше своего тестя. Краткой формулой соглашения было: в Риме не должно происходить ничего, что не будет угодно каждому из трех триумвиров.

Самым маститым из трех был, конечно, бывший проконсул моря и Востока Помпей, но инициатором и душой триумвирата стал Цезарь. Красс надеялся, что втроем они одолеют партию оптиматов, а в неизбежном затем столкновении Помпея и Цезаря, претендующих на первые роли, они уничтожат друг друга либо, ради компромисса, согласятся предоставить первенство ему. Так, сохранив друзей среди оптиматов, Красс надеялся, что он не до конца сжег мосты и для него еще не заказано возвращение в тот политический лагерь, к которому он принадлежал в начале своей политической карьеры. Самым простодушным из участников сговора был Помпей, который полагал, что младшие партнеры не смогут добиться своего без его могущественной поддержки, и потому, заключая союз, он не держал за пазухой камня, чтобы разбить им головы своих товарищей.

Триумвиры пытались держать свое соглашение в тайне, но по их скоординированным действиям политический класс Рима узнал о его существовании. В борьбу с ними вступил Катон, забивший тревогу об угрозе республике и свободе. Один из видных оптиматов Марк Теренций Варрон сочинил и распространил памфлет под выразительным заглавием «Трехглавое чудовище». Но оптиматы были бессильны противостоять триумвирам. За Помпеем стояли его ветераны. Под рукой у него была партия популяров. Авторитетный среди толстосумов всадников, неизменно колебавшихся в выборе союзников между оптиматами и популярами, Красс перетянул их на сторону триумвиров.

Консулом на 59 год был избран Цезарь. Оптиматы с трудом провели на должность его коллеги своего ставленника Марка Кальпурния Бибула, который, обладая вполне заурядными способностями, не мог стать опасным конкурентом первому консулу. Вступив в должность, Цезарь провел закон, которым были утверждены все распоряжения Помпея, сделанные им на Востоке. В угоду Крассу был принят выгодный для публиканов, на поддержку которых тот опирался, закон, снижающий сумму откупных налогов в Азии. В известной мере этот закон был направлен на защиту самих провинциалов. Той же цели призван был служить инициированный Цезарем закон о вымогательстве (Julia lex de repetundis), который усиливал ответственность за вымогательства в провинциях со стороны наместников и их аппарата.

Особенно острое противостояние в сенате вызвал аграрный законопроект, до известной степени дублировавший провалившийся проект народного трибуна Сервилия Рулла. В нем предусматривалась раздача участков из государственного земельного фонда в Кампании, а также из специально с этой целью выкупленной у частных лиц земли ветеранам Помпея и малоимущим гражданам, имевшим не менее троих детей. Землей предлагалось наделить двадцать тысяч человек с выводом их в колонии. Полученный колонистами участок нельзя было продавать или отчуждать иным образом в течение ближайших двадцати лет. Большинство сенаторов высказалось против законопроекта. Против него выступил и второй консул Бибул, тем не менее Цезарь вынес законопроект на комиции. Схватка обещала быть жаркой и грозила вылиться в потасовку. На всякий случай пришедшие на форум поддержать законопроект ветераны Помпея спрятали под одеждой оружие. На стороне сенатских оптиматов оказались и народные трибуны, которые воспользовались правом вето, но Цезарь проигнорировал интерцессию трибунов. Бибул пытался удержать собрание от принятия закона, ссылаясь на неблагоприятные метеорологические знамения. Против закона агитировал Катон. Страсти накалялись, и Цезарь для предотвращения побоища распорядился удалить с форума Катона и Бибула, приказав позаботиться об их безопасности.

Закон был принят, для его осуществления избрали двадцать лиц во главе с Помпеем и Крассом, в состав комиссии ввели видных сенаторов, в том числе и Цицерона, главного виновника провала предыдущего аналогичного законопроекта Рулла. От сенаторов была затребована клятва соблюдать этот закон, и они ее дали. Дольше всех упорствовал Катон, но в конце концов уступил и он. После своего провала на форуме, «аристократы, – по ироническому замечанию Т. Моммзена, – поздравляли друг друга с проявленным героизмом... Консул Бибул заперся в своем доме на весь остаток года, объявив повсюду о своем благочестивом намерении изучать небесные знамения во все дни текущего года, назначенные для народных собраний»⁴⁹¹. Цезарь распорядился впредь публиковать постановления сената и законы, принимаемые комициями под названием «Acta senatus et populi romani». Это была, как считает С. И. Ковалев, «первая в истории официальная газета. Для Цезаря она служила средством организации общественного мнения по поводу важнейших политических вопросов»⁴⁹².

Консулам по завершении срока их полномочий полагалось предоставлять в управление провинции. Сенат выделил для этого две второстепенные провинции, собираясь таким образом отправить Цезаря в почетную ссылку. Но триумвиры договорились сорвать этот план. Сторонник Цезаря из числа народных трибунов Публий Вотиний вынес на трибутные собрания предложение об отмене сенатского постановления на сей счет и о предоставлении Цезарю по завершении его консулата Цизальпинской Галлии и Иллирии. Народное собрание поддержало это предложение, но тогда сенат, со своей стороны, по предложению Помпея, дополнительно предоставил Цезарю еще одну провинцию – Нарбонскую Галлию без ограничения срока. В Нарбонскую Галлию направлялся один легион. Возможно, что по негласному триумвирату, передавая коллеге в управление Нарбонскую Галлию, Помпей делал шаг навстречу сенатской олигархии, разделяя ее недоверие Цезарю, армия которого в любой момент могла быть двинута им из Падуанской области на Рим, в то время как управление Трансальпинской Галлией, в соседстве с которой обитали свободные кельтские племена с большими шансами должно было вовлечь проконсула в затяжную войну и тем самым отвести угрозу узурпации Цезарем всей власти в Риме. Цезарь догадывался о намерениях сенаторов и Помпея, но принял назначение, уверенный в том, что он сумеет переиграть своих оппонентов.

Консулами на 58 год были избраны ставленники Цезаря Авл Габиний и Луций Пизон, дочь которого Кальпурния стала третьей женой Цезаря. Перед отъездом в Галлию он решил удалить из Рима своих самых опасных противников: Цицерона и Катона. Исполнителем задуманного плана стал преданный ему народный трибун Публий Клодий. Их дружба выросла из необычного приключения. Клодий был храбрым бесшабашным авантюристом, отличавшимся при этом редкой внешней привлекательностью и потому был прозван Прекрасным Клодием. В высшем кругу римского общества, к которому он принадлежал по рождению, были известны его скандальные любовные похождения, среди которых самую громкую известность получила история свидания со второй женой Цезаря Помпеей, на которой он женился после смерти своей первой жены, Корнелии, дочери Мария. Это произошло в 62 году, когда Цезарь исполнял должность претора и одновременно великого понтифика. В день празднования в честь Доброй богини, в котором участвовать могли только женщины, Клодий надел на себя женское платье и проник в дом великого понтифика, где и происходили главные торжества. О происшествии стало известно публике. Цезарь простил обидчика и ограничился разводом с женой, что породило сплетни о том, что Клодий действовал по предварительному сговору с мужем любовницы. Возможно, так оно и было, но считать эту версию доказанной оснований нет. Оскорбление чести понтифика послужило многочисленным врагам Клодия основанием для обвинения его в святотатстве, которое могло обернуться смертным приговором, но сам пострадавший обвинение не поддержал, и Клодий вышел сухим из воды. С особым пылом обвинял осквернителя святыни Цицерон, он и стал главным врагом Клодия, а обиженный им Цезарь – его лучшим другом и покровителем.

Для избрания его народным трибуном на 58 год Клодий перешел из сословия патрициев в плебеи, приняв усыновление от одного из плебеев. И вот, заняв должность трибуна, он инициировал принятие закона, по которому подлежало изгнанию, лишению воды и огня (aquae et ignis interdictio) всякое должностное лицо, виновное в казни римского гражданина без суда. Немедленно после принятия закона было выдвинуто обвинение против Цицерона, в консульство которого и по его настоянию были казнены сообщники Катилины решением сената без судебного расследования и приговора по делу. Цицерон удалился в Македонию, его дом в Риме и загородные виллы подверглись разрушению, а имущество конфискации. С Катоном Клодий поступил более деликатно и, как кажется, не без циничной издевки: трибун предложил направить известного своей честностью и добродетелями Катона на Кипр, который по завещанию египетского царя Александра II был передан Риму, чтобы там провести конфискацию царской казны, ничего не украв из нее.

Дождавшись удаления из Рима своих самых опасных противников, Цезарь, который до завершения этих дел находился поблизости от столицы, спокойно отбыл в Галлию.

Трансальпинская Галлия занимала в I столетии до Р. Х. обширную территорию, включавшую Францию, Бельгию и Люксембург в их современных границах, франкофонную Швейцарию, а также часть Германии и Голландии, расположенную на левом берегу Рейна.

Галлия не составляла всей Кельтики, но только его ядро. С другой стороны, сама Галлия не была монолитно кельтской страной. В устье Рейна галлы жили бок о бок с германцами, германские племена просачивались на левобережье Рейна и выше по его течению, кельтоязычные белги на северо-востоке страны были народом, в котором их современники находили заметное присутствие германского элемента, сказывавшегося в их антропологическом типе, в их быту и нравах. В древней Арморике, или Бретани, во времена Цезаря еще оставалось племя венетов, уже кельтизированное, но не кельтское изначала. В Нарбонской провинции, помимо кельтов, жили также римляне, италики и греки. В устье Роны сохранился лигурийский элемент, а в Аквитании – палеоевропейские автохтоны, предки современных басков, давшие название французской провинции Гаскони, или близкородственные им племена.

Для римлян Трансальпинская, или Крайняя Галлия (Gallia Ulterior), в отличие от расположенной к югу от Альп Цизальпинской (Gallia Тоgata), население которой было цивилизовано настолько, что уже носило тоги, делилась на две области: Gallia Bracata (одетая в штаны), составлявшую римскую Нарбонскую провинцию, и несправедливо считавшуюся совсем дикой «Косматую Галлию» (Gallia Comata), названную так по обычаю кельтов носить длинные волосы. Употребление штанов, несомненно, связанное с верховой ездой и зимним холодом, напоминает о том, что дальние арийские предки кельтов, как и предки скифов и сарматов, обитали в южно-русских степях с их суровыми зимами.

В Нарбонской провинции находилась древняя греческая колония Массилия со своими собственными колониями Антиполем, Никеей (Ниццей), Ольвией, а также латинские и римские колонии, и среди них столица провинции Нарбон и такие относительно крупные города, как Аквы Секстиевы (Экс), Немауз (Ним), Виена (Вьен), Толоза (Тулуза), Генава (Женева). Кельтские племена, обитавшие в провинции, находились в процессе романизации, повторяя опыт жителей Цизальпинской Галлии, так что и сама кличка «brocata» во времена Цезаря стала уже до известной степени анахронизмом, по меньшей мере, применительно к кельтам, поселившимся в городах провинции, которая позже, с превращением вульгарной латыни во французский, стала Провансом, хотя ее территория включала не только современный Прованс, но и еще несколько провинций Южной Франции, – аллоброги, кавары, а также тектосаги, соплеменники которых под тем же именем поселились за несколько столетий до Цезаря, наряду с другими галатами, в глубине Малой Азии. Среди горожан кельтского происхождения употребление латинского языка стало всеобщим, а наиболее просвещенные галлы знали и греческий язык, причем из-за тесного соседства с Массилией он распространился в кельтской среде раньше латинского, и даже известны фрагменты текстов на кельтских наречиях, написанных греческим алфавитом. Провинция имела многочисленное население, которое некоторые исследователи, вероятно, преувеличивая в два раза, оценивают в пять миллионов человек.

Характеризуя «Косматую Галлию» в своих «Записках», Цезарь разделял ее на три части. «В одной из них, – писал он, – живут белги, в другой – аквитаны, в третьей – те племена, которые на их собственном языке называются кельтами, а на нашем – галлами. Галлов отделяет от аквитанов река Гарумна, а от белгов – Матрона и Секвана. Самые храбрые из них – белги, так как они живут дальше всех других от Провинции с ее культурной и просвещенной жизнью, кроме того, у них крайне редко бывают купцы, особенно с такими вещами, которые влекут за собою изнеженность духа... Та часть, которую... занимают галлы, начинается у реки Родана, и ее границами служат Гарумна, Океан и страна белгов, но со стороны секванов и гельветов она примыкает также к реке Рейну. Она тянется к северу. Страна белгов начинается у самой дальней границы Галлии и доходит до Нижнего Рейна. Она обращена на северо-восток, Аквитания идет от реки Гарумны до Пиренейских гор и до той части Океана, которая омывает Испанию»⁴⁹³.

«Косматая Галлия» не представляла собой ни единого государства, ни даже союза племен. Не была политически единой внутри себя и ни одна из тех трех частей, на которые делит ее Цезарь. Он выделяет их на этническом и культурном основании. По характеристике Ф. Броделя, «Галлия являла собой мозаику из независимых, вечно враждующих между собой “народов”, из 60–80 civitates, как назовут их римляне»⁴⁹⁴. В числе таких civitates, представлявших собой отдельные племена или племенные союзы, были могущественные арверны, гельветы, секваны, сеноны, а также лингоны, паризии, битуриги, туроны, карнуты, кеноманы, пиктоны.

На Арморике, «поздно завоеванной кельтами, в значительной мере сохранялось первобытное население. Там были живы прежние традиции, в особенности религиозные. Все эти народы объединял между собой Атлантический океан, они обладали мощным морским флотом. Венеты были самым большим из этих народов; это они на протяжении веков обеспечивали торговлю оловом между Корнуоллом и Западной Галлией»⁴⁹⁵. Венеты принадлежали к индоевропейским народам, составляя их особую ветвь, впоследствии без остатка ассимилированную кельтами, италиками, германцами и славянами, к которым перешел их этноним, теми же венетами был, очевидно, и малоазийский народ, известный у классических авторов с именем энеты. В соседстве с искусными мореплавателями венетами в Арморике обитали осисмии и другие собственно галльские, по характеристике Цезаря, племена: венеллы, куриосолиты, аулерки и редоны.

Аквитанию населяло более двадцати мелких племен, и среди них сотиаты, тарбеллы, гарумны, вокаты, которых Страбон справедливо не отождествляет, а лишь сближает с иберами, особенно акцентируя внимание на их антропологическом отличии от кельтов. Бельгию населяли помимо кельтов моринов, белловаков, свессионов, менапиев, ремов и амбианов также и относимые Страбоном к германцам нервии и треверы, вероятно, все-таки кельтоязычные племена, подвергшиеся, однако, германизации; их зарейнскими соседями были уже настоящие германцы: убии, сигамбры, свевы, тенктеры и узипеты.

О численности населения Галлии существуют разные суждения. Десять миллионов для страны в целом представляется вполне взвешенной оценкой, которая убедительно коррелирует с выкладками Цезаря. В его «Записках о Галльской войне» часто находим аккуратную демографическую калькуляцию. Вот какие сведения сообщает он о численности одного из самых крупных галльских племенных союзов: «В лагере гельветов были найдены и доставлены Цезарю списки, написанные греческими буквами. В них были поименно подсчитаны все вообще выселившиеся и отдельно указано число способных носить оружие, а также детей, стариков и женщин. В итоге оказалось: гельветов – 263 тысячи, тулингов – 36 тысяч, латовиков – 14 тысяч, рауриков – 23 тысячи, боев – 32 тысячи, из них около 92 тысяч способных носить оружие. А в общем итоге – 368 тысяч»⁴⁹⁶.

Образ жизни и нравы галлов обстоятельно описывает древний географ Страбон: «Большинство галлов, – пишет он, – даже до настоящего времени спит на земле и ест сидя на соломенных тюфяках. Пища у них обильная, состоящая из молока и мяса разного сорта, но главным образом из свинины, как свежей, так и соленой. Свиньи у них живут на свободе и отличаются величиной, силой и быстротой, они опасны для подошедшего к ним незнакомого человека и даже для волка»⁴⁹⁷. Страбон пишет также о многочисленных стадах овец у галлов. «Что же касается их домов – больших и куполообразных, – то они строят их из досок и плетней, набрасывая наверх массу тростника... Население Галлии носит “саги” (плащи. – В. Ц.), отращивает длинные волосы, носит узкие брюки, вместо хитонов у них рубашки»⁴⁹⁸. Из «глупости и хвастовства, а также страсти к украшению, как считает Страбон, они. носят золотые украшения – ожерелья вокруг шеи и браслеты на руках и запястьях», а знать также «разноцветную расшитую золотом одежду»⁴⁹⁹.

Цезарь писал о трех сословиях кельтского общества: druides, equites и plebs – друидах, всадниках и простом народе. Но в своей схеме он игнорировал существование у кельтов малочисленных рабов, а также разный статус тех «плебеев», кто обладал полной свободой и принадлежал к признанным родам, и тех, кто стоял вне родового устройства, уподобляясь в этом греческим метекам или периэкам.

Ко времени войн с Цезарем во многих племенах была упразднена царская, или королевская, власть, перешедшая в руки узкого круга аристократов, которые в качестве верховных магистров именовались вергобретами. Сам Цезарь объяснял подобные изменения в политическом строе у кельтов развитием системы celsine, своего рода феодальных отношений, которые приводили к укреплению могущества сеньоров, со временем перестававших повиноваться королю, потом и вовсе считаться с ним, и наконец, устранявших саму королевскую власть; но еще и во времена Цезаря власть королей оставалась непоколебленной у белгов, а также у аквитанских племен.

Жилища кельтов, прямоугольные или круглые в плане, из камня или дерева, были предназначены в большинстве случаев для больших патриархальных семей. Вокруг главного строения располагались хозяйственные постройки, загоны для скота. Весь двор нередко был окружен бревенчатым частоколом. Помимо деревенских поселений существовали и своего рода города, в которых проживало иногда по нескольку тысяч человек. Как правило, городские поселения – оппидумы, особенно в Лангедоке, были укреплены: окружены земляными насыпями или циклопическими каменными стенами. Относительно крупными городами, по меркам Галлии, были Герговия (вблизи современного Клермон-Феррана, Аварик (Бурж), Ценаб (Орлеан), Бибракта (Отен), Весонтио (Безансон), Алезия (Ализ-Сент-Рен), Лютеция (Париж). Мелкие деревни преобладали там, где доминировало земледелие.

Среди галлов было много искусных ремесленников. Они изготавливали прекрасные изделия из железа, золота и серебра, оружие, конскую сбрую, великолепные ткани и ювелирные украшения. В Риме и в далекой Азии пользовалась спросом галльская эмаль. По словам Ф. Броделя, галлы «разрабатывают шахты, добывают железо и золото... Они умели отлично выделывать кожу и дерево с помощью неизвестных римлянам технических приемов (бочка, весьма удачно заменившая амфору, – это кельтское изобретение). Первыми в Европе они стали изготовлять мыло. Они были также хорошими сапожниками... искусными гончарами и горшечниками»⁵⁰⁰. В племени битуригов было изобретено лужение. Ко времени своего поселения на крайнем западе Европы кельты по преимуществу занимались скотоводством и военным разбоем, но, ассимилировав автохтонное земледельческое население неолита, они научились и земледелию, что позволяло им самим обеспечивать себя хлебом. Крестьяне пользовались железными сохами, косами, топорами и садовыми ножами, и что особенно удивительно, по описанию Плиния, они сконструировали своего рода жнейку: «приспособление, которое состоит из кузова с выступающим вперед зазубренным краем; он поставлен на два колеса, и его тянет упряжка лошадей, так что срезанные колосья падают в кузов»⁵⁰¹. Ни римские, ни греческие крестьяне не располагали столь совершенной для Античной эпохи земледельческой техникой.

Между сельскими поселениями и оппидумами, или городами-крепостями, внутри городов, а также между племенами и племенными союзами галлов велась торговля. Товары возили по сухопутным дорогам на телегах и возах, по судоходным рекам на гребных лодках. Существовала и международная торговля. Из Нарбонской провинции, из Италии доставляли вино и масло, с Балтийского побережья – янтарь, из Британии – олово. Торговля с Британскими островами велась на судах, строившихся превосходными мореплавателями венетами, от которых это мастерство было заимствовано соседними пиктонами и сантонами. Олово в Галлию привозили также из Испании. В свою очередь Галлия экспортировала зерно, свинину, оружие, ювелирные украшения, конскую сбрую.

В марте 58 года до Р. Х. Гай Юлий Цезарь прибыл в Нарбонскую Галлию с одним легионом. Ознакомившись с положением дел в «Косматой Галлии», он выяснил, что главную пружину внутреннего противостояния в этой стране составляет соперничество крупнейших племенных союзов: эдуев, обитавших по правому берегу Верхнего Родана, и секванов, населявших левобережье этой реки, вместе с их союзниками арвернами, территория которых лежала к югу от земли эдуев. Сторонники тех и других находились и среди племен-соседей, что усиливало напряжение, охватившее едва ли не весь галльский мир. Оказавшись слабее эдуев, секваны призвали на помощь германский народ свевов во главе с их вождем Ариовистом, и те перебрались на левый берег Рейна. В союзе со свевами секваны одержали победу, взяв заложников у эдуев и обложив их данью. Это произошло за два года до прибытия Цезаря в провинцию, но тогда эдуи обратились за помощью в Рим. Римский сенат заставил Ариовиста прекратить агрессию, тот подчинился и был признан другом римского народа, но свевы не вернулись на свою родину, за Рейн, поселившись в стране секванов – в современном Эльзасе.

Однако самой острой проблемой, возникшей ко времени появления Цезаря в Галлии, стало перемещение легких на подъем гельветов из области своего прежнего проживания на запад. Как писал Цезарь, к этому их побудил самый знатный и богатый в их племени человек Оргеториг: «Склонить на это гельветов было для него тем легче, что по природным условиям своей страны они отовсюду стеснены: с одной стороны весьма широкой и глубокой рекой Рейном, которая отделяет область гельветов от Германии, с другой – очень высоким хребтом Юрой – между секванами и гельветами, с третьей – Леманнским озером и рекой Роданом»⁵⁰². Страдая от перенаселения, гельветы стремились вырваться из бесплодных и тесных горных ущелий на широкий простор равнинной Галлии, надеясь отвоевать себе место под солнцем у слабых племен, занимавших более плодородные земли. Когда решение было принято окончательно, гельветы отрезали себе путь назад и сожгли двенадцать своих городов и около четырехсот сел, все хутора, а также лишние хлебные запасы, которые они не могли взять с собой в поход. Вместе с гельветами двинулись малочисленные соседние племена: раурики, тулинги и латовики, а также осколок могущественного ранее племени бойев, поселившихся в ту пору в Норике, которые, подражая гельветам, столь же радикально опустошили свои палестины.

Узнав о происходящем, Цезарь направился в Генаву, город Нарбонской провинции на границе с землей гельветов. По всей провинции он приказал провести мобилизацию. Послы от гельветов, прибывшие к нему в Генаву, просили разрешить им пройти через провинцию, потому что у них нет другого пути, пообещав не причинять жителям провинции никакого вреда. Чтобы выиграть время, Цезарь обещал подумать об этом, и до новых переговоров, назначенных на апрельские иды, по его приказу легионеры и набранные в провинции солдаты выстроили оборонительный вал и ров от Леманнского (Женевского) озера до Юрского хребта, сосредоточив для его обороны основные силы. В новом раунде переговоров Цезарь отказал гельветам в просьбе пропустить их через провинцию, и те были вынуждены двинуться через землю секванов по узкому и трудному пути между Роданом и высоким Юрским хребтом, где с трудом могла ехать одна телега и где небольшой отряд мог легко загородить дорогу. Обменявшись заложниками, секваны дали согласие на проход через их страну. Конечной целью гельветов была земля сантонов, лежавшая на берегу Бискайского залива и граничившая на юго-востоке с провинцией. Беспокойное соседство с воинственными гельветами на слабозащищенном участке границы не устраивало проконсула, и он решил силой предотвратить осуществление замысла гельветов и остановить их. К тому же имели значение и политические виды. Перед ним уже открывалась перспектива подчинения всей Галлии как военными силами, так и дипломатическими средствами – хорошо отработанными методами политики «разделяй и властвуй» («divide et impera»); а завоевание богатой страны с неисчерпаемыми ресурсами для ее ограбления должно было вознести популярность полководца до небес.

Но для победы над многочисленной армадой гельветов и их союзников, находившихся в провинции, сил явно недоставало. Поэтому, возложив охрану границы на своего легата Лабиена, Цезарь отправился в Италию и поспешно вернулся оттуда с пятью легионами, из которых три он снял с зимних квартир под Аквилеей, а два набрал заново. Теперь в распоряжении проконсула находилось уже тридцать тысяч легионеров, около двадцати тысяч вспомогательных войск, в основном из галлов провинции, и четыре тысячи галльской конницы. Настигнув противника, Цезарь уничтожил его авангард, отрезанный от основных сил рекой Араром – правым притоком Родана. Это были воины одного из четырех округов, или пагов, гельветов – тигурины. В 107 году именно этот паг разбил римскую армию под командованием консула Л. Кассия. Консул был тогда убит в сражении, а легионеры проведены под ярмом.

Затем под Бибрактой состоялось генеральное сражение между римлянами и гельветами, которые по-прежнему превосходили противника числом. Чтобы побудить своих трибунов и центурионов стоять до конца, Цезарь велел отобрать у них коней, избавляя их от искушения спасаться бегством. Уведен был и конь полководца. И римляне одержали сокрушительную победу. Гельветы защищались отчаянно – когда легионеры ворвались в лагерь противника, за оружие взялись женщины и дети. Сто тридцать тысяч воинов, стариков, женщин и детей полегло на поле битвы. О собственных потерях Цезарь не оставил сведений. Оставшимся в живых полководец приказал вернуться на родину, выжженную их собственными руками. Аллоброгам он велел снабдить их хлебом и другим провиантом, а жилища они должны были выстроить себе заново сами. Союзники гельветов бойи с разрешения Цезаря были приняты в свое общество эдуями, которые отвели им места для поселения на своей территории.

После разгрома гельветов Цезарь созвал в Бибракте съезд предводителей галльских племен и племенных союзов; и на нем к нему обратились с просьбой, на которую он и рассчитывал, – помочь эдуям и их союзникам избавиться от засилья пришельцев из-за Рейна во главе с Ариовистом. Цезарь, как сам он пишет, «понимал, что для римского народа представляет большую опасность развивающаяся у германцев привычка переходить через Рейн и массами селиться в Галлии: понятно, что эти дикие варвары после захвата всей Галлии не удержатся – по примеру кимбров и тевтонов – от перехода в Провинцию и оттуда в Италию»⁵⁰³. Проконсул обещал помочь галлам.

Распустив съезд, он отправил к Ариовисту послов, которые передали ему предложение о встрече. Ответ был исполнен крайнего высокомерия: если у Цезаря есть к нему дело, он сам должен прийти к нему. Цезарь вторично направил к нему посольство, поручив ему напомнить Ариовисту о том, что Рим оказал ему честь, признав его другом римского народа, и что ради этой дружбы тот должен прекратить дальнейшие переселения германцев через Рейн, вернуть эдуям заложников и впредь не беспокоить этот союзный Риму народ. Ариовист ответил на эти требования решительным отказом, сославшись на право победителя, которым он обладает по отношению к эдуям, настаивая на их обязанности платить ему дань по-старому. Если же Цезаря это не удовлетворяет, то он может выступить против него, и тогда он «убедится, что значит храбрость непобедимых германцев, этих очень опытных воинов, которые за последние четырнадцать лет совсем не бывали под кровлей дома»⁵⁰⁴.

Для предотвращения захвата Ариовистом столицы секванов Весонтиона Цезарь стремительным маршем привел свои легионы к этому городу и занял его. Между тем из расспросов галлов о противнике, с которым им предстояло сразиться, легионеры узнавали, что «германцы отличаются огромным ростом, изумительной храбростью и опытностью в употреблении оружия: в частых сражениях с ними галлы не могли выносить даже выражения их лица и острого взора. Вследствие этих россказней, – замечает Цезарь, – всем войском вдруг овладела такая робость, которая немало смутила все умы и сердца»⁵⁰⁵. Чтобы пресечь нарастание панических настроений, Цезарь произнес речь о превосходстве римского военного искусства над искусством противника, а чтобы пристыдить малодушничающих, он сказал, что в крайнем случае выступит против врага с одним только верным ему десятым легионом. Настроения в лагере переменились, и полководец мог теперь положиться на свою армию и выступил с нею в поход навстречу главным силам германцев.

Когда Ариовист узнал о приближении легионов, он согласился на свидание с Цезарем, но переговоры не дали результатов. Германский вождь стоял на своем. Более того, отправленных в его лагерь для продолжения переговоров посланцев Ариовист приказал связать цепями. Война стала неизбежной. Сражение произошло в Верхнем Эльзасе, к востоку от Весонтиона. Ариовист, располагая войском в 75 тысяч человек, вдвое или, по меньшей мере, в полтора раза превосходил числом противника. Римские легионы укрывались в двух лагерях. Перед одним из них Цезарь расположил вспомогательные войска: их малочисленность спровоцировала германцев на нападение. Затем два скрытых от неприятеля легиона, выйдя из лагеря, успешно отразили атаку. Потом Цезарь соединил все находящиеся в его распоряжении силы и перешел в контрнаступление. Германцы были разбиты, и когда бросились в бегство, порублены римлянами. Легионеры Цезаря преследовали бежавших до самого Рейна. Вместе с германскими воинами погибло и большинство их женщин и детей. Немногим удалось переправиться через Рейн, среди уцелевших был сам Ариовист, но обе его жены погибли, убита была и одна из его дочерей, а другая оказалась в плену. В сражении особенно отличился командовавший конницей сын триумвира Публий Красс. За Рейном на жалкие остатки некогда грозных свевов, составлявших основную массу армии Ариовиста, напали их зарейнские соседи убии и перебили многих из тех, кто уцелел в сражении с римлянами.

Изгнав из Галлии свевов, остававшихся еще многочисленным народом, поскольку большая часть его не участвовала в зарейнской экспедиции и не подверглась истреблению, Цезарь позволил остаться на левом берегу Рейна слабым германским племенам, которые ранее перебрались через реку вместе с Ариовистом: трибокам, наметам и вангионам, – и поручил им охранять границу от тех германцев, которые попытаются вторгнуться в Галлию. За этой милостью скрывался очевидный расчет – иметь в ненадежном пограничье элемент, который в критический момент можно будет противопоставить местным галльским народам, если те взбунтуются против римского господства.

После победы над Ариовистом и изгнания германцев за Рейн в тот момент благодарная Галлия оказалась у ног победителя; но покорились, конечно, лишь племена собственно Галлии: белги, венеты и аквитаны не были задеты предыдущими войнами и оставались независимыми. Цезарь отвел армию на зимние квартиры в страну секванов, возложив командование ею на Лабиена, а сам отправился в Цизальпинскую Италию для осуществления своих административных и судебных полномочий в этой провинции.

Пока он находился там, до него дошли слухи, что независимые белги готовятся к войне с римлянами. Причину этих приготовлений сам проконсул характеризует так: «Бельги боятся, что после покорения всей Галлии наше войско будет поведено на них; затем их подстрекают некоторые галлы»⁵⁰⁶. Вернувшись в Галлию весной 57 года, Цезарь повел армию, состоявшую из восьми легионов, на север. Под покровительство римлян готово было перейти белгское племя ремов, тяготившееся зависимостью от соседних свессионов. Поэтому в их страну, расположенную в Шампани в окрестностях современного Реймса, название которого сохранило память об этом племени, одновременно направились легионы Цезаря и в пять раз превосходившее римскую армию трехсоттысячное ополчение белгов под командованием короля свессионов Гальбы. Враждебные войска заняли позиции на берегу реки Аксоны (Эна), причем римские легионы расположились в двух лагерях на ее обоих берегах, соединенных мостом. В тылу полководец оставил легата Квинта Тибурия Сабина с шестью когортами, а свой лагерь, устроенный вблизи неприятеля, велел укрепить высоким валом и рвом.

Белги окружили оппидум ремов Бибракту, находившийся в двенадцати километрах от римского лагеря, и начали штурм крепости. На помощь осажденным Цезарь направил вспомогательные отряды критян, нумидийцев и балеарцев; и белги прекратили осаду, занявшись опустошением деревень и полей ремов. Уклоняясь от генерального сражения, Цезарь терзал противника нападениями своих манипул и кавалерийских турм на разрозненные отряды, занятые грабежом. Решительное сражение состоялось, когда белги попытались переправиться через Аксону и захватить лагерь римлян. Римские легионы напали на них с тылу и многих перебили, после чего белги пали духом. Среди них вспыхнули межплеменные распри; припасы их истощились; к тому же до них дошли сведения, что союзные римлянам эдуи собираются напасть на белловаков; и тогда решено было разойтись по своим землям и каждому племени самому заботиться о защите своих пределов от римлян.

Армия Цезаря двинулась вглубь Белгики. На неприятеля особенно сильное впечатление производили осадные машины римлян. Белги не хотели верить тому, что их низкорослые противники сумеют управиться с такими огромными сооружениями; когда же они видели, что машины передвигаются с помощью неизвестных им механизмов, то в этом усматривали вмешательство богов и открывали врагу ворота своих оппидумов. Так Цезарю покорились многочисленные племена свессионов, белловаков и амбионов – расположенные на их территории города называются ныне Суассоном, Бовэ и Амьеном. Не желавшие терпеть римского владычества бежали к остававшимся еще независимыми белгам либо, чаще, через Ла-Манш в Британию.

Но когда Цезарь из окраинной Западной Белгики повел армию вглубь страны с ее германизированными племенами, он столкнулся с более стойким и даже отчаянным сопротивлением. В ту пору, когда римская армия была занята разбивкой лагеря на полноводной реке Сабисе (Самбре), на него неожиданно напали обитавшие там нервии под предводительством Бодуогната, который сумел незаметно для противника сконцентрировать войска числом до 75 тысяч человек. Битва развивалась крайне опасно для римских легионов, грозила им катастрофой. Полководцу, чтобы воодушевить охваченных паникой воинов, пришлось самому броситься в гущу сражения со щитом, который он выхватил из руки одного легионера, находившегося в заднем ряду. При виде своего императора воины воспрянули духом, преодолели страх и отчаяние и стали драться с большим упорством. Перелом в ходе битвы наступил, когда легат Лабиен, силами двух легионов овладевший лагерем противника, направил один из них на помощь сражающимся в эпицентре боя. Римляне перешли в контрнаступление, но нервии продолжали биться с отчаянной решимостью. Отдавая должное их храбрости, Цезарь писал: «Как только падали их первые ряды, следующие шли по трупам павших и сражались, стоя на них, когда и эти падали и из трупов образовались целые груды, то уцелевшие метали с них, точно с горы, свои снаряды в наших, перехватывали их метательные копья и пускали назад в римлян»⁵⁰⁷. Сражение закончилось гибелью почти всех нервиев, в живых осталось около пятисот воинов, а также женщины, старики и дети, заблаговременно укрытые от неприятеля на лагунах Сабиса и окружавших реку болотах. Уцелевшие направили к Цезарю послов просить о пощаде. Проконсул приказал нервиям оставаться в своей стране и воспретил соседям притеснять их. Одно за другим племена западных белгов стали покоряться Цезарю.

Сопротивление попытались оказать адуатуки, которые, по сведениям Цезаря, имели германское происхождение. Это были потомки кимвров и тевтонов, оставленные в устье Рейна на его левом берегу для охраны уже награбленного имущества, которое те не взяли с собой в дальний южный поход. Адуатуки, запершиеся в одном из своих городов, предложили римлянам мир, согласились выдать оружие, которое они выбрасывали со стен своего укрепления, но это было не все их оружие; и ночью, когда, как они рассчитывали, бдительность римлян будет утрачена ввиду сдачи противника, они сделали внезапную вылазку. Адуатуки сражались с крайней ожесточенностью, понесли значительные потери – погибло около четырех тысяч воинов, но их атака была отбита, а на утро ворота крепости были взломаны и римляне взяли ее. Военная добыча была продана с аукциона. В эту добычу входили и вывезенные на невольничьи рынки 53 тысячи адуатуков обоего пола и разных возрастов. Независимость сохранили лишь приморские племена моринов и менапиев, обитавшие на территории Артуа, Брабанта и Фландрии.

Тем временем квестор Публий Красс, которого Цезарь направил с одним легионом на запад Галлии, в Арморику, завершил покорение венетов и обитавших на берегу океана кельтских племен: венеллов, осисмов, куриосолитов и редонов. Завершив операцию, Цезарь отвел легионы на зимние квартиры в область карнутов, андов и туронов, обитавших южнее современной столицы Франции, а сам отправился в Италию. «По случаю этих событий, – пишет полководец, – сенатом... было определено пятнадцатидневное молебствие – отличие, которое до сих пор никому не выпадало на долю»⁵⁰⁸. Слава полководца сравнялась с той, которая в свое время принадлежала двум Сципионам Африканским и Марию, затмив популярность первого из триумвиров – Помпея.

Воспользовавшись отсутствием Цезаря, племенные короли, недовольные господством римлян, стали подстрекать соплеменников к восстанию. Освободительная агитация падала на добрую почву: постой легионов, их снабжение, поборы и конфискации тяжелым бременем ложились на галлов; задеты и травмированы были их национальные чувства, в особенности у знати, у тех, кого Цезарь называл всадниками; едва ли не у большинства галлов были родственники, погибшие от римского меча или проданные на невольничьих рынках, изгнанные из родных мест или вынужденные покинуть их, чтобы избежать смерти или порабощения.

Первыми восстали незадолго до этого покоренные племена Арморики. Когда зимой 57–56 годов Публий Красс направил военных трибунов к соседним племенам за продовольствием, венеты не только отказались выдать хлеб, но и захватили присланных к ним офицеров с малочисленным эскортом как заложников. Вскоре пламя мятежа охватило всю Арморику, перекинулось на соседнюю Нормандию и на Белгику, так что вся Северная Галлия, от устья Лигера (Луары) до устья Рейна, заполыхала огнем. Проримски настроенных деятелей и тех, кто призывал соплеменников к осторожности, предостерегал от скоропалительных решений, убивали как агентов врага.

Срочно вернувшись в Галлию, Цезарь действовал с молниеносной стремительностью. В низовья Рейна он направил Лабиена с основными силами конницы, чтобы подавить возмущение среди белгов и отразить нападения германцев, если те форсируют пограничную реку. Легат Квинт Тибурий Сабин с тремя легионами был послан в Нормандию, в ту пору – страну венеллов, куриосолитов и лексовиев, Красс с двенадцатью когортами и кавалерийскими турмами двинулся в Аквитанию, чтобы воспрепятствовать попыткам аквитанов направить военную помощь восставшим. Децима Брута Цезарь назначил командующим флотом: он должен был построить суда на Лигере и затем атаковать боевые корабли венетов. Сам Цезарь направился в Арморику против венетов с сухопутной армией.

Решающее значение для подавления мятежа имело морское сражение между парусным венетским и гребным римским флотом в водах Атлантики. Венеты располагали 220 отлично оснащенными кораблями, но на римских судах было одно оказавшееся на этот раз особенно удачным приспособление – вставленные в абордажные шесты серпы; этими серпами римляне зацепляли канаты, которыми на венетских судах крепились к мачтам реи. Моряки усиленно гребли и разрывали канаты, реи падали; лишившись их, парусные корабли утрачивали подвижность; римляне брали вражеские суда на абордаж, и дело решалось искусством владения мечом, в котором у римлян был перевес. Потерпев поражение, венеты хотели спастись бегством, но наступил штиль, их корабли утратили подвижность, и римляне без труда захватили их один за другим. После этого поражения венеты утратили волю к сопротивлению. И их города один за другим стали сдаваться Цезарю. Примеру сильнейших последовали более слабые племена Арморики.

Лабиен и Сабин выполнили свои задачи. Красс, которому, по существу дела, предстояло завоевать ранее независимую страну аквитанов, призвал на помощь ветеранов из соседней с Аквитанией Нарбонской провинции. В свою очередь аквитаны пригласили из близлежащей Испании воинов, которые ненавидели господствовавших в их стране римлян, а некоторые из них хорошо знали военное искусство, боевые приемы и тактику противника, потому что в свое время воевали под предводительством Квинта Сертория. В Аквитанию прибыли также обитавшие высоко в горах по ту сторону хребта кантабры, которые сохранили независимость. Но несмотря на многократное численное превосходство и храбрость противника, опытный полководец в нескольких решающих сражениях разгромил соединенные силы аквитанов и иберов. Тарбеллы, аускои, гарумны, сибузаты и другие аквитанские племена сдались Крассу и прислали ему заложников.

На исходе лета 56 года вся Галлия, за исключением двух племен, обитавших в болотистом устье Рейна – менапиев и морисков, покорилась Цезарю, который разместил основные силы своей армии вблизи их поселений. В наступившую зиму два германских племени – узипеты и тенктеры, теснимые все еще многочисленным народом свевов, вместе с женщинами и детьми, общим числом около 430 тысяч человек, перешли Рейн недалеко от места его впадения в Северное море и обосновались в нижнем течении Маза (Мааса). Эти переселенцы не собирались нападать на римские лагеря и просили Цезаря разрешить им поселиться в Галлии, но пока шли переговоры, Цезарь приказал атаковать германцев; по версии самого Цезаря, он таким образом предотвратит коварство с их стороны – до него дошли сведения о готовящемся ими неожиданном нападении. В битве, развернувшейся между Мазом и Рейном, большая часть узипетов и тенктеров, включая женщин и детей, была перебита, оставшиеся в живых вернулись за Рейн и там нашли приют у сигамбров. Противники Цезаря в Риме громко негодовали на чудовищную жестокость проконсула.

Чтобы отбить у германцев охоту к проникновению в Галлию, Цезарь решил совершить карательную экспедицию вглубь Германии. В течение десяти дней по его приказу был построен мост через Рейн вблизи современного Бонна, отличавшийся высоким техническим совершенством. По детальному описанию Цезаря, «бревна в полтора фута толщиной... соединялись друг с другом попарно на расстоянии двух футов. Они были с помощью машин опущены в реку, укреплялись и вколачивались. не перпендикулярно... но наискось, наподобие стропил, против каждой из этих пар вбивалась на расстоянии сорока футов по дну пара бревен, соединенная таким же образом, но уже поставленная против течения. Обе эти пары соединялись сверху поперечной балкой. и держались в одинаковом одна от другой расстоянии посредством двух болтов на обоих концах поперечной балки. Так как. эти пары балок были... разъединены и укреплены в обе противоположные стороны, то все сооружение получило... такую прочность, что чем сильнее был напор воды, тем крепче все его балки были связаны друг с другом. Поперечные сваи были устланы сверху продольными брусьями, а эти последние были покрыты шестами и фашинами. Были еще вогнаны наискось вниз по течению сваи несколько ниже самих балок и вроде таранов, чтобы. разбивать напор воды. Были также и другие защитные сваи выше моста. с тем чтобы стволы деревьев или бревна, которые вздумают пустить варвары по течению для разрушения моста, разбивались о них»⁵⁰⁹. Кто был архитектором моста – неизвестно, но инженерную службу в армии Цезаря возглавлял Мамурра, которого сам полководец ни разу не упоминает в своих «Записках».

Когда войска переправились через этот мост, к Цезарю пришли посланцы зарейнских племен, просившие его о мире и дружбе, и он пообещал им мир, приказав в залог мира выдать ему заложников. Но сигамбры, оказавшие гостеприимство тенктерам и узипетам, еще при начале строительства моста ушли вглубь страны, укрывшись в глухих лесах. После восемнадцатидневной демонстрации силы в зарейнской области Цезарь возвратился в Галлию; мост через Рейн он велел разобрать, чтобы им не воспользовались германцы.

Осенью 55 года Цезарь переправился через Па-де-Кале в самом узком месте пролива, чтобы наказать бриттов за помощь, которую они оказывали мятежным галлам, всегда готовые дать приют беженцам из соседней страны. С ним было два легиона. Когда полководец увидел, что на берегу высадки ожидают многочисленные войска неприятеля, он приказал плыть вдоль берега, чтобы высадиться в безопасности. Но бритты имели на вооружении боевые колесницы, и на них передвигались по берегу параллельно римскому флоту. Лишь с помощью метательных орудий, которыми были оснащены суда, удалось заставить противника удалиться от берега и затем произвести высадку. Препятствовавший ей отряд был разбит и удалился вглубь острова, но под контроль удалось взять лишь прибрежные деревни. Вооруженные бритты не оставляли в покое римский лагерь, совершая мелкими отрядами вылазки из мест укрытия, нападая на находившихся вне лагеря легионеров и стремительно удаляясь затем на своих быстрых колесницах.

Сам Цезарь писал: «Своеобразное сражение с колесниц происходит так. Сначала их гонят кругом по всем направлениям и стреляют, причем большей частью расстраивают неприятельские ряды уже страшным видом коней и стуком колес, затем, пробравшись в промежутки между эскадронами, британцы соскакивают с колесниц и сражаются пешими. Тем временем возницы мало-помалу выходят из линии боя и ставят колесницы так, чтобы бойцы, в случае, если их будет теснить своей многочисленностью неприятель, могли легко отступить к своим. Таким образом в подобном сражении достигается подвижность конницы в соединении с устойчивостью пехоты. И благодаря ежедневному опыту и упражнению британцы достигают умения даже на крутых обрывах останавливать лошадей на всем скаку, быстро их задерживать и поворачивать, вскакивать на дышло, становиться на ярмо и с него быстро спрыгивать в колесницу»⁵¹⁰.

Между тем стоявшие на рейде римские корабли потерпели серьезные повреждения при первом шторме. Для бурных вод Атлантики были малопригодны римские гребные галеры. Поправив поломанные суда и взяв в знак покорности заложников, римляне вернулись в Галлию, но в ближайшую зиму по приказу Цезаря был сооружен флот из восьмисот парусных судов и весной 54 года до Р. Х. Цезарь вторично отправился на нем в Британию, теперь уже с пятью легионами, и что было особенно важно, на этот раз взяв с собой кавалерию. В Галлии он оставил три легиона под командованием Лабиена.

Во время первой экспедиции и после нее Цезарь собрал обстоятельные сведения об острове и его населении. Он выяснил, что во внутренней части Британии обитают туземцы, а в приморье – выходцы из Белгики, которые в относительно недавние времена переправились через пролив для грабежа и, одержав победу над аборигенами, остались в завоеванной стране, что в прибрежной полосе очень густое многочисленное население, что жилища и дворы бриттов похожи на галльские, что бритты занимаются и земледелием, и скотоводством и у них многочисленные стада, что в торговле они употребляют золотую монету, очевидно, импортную, либо железные палочки фиксированного веса, что в глубине острова есть олово, а в приморье добывают железо, хотя его тут не хватает, что в Британии «лес растет всякий, как в Галлии, кроме бука и ели. Есть зайцев, кур и гусей считается грехом, однако их держат для забавы. Климат мягче, чем в Галлии, ибо холода не так сильны»⁵¹¹. Жители внутренней Британии, по сведениям Цезаря, – вероятно, это были пикты и родственные им племена, – почти не занимались земледелием, питались молоком и мясом, одевались в шкуры и красили свои тела в голубой цвет, что придавало им особенно устрашающий вид в сражениях; они носили длинные волосы и усы и имели общих жен, «особенно братья с братьями и родители с сыновьями»⁵¹².

После вторичной высадки бритты отступили, но под предводительством своего вождя Кассивелана организовали сопротивление по берегу Тамесиса (Темзы). Легионы Цезаря форсировали Тамесис около города Лондиния (Лондона), разбили бриттов, а затем взяли главное укрепление противника; при этом племена, враждовавшие с Кассивеланом, взяли сторону римлян, и Цезарь обещал им свое покровительство. Кассивелан призвал четырех королей приморской страны Кантия (Кента) напасть на стоянку римских судов; те откликнулись на этот призыв, но их атака была отбита, после чего Кассивелан вынужден был признать свое поражение, и по требованию Цезаря выдал заложников и пообещал платить ежегодную дань Риму.

Цезарь решил больше не задерживаться в Британии и на отремонтированных кораблях возвратился в Галлию, откуда приходили тревожные слухи. Целью британской экспедиции не было покорение страны – для ее оккупации проконсул не располагал достаточными средствами, – а демонстрация силы. Это была своего рода активная оборона, призванная отбить у бриттов охоту вмешиваться во внутренние дела своих галльских сородичей. Впрочем, иной точки зрения на цель двух британских походов Цезаря придерживался превосходный знаток истории римской Британии Р. Дж. Коллингвуд. «Цезарь решил скрыть свои замыслы от читателей. И в свете наших общих представлений о “Записках” наиболее вероятным объяснением такого умолчания является то, что Цезарю, какие бы задачи он перед собою ни ставил, не удалось осуществить своих планов... Цезарь... попытался полностью завоевать страну. Моя точка зрения, – заключает Коллингвуд, – может быть ошибочной, но будущие историки должны считаться с поднятым мною вопросом»⁵¹³. Заглянуть в душу и мысли Цезаря уже никому не дано, но гипотеза Коллингвуда представляется все-таки спекулятивной и натянутой, по меньшей мере, она не может считаться доказанной.

Между тем в отсутствие Цезаря в Галлии разгорались патриотические страсти. Тяжесть римского господства, чувство унижения и позора, осознание малочисленности поработителей – Цезарь никогда не располагал в Галлии более чем полусотней тысяч легионеров и вспомогательных войск, главным образом набранных в самой же завоеванной стране, в то время как побежденный храбрый народ, когда-то наводивший ужас на римлян, мог выставить до двух миллионов воинов, – подогревали мятежные настроения. Зимой 54–53 годов патриотические настроения галлов взорвались восстанием в стране белгов. Шесть легионов были размещены по зимним квартирам на значительном расстоянии друг от друга. Король эбуронов Амбиориг окружил римский лагерь под Адуатукой (Тонгерном), где расположились полтора легиона под командованием легатов Квинта Сабина и Луция Аврункулея Котты. Король предложил римлянам оставить лагерь и выйти из его земли, пообещав дать им свободный проход. На военном совете Котта предложил защищаться от противника в лагере, но старший по положению Сабин настоял на том, чтобы выйти из лагеря, доверившись обещанию врага, не находя достаточными для обороны те средства, которыми он располагал. Легионеры вышли из укрепления и были атакованы многократно превосходившими числом эбуронами. Сабин потребовал свидания с Амбиоригом, его провели к королю, потом приказали ему и сопровождавшим его трибунам и центурионам сложить оружие, после чего все они были убиты. В сражении погиб и другой легат Котта. Оставшиеся в живых отступили в лагерь и защищали его. Когда наступила ночь, выжившие уже не видели возможности продолжать борьбу, и все покончили с собой.

Весть о поражении и гибели римлян как молния разнеслась по Белгике – к эбуронам стали присоединяться другие племена. Сам Амбиориг, воодушевленный победой, напал на лагерь Квинта Цицерона, брата знаменитого политика и оратора. Король эбуронов попытался и его выманить из лагеря, но на этот раз ему не удалось обмануть римского генерала, который сумел организовать оборону против многократно превосходившего врага. Вместе с эбуронами против римлян, запершихся в лагере, воевали нервии, менапии, адуатуки, но Цицерон не сдался, его офицеры и солдаты мужественно и умело защищались. После ряда неудачных попыток Цицерон сумел направить к Цезарю с посланцем из самих галлов письмо, извещавшее проконсула об осаде.

Посланец нашел Цезаря на севере Центральной Галлии в земле амбианов. Полководец с семитысячным войском стремительным маршем двинулся к лагерю Цицерона. Амбиориг разделил свои силы на две части: одна продолжала осаду, а другая, насчитывавшая шестьдесят тысяч воинов, во главе с самим королем отправилась навстречу Цезарю. Две армии встретились у Сабиса. Маневрами своих когорт Цезарь имитировал нерешительность и тем спровоцировал Амбиорига на нападение без должной подготовки и с невыгодной для галлов позиции; атака галлов захлебнулась – Цезарь перешел в контрнаступление и, нанеся противнику чувствительный удар, прогнал его с поля боя. Затем он маршем продолжил движение на крепость, где был осажден Цицерон, и стремительной атакой рассеял войска противника. Подвергшийся нападению в своем лагере Лабиен тогда же успешно отразил натиск и затем соединился с основными силами, которыми командовал Цезарь.

После подавления мятежа в Белгике Цезарь еще раз перешел Рейн по мосту, построенному выше прежнего по течению реки. Свевы и хатты во время восстания вторгались в Галлию, действуя против римлян. Но как и при первой экспедиции в Германию враждебные племена заблаговременно ушли вглубь страны, на восток, а Цезарь и на этот раз ограничился демонстрацией силы и устрашением и вскоре вернулся на левый берег реки; новый мост он не стал разрушать, оставив для его защиты гарнизон.

Весной 53 года, после возвращения Цезаря из Италии, откуда он привел в Галлию три новых легиона, были проведены карательные экспедиции против племен, прямо участвовавших в возмущении или замешанных в нем. Получив известие о гибели Сабина и Котты вместе со всем гарнизоном, Цезарь носил траурную одежду, которую он поклялся не снимать, пока не отомстит за них. Эбуронов, скрывавшихся от карателей в лесах и болотах, римские отряды травили как дичь, истребляя без разбора мужчин, женщин и детей. К охоте за ними приглашались соседние народы, и многие галлы охотно откликнулись на этот призыв. Из-за Рейна для участия в грабежах прибыл отряд сигамбров, который заодно напал и на римский лагерь с той же целью, но был отброшен римлянами. Престарелый король племени Катуволк покончил с собой, но Амбиоригу удалось скрыться от преследования за Рейном. Особенно тягостное впечатление на галльский мир произвела казнь знатного карнута Аккона – по приказу проконсула ему публично отсекли голову топором.

Воспользовавшись отсутствием Цезаря, который, как он делал это и раньше, удалился на зиму за Альпы, галлы еще раз попытались взять реванш. Восстание началось в стране карнутов, потрясенных казнью одного из лучших своих воинов Аккона. Напав на малочисленный римский гарнизон, стоявший на зимних квартирах в Ценабе (Орлеане), галлы вырезали его поголовно, заодно расправившись и над мирными италиками, оказавшимися там по торговым делам. Затем к карнутам одно за другим стали присоединяться другие племена Центральной Галлии. На этот раз в эпицентре возмущения оказалось многочисленное племя арвернов, ранее не участвовавшее в сопротивлении.

Этому предшествовал приход к власти у арвернов юного Верцингеторига, сына Кельтилла, убитого по подозрению в стремлении к королевской власти. Когда он стал призывать соплеменников к восстанию, арвернская знать, в том числе и его дядя Гобантинион, изгнали возмутителя спокойствия из столичной Герговии, но он «не отказался от своего намерения и стал набирать по деревням бедноту и всякий сброд... Собрав таким образом большие силы, он изгоняет из страны своих противников, которые недавно изгнали его самого»⁵¹⁴. Приверженцы провозгласили Верцингеторига королем, и арверны подчинились ему. Затем он стал рассылать посланников по всей Галлии, призывая к восстанию. В союз с арвернами вступили сеноны, парисии, пиктоны, кадурки, туроны, битуриги, лемовики и все племена, обитавшие по берегам Бискайского залива, признав Верцингеторига главнокомандующим соединенными силами Галлии. Заколебались и эдуи, ранее хранившие верность Риму. Агенты повстанческих сил проникают и в Нарбонскую провинцию, пытаясь поднять против римлян аллоброгов. Верцингеториг действует решительно и сурово. От союзников он затребовал и получил заложников. «Чрезвычайная энергия соединяется у него, – по характеристике Цезаря, – с чрезвычайной строгостью военной дисциплины: колеблющихся он подвергает большим наказаниям; за упорные преступления приказывает сжигать и казнить всевозможными пытками, за легкие проступки обрезать уши или выкалывать один глаз и в таком виде отправлять на родину, чтобы наказанные служили уроком для остальных»⁵¹⁵.

Для римского господства в Галлии ситуация складывалась критически. Цезарь срочно прибыл из Италии в охваченную пламенем мятежа страну с шестидесятитысячной армией. В его войске находились также завербованные германцы, которых он пересадил с низкорослых местных лошадок на прекрасных боевых коней, закупленных в Италии и Испании. Разместив усиленные гарнизоны по границам Провинции, полководец двинулся на Кенаб, откуда пожар восстания распространился по всей стране – столица карнутов была взята и предана огню. Затем римская армия осадила столицу битуригов Аварик (Бурж). После взятия города, стоившего римлянам многих жертв, было перебито сорок тысяч его жителей, и среди них женщины и дети. Против паризиев Цезарь послал Лабиена, а сам с шестью легионами осадил столицу арвернов Гергевию, ставшую штаб-квартирой восставших галлов. Верцингеториг предусмотрительно сосредоточил в городе большие запасы продовольствия и фуража и по примеру римлян выстроил укрепленный лагерь возле городских стен. Штурм лагеря закончился провалом; Верцингеториг был готов к длительной осаде, и Цезарь отвел свою армию от Гергевии. Весть о поражении Цезаря под Гергевией как молния разнеслась по всей Галлии – от Рима теперь отпали даже эдуи, ранее хранившие ему верность. Против поработителей поднялась совсем недавно жестоко усмиренная Белгика, которая до тех пор держалась в стороне от возмущения, залечивая раны, нанесенные ей ранее карателями.

Цезарь счел необходимым сосредоточить по возможности все силы, которыми он располагал, для нанесения смертельного удара противнику в решающем месте. Для этого он вначале двинулся на север, где соединился с легионами Лабиена, вынужденного в свою очередь оставить бассейн Сены, который не удавалось больше удерживать под контролем. Затем соединенная римская армия направилась на юг для защиты Нарбонской провинции. На марше она была атакована конницей Верцингеторига, но нанятые римлянами германские эскадроны успешно отбили атаку, после чего в действие вступила железная римская пехота, заставившая галлов оставить поле боя.

Верцингеториг отвел свое войско в укрепленный город Алезию. У стен города Верцингеториг разбил укрепленный лагерь, как он сделал это и под Гергевией. Армия Цезаря осадила город, вокруг которого было сооружено две линии укреплений: одна была обращена внутрь, против осажденных, а другая – вовне, против вооруженных отрядов, которые, по призыву Верцингеторига, спешили в Алезию для последней, как они понимали, решительной битвы с оккупантами. В городе находилось около ста тысяч воинов и мирное население. Запасы продовольствия были на исходе. Оставалась надежда только на прорыв блокады. На военном совете один из арвернов Критогнат посоветовал «делать то, что... делали наши предки...: загнанные в свои города и страдая от такой же нужды в съестных припасах, они поддерживали жизнь свою трупами людей, признанных по своему возрасту негодными для войны, но не сдались врагам... Голосованием, – как пишет Цезарь, – было решено удалить из города всех негодных для войны по нездоровью или по годам и испытать все средства, прежде чем прибегнуть к мере, рекомендованной Критогнатом»⁵¹⁶.

Но для осажденных вдруг забрезжила надежда. Боевые расположения римлян были окружены подоспевшими инсургентами, пришедшими почти ото всех галльских племен числом до 250 тысяч воинов. Зажатая в тиски армия Цезаря уступала числом противнику не менее чем в шесть раз. Началось сражение, в ходе которого галлам удалось прорвать римскую оборону на одном из ее участков, но Лабиен, посланный туда Цезарем со свежими резервными силами, сумел отбить атаку и ликвидировать прорыв. Наступление повстанцев захлебнулось, и тогда вдруг утратившие волю к сопротивлению, сникшие галлы стали разбегаться, преследуемые противником: воины каждого племени спешили прорваться в свою землю. Ополчение распалось, а осажденные столкнулись теперь уже с совершенно безнадежным и беспощадным голодом.

Верцингеториг созвал общее собрание, и на нем заявил, что необходимо покориться судьбе и прекратить сопротивление. Собрание вольно решить, удовлетворить ли римлян убийством вождя повстанцев или выдать его Цезарю. По словам Э. Тевено, «верный обычаям своих предков, арвернский герой принес себя в качестве искупительной жертвы, чтобы уменьшить страдания соотечественников»⁵¹⁷. К проконсулу были направлены посланцы, которым тот приказал выдать оружие и привести в его штаб-квартиру Верцингеторига и других предводителей мятежа. Галлы подчинились этому требованию. По рассказу Плутарха, Верцингеториг, «взяв лучшее оружие и украсив свою лошадь, выехал через ворота. Он объехал вокруг сидевшего Цезаря, затем слез с коня, снял с себя все вооружение и молча сидел у ног Цезаря, пока его не увели, чтобы беречь для будущего триумфа»⁵¹⁸. Закованного в цепи, его доставили в Рим; там заточили в подземную тюрьму и держали в ней до 46 года, когда его в цепях провели по улицам Рима, праздновавшего триумф Цезаря, после чего он был обезглавлен у подножия Капитолия, в то время как триумфатор приносил на вершине этого холма благодарственную жертву богам.

В 52 году восстание было подавлено, следующий год ушел на добивание повстанцев, на уничтожение последних очагов возмущения, на карательные экспедиции против битуригов, карнутов, андов и белловаков. Но «переходившие на сторону Рима племена получали прощение, и в отличие от первого года восстания, Цезарь демонстрировал свое милосердие (clementia)»⁵¹⁹. Подводя итог военной операции Цезаря в Галлии, его биограф Плутарх писал: «Менее чем в 10 лет, в которые он вел войну в Галлии, он взял приступом более 800 городов, покорил 300 народов, сражался в то же время с тремя миллионами людей, убил из них миллион и столько же взял в плен»⁵²⁰.

«Косматая Галлия» была присоединена к Нарбонской провинции. Лишь после того как в 44 году до Р. Х. Цезарь сложил с себя должность проконсула этой провинции, завоеванные в ходе войны с галлами территории составили три новые провинции: Галлию Лугдунскую, Белгику и Аквитанию.

Племена, которые получили прощение или вовсе остававшиеся в стороне от восстания: эдуи, лингоны, ремы – признаны были союзниками римского народа и сохранили самоуправление, другие племена получили статус подданных (dediticii). Все они подверглись колоссальному ограблению и впредь должны были уплачивать ежегодный трибут, который для всей Галлии составлял сорок миллионов сестерциев. Но в Галлии подать собирали не римские публиканы-откупщики, а племенные власти, что представляло собой более мягкий режим, чем тот, который был введен в других провинциях.

Победа многократно уступавшей числом солдат римской армии над противником явилась, конечно, следствием превосходства римского военного искусства, римской стратегии и тактики, римской военной инженерии и воинской дисциплины над вооруженными силами галлов, а также в немалой степени полководческого гения Цезаря и выдающихся военных талантов его генералов, в особенности Красса и Лабиена. Но главной причиной катастрофы, постигшей Галлию, была ее политическая раздробленность, открывавшая неограниченный простор для проведения Цезарем отработанной классической римской политики «разделяй и властвуй», ее полупатриархальное и полуфеодальное устройство. Такое заключение повторялось тысячи раз, и оно, конечно, не лишено оснований. Но, как остроумно и не менее верно заметил Ф. Бродель, «именно однородность Галлии, способной поднять по тревоге громадную армию, и позволила разгромить ее в ходе одной-единственной грандиозной схватки – осады Алезии в 52 году до н.э. Если бы война, напротив, разбилась на отдельные очаги сопротивления, это бы крайне стеснило захватчика и повергло его в замешательство»⁵²¹. Гораздо более разнородная Испания сопротивлялась римскому владычеству более двух столетий, потому что, по словам того же историка, «сопротивление испанцев бесконечно дробилось и в конечном счете разрешилось тем, что мы бы назвали герильей, тогда как сопротивление галлов сконцентрировалось на одном направлении, не утратив от этого энергии, но став более уязвимым. Его легче было сломить одним ударом»⁵²².

Исход двух видов сопротивления в конечном счете был одинаков: оно завершилось национальной катастрофой, исчезновением иберийской и галльской народностей, но один народ умирал долго, политическая смерть другого произошла по меркам исторического времени мгновенно, а за нею последовала и этническая смерть, точнее, этот последовавший за поражением Галлии процесс должен быть назван иначе – ассимиляцией или даже гибридизацией, в результате которой кельтоязычных галлов сменили романоязычные галлы, позже назвавшие себя по имени своих новых завоевателей французами.

Уже при Цезаре началось выведение в Галлию италийских колоний с римским или латинским правом, продолжалось оно и впоследствии. Эти колонии размещались часто в старых полугородских поселениях галлов, отчего те превращались уже в настоящие города. Параллельно с урбанизацией происходила и романизация страны. Наделявшиеся правами римского гражданства туземные аристократы, являвшиеся послушными агентами римской администрации, охотно усваивали язык победителей, язык мировой империи; их примеру следовали и простолюдины – обыватели романизируемых городов, а из городских центров латынь проникала в сельскую периферию. Романизация Галлии заняла несколько столетий, но германское завоевание страны застало уже латиноязычных галлов, правда, эта вульгарная латынь была ужасна на вкус пуристов и уже тогда напоминала своим картавым выговором французский язык.

Пока Цезарь покорял «Косматую Галлию», развалился триумвират, который составлял основу зыбкой стабильности в Риме. Соперничество между Цезарем и Помпеем обозначилось уже после убедительных успехов римского оружия в Галлии; но поскольку оптиматы одинаково не доверяли обоим триумвирам, до поры до времени они сохраняли обоюдную заинтересованность в союзе. Еще больше в нем нуждался не столь влиятельный Красс. Весной 56 года триумвиры встретились в Лукке, на севере Этрурии, взяв с собой в качестве свиты не только ликторов, но и более двухсот сенаторов. В Луке договорились о том, что Помпей и Красс будут избраны консулами на следующий 55 год, после чего они на пять лет станут проконсулами: Помпей – обеих Испаний, а Красс – Сирии. Цезарь сохранит проконсульские полномочия еще на пять лет и будет избран консулом на 48 год. Это соглашение, несмотря на то, что ранее триумвират носил не публичный и не формальный, но частный характер, было при поддержке популяров утверждено народным собранием.

После встречи в Лукке Цезарь отправился в Галлию, Помпей остался в Риме и управлял испанскими провинциями через легатов, а Красс отбыл на восток, сказочные богатства которого манили его перспективой личного обогащения; а расширение римских владений в результате успешной войны питало его надежду встать по популярности и влиянию на один уровень с Цезарем и даже Помпеем. Набрав легионы, Красс повел их на войну с парфянами осенью 55 года и весной следующего года привел их в Сирию. Пользуясь властью проконсула, он присоединил к своему корпусу легионы, которые стояли в этой провинции, и в результате их общее число было доведено до семи, вместе они насчитывали более сорока тысяч пехотинцев. В его штаб-квартире находился в должности квестора Гай Кассий Лонгин, одним из прикрепленных к нему легатов был его собственный сын Публий Красс, ранее отличившийся в Галлии. Явившись в Иудею, Красс, по словам Иосифа Флавия, «похитил храмовые деньги, оставшиеся от Помпея (на сумму две тысячи талантов), а также имел дерзость утащить из храма всю золотую утварь (на сумму восемь тысяч талантов). При этом он присвоил себе также штангу из червонного золота весом в триста мин»⁵²³.

Римлянам предстояло воевать с парфянской армией, ударную силу которой составляла великолепная конница, а сам он располагал малочисленной кавалерией, но полководец рассчитывал, что этот недостаток восполнит союзная конница царей Армении и Месопотамии. Выйдя из Сирии, легионы Красса перешли Евфрат и продвинулись вглубь Месопотамии. На первых порах они сталкивались с разрозненными отрядами парфян, которые ими были отброшены и рассеяны. В греческих городах Красс разместил гарнизоны для их защиты. Парфянский царь Ород II направил к проконсулу посланца, который спросил Красса: ведет ли он свою частную войну или против парфян воюет римское правительство. Красс высокомерно пообещал дать ответ в парфянской столице Селевкии. Тогда посланник «протянул руку и сказал: “Раньше моя ладонь обрастет волосами, чем ты увидишь Селевкию”». С армянским царем Артаваздом ранее была заключена договоренность, что Красс нападет на Парфию из горной Армении, где возможности для операций парфянской конницы были ограничены, но вопреки этому плану римские легионы шли через Месопотамию, в результате они лишились столь нужного подкрепления – армянских всадников. В распоряжении полководца оказались, кроме малочисленной римской кавалерии, лишь небольшие конные отряды местных союзных князей. Столичная Селевкия находилась на Тигре. Кассий советовал вести армию вниз по течению Евфрата, до его слияния с Тигром, но союзный Риму Осроенский царь доложил Крассу, что парфянская конница отступает в глубину Месопотамии на восток; и проконсул решил преследовать ее, двигаясь по пустыне с ее редкими оазисами. Армия страдала от нехватки воды, а потом и продовольствия.

Между тем Ород отвел свою пехоту в Армению, царь которой отвернулся от Рима и заключил с ним союз, а по маршруту продвижения римских легионов оставил юного полководца Сурена с малочисленной, но превосходно обученной конницей. Шестого мая римляне остановились вблизи города Кары (древнего Харрана); голодная армия хотела устроить здесь привал, но Красс, позволив легионерам наскоро принять пищу в строю, повел ее дальше, стремясь как можно скорее настигнуть парфян. Наконец, римская разведка обнаружила парфян, и те в свою очередь узнали о преследующей их или, лучше сказать, заманиваемой ими римской армии. Союзные князья в страхе перед победоносной парфянской конницей или из-за того, что уже раньше замышляли измену, оставили Красса и увели за собой свои конные отряды.

Проконсул приказал легионам построить каре, но когда еще перестройка не завершилась, на римлян напал противник. Приблизившись к атакованным легионам, тяжелая конница парфян расступилась, пропустив вперед легкую кавалерию лучников, и на римских легионеров обрушился ливень стрел. Парфянские луки стреляли дальше римских, и парфяне выкашивали ряды противника, оставаясь неуязвимыми для ответного обстрела. Когда легионеры выступали из каре, пытаясь отогнать противника, который численно уступал им в несколько раз, парфянские лучники отступали, все с той же интенсивностью продолжая на скаку обстреливать врага, и легионеры возвращались в строй, потерпев новый урон. Надежда у римлян была на то, что запасы стрел у парфян истощатся, и тогда они не смогут противостоять ударной силе римской пехоты. Но когда солдаты заметили верблюжьи обозы, нагруженные стрелами, они пали духом. Малочисленной римской кавалерии было недостаточно для нападения на вражеский обоз. Сын проконсула Публий Красс, командовавший одним легионом и конным отрядом римлян, перешел в контратаку. Парфяне отступили, а воины Публия Красса устремились следом за ними, выйдя из каре. Но отступление парфян оказалось ловушкой. Как только легион и кавалерия римлян оторвались от основных сил, парфянская конница окружила их: парфянские всадники быстро скакали по периметру вокруг отряда противника, поражая его градом стрел. Вскоре отряд был уничтожен. В плен взяли только пятьсот римлян, остальных перебили. Голова Публия Красса, воздетая на пику, была продемонстрирована его отцу и всему корпусу. Проконсул не пал духом и в речи, с которой он обратился к легионерам, сказал, что эта его личная потеря не должна деморализовать всю армию, и приказал продолжать бой. Наступление ночи остановило сражение.

Тишину нарушали стоны четырех тысяч раненых римлян, оставленных на поле битвы. Проконсул на какое-то время потерял самообладание, и трибунами был отдан приказ об отступлении под стены близлежащих Карр. Воспользовавшись ночной тьмой, римляне смогли безопасно перебазироваться в город. Наутро парфяне перебили раненых римлян и окружили Карры. Провизии для снабжения корпуса, укрывшегося в крепости, не хватало, и в следующую ночь Красс вывел войска из Карр. Проводник, которому было велено довести остатки армии до холмистой местности, где бы парфянская конница, все еще уступавшая числом римскому войску, утратила свое превосходство, действовал в интересах парфян, и римляне потеряли время, блуждая по пустыне. Легион, которым командовал трибун Октавий, оторвавшись от основных сил, ушел в безопасные места. Кассий увел еще остававшийся малочисленный конный отряд в Сирию, а основные силы Красса были окружены в пустыне парфянами.

Парфянский полководец Сурен предложил переговоры. Красс подозревал противника в коварном замысле, но легионеры настаивали на том, чтобы их полководец отправился в лагерь противника, надеясь хотя бы таким образом спасти свои жизни. Тогда Красс в одиночку отправился к Сурену. Тем временем вернулся отряд Октавия, и Октавий вместе с еще несколькими трибунами и центурионами, догнав проконсула, составили его сопровождение. Во время переговоров Красс вместе со своими офицерами были убиты. Затем парфяне атаковали обезглавленные легионы противника, и одних перебили, а других взяли в плен. Пленников увели на восточную границу Парфянского царства – в среднеазиатский Мерв. Орлы римских легионов оказались в руках у парфян, что вызвало болезненную реакцию в Риме.

Отрезанную голову убийцы Спартака, приказавшего распять вдоль дороги, ведущей из Капуи в Рим, плененных рабов, вместе с его отсеченной рукой доставили Ороду II, который в ту пору гостил у армянского царя Артавазда, ставшего союзником Парфии. Цари праздновали помолвку своих детей, призванную скрепить заключенный союз. На празднестве монархов двух восточных эллинистических государств актер Ясон читал трагедию Еврипида «Вакханки», и в тот момент, когда он должен был произнести монолог Агавы над головой убитого Пентея, актеру подали голову Красса, и Ясон декламировал, держа в руках не муляж, а настоящую человеческую голову, которую отделили от тела одного из триумвиров Рима.

Грандиозная катастрофа, постигшая войско Красса вблизи древнего Харрана, стала первым актом исторического противостояния двух могущественных империй: Римской и Парфянской, которое продолжалось в течение многих столетий и которое перешло затем к наследникам Рима и Парфии. Экспансия Рима на восток была остановлена, и Евфрат, а не Тигр стал естественной границей империи, которую при этом приходилось удерживать с напряжением или даже перенапряжением государственных ресурсов.

Поражение Рима подтолкнуло к возмущению евреев, получивших в этом поддержку из Парфии. В Иудее вспыхнуло восстание, парализовавшее римскую администрацию Сирийской провинции, и в 51 году парфяне перешли Евфрат, овладели всей Месопотамией и двинулись на Сирию, но, действуя стремительно и энергично, Кассий подавил иудейское восстание, взял в плен и казнил предводителя мятежников Пифолая. При этом Кассий опирался на поддержку идумея Антипатра, который имел влияние не только в идумейской, но и в иудейской среде. Парфянская армия не сумела взять осажденную ею Антиохию и из-за распри в царском дворе покинула Сирию. Но у Рима, также раздираемого внутренним соперничеством, не хватило ресурсов для возобновления войны на восточной границе, где на короткое время установилось затишье.

Гибель Красса, одного из триумвиров, упразднила триумвират, а отношения между двумя другими триумвирами – Помпеем и Цезарем, и раньше уже омраченные взаимным недоверием, перешли в откровенное соперничество. До известной степени разрыв между Помпеем и Цезарем был вызван смертью Юлии, юной дочери Цезаря и жены Помпея, которой раньше удавалось личным обаянием предотвращать ссоры между мужем и отцом. Помпей, в прошлом сулланец и оптимат, никогда не принадлежавший к партии популяров – политических наследников Гракхов, но, как и Красс, заключивший с ними тактический союз, не видел больше смысла в сохранении этого союза и начал сближаться с умеренными оптиматами вроде Цицерона, хотя, конечно, до конца преодолеть недоверие вождей оптиматской партии, идеалом которых было олигархическое правление, по отношению к себе, давно уже подозреваемому в стремлении к единоличному правлению, он не мог; но блестяще одаренный и удачливый Цезарь с его неукротимой энергией и амбициями воспринимался в сенате как несравненно более опасный претендент на монархическую власть.

В Риме нарастало политическое напряжение, которое выливалось в стычки между участниками разных группировок на улицах и площадях города. Обстановка становилась взрывоопасной, грозя выйти из-под контроля и перерасти в гражданскую войну или анархию и гибель государства. Выборы консулов и преторов на 53 год не смогли состояться и были перенесены на семь месяцев. Площадным вождем популяров стал друг и клеврет Цезаря Клодий, который при этом сам происходил из нобилей. Оптиматы и помпеянцы противопоставили ему своего агента из среды вожаков толпы Милона. Каждый из демагогов имел при себе отряды из пролетариев и рабов. То и дело сталкиваясь на городских площадях, эти отряды устраивали бандитские потасовки, сопровождавшиеся убийствами их участников. В результате одной из подобных стычек, случившейся на Аппиевой дороге, был тяжело ранен Клодий. Присутствовавший при этом предводитель враждебной группировки Милон собственноручно добил вожака враждебной банды.

Негодующая толпа, к которой присоединилось множество плебеев и рабов, торжественно внесла останки Клодия на форум в Гостилиеву курию, где обыкновенно происходили заседания сената; от погребального костра в курии возник пожар, и она сгорела. Популяры требовали возмездия. В поисках скрывающегося Милона жаждавшие мести сторонники популяров врывались в дома оптиматов, поджигали их, устраивали избиения тех, кто подозревался в покровительстве Милону и его укрывательстве. В этой обстановке уже и оптиматы видели выход в установлении временной диктатуры. Сенат поручил народным трибунам и Помпею подавить мятеж. Для этого Помпей должен был в качестве проконсула провести набор легионов. Однако он медлил с этим, требуя легализации своих исключительных полномочий. Вводить диктатуру не стали – традиционная диктатура жестко ограничивалась полугодовым сроком, а вручать Помпею диктаторские полномочия, аналогичные тем, которые присвоил себе в свое время Сулла, оптиматы, составлявшие сенаторское большинство, считали слишком рискованным. Поэтому было выбрано компромиссное решение: Помпей избирался единоличным консулом, консулом sine collega (без коллегии), одновременно за ним сохранялось проконсульство в двух испанских провинциях, и на него возлагались чрезвычайные полномочия по снабжению Рима хлебом. Для умиротворения политических противников решено было пожертвовать Милоном. Он был предан суду, и искусная речь защитника убийцы Цицерона не возымела успеха – Милон был осужден судом присяжных на изгнание из Рима.

В 52 году Помпей провел закон, по которому наместниками в провинции консулы и преторы могли назначаться не сразу по истечении срока исполнения выборной магистратуры, как это делалось до сих пор, а не ранее пятилетнего промежутка. Проконсульские полномочия Цезаря по заключенной в Лукке договоренности между триумвирами истекали 1 марта 49 года, а консулом он мог быть избран лишь на 48 год, то есть в течение десяти месяцев он оставался частным лицом, которого легко можно было привлечь к суду; в то время как при прежнем порядке вещей, допускавшем назначение проконсулами на 48 год лишь магистратов 49 года, проконсульские полномочия Цезаря были бы продлены до окончания 49 года, и он, в случае своего избрания консулом, оставив проконсульскую должность, немедленно вступил бы в отправление консульских обязанностей. По новому закону проконсулами уже в марте 49 года могли быть назначены иные лица, которые исполняли консульскую магистратуру раньше, за пять и более лет до того, так что кандидатов было в избытке; и Цезарь сталкивался с опасной для него перспективой надолго остаться в качестве частного подсудного лица. Затем возник еще один процедурный вопрос, связанный с проведением выборов консулов на 48 год: должен ли Цезарь лично прибыть в Рим для выставления своей кандидатуры в консулы. Такой его визит в столицу, наводненную его врагами, в качестве частного лица был также опасен.

Консул 51 года оптимат Марк Клавдий Марцелл публично обвинял Цезаря в незаконном предоставлении римского гражданства жителям Цизальпинской Галлии. Оптиматы обвиняли его также в подкупе должностных лиц, сенаторов и влиятельных политиков на средства из галльской добычи. Народный трибун 50 года Гай Скрибоний Курион, ранее оптимат, перешел на сторону Цезаря после того, как тот заплатил по его долгам. Курион сделал тогда предложение, чтобы для предотвращения гражданской войны оба бывших триумвира, Помпей и Цезарь, одновременно были лишены проконсульских полномочий. В сенате провели вотирование, и 370 голосами против 20 предложение Куриона было принято, но консул Гай Марцелл закрыл заседание выступлением, в котором укорял сенатское большинство в малодушии и близорукости, утверждая, что этим постановлением сенат прокладывает дорогу для диктатуры Цезаря. Цезарь охотно согласился выполнить постановление сената при условии, что и Помпей поступит аналогичным образом, но тот настаивал на том, что вначале должен сложить свои полномочия Цезарь.

В результате закулисных переговоров сложилась фракция крайних оптиматов, вдохновителем которой стал Катон Младший, ее застрельщиком – Гай Клавдий Марцелл, а за их спиной стоял Помпей со своими проконсульскими полномочиями и легионами, расквартированными в Испании. Обладатели власти стали действовать как заговорщики, распространив в Риме тревожные слухи, что Цезарь со своими галльскими легионами выступил в поход на Рим. Возникшая паника в среде не посвященных в сговор сенаторов послужила поводом для того, чтобы консул Гай Марцелл поручил Помпею командование всеми вооруженными силами республики.

Цезарь демонстрировал готовность к примирению с политическими противниками. Он предлагал сенату сохранить за ним проконсульство в Цизальпинской Галлии и Иллирии и командование двумя легионами. Но сенат, подстрекаемый крайними оптиматами, отверг это предложение. Цезарь, однако, продолжал вести миролюбивую линию, едва ли в надежде на ее успех, скорее для того, чтобы иметь алиби, когда его обвинят в насильственном захвате власти, к которому он в действительности, конечно, не переставал стремиться. Он снова выразил готовность сложить проконсульские полномочия и распустить свои легионы при условии, что подобный шаг сделает и Помпей. В январе 49 года это его предложение обсуждалось в сенате. К компромиссу призывал сенаторов умеренный оптимат Цицерон, вернувшийся к тому времени из Киликии, где он исполнял проконсульскую должность, но на этот раз победу одержали крайние оптиматы. Сенат принял постановление, в котором Цезарю предписывалось незамедлительно распустить свои легионы и передать проконсульские обязанности в Трансальпинской Галлии Луцию Домицию Агенобарбу, а в Цизальпинской – Марку Сервилию Нониану. В противном случае с ним поступят как с государственным изменником. Народные трибуны Марк Антоний и Квинт Кассий наложили вето на сенатское постановление, но консулы Марцелл и Луций Лентул проигнорировали их вето. Более того, консулы «приказали сторонникам Антония удалиться из сената... тогда Антоний с громким криком, в гневе вскочил со своего кресла и стал призывать на сенаторов богов по поводу насилия над священной неприкосновенной личностью трибунов... Сказав это, Антоний выбежал, словно одержимый богом, предвещая предстоящие смуты, войны, убийства, проскрипции, изгнания, конфискации и тому подобное»⁵²⁴. По приказу Помпея солдаты оцепили здание, где заседал сенат и находились трибуны. Подчиняясь диктату Помпея, 7 января 49 года сенат объявил отечество в опасности и призвал граждан к его защите.

Оба трибуна вместе с еще одним сторонником Цезаря Курионом тайно, ночью, переодетые рабами, в наемной повозке бежали в штаб-квартиру Цезаря в Равенну, куда из Тергеста (Триеста) им был вызван расквартированный в Цизальпинской Галлии тринадцатый легион. Полководец «показал беглецов в таком виде солдатам и, возбуждая их, говорил, что их, совершивших такие подвиги, сенат считает врагами, а вот этих мужей, замолвивших за них слово, постыдно изгоняет»⁵²⁵. Гнев переполнил души ветеранов; они готовы были к крайним средствам, чтобы поставить на место кучку неблагодарных олигархов, которая с оскорбительным пренебрежением отнеслась к их подвигам и трудам, к их ранам и крови, пролитой на полях завоеванной Галлии.

10 января 49 года до Р. Х. тринадцатый легион под командованием Цезаря перешел Рубикон – речку, отделявшую Цизальпинскую Галлию от Италии. «Jacta alea est» (жребий брошен), – сказал Цезарь, совершая этот переход: законы не позволяли военачальнику вводить войска в Италию без согласия сената. Так началась гражданская война, к которой давно готовились обе враждующие стороны. За спиной Цезаря стояли преданные ему шесть легионов и около двадцати тысяч вспомогательных войск, расквартированных в завоеванной им «Косматой Галлии». У Помпея было семь легионов в Испании и два – в Италии; кроме того, под контролем сената находились римские войска, размещенные на Балканах, в Африке и в Азии, насчитывавшие до десяти легионов. На сторону Помпея перешел и лучший из полководцев Цезаря, внесший огромный вклад в завоевание Галлии, Лабиен. В лагере Помпея он появился с кельтскими и германскими всадниками, но без единого римского офицера или солдата – столь велика была преданность легионеров своему императору.

Тринадцатый легион шел на Рим. Цезарь мог полагаться главным образом на свой полководческий талант, воинскую опытность преданных ему легионеров, ошеломляющую быстроту своего продвижения по Италии и сочувствие большинства италиков партии популяров. Двигаясь по берегу Адриатики, Цезарь проводил на марше набор рекрутов. В Риме выступление Цезаря вызвало настоящую панику у его противников. Несмотря на присутствие в Италии двух легионов, они не могли на них положиться, и вскоре эти легионы действительно перешли на сторону Цезаря; Помпей и оптиматы сочли оборону Рима бесперспективным делом и решили оставить столицу. Основные силы Помпея были сосредоточены в Испании, но прорваться туда, двигаясь на север полуострова, не представлялось возможным, потому что Северная Италия уже подчинилась Цезарю. Поэтому Помпей вместе с консулами и большинством сенаторов, спешно оставив Рим и не успев взять с собой государственную казну, бежали на юг – в Брундизий и оттуда отплыли в Грецию. Попытка Цезаря догнать и перехватить беглецов не увенчалась успехом.

Войдя в Рим, Цезарь не стал мстить не успевшим или не пожелавшим бежать противникам и провозгласил руководящим принципом своей политики clementia – милосердие, разительно отличаясь в этом от Суллы и Мария, захватывавших столицу республики в ходе прежних гражданских войн; оставшиеся в Италии магистраты смогли вернуться к исполнению своих обязанностей; народные трибуны Марк Антоний и Квинт Кассий собрали застрявших в Италии сенаторов, возвратили их в Рим, и им разрешено было проводить регулярные заседания. Пренебрегая протестом одного из народных трибунов Луция Цецилия Метелла, Цезарь велел распечатать эрарий, чтобы использовать средства казны для ведения войны с Помпеем.

«Над Римом он поставил Лепида Эмилия, а над Италией Марка Антония... назначил Куриона управлять Сицилией вместо Катона, Квинта – Сардинией, в Иллирию послал Гая Антония, а Цизальпинскую Галлию поручил Лицинию Крассу. Для Ионийского и Тирренского морей... приказал быстро сформировать две эскадры. Командующими над ними... назначил Гортензия и Долабеллу»⁵²⁶. Сделав важные назначения, Цезарь отправился в Испанию, чтобы разгромить главные силы противника, остававшиеся без своего главнокомандующего. Из Нарбонской Галлии Цезарь взял с собой в Испанский поход девять лучших своих легионов и шесть тысяч всадников, в основном германских наемников. Неожиданным обстоятельством, задержавшим Цезаря, был отказ Массилии, через которую лежал намеченный им маршрут похода, повиноваться Цезарю. Для осады города Цезарь оставил три легиона, остальные войска перешли Пиренейские горы и вошли в Испанию.

Легаты Помпея Афраний и Петрей с 65-тысячной армией ожидали Цезаря в Илерде (Лериде), расположенной к северу от Эбро на территории современной Каталонии. В Испании находилось еще два помпеянских легиона вместе с вспомогательными войсками под командованием Вибеллия Руфа и выдающегося ученого антиквара Марка Варрона. Столкнувшись с трудностями в снабжении своей армии, Афраний и Петрей решили отступить на юг, но путь отхода был отрезан стремительно переброшенными туда легионами Цезаря. Помпеянская армия вернулась в Илерду, где она подверглась осаде. После того как Цезарь полностью перекрыл водоснабжение города, 2 августа 49 года помпеянские легаты капитулировали. Их легионы частично были распущены, частично включены в вооруженные силы Цезаря. После легко доставшейся победы под Илердой Цезарь совершил молниеносный поход на юг Испании до самого Гадеса, разгромив остатки помпеянцев. На обратном пути в Италию через Нарбонскую провинцию Цезарь взял до тех пор упорно сопротивлявшуюся Массилию – в наказание за неповиновение она лишилась значительной части территории, примыкавшей к самому городу, и главное, своей прежней автономии.

Сицилия и Сардиния признали власть Цезаря, но когда летом 49 года Курион с двумя легионами, оставив Сицилию, высадился в Африке, против него стали совместно действовать два помпеянских легиона под командованием Аттия Вара и войска Нумидийского царя Юбы. В сражении под Утикой Курион одержал победу и овладел городом, но затем на берегу реки Баграда его кавалерия была атакована и изрублена нумидийской конницей. Спешившие на выручку римским кавалеристам легионеры были окружены и разгромлены: большая часть их погибла, остальные оказались в плену. Сам Курион покончил с собой. Так, благодаря помощи Нумидийского царя Африка осталась под контролем Помпея. Еще одна неудача постигла цезарианцев у берегов Иллирии. Эскадра под командованием Долабеллы была разбита в конце лета военно-морскими силами Помпея. Все суда Долабеллы были уничтожены, а затем помпеянский флот окружил остров Курикту (Веглию), на котором квартировали два легиона Гая Антония. Когда съестные припасы на острове иссякли, солдаты взбунтовались и почти весь отряд сдался в плен.

И все же общий баланс кампании 49 года был в пользу Цезаря. Возвратившись в Рим в ноябре, он был провозглашен диктатором. В этой должности он восстановил в правах всех, кто был проскрибирован при Сулле, провел, в соответствии с договоренностью, заключенной в Лукке, выборы консулов на 48 год – были избраны он сам и Публий Сервилий – и сложил с себя диктаторские полномочия, которыми пользовался всего лишь одиннадцать дней.

В конце 49 года армия Цезаря переправилась на Балканы и высадилась в Эпире. Там ей предстояло решить исход гражданской войны. Но несмотря на реквизицию всех судов, которые Цезарь застал в Брундизии, он не смог переправить на них всю свою армию. Двадцать тысяч легионеров во главе с Марком Антонием остались в Италии, дожидаясь удобного момента для переправы, заблокированные военно-морскими силами Помпея. Между тем Помпей располагал на Балканах девятью легионами и вспомогательными частями восточных союзников. Его политический вес подкрепляло присутствие в его окружении двухсот сенаторов, которые регулярно проводили сенатские заседания, и эмигрантский сенат действовал как законный орган власти.

После высадки Цезаря Помпей, выступив из Македонии, поспешил занять важнейший город и порт Эпира Диррахий. У Цезаря явно недоставало сил для вытеснения помпеянского корпуса из Диррахия. Зимой между противниками не происходило серьезных столкновений. Но весной 48 года, когда Антоний доставил из Италии подкрепления, Цезарь напал на вражеский лагерь. Однако попытка блокировать его закончилась провалом. Цезарианцы были отбиты, понеся значительные потери. Одержав победу, Помпей не решился преследовать легионы Цезаря, и те отошли к Аполлонии. Затем Цезарь повел свой корпус в Фессалию, куда по суше прибывали новые подкрепления из Италии. В Фессалии в распоряжении полководца оказалось до тридцати тысяч пехотинцев, из которых заново было сформировано двенадцать неполных легионов, и около одной тысячи кавалеристов. В составе каждого легиона находилась артиллерия: баллисты, катапульты, онагры. Вспомогательные отряды были укомплектованы критскими лучниками и балеарскими пращниками, а также германской, нумидийской и испанской конницей. Вслед за Цезарем в Фессалию была введена армия Помпея, насчитывавшая шестьдесят тысяч легионеров и семь тысяч конницы.

Девятого августа в Фессалии при Фарсалах состоялось важнейшее сражение гражданской войны. В лагере Помпея царила уверенность в победе; там уже обсуждалась кандидатура великого понтифика, который должен был заменить в этой должности Цезаря. Помпей планировал ударом своей кавалерии смять и рассеять конницу Цезаря и затем добить его пехоту. Но Цезарь разгадал план операции, задуманный противником; поэтому на месте предполагаемого удара, на правом фланге в четвертой линии, скрытой от противника, сосредоточил свои лучшие шесть когорт, поставив их позади малочисленной конницы. Кавалеристы Помпея действительно атаковали противника на ожидаемом месте. Решающий момент сражения сам Цезарь описал так: после захлебнувшегося наступления его пехоты «всадники с левого Помпеева фланга... поскакали все до одного, вместе с ними высыпала и вся масса стрелков и пращников. Наша конница не выдержала их атаки и несколько подалась, тем энергичнее стала наседать конница Помпея и, развертываясь в эскадроны, начала обходить наш фронт с незащищенного фланга. Как только Цезарь это заметил, он дал сигнал когортам образованной им четвертой линии. Те быстро бросились вперед сомкнутыми рядами и так бурно атаковали Помпеевых всадников, что из них никто не устоял, все они. в поспешном бегстве устремились на очень высокие горы. С их удалением все стрелки и пращники остались беззащитными и... были перебиты»⁵²⁷. Затем легионеры Цезаря, обойдя расположения противника, напали на них с тыла. Оказав вначале упорное сопротивление, помпеянцы в конце концов дрогнули; пал духом и сам Помпей, бежав с поля битвы, после чего его армия частично была изрублена, частично пленена.

После победы под Фарсалами Цезарю была предоставлена диктатура на неопределенный срок, подобно тому как в свое время такая же диктатура вручалась Сулле. Своим помощником с традиционной должностью magister equitum (начальник конницы) он назначил Марка Антония, поручив ему управление Италией в свое отсутствие. Цезарю была также пожизненно дарована трибунская власть, делавшая его особу неприкосновенной, при этом в Риме продолжали выбираться на годичные сроки ординарные народные трибуны в прежнем числе. Одновременно сенат предоставил диктатору право в течение пяти лет избираться консулом, хотя ранее на время диктатуры, конституционно ограниченное полугодовым сроком, консулы не избирались.

Помпей бежал на Лесбос в Митилену, но, не считая себя в безопасности и там, он, взяв с собой жену и младшего сына Секста, переправился с этого острова в Египет, чтобы найти там убежище при царском дворе. Но Египет был охвачен тогда междоусобицей. После смерти друга Помпея Птолемея XI Авлета на престол были возведены его дети: десятилетний мальчик Птолемей XII Дионис и семнадцатилетняя Клеопатра, которые, по усвоенным Птолемеями египетским обычаям, состояли в браке между собой. Но мирное правление супругов продолжалось недолго. Между сановниками, сделавшими ставку на юного царя, и Клеопатрой началась борьба. Клеопатру и верных ей вельмож изгнали из Египта, и они нашли прибежище в Сирии, откуда собирались с наемниками вторгнуться в Египет. Египетская армия стояла на границе, у Пелузия, готовая к отражению нападения. В штабе армии находился и царь. В это время к берегу причалил корабль с Помпеем. Ему было дано разрешение высадиться. Но египетские вельможи знали о его поражении при Фарсалах и потому не хотели осложнений с новым повелителем Рима. За Помпеем к кораблю была направлена лодка; когда же злосчастный полководец опустился в нее, его закололи ударом в спину на глазах у его жены и сына, находившихся на палубе. Это произошло 28 сентября 48 года, ровно через тринадцать лет после триумфа Помпея по случаю его победы над Митридатом. Полководец был убит на 58-м году жизни.

Через три дня после убийства своего бывшего зятя Цезарь с малочисленным отрядом в четыре тысячи легионеров, вместе с кельтскими и германскими всадниками, прибыл в дружественный Египет, где ему на блюде преподнесли отрезанную голову побежденного врага. В Александрии Цезарь взыскал долги Риму, которые с 59 года числились за египетским двором и составляли десять миллионов динариев. Поскольку Египет считался другом и союзником римского народа, Цезарь взял на себя примирение враждующих партий. По его приказу был назначен третейский суд для решения дела о престолонаследии. Отличавшаяся редкой и экзотической привлекательностью, отвагой и авантюрным складом характера, Клеопатра тайно проникла к Цезарю и увлекла его, уже пожилого человека, своей красотой. Третейский суд решил дело в пользу Клеопатры: Египетским царством должны были владеть совместно Птолемей Дионис и Клеопатра в строгом соответствии с завещанием их отца, а их младшим сестре и брату, Арсиное и Птолемею, передавалось Кипрское царство – широким жестом Цезарь аннулировал акт о присоединении Кипра к Римской республике, изданный в 58 году. Но фактическим правителем и Египта, и Кипра становился сам Цезарь.

Господство в Египте чужеземцев, присутствие их в Александрии – колоссальном городе, который численностью населения и своими богатствами не уступал самому Риму, в котором тогда насчитывалось до миллиона жителей, и превосходил его своей рафинированной культурой, – раздражали эллинистическую знать Александрии и еще более – влиятельное туземное жречество. Недовольных иностранным засильем провоцировала малочисленность римского военного присутствия в Египте. В октябре 48 года в столице вспыхнуло восстание против Цезаря и его наложницы Клеопатры, декоративной главой которого враждебные Цезарю сановники поставили юного Птолемея Диониса. Положение дел получило опасный оборот для Цезаря. Чтобы предотвратить угрозу захвата римских военных судов, он приказал их сжечь, тем самым отрезав себе путь к бегству. Во время пожара сгорела знаменитая александрийская библиотека с ее драгоценными манускриптами. В течение полугода Цезарь и римский отряд находились в осаде в царском дворце.

Спасло их подкрепление, вызванное из Сирии. Выбравшись из окружения, отряд Цезаря соединился с войсками, пришедшими из Сирии. В сражении, которое произошло в дельте Нила, армия Птолемея была уничтожена, а сам он утонул во время бегства. 24 марта 47 года Цезарь уже как победитель вернулся в Александрию. Вместо погибшего Птолемея Диониса соправителем Клеопатры он поставил ее младшего брата Птолемея XIII, который ранее титуловался Кипрским царем. Царицу Кипра Арсиною Цезарь велел отправить в Италию, а Кипр был снова лишен самостоятельности и включен в Киликийскую провинцию Рима.

Пока шла гражданская война, сын Митридата VI Фарнак, царствовавший в Пантикапее, переправился с тридцатитысячной армией в Азию и занял Малую Армению, а затем также утраченные владения своего отца – Понтийское царство вместе с Колхидой, частью Каппадокии и Вифинии, входившие в состав Понтийской провинции или принадлежавшие союзникам Рима. Узнав о происшедшем в Азии, Цезарь оставил Египет и, взяв с собой один легион, спешно отправился туда. Диктатор велел передать Фарнаку, что он благодарен ему за то, что тот не поддержал Помпея, но вред, причиненный его захватами, превышает оказанную им услугу, – и решительно потребовал очистить незаконно занятые территории. Фарнак выразил готовность подчиниться, но выжидал, зная, что враги Цезаря готовятся к возобновлению гражданской войны. Тогда Цезарь, укрепив свое войско легионом Кальвина и наспех на месте набранными наемниками, в основном из галатов, повел их на лагерь Фарнака под Зелой. Боспорцы Фарнака оставили свой лагерь и двинулись навстречу Цезарю. Второго августа 47 года состоялось сражение, в котором римляне одержали победу над противником, превосходящим их числом. Вся военная кампания заняла пять дней. О победе под Зелой Цезарь отправил в Рим предельно лаконичное донесение: «Veni, vidi, vici» («Пришел, увидел, победил»). Фарнак бежал в свою столицу Пантикапею и там был убит Асандром, которого он оставил управлять Боспором на время Азиатского похода. Но последовавшая за этим попытка Цезаря подчинить Боспор не удалась. Ставленник Цезаря погиб в борьбе за власть с Асандром.

Пока Цезарь воевал с Помпеем и наводил порядок в Египте и Азии, в Риме нарастала внутренняя напряженность, связанная с тяжелыми экономическими и социальными последствиями гражданской войны. Жители города страдали от инфляции и нехватки продовольствия. Пытаясь поправить свое положение, разоряющиеся люди входили в долги, которые они оказывались не в состоянии выплатить. Число римских пролетариев росло угрожающим образом. Для облегчения участи должников и банкротов в 49 году Цезарь провел следующие меры: проценты по долгам стали зачисляться в счет погашения долгов, а имущество, которое шло в возмещение долга, должно было приниматься по более высокой, довоенной цене – цены на продукты росли, в то время как недвижимость и непродовольственные товары дешевели. Эта мера нанесла урон интересам ростовщиков и всех вообще кредиторов, но остановить обнищание плебса она не могла. Бедняки не могли и не хотели платить долги и выдвинули требование tabula nova – списывания долгов, заносимых в специальные долговые книги – tabula. И вот, в отсутствие Цезаря и без согласования с ним, претор Целий Руф предложил рогацию о кассировании всех долгов и освобождении съемщиков жилья от квартирной платы за прошлое время. Столь радикальная мера не могла быть одобрена даже цезарианским сенатом, в котором преобладали популяры. Сенат уволил Целия Руфа; тогда он бежал на юг Италии и, соединившись там с вернувшимся из изгнания Милоном – крайний популяр с наймитом оптиматов, подобная комбинация выразительно говорит о степени идейности этих авантюристов, – сколотил отряды из помпеянцев, не признавших власти Цезаря, гладиаторов, беглых рабов и несостоятельных должников. Милон рассылал по всей Италии прокламации, в которых призывал разорившихся должников вступать в его отряды. Из Рима был направлен легион для подавления мятежа. В одной из стычек с повстанцами Милон был убит, при окончательном подавлении мятежа погиб и Целий Руф.

Но социальное напряжение в Риме не исчезло из-за поражения Руфа и Милона. Разорение и обнищание малоимущих граждан продолжало расти. Пугающим образом умножалось число бездомных. В этой ситуации крайний популяр Публий Корнелий Долабелла, занимавший в 47 году должность народного трибуна, возобновил предложение об отмене выплаты долгов, в том числе и по квартирной плате. Сенат отверг этот законопроект, коллега Долабеллы по трибунату Луций Требеллий наложил на него вето, а Долабелла призвал народ к восстанию и, последовав примеру Руфа, сколотил вооруженные отряды, которые вступали в стычки с противостоявшими им войсками, действовавшими по приказам Требеллия. Марк Антоний, на которого Цезарь на время своего отсутствия возложил управление Италией, подавил волнения, а Долабелла был отстранен от должности трибуна.

Происходившие в Риме и Италии беспорядки обеспокоили Цезаря, и осенью 47 года он вернулся в Рим, где обнаружил, с одной стороны, глубокое недовольство плебса, а с другой – реваншистские настроения в среде оптиматов. В этой ситуации он, как и прежде, решил опереться на поддержку плебеев и провел ряд мер в соответствии с идеологией партии популяров, вождем которой он собственно и был. Признав правомерность принятых Антонием мер по подавлению мятежа, Цезарь не только не покарал Долабеллу, но приблизил его к себе, тем самым продемонстрировав плебсу, что он сочувствует его нуждам и считает акцию уволенного трибуна вынужденной или, по меньшей мере, благонамеренной и извинительной. Цезарь подтвердил проведенный им в 49 году закон о вычете из суммы долгов уже выплаченных процентов. По инициативе диктатора отменялась задолженность по квартирной плате за последний год, если она составляла менее двух тысяч сестерциев в месяц в Риме или менее пятисот сестерциев в италийских городах. Заимодавцам было запрещено ссужать деньги под ростовщическую лихву, превышающую шесть процентов в год, что в условиях инфляции было крайне щадящей нормой для заемщиков.

Между тем в Африке, остававшейся вне контроля со стороны правительства Цезаря, концентрировались политические и военные силы недобитых помпеянцев, оптиматов и консервативных республиканцев, к которым присоединялись и те, кто оказался в лагере противников диктатора по личным мотивам. Там заседал альтернативный сенат «трехсот», там находились сыновья Помпея Гней и Секст, его тесть Квинт Метелл Сципион, фанатичный идеолог этой партии Катон Младший, назначенный Помпеем наместник Африки Вар, перебежчик Тит Лабиен, обладавший выдающимся военным талантом, помпеянские военачальники Афраний и Петрей, и наконец, их союзником был Нумидийский царь Юба. Главнокомандующим вооруженных сил коалиции после долгих пререкательств был поставлен Квинт Метелл. На эту должность претендовал Вар, некоторые хотели назначить на нее Катона, но тот, будучи наиболее энергичным деятелем, отказался от предлагаемого ему поста в пользу Метелла. По язвительной характеристике Т. Моммзена, «Катон со своим закоренелым юридическим формализмом скорее готов был погубить республику на законном основании, чем спасти ее незаконным образом»⁵²⁸.

Цезарь не мог долее откладывать подавление набирающей силы враждебной партии и приказал находившимся на отдыхе в Кампании легионам готовиться к отплытию в Сицилию и оттуда в Африку для завершения гражданской войны. Ветераны Цезаря, проливавшие кровь за него на полях сражений в Галлии, Фессалии, Египте и Малой Азии, с одной стороны, были недовольны тем, что власть медлила с обещанными им вознаграждениями, а с другой – они были расслаблены и деморализованы вольготной курортной жизнью. Воинская дисциплина основательно расшаталась. Их император, которому многие из них были преданы лично, находился далеко, а действовавшие от его имени начальники не вызывали у легионеров ни страха, ни уважения. Когда в войска пришел приказ об отправке в Сицилию, в них вспыхнул мятеж: легионеры отказались выполнять его, требуя прежде выдать им вознаграждения, некоторые офицеры, пытавшиеся заставить солдат, вышедших из повиновения, подчиняться приказам, были убиты, другие центурионы сами стали на сторону мятежников, и легионы двинулись на север, на Рим.

Цезарь почувствовал, что под ним зашаталась самая главная из его опор – армия, и он немедленно прибыл в расположение мятежных легионов. Увидев своего императора, легионеры приветствовали его. Тогда он обратился к ним с речью, основанной на виртуозном понимании психологии легионеров, демонстрирующей его выдающийся демагогический талант. При этом Цезарь не льстил взвинченной и мятежной вооруженной толпе и не заискивал перед нею, но, рискуя жизнью, говорил с нею откровенно и строго, как подобает полководцу обращаться с провинившимися, но способными устыдиться и исправиться солдатами. Когда император спросил легионеров, чего они хотят, они в его присутствии не осмелились заговорить о вознаграждении, но стали требовать увольнения. «Цезарь же, к изумлению всех, нисколько не колеблясь, сказал: “Я вас увольняю”. Когда... настала тишина, Цезарь добавил: “И выдам все обещанное, когда буду справлять триумф с другими войсками”. Когда они услышали такое неожиданное для себя и одновременно милостивое заявление, ими овладел стыд, к которому присоединились расчет и жадность... если они оставят своего императора в середине войны, триумф будут справлять вместо них другие части войск, а для них будет потеряна вся добыча с Африки... Цезарь... тоже умолк, и когда приближенные стали увещевать его... он в начале своего слова обратился к ним: “граждане” вместо “солдаты” – это обращение служит знаком того, что солдаты уже уволены со службы и являются частными людьми. Солдаты, не стерпев этого, крикнули, что они раскаиваются и просят его продолжать с ними войну»⁵²⁹. Легионеры просили даже наказать виновных из их среды, на что Цезарь ответил, что он прощает всех, кроме десятого легиона, который ранее был ему особенно верен, а теперь изменил, и увольняет именно этот легион, но все, в том числе и солдаты десятого легиона, по окончании войны получат вознаграждения. Тогда солдаты десятого легиона просили казнить каждого десятого из них по жребию, но не распускать их легион. Столь глубокое раскаяние удовлетворило императора, и он никого не стал ни казнить, ни увольнять, а отправился вместе со своими повинившимися и прощенными солдатами на Сицилию и оттуда в Африку. По характеристике Т. Моммзена, «история не знает другого такого же великого и психологически ловкого маневра, который бы удался в такой мере»⁵³⁰. Подобный дар манипулировать солдатскими душами в Новое время был разве только у почитателя Цезаря Наполеона.

На исходе 47 года Цезарь с шестью легионами высадился в Африке. Пока не пришли подкрепления из Италии, римская кавалерия Метелла и летучая нумидийская конница Юбы болезненно тревожили его легионы. Затем подошли резервы, и Цезарь стал готовиться к генеральному сражению, которое он дал 6 апреля 46 года. К лагерю Цезаря, расположившемуся на побережье у Тапсы, подошли основные силы противника. И когда противник занялся строительством лагерных укреплений, легионы Цезаря напали на помпеянцев. Слоны Юбы, подвергшись обстрелу из метательных орудий, бросились назад, давя своих солдат. В армии Метелла началась паника. Его солдаты бросали оружие и просили о пощаде, но цезарианцы никого не брали в плен. В результате резни погибло пятьдесят тысяч помпеянцев и, по, вероятно, не вполне достоверным сведениям, только пятьдесят цезарианцев. Во всяком случае, потери императора были действительно незначительными. В сражении при Тапсе погибли главнокомандующий Цецилий Метелл, царь Юба, генералы Петрей и Афраний. Катон Младший командовал гарнизоном в Утике. После поражения при Тапсе он счел защиту города безнадежным делом и, чтобы не сдаваться в плен, закололся мечом; по месту своего самоубийства в историю он вошел с прозвищем Катона Утического. Бежать из Африки удалось Лабиену, Вару и сыновьям Помпея. После смерти Юбы Нумидийское царство было упразднено: его восточную часть присоединили к владениям восточно-мавританского царя Бокха, союзного Риму, а западную Цезарь преобразовал в римскую провинцию с названием Новая Африка, или Нумидия.

Вернувшись в Рим 28 июля, Цезарь отпраздновал сразу четыре триумфа: в честь побед в Галлии, Египте, Понте и Нумидии. Все триумфы праздновались не по поводу успехов в гражданской войне, а потому, что это были одновременно победы Рима над внешними врагами. Сенат предоставил Цезарю диктатуру на предстоящие десять лет. Гражданская война, однако, еще не была завершена. Взрывоопасное положение складывалось в Испании. Туда бежали из Африки уцелевшие Секст и Гней Помпеи, а также Лабиен и Вар. Им удалось привлечь на свою сторону расквартированные в этой стране легионы, набранные в основном из сдавшихся под Илердой помпеянцев. Император готовился к нанесению последнего смертельного удара по помпеянцам.

Память о недавнем мятеже легионеров побуждала его к тому, чтобы особым образом позаботиться об армии; необходимо было выполнить данные им обещания. На выплату вознаграждения ветеранам Цезарь употребил галльскую добычу, экспроприированные средства Помпея и его сторонников, а также сокровища, взятые из египетской казны. Диктатор распорядился выдать каждому легионеру по двадцать тысяч сестерциев, а центурионам в два или три раза большую сумму. Кроме того, он сумел наделить землей более ста тысяч ветеранов. Для этого были использованы конфискованные поместья помпеянцев, остатки еще не розданной земли из общественного фонда, а также земельные участки, купленные у частных владельцев на средства казны. Но всего этого было недостаточно, и Цезарь прибег тогда к новой мере для выполнения долга перед солдатами. Он первым стал раздавать ветеранам землю вне пределов Италии, в провинциях, которые считались поместьями римского народа. Эта акция преследовала не только социальные, но и далеко идущие политические цели, способствуя романизации провинций, которая имела особенно благоприятные шансы на варварском западе, где с латинским языком не конкурировал высококультурный греческий язык, чья экспансия на эллинистическом Востоке парализовала распространение латыни, фактически не выходивший там за стены казарм.

Весной 45 года Цезарь во главе вновь набранной армии отправился походом в Испанию. Путь от Рима до Испании занял 27 дней. Числом воинов противник значительно превосходил легионы Цезаря: помимо прибывших из Африки, Азии и из-под Фарсал остатков разбитых помпеянцев, это были также иберы, среди которых своей храбростью особенно выделялись лузитаны, и вооруженные рабы. Во главе испанской армии стоял Гней Помпей. Противники встретились в окрестностях Кордовы около города Мунда. Легионеры Цезаря были поражены численным превосходством неприятеля. Медлил с началом битвы и сам полководец, уловивший настроение солдат, так что Помпей обвинил его в трусости. Когда две армии пришли в столкновение, «на армию Цезаря, – по словам Аппиана, – напал страх, а к страху присоединилась какая-то нерешительность. Цезарь умолял всех богов, простирая руки к небу, не пятнать этим одним сражением столько ими совершенных блестящих подвигов, увещевал, обегая солдат, и, сняв шлем с головы, стыдил их в глаза, призывая их приостановить бегство. Но страх солдат нисколько не унимался, пока Цезарь сам, схватив щит одного из них и воскликнув вокруг него стоящим командирам: “Да станет это концом: для меня – жизни, а для вас – походов”, – выбежал вперед из боевого строя навстречу врагам»⁵³¹. В этот момент в состоянии духа легионеров и в ходе сражения наступил перелом. Центурионы и солдаты стали драться с крайним ожесточением и к вечеру одолели неприятеля. Началась резня побежденных. В сражении погибли Лабиен и Вар. Гней Помпей бежал, но был настигнут и убит. Спасся лишь его брат Секст с кучкой приверженцев, впоследствии он занялся морским пиратством. О битве при Мунде Цезарь говорил впоследствии, что «ему приходилось вести много битв за победу, но в этот день он вел битву за жизнь»⁵³². Вернувшись в Рим, Цезарь справил свой последний пятый триумф, потому что на стороне побежденных помпеянцев дрались иберы. В империи у Цезаря не было больше соперников в борьбе за единоличную верховную власть.

По возвращении в Рим Цезарь провел глубокую конституционную реформу, нацеленную на укрепление его личной власти, легальным основанием которой была диктатура. В 45 году он был провозглашен «вечным диктатором» (dictator in perpetuum). Такая должность в Риме вводилась впервые. Еще в 48 году ему одновременно с диктатурой были предоставлены сенатом консульские полномочия на пять лет. С этими должностями он соединял полученные им также в 48 году от комиций трибунские полномочия (tribunica potestas), которые особенно были важны потому, что предоставляли ему неприкосновенность: народный трибун с самого начала этого института обладал ею как persona sacrosanrta – священная особа. Еще с 63 года, фактически с самого начала своей политической карьеры, Цезарь имел звание верховного первосвященника – pontifex maximus. Титул императора, который раньше носили победоносные полководцы и триумфаторы временно, у Цезаря стал постоянным и ставился перед его именем. Употребление Цезарем императорского титула подчеркивало, что он располагает империем не только в провинциях, но и в самом Риме, включая высшую и безапелляционную судебную власть, и что для вооруженных сил Рима он является пожизненным верховным главнокомандующим. Как императору и диктатору, Цезарю принадлежало право объявления войны и заключения мира. Он единолично распоряжался государственной казной. В совокупности эти высшие должности Римской республики давали ему полномочия, выходившие за границы тех, которыми в свое время обладал Сулла.

Сенат удостоил Цезаря титулом «отца отечества» («parens patriae»). В 46 году ему была предоставлена префектура нравов (praefectura morum) – должность, подобная ранее упраздненной цензорской. Опираясь на полномочия этой префектуры, Цезарь принимал решения, направленные на укрепление семьи: награждал многодетных отцов и даже решал дела о разводах и супружеской неверности, даром что сам в продолжение всей своей жизни, даже и в пожилые годы, не отличался ни целомудрием, ни хотя бы уважением к чужим супружеским правам, а если судить по эпизоду с его второй женой Помпеей и Клодием, то, кажется, и собственные права мужа не ставил особенно высоко. Цезарь также издал закон против роскоши, которым воспрещалось сооружение чрезмерно пышных надгробных памятников, устанавливались возрастные и ранговые ограничения на ношение пурпурных одежд, запрещалось ношение жемчужных украшений взрослым мужчинам и даже возбранялось употребление особенно изысканных и дорогих кушаний.

Подобно прежним цензорам, диктатор ревизовал сенатские списки и назначал новых сенаторов. Цезарь расширил состав сената, доведя число его членов до девятисот. Но если Сулла стремился укрепить сенат и повысить его статус, возвратить ему его к тому времени поколебленную роль центрального правительственного органа, то Цезарь как политический наследник Гракхов умножением числа сенаторов, включением в его состав новых лиц – своих ветеранов из числа центурионов, вольноотпущенников и провинциалов – вел дело к превращению сената в совещательное учреждение, каковым оно, впрочем, и являлось изначально, когда верховная власть принадлежала царю и народному собранию. На поддержание многочисленности сената в будущем было нацелено увеличение числа магистратов: преторов – с 8 до 16, квесторов – с 20 до 40, эдилов – с 4 до 6; со времени Суллы доступ к сенаторскому званию открывался квесторской должностью. При этом право рекомендации народному собранию кандидатов на половину магистерских вакансий (jus commendationis) было предоставлено самому Цезарю. Другой целью этой меры было расширение и усовершенствование административного аппарата, продиктованное колоссальным ростом империи со времен ранней республики. Для подрыва властных и общественных позиций старой сенатской аристократии Цезарь провел через комиции постановление, которым ему предоставлялось право возводить в патрицианское достоинство отличившихся граждан: эта мера отчасти была обоснована тем, что в Риме оставалось не более двадцати патрицианских фамилий, к одной из которых принадлежали потомки легендарного Юла Юлии, и среди них – сам Гай Юлий Цезарь. Воспользовавшись этим постановлением, он приступил к созданию новой аристократии, политически связанной с партией популяров.

Особое внимание Цезарь уделил провинциальному управлению. Одной из главных целей его политики, традиционной для популяров, была интеграция провинций в единое юридическое пространство империи. Для этого он инициировал предоставление полных гражданских прав свободным жителям Транспаданской Галлии и некоторых городов Испании. Латинское право было даровано гражданам других городов Испании, Сицилии, Африки и Нарбонской Галлии. Чтобы обеспечить ветеранов и римских пролетариев надежными средствами существования, а также с целью романизации провинций Цезарь организовал вывод в колонии восьмидесяти тысяч римских граждан, которым были предоставлены для поселения места не в Италии, как это делалось раньше, но за ее пределами – в Испании, Нарбонской Галлии, Македонии и Понте. Римские колонии появились на месте разрушенных городов Карфагена и Коринфа.

Выведение колоний заметно сократило число римских граждан, нуждавшихся в бесплатной раздаче зерна. До Цезаря список получателей дарового хлеба включал 320 тысяч пролетариев – многие из них проживали вне Рима, куда они прибывали за пайком, удаляясь затем в свои города или деревни. Благодаря выведению колоний и другим способам обеспечения малоимущих граждан, например денежными вознаграждениями ветеранов, Цезарь сократил это число до 150 тысяч, причем оно было зафиксировано на будущее, так что в конце каждого года должна была проводиться ревизия списка получателей хлеба, с удалением из него получивших иные средства существования и включением на их места новых бедняков, испытывавших острую нужду. Заботясь о жителях столицы, Цезарь повелел доставлять в римские бани из Африки ежегодно по три миллиона фунтов масла.

Реформируя провинциальное управление, император оставил наместникам провинций лишь административную и судебную власть, предоставив командование войсками, расквартированными в провинциях, своим легатам в звании пропреторов. Наместников назначал диктатор: в звании проконсулов – на два года, а пропреторов – на один год. В 44 году «Косматая Галлия», ранее включенная в состав Нарбонской провинции, была отделена от нее и разделена на три новые провинции: Галлию Лугдунскую, Белгику и Аквитанию. Для защиты провинциалов от взяточничества и вымогательства римских чиновников и публиканов Цезарь, с одной стороны, стал требовать неукоснительного соблюдения закона о вымогательстве, принятого еще в 59 году, а с другой – он изменил порядок взимания налогов в провинциях. Откупная система была оставлена лишь для таможенных платежей и платы за аренду земли из публичного фонда, а сбор прямых налогов был отнят у публиканов и стал осуществляться специально для этого назначенными правительственными агентами, преимущественно из вольноотпущенников или даже рабов Цезаря. Вольноотпущенники при этом назначались на должность прокураторов. А ряд городов был вовсе освобожден Цезарем от уплаты прямых налогов. Кредиторам, орудовавшим в провинциях, воспрещалось взимать более одного процента роста в месяц, а также предъявлять судебные иски о невыплаченных процентах на сумму, превышающую ссуженный капитал.

Император провел также реформу муниципального управления. Из сохранившегося фрагмента его закона о муниципиях (lex Julia municipalis) известно, что он пошел на радикальный шаг в пересмотре правового статуса Рима. Раньше он совершенно отождествлялся с государством, италийские города считались его союзниками, а провинции – поместьями римского народа. В законе Юлия Рим представлен как муниципия, хотя, конечно, с исключительным столичным статусом, отличающим ее рядом привилегий от других муниципий. Для управления столицей в свое отсутствие Цезарь назначал префектов – должность, которая была восстановлена со времени древних царей. Для попечения о снабжении Рима продовольствием были введены две новые должности хлебных эдилов.

Заботы вечного диктатора простирались на разные стороны жизни Рима и империи. Он впервые ввел в Риме регулярную чеканку золотой монеты – раньше золото принималось и выдавалось по весу, в слитках, а золотые монеты Суллы и Помпея были выбиты в ограниченном числе, к тому же и они принимались потом только по весу. В огромных количествах при Цезаре продолжала чеканиться серебряная монета. После лишения Массилии права выпускать свою монету в империи не осталось конкурентов римскому монетному двору, и римский динарий остался единственной валютой, циркулировавшей на Западе; но и на Востоке, где разменная монета продолжала чеканиться в провинциальных центрах, официальные платежи и расчеты выполнялись в динариях. Цезарь расходовал средства колоссально обогащенной им римской казны на монументальное строительство и украшение Рима: он выстроил новый форум между Капитолием и Палатином, храмы Марса и Венеры-Матери, устроил новую площадь на Марсовом поле. При нем были составлены проекты строительства новой курии для заседаний сената, рынка, театра, публичной библиотеки. Он планировал изменить русло Тибра, сделав его более удобным. Его колоссальные проекты простирались и за пределы Вечного города. Цезарь собирался расширить Остийский порт, осушить Фуцинское озеро и вырыть канал на Коринфском перешейке. Но осуществить эти планы он не успел. Цезарь требовал от домовладельцев содержать в порядке тротуары и мостовые, прилегающие к их домам.

Одна из его, казалось бы, не самых важных реформ оставила след в истории человечества – это его календарная реформа, так что имя императора стало названием самого календаря, которым Запад пользовался до конца XVI века, а Православная Церковь пользуется поныне. Впрочем, почти повсеместно употребляемый ныне григорианский календарь представляет собой лишь модификацию юлианского календаря, в который при папе Григории было введено незначительное уточнение. «Римский календарь во времена Цезаря состоял из двенадцати месяцев: четырех – по 31 дню (март, май, квинтилий – июль, октябрь, декабрь), семи – по 29 дней (январь, апрель, июнь, секстилий – август, сентябрь, ноябрь, декабрь) и одного из 28 дней (февраль) – всего 355 дней в году. Через каждый год (по четным годам до н. э.) прибавлялось 22 или 23 дня для согласования с солнечным годом. Это прибавление производилось в феврале после празднества терминалий (23 февраля); оставшиеся пять дней февраля добавлялись в конце дополнительного месяца, так что этот месяц состоял из 27 или 28 дней»⁵³³. Суть календарной реформы Юлия Цезаря, вычисления для которой были произведены александрийским астрономом Созигемном, заключалась в удлинении месяцев до 30 или 31 дня, за исключением февраля, который в течение трех лет подряд состоит из 28 дней, в результате чего год составляет 365 суток, а на четвертый, високосный, год, продолжительность которого на одни сутки больше, – из 29. Этот календарь был введен с 1 января 45 года. В честь Юлия Цезаря после его убийства пятый месяц квинтилий (ныне седьмой) был переименован в июль.

В своей внутренней политике император оставался вождем популяров, продолжателем дела Гракхов: расширение круга лиц, имевших римское гражданство, выведение колоний в провинции, меры, направленные на снижение бремени нищеты, тяготевшей над низшими классами, противостояние сенатской олигархии и засилию нобилитета – во всем этом легко угадываются черты традиции, идущей от реформаторов II века до Р. Х. Правда, власть Цезаря в несравненно большей степени, чем у них, опиралась на армию, причем, по существу дела, профессиональную армию, но и в этом своим предшественником он имел не столько Суллу, сколько еще одного вождя популяров – Мария. Единоличная власть с опорой на армию была необходимым условием сохранения империи, разнородной в юридическом, этническом, культурном и религиозном отношении. Государство выросло из «сшитых для подростка штанишек» старой полисной системы, она уже не годилась для мировой державы, простершейся на три части света. Властвовать в ней не мог ни сенат, составленный из олигархической верхушки одного из ее городов, хотя бы это была и столица, ни полуанархическое скопище римского плебса, собиравшегося на комиции. Об этом догадывались проницательные предшественники Цезаря как из популяров, так и из оптиматов. Это прекрасно понимал и Цезарь, но он знал также, что политические привычки римлян несовместимы с царской властью, известной римлянам из отечественных преданий о полулегендарной древности и наблюдавшейся воочию участниками восточных войн в покоренных Римом эллинистических монархиях. Из этой дилеммы Цезарь искал выход, но найти его не успел. В неосуществленных планах Цезаря было составление правового кодекса, который был призван юридически интегрировать империю, создать в ней, прибегая к современной терминологии, единое правовое пространство.

Т. Моммзен, признавая политическое преемство Цезаря по отношению к Гракхам и их последователям, видит в нем в то же время поборника компромисса, примирителя прежде враждебных партий. Цезарь, считает он, исходил «из того положения, что арена борьбы, на которой до тех пор боролись нобилитет и популяры, должна быть очищена обеими сторонами и что обе они должны сойтись на почве нового имперского строя»⁵³⁴. Историк накладывал на ситуацию Рима середины I века до Р. Х. бонапартистскую модель примирения легитимистов и республиканцев под условием признания монарха, рожденного революцией и преодолевшего ее. В обоснование этой модели Т. Моммзен приводит такие акты Цезаря, как восстановление статуй Суллы и Помпея, разрушенных толпой после битвы под Фарсалом, амнистию многих помпеянцев, дозволение детям политических преступников из числа оптиматов сохранить часть отцовского имущества при его конфискации, снисходительное отношение диктатора к публичному прославлению идеолога сенатской олигархии Катона Утического. Но эти факты недостаточны для того, чтобы видеть в Цезаре политика, вставшего над схваткой своих прежних однопартийцев и оптиматов: за амнистиями стоит не стремление к преодолению былого партийного антагонизма, а его излюбленная clementia, которая к тому же имела узкие пределы – были амнистированы солдаты помпеянцев, а офицеры, служившие Помпею после сражения под Илердой, и политики, заседавшие в параллельном помпеянском сенате, лишались гражданских прав, имущество их подлежало конфискации, а сами они изгонялись из Италии; той же участи подвергались и солдаты, совершившие государственную измену и поступившие на службу нумидийскому царю Юбе. В 44 году, правда, были помилованы все изгнанники, при этом им возвращалось конфискованное у них имущество. Те же офицеры и солдаты, кто ранее уже был помилован Цезарем, а потом снова поступил на службу к его врагам, подвергались смертной казни. Восстановление статуй Суллы и Помпея говорит лишь об уважении Цезаря к своим достойным противникам, об отсутствии в его характере мелочной мстительности. Нет поэтому серьезных оснований считать, что, став диктатором и «отцом отечества», Цезарь оставил свою партию, вождем которой он оставался до конца своих дней.

Власть Цезаря Т. Моммзен характеризует как монархическую, именно в нем он видит основателя новой римской монархии. Конечно, если исходить из этимологии слова «монархия», то Цезарь ею обладал. Но Т. Моммзен уподобляет его древним римским царям, видя в нем восстановителя классической династической монархии, а не создателя новой формы единоличной власти, разве только отличая его от восточных царей, «султанизм» которых, по выражению историка, был ему чужд. По словам Т. Моммзена, «новая власть императора была не чем иным, как восстановленной царской властью древнейшей эпохи... В новой монархии вряд ли есть хоть одна черта, которой мы не нашли бы в древней: соединение высшей военной, судебной и административной власти в руках государя, признание его религиозным главой народа, право издавать приказы, имеющие обязательную силу, низведение сената до значения государственного совета, возрождение патрициата и городской префектуры»⁵³⁵. Историк находит еще ряд специфически монархических атрибутов в правлении Цезаря: «С древних времен, – пишет он, – на Капитолии стояли статуи тех семи царей, о которых упоминает традиционная история Рима, Цезарь приказал соорудить рядом с ними восьмую статую, свою собственную. Он появлялся публично в облачении древних царей Альбы. В формуле, принятой для политической присяги, к Юпитеру и к пенатам римского народа был присоединен и гений императора. По представлению, господствовавшему во всем древнем мире, внешним признаком монархии служило изображение монарха на монетах, с 710 года (44 года до Р. Х., у Т. Моммзена летосчисление ведется от основания Рима. – В. Ц.) на монетах римского государства появилась голова Цезаря... Он... выступал не только как монарх, но именно как римский царь»⁵³⁶. При кажущейся убедительности приведенных аргументов, это утверждение Т. Моммзена поспешно и натянуто. Портреты великих республиканских диктаторов XX века на денежных купюрах, присутствие их имен в государственных гимнах, а также иные выразительные геральдические символы и эмблемы, выражающие особый статус правителей, власть которых, однако, облекалась в республиканскую должностную номенклатуру, памятны нам из исторически недавнего прошлого. Примерно так обстояло дело и с Цезарем, с поправкой на стилистические коррективы, которые внесли прошедшие с тех пор два тысячелетия. Все должности и звания Цезаря – и диктатора, и императора, и консула, и народного трибуна – почерпнуты из республиканской номенклатуры. Природные монархи не имеют нужды украшать ими свою особу.

Есть ряд маркирующих признаков действительно монархической власти. Ее источником является или объявляется не народное волеизъявление, а божественная воля: фараоны сами почитались богами, христианские монархи правят милостью Божией, а Цезарь занимал свои должности через республиканские выборные процедуры. Т. Моммзен находит, что уже его звание pontifex maximus наделяло его высшей религиозной властью, но это явное недоразумение: вполне республиканскую должность понтифика Цезарь приобрел в начале своей политической карьеры, и республиканским преемником религиозной власти свергнутых царей был отнюдь не верховный понтифик, а «жертвенный царь» – rex sacrorum.

Монархическая власть подразумевает подданство граждан. Подданными Цезаря были разве только его вольноотпущенники, но отнюдь не вообще все граждане Рима. Хотя в тексте государственной присяги, помимо богов, имена которых и раньше в ней присутствовали, стал также поминаться гений императора, но ведь не сам император, что современники Цезаря, конечно, умели различать. Т. Моммзен искусственно конструирует в действительности не существовавший царский двор. В связи с этим он замечает: «Личные сношения с Цезарем были настолько затруднены, что даже с приближенными он зачастую принужден был сноситься письменно, и знатнейшие люди должны были по целым часам ждать в его передней. Яснее, чем того желал сам Цезарь, все чувствовали, что они приходили уже не к согражданину»⁵³⁷. Единственно монархическая черта в обращении Цезаря с согражданами, отмеченная историком, – это аудиенции, но ведь это сам Т. Моммзен так называет приемы Цезарем просителей. И наконец, где традиционная монархия – там престолонаследие. Цезарь успел составить завещание, но в нем он распорядился лишь своим колоссальным частным имуществом, а отнюдь не престолом, тогда еще не воздвигнутым, – курульные кресла тут не в счет, потому что на них восседали высшие магистраты Римской республики, которые до известной степени также не были частными лицами, пока оставались при должности.

Таким образом, предпринятая Т. Моммзеном реконструкция восстановленной Цезарем царской власти рушится. В сухом остатке лишь его царское имя, но царским оно стало уже позже него. Цезарями, царями, кайзерами и даже, по преимуществу в подражание ему, императорами стали титуловаться после него вначале республиканские принцепсы, а потом и действительные цари милостию Божией. Сам же Цезарь, по рассказу Аппиана, когда «группа людей, встретив его у ворот Рима [приветствовала его как царя]. сказал приветствующим его: “Я не Рекс. я – Цезарь”, – как будто они ошиблись в его собственном имени»⁵³⁸.

И все же относительная правота Т. Моммзена, Аппиана и встретившейся императору у ворот Рима группы людей заключалась в том, что Цезарь играл в царскую игру, не до конца, очевидно, понимая, что он играет с огнем вековой ненависти Рима к царизму. Аппиан придирчиво перечисляет выходки, которые позволял себе заигравшийся в монархическую игру император, хотя его участие в этой игре с внешней стороны носило по преимуществу пассивный характер. Не столько он сам совершал поступки, намекавшие на его царское достоинство, сколько попускал другим оказывать ему «сверхчеловеческие» «почести»: «во всех святилищах и публичных местах ему совершали жертвоприношения и посвящения, устраивали в честь него воинские игры во всех трибах и провинциях, у всех царей, которые состояли с Римом в дружбе. Над его изображениями делались разнообразные украшения, на некоторых из них был венок из дубовой листвы как спасителю отечества... при жертвоприношениях он имел всегда облачение триумфатора. Было также постановлено посвятить ему наподобие божества множество храмов»⁵³⁹, так что поводов для подозрения его в стремлении к царской власти было в избытке.

И несомненно, в его окружении были сторонники государственного переворота и изменения формы правления, энтузиасты восстановления традиционной монархии. Одним из них оказался коллега Цезаря по консулату 44 года Марк Антоний. Сам Цезарь, действительно, стоял у развилки: одна дорога, по которой пошел Рим, вела к реформе, осуществленной впоследствии его внучатым племянником Октавианом, создателем системы принципата, а другая – к провалившейся авантюре его верного последователя Антония, который после гибели Цезаря попытался примерить царскую порфиру к собственной особе.

В этом отношении исключительно характерен и важен по своим последствиям знаменательный эпизод, о котором рассказывает Аппиан: «Однажды, когда Цезарь сидел на форуме на золотом кресле перед рострами, чтобы смотреть оттуда на луперкалии, Антоний, товарищ его по консульству, подбежал обнаженный и умащенный маслом, как обычно ходят жрецы на этом празднестве, к рострам и увенчал голову Цезаря диадемой. При этом со стороны немногих зрителей этой сцены раздались рукоплескания, но большинство застонало. Тогда Цезарь сбросил диадему. Антоний снова ее возложил, и Цезарь опять ее сбросил. И в то время как Цезарь и Антоний между собой как будто спорили, народ оставался еще спокойным, наблюдая, чем кончится все происходящее. Но когда взял верх Цезарь, народ радостно закричал и одобрил его за отказ»⁵⁴⁰. Цезарь сбросил диадему, он отверг корону, которую римляне с ужасом увидели уже водруженной на его лысую голову. Император не поддался искушению, но сцена апофеоза вызвала тревогу. На фоне этой народной тревоги и совершилось его убийство.

Необоснованный страх за республику широко распространился в Риме. Для этого страха имелось немало поводов. Но убийцам Цезаря народные опасения послужили лишь удобной обстановкой для заговора, в то время как сами заговорщики вдохновлялись не ревностью о республике, которую они имитировали, а партийной ненавистью и азартом проигравших и жаждавших реванша оптиматов. Вдохновителем заговора был Цицерон, который после самоубийства Катона остался единственным идеологом сенатской олигархии. Заговор составили перебежавшие к Цезарю после сражения при Фарсале и прощенные им помпеянцы: преторы 44 года Марк Юний Брут Цепион, из рода древнего Брута, организатора свержения царя Тарквиния Гордого, и Гай Кассий Лонгин, который после разгрома парфянами римской армии Красса вывел часть ее в безопасное место. Затем к ним присоединился один из видных популяров Децим Брут Альбин. Всем им, включая политических перебежчиков, Цезарь доверял: перед африканским походом, закончившимся победой при Тапсе, он назначил наместниками Цизальпинской Галлии Юния Брута, а Трансальпинской – Децима Брута. Затем конспираторы вовлекли в заговор оптиматов Рубрия Рекса, Квинта Лигария, Сервилия Гальбу, Секстия Назона, а также из числа цезарианцев, кроме Децима Брута, Гая Каску, Требония, Тиллия Кимвра – всего до шестидесяти человек, многие из них имели сенаторское звание.

Местом убийства был избран сенат, в котором, несмотря на все его чистки, оставалось еще много старых оптиматов и помпеянцев; среди сенаторов были, наверное, и популяры, испытывавшие искреннюю тревогу за республику. Внезапная смерть диктатора, по расчетам заговорщиков, должна была обескуражить малодушных сенаторов и даже парализовать волю последовательных цезарианцев. К тому же в сенате можно было немедленно вынести решения, задним числом санкционирующие устранение диктатора и предусматривающие возвращение к прежнему олигархическому правлению.

Между тем с убийством Цезаря надо было торопиться: в ближайшее время предстоял парфянский поход, призванный совершить возмездие за гибель Красса и его легионов, отбросить парфян за Тигр и закрепить там естественную границу империи. В мирное время в Риме Цезарь предпочитал обходиться без телохранителей. Когда же он встанет во главе армии, идущей в поход, он будет окружен экипажем преторианской гвардии, и подступиться к нему со спрятанными кинжалами станет не легко. На мартовские иды (15 число) было назначено заседание сената. Город полнился ожиданиями, что в этот день Цезарю будут предоставлены новые полномочия и титулы, что его провозгласят царем эллинов и варваров, но для римлян он останется только диктатором и императором.

Удержать заговор в тайне не удалось – слухи о нем просочились в среду непосвященных. Верные Цезарю лица пытались донести о замышляемом покушении. Один из них успел вручить Цезарю письмо с доносом, когда тот уже совершал перед началом заседания сената установленное жертвоприношение, но император не открыл письма, а после убийства это письмо нашли у него. Светоний в своей биографии Цезаря подробно перечисляет зловещие предзнаменования, предварявшие смерть диктатора: «За несколько дней до смерти Цезарь узнал, что табуны коней, которых он при переходе Рубикона посвятил богам и отпустил пастись на воле, без охраны, упорно отказываются от еды и проливают слезы. Затем, когда он приносил жертвы, гадатель Спурина советовал ему остерегаться опасности, которая ждет его не поздней, чем в иды марта... жене его Кальпурнии снилось, что в доме их рушится крыша, и что мужа закалывают у нее в объятиях, и двери их спальни внезапно сами собой распахнулись настежь»⁵⁴¹. Как пишет тот же биограф, когда Цезарь вошел в курию, «посмеиваясь над Спуриной за то, что, вопреки его предсказанию, иды марта наступили и не принесли никакой беды. “Да, пришли, но не прошли”, – ответил тот»⁵⁴².

Накануне сенатского заседания Цезарь участвовал в пиршестве в доме начальника конницы Лепида, он взял с собой в гости Децима Брута. И там, по словам Аппиана, «за чашею зашел разговор о том, какая смерть для человека всего лучше. Каждый говорил разное, и только Цезарь сказал, что лучшая смерть – неожиданная»⁵⁴³. Наутро он, несмотря на то, что, как обыкновенно, выпил немного, почувствовал похмельную слабость. Жена, ссылаясь на дурные предчувствия, советовала ему не идти в сенат, но находившийся при нем неизменно Децим Брут уговорил императора не лишать сенат своего присутствия.

Самый полный рассказ об убийстве Цезаря излагается у Плутарха: прежде чем Цезаря на носилках внесли в курию, его приверженца Антония, «отличавшегося физической силой, Брут Альбин задержал на улице – он нарочно завел с ним долгий разговор. При входе Цезаря сенаторы поднялись с мест в знак уважения к нему. Брут и другие заговорщики встали сзади его кресла, другие вышли к нему навстречу и начали просить вместе с Туллием Кимвром о возвращении из изгнания его брата. Они не переставали просить и провожали его до самого кресла. Цезарь сел, несколько раз ответив отказом на их просьбы. Заговорщики все сильнее и сильнее приставали к нему. Поэтому он выразил каждому свое неудовольствие. Тогда Туллий схватил обеими руками его тогу и стал стаскивать ее с шеи, что было знаком к нападению. Каска нанес мечом первый удар Цезарю в затылок, но не смертельный, легкий, – вероятно, он был смущен... Поэтому Цезарь обернулся, схватил меч и не выпускал его. В одно время тот, кого ударили, вскричал по-латыни: “Злодей Каска, что ты делаешь?!” – тот, кто ударил, – по-гречески обращаясь к брату: “Брат, помоги!..” Те, кто не подозревал ничего подобного, испугались, пришли в ужас от происходящего и не могли ни бежать, ни защищать Цезаря. Они не смели даже кричать. Каждый из заговорщиков, показав обнаженный меч, окружал Цезаря. Куда он ни поворачивался, он всюду встречал удары и мечи, ранившие его в лицо и глаза. Как дикий зверь, вертелся он между рук всех заговорщиков. Все они должны были нанести ему удар и принять участие в его убийстве! Вот почему Брут нанес ему удар в пах. По другим рассказам, Цезарь боролся с заговорщиками, вертелся то туда, то сюда и кричал, но когда заметил Брута с обнаженным мечом, накинул на голову тогу и подставил себя под удары»⁵⁴⁴. Тело Цезаря рухнуло к подножию восстановленной им статуи его противника Помпея, обрызгав цоколь кровью. На трупе нашли потом 23 раны, из которых только одна, в груди, была смертельной. В суматохе многие заговорщики ранили мечами друг друга. У Светония в описании убийства есть такая деталь: «Бросившемуся на него Марку Бруту он сказал: “И ты, дитя мое?”»⁵⁴⁵. Цезарь был особенно привязан к нему, и в Риме распространился слух, что убийца Цезаря не был потомком древнего Брута, а родился от связи его матери Сервилии, сестры Катона Утического, с Цезарем. Рассказывали, что «при победе при Фарсале Цезарь приказал своим полководцам все усилия приложить для спасения Брута»⁵⁴⁶.

После убийства Цезаря сенаторы в ужасе разбежались, так что Марк Брут не смог выступить перед ними с заготовленной заранее речью. В городе начались погромы и убийства случайных лиц, а некоторые, пользуясь возникшей анархией, сводили счеты с недругами. Друзья Цезаря Марк Антоний и Лепид, опасаясь, что после покушения на императора на очереди они, воспользовавшись суматохой, ускользнули из курии и укрылись в домах своих друзей. На городских площадях убийцы публично превозносили себя за содеянное. Некоторые из не участвовавших в покушении ложно выдавали себя за заговорщиков, за что впоследствии вместе с действительными убийцами поплатились жизнью.

Цезаря убили, когда ему исполнилось 55 лет. Он родился в 100 году до Р. Х. в патрицианской семье, которая своей родоначальницей почитала саму богиню Венеру, но родственные узы связывали его и с верхушкой популяров: его тетка Юлия была замужем за полководцем Марием, а сам он в семнадцать лет женился на Корнелии, дочери знаменитого Цинны, которая родила ему любимую и рано умершую дочь Юлию, бывшую замужем за Помпеем. Вторым браком, после смерти Корнелии, он был женат на Помпее – внучке Луция Суллы, с нею он развелся после скандального вторжения в его дом Клодия, ставшего после этого эпизода его сообщником. Пережила Цезаря его третья жена Кальпурния.

Многочисленные скульптурные изображения представляют императора высоким, худощавым и хорошо тренированным человеком, с высоким лбом, большим прямым носом, острым подбородком и сосредоточенно внимательным взглядом. У Цезаря с детства было хрупкое здоровье, он страдал эпилепсией, которая особенно жестоко мучила его в пору бездействия. Поэтому он закалял себя физическими упражнениями, скачками, плаванием, перенесением холода и зноя. По характеристике Светония, «оружием и конем он владел замечательно, выносливость его превосходила всякое вероятие. В походе он шел впереди войска, обычно пеший, иногда на коне, с непокрытой головой, несмотря ни на зной, ни на дождь. Самые длинные переходы он совершал с невероятной быстротой, налегке, в наемной повозке, делая по сотне миль в день, реки преодолевая вплавь или с помощью надутых мехов, так что часто опережал даже вестников о себе»⁵⁴⁷. Неприхотливый в пище, он мог есть прогорклое масло, чтобы только не обидеть хозяина, когда его сотрапезники, не в состоянии преодолеть отвращения, отказывались от него. За исключением ранней юности Цезарь пил вино весьма умеренно, возможно, из-за своей опасной болезни. Этой воздержанностью он заслужил двусмысленную похвалу своего врага Катона: «Цезарь один из всех берется за государственный переворот трезвым»⁵⁴⁸.

Обладая исключительными умственными способностями, он получил прекрасное образование, любил читать, греческим языком владел одинаково хорошо с родной латынью. Ненасытную любознательность и вкус к систематическому обучению император сохранил на всю жизнь. Когда ему не спалось, он имел привычку проговаривать мысленно парадигмы латинских грамматических склонений и спряжений. Природную память и аналитические способности, редкое умение параллельно концентрироваться на нескольких темах и даже предаваться сразу разным интеллектуальным занятиям он развил в себе до небывалого совершенства – Цезарь умел одновременно читать, писать и диктовать письма, ни на секунду не прерывая при этом ни один вид деятельности.

В то же время он любил окружать себя роскошью, тратил огромные средства на виллы, на греческие статуи и картины и на распутство, которое он не оставил и в пожилые годы. На триумфе по случаю покорения Галлии его солдаты распевали, как это было принято, позорящую триумфатора, чтобы тот не навлек на себя зависть богов, песенку такого содержания: «Прячьте жен: ведем мы в город лысого развратника. Деньги, занятые в Риме, проблудил ты в Галлии»⁵⁴⁹. Недоброжелатели распространяли по поводу его разврата уже совсем фантастические слухи: «Народный трибун Гельвий Цинна многим признавался, что у него был написан и подготовлен законопроект, который Цезарь приказал провести в его отсутствие: по этому закону Цезарю позволялось брать жен сколько угодно и каких угодно, для рождения наследников»⁵⁵⁰.

В юные годы, подобно Сулле, Цезарь, разделяя в этом нравы золотой молодежи Рима, охотно входил в долги, часто вовсе не собираясь их возвращать. И потом, когда он уже делал большую политическую карьеру, он не отличался особой щепетильностью в денежных делах, легко прибегал к сомнительным средствам: добывая деньги, брал взятки, не страшился запускать руку в государственную казну и храмовые сокровища, когда видел в этом нужду, и не стеснялся тратить средства на подкуп влиятельных лиц или простых граждан, если от их голосования зависело принятие важных политических решений.

И все же Цезарь был невероятно популярен в народе. Его любили за то, что ему было чуждо высокомерие Суллы и спесь Мария, за то, что он был щедр на раздачи подарков народу, действительно заботился о благосостоянии бедняков, и не только из политических видов, но из подлинного милосердия, и самое главное – искренне любил солдат: легко прощал им дисциплинарные проступки, но не трусость, щедро вознаграждал их, заботился об их питании, об их лагерном быте, высоко ценил солдатскую кровь, стремясь к достижению победы минимальными потерями. Замечательной чертой Цезаря была его всегдашняя доброжелательность, готовность прощать, в том числе и своих личных недругов и даже политических противников. Как пишет Светоний, «его умеренность и милосердие, как в ходе гражданской войны, так и после победы, были удивительны. Между тем как Помпей объявил своими врагами всех, кто не встанет на защиту республики, Цезарь провозгласил, что тех, кто воздержится и ни к кому не примкнет, он будет считать друзьями»⁵⁵¹.

Как и Сулла, Цезарь был азартным игроком, и в личной жизни, и в политике, но Сулла умел внушать своим недоброжелателям и политическим противникам ужас, парализующий волю к сопротивлению, а неизменно благожелательный Цезарь этим качеством не обладал, и его беспечность по поводу собственной безопасности, его доверчивость – убийцами оказались люди из его ближайшего окружения – стоила ему жизни.

Цезарь обладал, вероятно, самыми выдающимися способностями из всех прославленных деятелей Рима. Его имя стоит в одном ряду с гениальными полководцами мировой истории, такими как Ганнибал или Суворов. Как полководца его отличала способность ошеломлять противника стремительностью маршей, неожиданным появлением на поле боя, когда противник полагал, что у него еще есть время для подготовки к сражению, благодаря чему инициатива принадлежала Цезарю, а застигнутый врасплох неприятель вынужден бывал уже только реагировать на его действия; удивительная изобретательность в провоцировании противника на начало сражения в невыгодных для него обстоятельствах; умение пользоваться скрытыми резервами; наконец, искусство предварительной рекогносцировки, в результате которой Цезарь располагал актуальной информацией о противнике, а тот действовал вслепую. Ведя войну в Галлии, Цезарь собирал подробные этнографические сведения о местных народах и племенах, о структуре их обществ, об их нравах и обычаях, об их прошлом, об их взаимоотношениях и межплеменных войнах; при этом в исследуемое пространство, помимо Галлии, включались и смежные территории Германии и Британии. Из этих наблюдений, из сбора разведывательных данных выросли его замечательные «Записки о Галльской войне», в которых он обнаружил себя не только вдумчивым исследователем и военным репортером, но и незаурядным мастером слова, одним из лучших прозаиков Рима.

Несмотря на свой печальный конец, похожий на политическое поражение, Цезарь принадлежит к числу таких полководцев, которые вошли в историю и как великие государственные деятели, вроде Чингисхана, Карла Великого или Наполеона. Плутарх в параллель с ним ставит Александра Македонского. Т. Моммзен писал о нем: «Он... был великим оратором, писателем и полководцем, но всем этим он стал только потому, что был в полном смысле слова государственным человеком. Солдат играл в нем побочную роль, и одним из существеннейших его отличий от Александра, Ганнибала и Наполеона служило то, что исходным пунктом политической деятельности был для него не офицер, но демагог. По его первоначальному плану, он надеялся достигнуть цели, подобно Периклу и Гаю Гракху, без применения оружия, и в течение восемнадцати лет он в качестве вождя популяров вращался в атмосфере чисто политических планов и интриг, до тех пор пока, помимо своей воли убедившись в необходимости искать опоры в военной силе, уже будучи сорока лет, не стал во главе армии»⁵⁵².

Т. Моммзен считал Цезаря творцом римской монархии. Такой вывод представляется нуждающимся в существенной коррекции. Император Август был наследником не только имущества Гая Юлия Цезаря, но и его политики. И все же Август внес в воздвигаемое здание реформированного Римского государства настолько важные исправления, в сравнении с тем, что выстраивал Цезарь, что хотя он, несомненно, уступал своему двоюродному деду масштабом и разнообразием талантов, тем не менее все-таки именно он, а не Цезарь стал создателем новой политической системы, имя которой принципат. До известной степени прав был классик итальянской романистики Г. Ферреро, который считал Цезаря «великим авантюристом» и «гениальным неудачником». Было бы, конечно, более корректным назвать его не авантюристом, но гениальным импровизатором, который, конечно, не имел продуманного проекта реформы государственного строя, приписываемого ему Т. Моммзеном, но скорее как прагматик, с поразительным чувством политической конъюнктуры, с верным пониманием того, что можно назвать объективной тенденцией политического движения и развития, – хотя, конечно, не стоит преувеличивать ни важности, ни даже самой реальности такого феномена, как общественная, автономная от расчетов и видов политиков тенденция, – заложил фундамент сооружения, подлинным архитектором которого стал его наследник. Конечно, Цезарь заглядывал в будущее, может быть, и в относительно отдаленное будущее, но в своей реальной политике он решал актуальные задачи. Укреплением единовластия он стремился вытащить Рим, Италию и империю из затянувшего их омута нескончаемых гражданских войн, создать систему правления, адекватную колоссально выросшей имперской территории. Может быть, он подумывал об упразднении республики и замене ее монархией эллинистического типа, но осуществить подобные помыслы не захотел или, по крайней мере, не успел, хотя широко распространившиеся на этот счет подозрения создали в Риме обстановку, в которой его политические противники, представлявшие олигархические интересы, отважились прибегнуть к крайним средствам, чтобы остановить его.

За пять веков существования Римской республики она радикально преобразилась и в культурном отношении. Даже в религиозной жизни, отличающейся особой устойчивостью, произошли заметные перемены. Важнейшие новации в римском обществе связаны с эллинизацией культа. Религиозные заимствования шли из Великой Греции, впоследствии также и из самой Эллады. В республиканский период, еще до Пунических войн, отечественные боги были отождествлены с греческими: Юпитер с Зевсом, Юнона с Герой, Минерва с Афиной – причем эти три божества по своему происхождению были не римскими, но этрусскими, заимствованными, однако на заре истории Рима хорошо обжившимися в стране своих новых поклонников, которые наделили их новыми именами (потому что изначально их называли Тином, Юни и Минервой). Древнейший бог италиков Марс был отождествлен с божеством войны Аресом, Нептун – с Посейдоном, Меркурий – с Гермесом, Вулкан – с Гефестом, Венера – с Афродитой, Диана – с Артемидой, Церера – с Деметрой, Веста – с Гестией, Либер – с Вакхом, но этого бога именовали также и его собственным именем, слегка переделанным на латинский лад, – Бахусом; бога земли Теллуса, которому усваивался мужской пол, отождествили с греческим женским божеством Геей; гении отождествлялись с демонами Эллады.

Греческие мифы наделяли богов человеческим образом и психологическими чертами, создавали им биографию, полную приключений, и были заимствованы Римом, но стали там достоянием ученой литературы, получили известность в образованной среде и не вошли в народные верования, которые по-прежнему носили подчеркнуто аллегорический и функциональный характер. Юридический и деловой склад римской души не благоприятствовал мифической поэзии. Несмотря на многочисленные человекоподобные скульптурные изображения божеств, привезенные из Эллады или Сицилии или изготовленные в Риме по греческим образцам, они не имели в религиозном сознании римлян антропоморфных черт: для природных римлян, оставшихся в стороне от эллинизации, задевшей по преимуществу верхний слой римского общества, они оставались функциональными абстракциями.

Но прагматический психотип римлянина, равнодушного к занятным и пестрым историям любовных похождений Зевса или Афродиты, усвоенных их отечественным аналогам – Юпитеру и Венере, – был подвержен воздействию экстатических культов: римлянина, утомленного административными и хозяйственными попечениями, полжизни проводящего в походах, с ранней юности свыкшегося с железом и кровью войны, не развлекали забавные басни о приключениях богов, но для снятия стресса его духовному организму нужна была мощная психическая встряска, которую он находил в экстатических культах Эллады, а потом также Востока и Египта. После покорения Греции в Рим и Италию проникли оргиастические вакханалии, связанные с культом Диониса. Их стремительное распространение вызвало репрессивную реакцию со стороны сената, который в 186 году до Р. Х. запретил их, но запрет не стал неодолимой преградой для экспансии мистериальных обрядов, главными темами которых были погружение в пьяный транс, эротика, смерть и загробная участь. Оказавшись в подполье, этот оргиастический культ уже не встречал препятствий со стороны устоявшихся норм традиционной общественной морали и приобрел изуверский характер, а затем, в обстановке нескончаемых гражданских войн, у римских консерваторов не оставалось уже средств для противодействия ему, и он вышел из подполья. Сюжеты, относящиеся к культу Бахуса, запечатлены на фресках, украшавших стены римских и италийских вилл, в частности в «Доме Мистерий» в Помпеях. В 293 году в Рим был занесен из греческого Эпидавра культ бога врачеваний Асклепия (Эскулапа), который стал особенно популярен в легионах. Солдаты верили, что, являясь в сонном видении, Эскулап чудесным образом исцеляет от ран и болезней или научает правильному способу лечения.

Особенно экстатический характер носили культы, заимствованные на Востоке. Во времена войны с Митридатом из каппадокийской Команы было заимствовано почитание богини, которую в Риме отождествили с древнеиталийской Беллоной. Жрецов Беллоны называли по-гречески «фанатиками» – «смертниками». Празднества в честь богини сопровождались истошными криками, самоистязаниями жрецов и кровавыми жертвоприношениями. Самобичевание евнухов-жрецов характеризует также культ сирийской богини Луны Атаргате, которую представляли в химерическом образе полуженщины-полурыбы.

В 204 году в Рим, по указанию Сивиллиных книг, из Пессинунта был перенесен священный камень, ставший своего рода алтарем Великой Матери богов Кибелы. В Малой Азии эта богиня почиталась Матерью-Землею. Жрецами этого фригийского по своему происхождению культа были не римляне, но галаты, подвергавшиеся оскоплению, нищенствующие, одетые в лохмотья. Темой ее ежегодных празднеств были гибель и воскресение ее юного супруга Аттиса, первоначально почитавшегося как покровителя произрастания, который умирал вместе с посеянными семенами и воскресал, когда они прозябали, а затем в его культе появились черты «звездного пастуха», связавшие его образ с почитанием ночных небесных светил. По характеристике М. Гранта, «жрецы били себя плетьми и терзали себя, в то время как фанатики-новички сами себя кастрировали. Когда впоследствии истекал срок поста и траура, провозглашалось: “Мы, по окончании наших лишений, обретем спасение!” И это было сигналом к безудержному веселью»⁵⁵³. На рельефе из Ланувии изображен облик высшего жреца Кибелы – архигаллуса. Он предстает на нем «в полном обрядовом одеянии – в венчике, украшенном медальонами, в ожерелье в виде змеиной головы, серьгах, с длинными шерстяными лентами и нарамником на груди... с миниатюрным изображением Аттиса. В правой руке он держит фрукты и гранатовые ветви, что символизирует жизнь и воскресение из мертвых. Его левая рука держит фаллическую сосновую шишку. которая расположена в центре блюда, полного фруктов... На рельефе изображены также магические трещотка, барабан, флейты, тарелки, а также плеть, предназначенная для самобичевания»⁵⁵⁴.

У трезвомыслящих римских традиционалистов подобные обряды и верования вызывали ужас и омерзение. Упорным противником эллинистических и восточных культов был Катон Старший. Но в своем противостоянии их наплыву хранители римской старины имели лишь относительный успех. Когда в Рим проник из Египта культ Изиды, он был запрещен сенатом как постыдное суеверие (turpis superstitio), но самый факт многократного запрещения его говорит о не особенной эффективности таких запретов. Встречая противление со стороны одних влиятельных сановников, воспринятые из Эллады и с Востока культы пользовались поддержкой других государственных деятелей. Пылким эллинофилом был политический противник Катона Сципион Африканский, а после него также Эмилий Павел и его сын Сципион Африканский Младший, братья Гракхи. Их увлечения Элладой не ограничивались ее бытовой культурой, ее философией и словесностью, но распространялись и на органически слитые с ними религиозные верования и мифы. Почитатели восточных божеств находили поддержку в лице могущественного Суллы.

Тем не менее религиозное увлечение Востоком захватило лишь наиболее впечатлительную часть римского и италийского общества: простой сельский люд Италии по-старому чтил своих отечественных богов, своих ларов и пенатов, а в среде римского интеллигентного класса со временем распространилось скептическое отношение к религии в духе крайнего рационализма и прагматизма. Верховный первосвященник (pontifex maximus) Квинт Муций Сцевола, убитый в храме Весты марианцами в 79 году, проводя различие между религией как государственным культом (religio civilis), религией как философской системой (religio naturalis) и мифологией (religio poetica), важное значение придавал лишь гражданской религии как опоре государства.

Более тонкий и разносторонний взгляд на значение религии выразил в своих сочинениях выдающийся римский писатель и ученый антиквар Марк Теренций Варрон, младший современник Квинта Сцеволы, который в разгар гражданской войны поддерживал противников Цезаря, но прощенный победителем, принял от него должность библиотекаря столичного книгохранилища. От Сцеволы он воспринял схему тройственной религии (religio triplex), при этом, однако, в отличие от своего предшественника, Варрон придавал позитивное значение не только государственному культу, но и другим проявлениям религии. Опираясь на аллегорические толкования, он, в духе стоической философии, приверженцем и популяризатором которой он был, находил в Юпитере символ неба, в Юноне – земли, в Минерве – аллегорию мысли. Варрон был исключительно плодовитым писателем, автором более семидесяти сочинений. Его главные труды, в которых содержатся и его рассуждения о видах религии и их значении, – «Антикварий», «О делах человеческих» и «О делах божественных», а также «Философско-исторические исследования», названные им «Logistorii». Излагая идеи греческих стоиков, Варрон считал высшим благом удовлетворение естественных потребностей души и тела, при этом потребностям души, считал он, соответствует добродетель.

В республиканскую эпоху римляне сохранили религиозный пиетет по отношению к предкам. Под влиянием этрусков они стали иногда прибегать к ингумации усопших, но кремация решительно преобладала, по крайней мере до II века от Р. Х. Погребениями занимались специалисты – либитинарии. Покойников обмывали, одевали в лучшие парадные одежды и выставляли в атриуме ногами к выходу. У греков был заимствован обычай класть в рот покойнику монету. После прощания останки выносили сыновья и друзья усопшего, и процессия направлялась к месту погребения – по Аппиевой дороге, которая вела на юг. Покойника провожали родственники и друзья в траурном одеянии, с горящими факелами и зажженными свечами, женщины шествовали с распущенными волосами, за покойником шли также плакальщицы и музыканты. В республиканский период сложился обычай приглашать на погребение состоятельных римлян актеров, один из которых изображал покойника, другие шли в портретных масках предков усопшего. Такие же маски надевали на себя и родственники усопшего, так что новопреставленный шествовал в последний путь в окружении не только своих живых родственников и друзей, но и давно скончавшихся предков. Если среди них были триумфаторы, то актеры, представлявшие их масками, восседали на колесницах. Самых знатных покойников выносили на форум, ставили их на трибуну, и сын усопшего произносил похвальную речь отцу. В исключительных случаях подобной чести удостаивались и особо заслуженные матроны. За городскими воротами складывали костер, покрытый дорогими коврами. На тело усопшего, возложенное на костер, возливали вино, молоко и кровь жертвенных животных. Жрецы произносили погребальные молитвы. В эпоху поздней республики при погребении знатных римлян устраивались гладиаторские бои.

Философия не была органичным выражением римского гения, и потому носила в Риме подражательный и вторичный характер, отражая влияния греческих школ, главным образом, стоицизма, который оказался для Рима ближе других философских направлений Эллады своим этическим пафосом, но также и эпикуреизма, самым красноречивым выражением которого на римской почве стала поэма Лукреция «О природе вещей». Образованных римлян увлекали по преимуществу позитивные науки, опирающиеся не на спекуляции, а на факты. Тот же Варрон, крупнейший из римских ученых республиканской эпохи, даже свои философские сочинения насыщает множеством сведений, почерпнутых из истории, права, лингвистики, математики, агрономии. Им написаны и такие специальные труды, как трактат «О латинском языке», представляющий первый систематизированный свод латинской грамматики и этимологии, «О сельском хозяйстве» («Dere rustica»), «О гражданском праве», «О числах», «Об историографии», «О началах римской сцены». Варрону принадлежит также сочинение «Дисциплины», к которому восходит средневековое разделение всего свода знаний на семь свободных искусств. Этот замечательный эрудит и энциклопедист писал и поэтические сочинения. Самое знаменитое среди них – «Менипповы сатиры», по форме представляющие собой подражание сатирам Мениппа. Как и греческий киник, послуживший образцом Варрону, он чередовал в них стихи и прозу, шутливые сценки с серьезными эссе. К области изящной литературы относятся его «Образы» («Imagines»), в которых собраны семьсот словесных портретов выдающихся греков и римлян, написанных прозой, но включающих также посвященные этим деятелям стихотворные элогии. От колоссального наследия Варрона сохранились только фрагменты, в полном виде – сочинение «De rustica», все остальное лишь в отрывках и цитатах у позднейших писателей эпохи принципата, в творении блаженного Августина «О Граде Божием».

Разносторонне эрудированным писателем и ученым был современник Варрона Марк Тулий Цицерон, известный также как оратор и влиятельный государственный деятель. Он родился в 106 году до Р. Х. во всаднической семье среднего достатка в латинском городе Арпине. Его знаменитым земляком был полководец Марий. Цицерон получил прекрасное образование, в совершенстве владел греческим языком, основательно знал литературную и философскую классику Эллады. Он отличался ненасытной любознательностью, способностью к систематической интеллектуальной деятельности, превосходно умел владеть собой, чему особенно способствовал его несколько вялый и флегматичный темперамент. Человек редкого ума, Цицерон умел видеть свои недостатки и худшими среди них считал себялюбие, тщеславие и малодушие, которое его противникам, вроде Саллюстия, давало повод обвинять его в трусости; и все же свою насильственную смерть он встретил мужественно и достойно, тем самым явив великолепный результат самовоспитания, которым занимался всю жизнь.

Перебравшись в Рим, Цицерон ради политической карьеры примкнул к группировке умеренных и вместе с нею маневрировал между оптиматами и популярами, но позже, когда началось открытое соперничество между Помпеем и Цезарем, окончательно соединил свою политическую судьбу с оптиматами, одним из лидеров которых он стал. В 76 году Цицерон впервые был избран на должность квестора, открывавшую доступ в сенат; пик его карьеры приходится на 63 год, когда он занял высший в республиканской иерархии пост консула. Цицерон был обезглавлен убийцей, подосланным Марком Антонием, в 43 году до Р. Х. в возрасте 63 лет.

С юных лет Цицерон профессионально занимался адвокатурой, а потом также и политикой. За время своей карьеры он произнес несколько сот судебных и политических речей, став самым прославленным римским оратором, имя которого традиция ставит вслед за именем Демосфена. Цицерон писал философские трактаты и сочинения по риторике, оставил богатое эпистолярное наследие. Многие из его сочинений утрачены; и все же его литературные труды сохранились несравненно полнее, чем наследие Варрона. До нас дошло 58 его речей, а также такие его классические трактаты по риторике, как «Об ораторе» («De oratore»), «Брут, или о славных ораторах» («Brutus de claris oratoribus»), философские трактаты: «О роке» («De fato»), «О пределах добра и зла» («De finibus bonorum et malorum»), «Об обязанностях» («De officiis»), «Тускуланские беседы» («Tusculanae disputationes»), политологические сочинения: «О республике» («De republica») и «О законах» («De legibus»).

К числу ораторских шедевров Цицерона принадлежат три его речи против Катилины, семь – против правителя Сицилийской провинции Вереса, четырнадцать – против Марка Антония, которые он в подражание Демосфену назвал «филиппиками». В своих речах Цицерон искусно соединяет казуистически виртуозный анализ всех перипетий дела, неотразимо убедительную аргументацию, исключительную добросовестность в рассмотрении доводов процессуальных противников со сдержанным пафосом, несколько сухим и риторическим по тону на современный вкус. Знаток Цицерона Ф. Зелинский, характеризуя его ораторские приемы, писал: «Античный человек был преимущественно интеллектуалистического, современный – преимущественно волюнтаристического склада характера, согласно этому античное красноречие и, прежде всего, красноречие Цицерона, направлено к тому, чтобы убедить или переубедить слушателя, современное – к тому, чтобы его настроить или перенастроить»⁵⁵⁵. Отдавая приоритет доказательной силе аргументов, Цицерон, однако, не пренебрегал и эмоциональным воздействием на слушателей, старался взволновать и потрясти их; в особенности это проявилось в его речах, имевших политический резонанс. В этом отношении характерны поражающие воображение сцены страданий сицилийцев в правление Вереса, которые оратор представил в обвинительных речах против него. Нагнетание обличительного пафоса, нарастая от одной речи к другой, достигает апогея в завершающем выступлении, выразительно озаглавленном «О казнях» («De suppliciis»).

В трактатах по риторике Цицерон ополчается на крайности двух противоположных ораторских школ эллинизма, которым подражали в Риме: против так называемого азианизма со свойственным ему ходульным напыщенным пафосом, взвинченной интонацией и театральной декламацией оратора и против аттицизма с его подчеркнутой сухостью, ориентированной на формализм римского судебного процесса, в особенности при рассмотрении гражданских тяжебных дел. В трактате «Брут, или о славных ораторах» Цицерон набросал емкий и продуманный очерк по истории римского красноречия.

Цицерон не был вполне оригинальным философом. В трактатах, написанных по большей части в форме диалогов, которая, впрочем, для него не была столь же органичной и необходимой, как для Платона, представляя собой скорее литературный прием, Цицерон опирается на идеи эллинской философии, прекрасным знатоком, интерпретатором и популяризатором которой он был. Как последовательный эклектик, он тщательно фиксирует сильные и слабые стороны разных философских школ, пытаясь синтезировать наследие эллинской мысли, и все же в гносеологии и метафизике Цицерон по преимуществу примыкал к позднеакадемической школе, а в этике стремился найти золотую середину между эпикуреизмом и стоицизмом. В области гносеологии Цицерон, повторяя мысли скептиков из новоакадемической школы, ставит под вопрос наличие критериев для различения реальных и нереальных представлений, которые одни только являются непосредственным объектом познания. В трактате «О природе богов» («De natura deorum») Цицерон излагает идеи Эпикура и стоиков о бытии богов и находит аргументы той и другой школы теоретически несостоятельными. Бытие божества недоказуемо, хотя голос сердца внушает нам убеждение в его существовании. Цицерон отрицает идею судьбы и детерминизм во всех его проявлениях, в том числе и в области психологии, и признает неограниченную свободу воли, на которой основана этическая ответственность человека за свои деяния.

В экзистенциальной области человек, стремясь к добродетели, в которой содержится величайшее благо, должен отчасти руководствоваться природой, отчасти же наставлениями, которые можно почерпнуть из истинной философии. Человеческая душа имеет четыре основных стремления: к познанию, к общительности, к первенству и к гармонии. Этим стремлениям соответствуют четыре главные добродетели: мудрость, справедливость, мужество и умеренность. Стремление к первенству, к успеху потенциально способно вступать в конфликт с требованиями нравственного долга; добродетелен тот человек, кто в таком столкновении способен предпочесть требование долга и общественное благо личному интересу. Живя нравственно, человек может обрести подлинное счастье и не страшиться ни старости, потому что неизбежный упадок сил сопровождается исчезновением желаний, расцветом умственных способностей и укреплением нравственных сил; ни боли, потому что она смягчается закалкой души и тела и развитым нравственным чувством; ни самой смерти, потому что если душа бессмертна, то для добродетельного человека она представляет собой переход в лучший мир, а если она смертна, то со смертью сопряжено совершенное уничтожение сознания. К тому же смерть научает людей больше ценить блага жизни, высшими из которых являются дружба и слава; при этом истинную дружбу следует отличать от лести ближних и от популярности, не имеющей основания в нравственных деяниях.

Хотя философские идеи Цицерона вторичны и заимствованы, для латинского Запада они в течение веков представляли собой квинтэссенцию античной мудрости. Цицерона хорошо знали и высоко ценили христианские писатели древности и Средневековья. Под сильным впечатлением возвышенной этики Цицерона находился святитель Амвросий Медиоланский, который составил своего рода христианскую транскрипцию цицероновского трактата «Об обязанностях». Но когда в V столетии разгорелся богословский спор о свободе воли и первородном грехе, в своей полемике с блаженным Августином, излагавшим учение апостола Павла о поврежденности человеческой природы первородным грехом, на идеи Цицерона о неограниченной свободе воли и неиспорченности человеческой природы опирался Пелагий, признанный Церковью еретиком.

В трактате «О республике» Цицерон, вслед за Полибием, объявляет самой совершенной формой правления ту, которая соединяет в себе элементы монархии, аристократии и демократии. Ее он находит наилучшим образом реализованной в конституции Римской республики. Трактат «О законах» представляет собой своего рода юридическую иллюстрацию идеи о преимуществах римского государственного строя. В нем содержится изложение основных законов Римской республики, а также разного рода законодательные предложения, ориентированные на совершенствование конституционного строя.

Сохранившиеся письма Цицерона проливают свет как на личность их автора, так и на время, в которое он жил, представляя собой драгоценное свидетельство об эпохе. Сочинения Цицерона написаны великолепным языком, на века ставшим классическим образцом латыни. Когда европейские гуманисты пытались возродить классическую латынь, они ориентировались на язык Цицерона.

К высоким достижениям латинской книжности и науки принадлежит блестящая историография Рима, лучшие образцы которой относятся, однако, уже к эпохе принципата. Восходящая к древним анналам и «Записям понтификов» («Commentarii pontificum»), римская историография была продолжена стихотворными «Анналами» Энния, от которых сохранились лишь шестьсот строк, утраченной грекоязычной прозаической «Хроникой» Фабия Пиктора, на которого впоследствии опирался Тит Ливий, а также утраченной «Летописью» Цинция Алимента, который, как и Фабий, писал по-гречески. Не сохранились исторические труды известных по именам старших анналистов Катона Старшего, Луция Кассия Гемина и Луция Кальпурния Пизона Фруги, писавших в первой половине II века до Р. Х., равно как и младших анналистов, живших в следующем столетии, – Квинта Клавдия Квадригария, Гая Лициния Макра и Гая Квинта Элия Туберона. В конце республиканской эпохи появились превосходные как с точки зрения достоверности, так и литературных качеств исторические труды видного популяра и цезарианца Гая Саллюстия Криспа: «О заговоре Катилины» и «Югуртинская война». Имя Саллюстия стоит уже в ряду классиков римской историографии Ливия, Тацита и Аммиана Марцеллиана.

Одной из тех научных дисциплин, которой в Риме уделялось серьезное внимание, была латинская филология. Ее родоначальником можно считать выдающегося государственного деятеля Аппия Клавдия – эпонима знаменитой дороги, ведущей из Рима в Кампанию; он первым стал подвергать свои речи литературной обработке. Аппий писал юридические трактаты и стихи, содержавшие продуманные нравственные сентенции, одна из которых известна – «Faber suae quisque fortunae» («Всяк своего счастья кузнец»). Он явился реформатором латинского правописания, заменив в некоторых словах, в соответствии с изменившимся в IV веке до Р. Х. произношением букву s на r: например, имя Valesius стало писаться как Valerius. Крупнейшими римскими филологами I столетия до Р. Х. были Стилон, уже упоминавшийся здесь эрудит Марк Терренций Варрон и Фигул, автор трактатов по латинской грамматике и этимологии. Наряду с проницательными и верными догадками относительно происхождения тех или иных латинских слов, Фигул в иных случаях предлагает поверхностные и даже курьезные по своей неосновательности заключения, в стиле народной этимологии. Так, слово frater (брат) он выводит из словосочетания fere alter (почти другой). Впрочем, зарождение подлинно научной исторической и сравнительной филологии относится фактически к началу XIX века от Р. Х., а вот достижения древнеримских филологов, прошедших блестящую школу эллинской филологии и логики, в области нормативной морфологии и синтаксиса весьма значительны. Наряду с римскими прозаиками и поэтами они внесли заметный вклад в разработку филигранно отшлифованной классической латыни.

Прагматический стиль римской цивилизации, исходным человеческим материалом которой стал народ воинов и крестьян, выразился в особом внимании, которое уделялось в Риме агрономии и зоотехнике как в самой хозяйственной практике, так и на уровне теоретических обобщений. Выдающемуся государственному деятелю Марку Порцию Катону Старшему принадлежит замечательный труд по агрономии «О сельском хозяйстве» («De re rustica»), который, в отличие от других его литературных трудов – речей, историографических «Начал» («Origines»), трактата по военному делу, либо вовсе утраченных, либо сохранившихся во фрагментах, – дошел до нас в полном виде, представляя собой самое древнее из сохранившихся прозаических сочинений на латинском языке. В этом трактате, помимо собственно агрономических сведений по земледелию, садоводству, огородничеству, виноделию и зоотехнических рекомендаций по скотоводству, содержатся также советы по ведению домашнего хозяйства, сентенции экономического содержания, кухонные и медицинские рецепты, метеорологические наблюдения. Этот труд Катона проливает свет на римское общество рубежа III и II веков до Р. Х., на домашний быт и семейную жизнь римлян, на обычаи и нравы людей разных сословий и разных социальных слоев. Характеризуя достижения эпохи поздней республики в области естествознания и техники, Т. Моммзен «кроме реформы календаря» отметил еще «появление... стенных карт, улучшение техники судостроения и музыкальных инструментов, разведение садов»⁵⁵⁶.

История римской поэзии начинается со стихотворных религиозных гимнов, незначительные фрагменты которых дошли до нас: сохранился гимн арвальских братьев и отрывки из гимнов салиев. Позднейший римский эпос восходит к совершенно утраченным застольным песням (carmina convivalia), в которых воспевались подвиги полководцев и героев. Первым известным латинским поэтом был живший в III столетии Ливий Андроник, грек из Тарента, попавший в плен и привезенный в Рим Марком Ливием Салинатором, который отпустил его на волю и дал ему свое имя. Андроник занимался излюбленным ремеслом греческих рабов и вольноотпущенников – преподаванием греческого и латинского языков. Он обучал языкам детей Марка Ливия и отпрысков других знатных фамилий, и в этом ремесле столкнулся с существенной трудностью – почти полным отсутствием текстов на этом языке. Это обстоятельство побудило изобретательного учителя взяться за перевод самого увлекательного греческого сочинения «Одиссеи». Получившийся перевод на неродной язык, написанный тяжеловесным сатурнийским размером, не отличался литературными достоинствами, но им пользовались в школьном обучении латинскому языку и в Классическую эпоху – в «золотой век» Августа. В «Одиссее» Андроника греческие боги, полубоги и герои переименованы в соответствии с римской номенклатурой: Зевс именуется Юпитером, Кронос – Сатурном, Афродита – Венерой, а Муза – Каменой. От латинской «Одиссеи» Андроника сохранились только отрывки, равно как и от его переводов греческих трагедий и комедий. Литературная деятельность Ливия Андроника способствовала тому, что к литераторам, которых называли scribae (писцами), а заодно и к актерам в Риме стали относиться с большим, чем раньше, уважением. Им даже позволили учредить свою особую профессиональную коллегию, и ей было предоставлено для коллегиальных богослужений отдельное помещение в древнем плебейском храме Минервы на Авентине. И все же в общественном мнении прагматичного Рима поэты и актеры долго еще ставились немногим выше скоморохов русского средневековья.

Современником Андроника был Гней Невий, италик родом из Кампании, энергичный и бесстрашный участник политических распрей своего времени, дерзнувший выступить против влиятельных патрицианских кланов Сципионов и Метеллов, за что был заточен в тюрьму и освобожден лишь благодаря заступничеству народных трибунов. Невий писал традиционным сатурнийским размером стихотворные трагедии и комедии, представлявшие собой в основном переделки греческих драм, а также так называемые претексты («претекста» – тога, одеяние римских магистратов) – исторические драмы с сюжетами из римской истории. Известны названия двух претекст Невия – «Ромул» и «Кластидий». Участник Первой Пунической войны, Невий написал о ней эпическую поэму «Bellum Punicum», от которой сохранилось несколько коротких фрагментов.

Более глубокое влияние на развитие римской поэзии оказал выходец из Калабрии Квинт Энний, который имел греческое происхождение. В Рим он приехал в свите Катона Старшего из Сардинии, где нес военную службу, в 204 году до Р. Х., на 35-м году своей жизни, а двадцать лет спустя он приобрел права римского гражданина. В 169 году Энний умер от подагры, вызванной несдержанным употреблением вина. С его именем связана реформа латинского стихосложения: он стал писать стихи не национальным сатурнийским размером, а греческим гекзаметром, который с этих пор стал языком латинского эпоса. Энний писал сочинения разных жанров – до нас дошли отрывки из его 22-х драм, в основном трагедий, сюжеты которых он почерпал из греческой классики; но одна из его известных по фрагментам трагедий посвящена ранней римской истории: ее сюжет составило предание о похищении сабинянок. Энний писал также дидактические и юмористические стихотворения, сатиры и эпиграммы, сочинил поэму теогонического содержания «Euhemerus. Sacra historia», в которой выразилось скептическое отношение к народным верованиям в духе эвгемеризма, обозначенного уже в самом ее названии. Важнейшее сочинение Энния – стихотворные «Анналы», или «Летопись», охватывающая историю Рима от прибытия в Лаций Энея до последнего периода в жизни самого поэта. От «Анналов» сохранилось шестьсот с малым стихотворных строк, по которым затруднительно судить как о поэтическом мастерстве автора, так и об исторической достоверности его труда.

Расцвет римской поэзии относится уже к I столетию до Р. Х. Одним из крупнейших поэтов эпохи был Тит Лукреций Кар, родившийся в 98-м и скончавшийся в 54 году; о его жизни почти ничего неизвестно. От него сохранилась философская поэма «О природе вещей» («De rerum natum»), в которой Лукреций излагает натурфилософские воззрения Эпикура и его гедонистическую этику. Поэма написана звучным и напористым гекзаметром; ее тон отличается хотя и риторической, но искренней взволнованностью, пафосом неподдельного восторга перед красотой и гармонией мира, мощью природных сил, воспринимаемых по контрасту с низким состоянием современного общества, жалким состоянием умов и настроений современников поэта, плененных пагубными предрассудками и неразумным страхом, отравляющим жизнь, которая бы могла быть совершенно счастливой, если б разум человека был свободен от суеверий. Прямым образом Лукреций не посягает на официальный римский культ – поэма открывается гимном в честь всеблагой Венеры, в которой автор, правда, видит не личность, но олицетворение вечно живой самовоспроизводящейся в своих проявлениях материальной природы. Острие обличений поэт направляет против нелепых суеверий, заимствованных римлянами у иных народов, в основном у этрусков, вроде гаданий по молниям, но в действительности скептицизм эпикурейца Лукреция идет гораздо дальше ревности о чистоте и неприкосновенности трезвой национальной религии латинян и легко может быть принят за прикровенный атеизм. Поэт отрицает бессмертие души, считая смерть неизбежным уделом всякого индивидуального существования, ибо вечной является, по мысли Лукреция, заимствованной у Эпикура, лишь сама природа. Воздавая хвалу эллинскому рационализму и любознательности, поэт виновником человеческой слепоты называет религию: «В те времена, как у всех на глазах безобразно влачилась жизнь людей на земле под религии тягостным гнетом, с областей неба главу являвшей, взирая оттуда ликом ужасным своим на смертных, поверженных долу, эллин впервые один осмелился смертные взоры против нее обратить и отважился выступить против... Силою духа живой одержал он победу и вышел он далеко за пределы ограды огненной мира, по безграничным пространствам пройдя своей мыслью и духом».

Определяя наше отношение к богоборческому пафосу Лукреция, не следует игнорировать демонической стороны политеистических верований древних народов, на которые ополчается поэт. В то же время из позднейшей эпохи, от христианского историка Иеронима, известно, что от употребления некоего любовного напитка поэт лишился рассудка, писал поэму лишь в светлые промежутки между припадками безумия, а жизнь закончил самоубийством. Косвенным образом душевное расстройство автора поэмы можно обнаружить в хаотичности, с которой в поэме сменяют друг друга мысли поэта и иллюстрирующие их образы, отличающиеся, впрочем, красочной живописностью и динамикой, придающей рифмованному философскому трактату поэтическое качество. Натурфилософской схеме Эпикура Лукреций сообщил увлекательную картинность, зарядил ее одухотворенной энергией: «Вот посмотри: всякий раз, когда солнечный свет проникает в наши жилища и мрак прорезает своими лучами множество маленьких тел в пустоте, ты увидишь, мелькая, мечутся взад и вперед в лучистом сиянии света, будто бы в вечной борьбе они бьются в сраженьях и битвах». Это иллюстрация атомистической теории Эпикура.

Обратной стороной гедонистического эпикуреизма Лукреция был безотрадный исторический пессимизм, свойственный мировосприятию многих его современников, которым «золотой век» виделся канувшим в прошлое: «И уже пахарь-старик, головою качая, со вздохом чаще и чаще глядит на бесплодность тяжелой работы, если же с прошлым начнет сравнивать время, то постоянно тогда восхваляет родителей долю. И виноградарь, смотря на тщедушные, чахлые лозы, век злополучный клянет, и на время он сетует горько и беспрестанно ворчит, что народ, благочестия полный, в древности жизнь проводил беззаботно, довольствуясь малым, хоть и земельный надел был в то время значительно меньшим, не понимая, что все дряхлеет и мало-помалу жизни далеким путем истомленное, сходит в могилу».

Лучший римский лирик – Гай Валерий Катулл, проживший короткую и бурную жизнь. Он родился в Транспаданской Галлии, в Вероне, в 87 году в семье состоятельного римлянина всаднического сословия и скончался в Риме в 54 году, прожив 33 года. В столице Катулл вращался в кругу талантливой молодежи из аристократической, но небогатой среды, став душой литературного кружка, в котором беспорядочный образ жизни, подобный тому, который в XIX веке был назван богемным – нескончаемые попойки и распутство, участие в оргиях, проживание в дешевых квартирах, обрастание долгами, с которыми эти юноши не спешили расплачиваться, – своеобразно сочетался с усердными литературными занятиями, тщательным изучением греческой поэзии, главным образом поздней, александрийской, но также и великих поэтов Архаики и Классики.

Катулл ввел в латинскую поэзию, помимо излюбленного размера александрийцев – одиннадцатисложного ямба, «хромой ямб» Гиппонакта, поэта Классической эпохи, и сапфическую строфу. Он переводил александрийца Каллимаха, ему принадлежит великолепное подражание Сапфо: «Кажется мне тот богоравным или – коль сказать не грех – божества счастливей, кто сидит с тобой, постоянно может видеть и слышать сладостный твой смех, у меня, бедняги, Лесбия, он все отнимает чувства: вижу лишь тебя – пропадает сразу голос мой звонкий. Тотчас мой язык цепенеет, пламя пробегает вдруг в ослабевших членах, звон стоит в ушах, покрывает очи мрак непроглядный». А вслед за этими, воспроизводящими и образы, и настроение греческого оригинала, но при этом вполне искренними строками, выражающими страсть самого римского поэта, следуют характерно катулловские стихи, в которых резко меняется тон элегии, становясь подчеркнуто прозаичным, исполненным неподдельной простодушной самоиронии: «От безделья ты, мой Катулл, страдаешь, от безделья ты бесишься так сильно».

К Лесбии обращены лучшие стихи поэта. За этим именем скрывалась Клодия – сестра политического авантюриста и клеврета Цезаря Публия Клодия, светская красавица, вероятно, не уступавшая брату в отсутствии нравственных тормозов, о распутстве которой знал весь Рим. Она стала музой Катулла, без которой он либо не стал бы большим поэтом, либо стал бы другим поэтом; но она же, вероятно, ускорила его кончину, наполнив его жизнь мучительным страданием от ревности, для которой у более трезвого и эмоционально защищенного человека не было бы оснований, ибо нравы Клодии известны были поэту с самого начала их романа. Превознося возлюбленную, Катулл грубо поносит другую римскую красавицу – подругу ненавистного ему цезарианца Мамурры: «Добрый день, долгоносая девчонка, колченогая, с хрипотою в глотке, большерукая, с глазом как у жабы, с деревенским, нескладным разговором, казнокрада фермийского подружка! И тебя-то расславили красивой? И тебя с нашей Лесбией сравнили? О, бессмысленный век и бестолковый!»

Для Катулла не составляли тайны похождения его Лесбии, и в одном из лучших своих стихотворений он обрушивается на нее с развязной площадной бранью, в которой звучит страдающий голос неисправимо инфантильного и ранимого юноши: «Передайте милой на прощанье слов от меня немного, злых и последних. Со своими пусть кобелями дружит! По три сотни их обнимает сразу, никого душой не любя, но печень каждому руша. Только о моей пусть любви забудет! По ее вине иссушилось сердце, как степной цветок, проходящим плугом тронутый насмерть». Поэт пытается убедить себя в том, что пора ему взяться за ум и забыть неверную и бессердечную любовницу: «Катулл измученный, оставь свои бредни: ведь то, что сгинуло, пора считать мертвым... Будь мужествен и тверд, перенося муки, прощай же, милая! Катулл сама твердость. Не будет он, стеная, за тобой гнаться». Но где там! Поэт бесконечно изобретателен в придумывании правдоподобных или уже вовсе мнимых и даже прямо нелепых доказательств расположения к нему измучившей его возлюбленной: «Лесбия вечно ругает меня. Не молчит ни мгновенья, я поручиться готов – Лесбия любит меня!» Логика, которую он слишком легко почерпает из наблюдения над парадоксальными движениями собственной души: «Ведь и со мной не иначе. Ее и кляну и браню я, а поручиться готов – Лесбию очень люблю!» Резюме собственного отношения к Лесбии Катулл выразил в лаконичной чеканной формуле, ставшей своего рода эпиграфом мировой любовной лирики: «И ненавижу ее и люблю. “Почему же?” – ты спросишь. Сам я не знаю, но так чувствую я – и томлюсь». Перевод Ф. Петровского и точен, и поэтичен, но неизбежным образом уступает гениальному подлиннику: «Odi et amo. Quare id faciam, fortasse requires. Nescio, sed fieri sentio et excrucior». И поэзия Катулла, и его психотип во многом предвосхищали романтических и «проклятых», по Полю Верлену, поэтов XIX столетия и их прямых наследников авангардистов XX века, но он отличается от тех и других большей искренностью, простодушием и цельностью, в нем нет ни тени наигранности и позерства, которые портят впечатление от стихов таких великих поэтов Нового времени, как Дж. Байрон, Ш. Бодлер или В. Маяковский.

Любовь к Лесбии составляла главную, но не единственную тему Катулла. Он автор религиозного гимна, обращенного к Аттису, печальной элегии, поводом которой послужила ранняя смерть его брата, замечательно верных по тону и чувству дружеских посланий, подражанием которым может считаться пушкинская «Вакхическая песня», – в них за легкой и остроумной панибратской шутливостью скрывается искренняя привязанность и верность. Поэт по преимуществу камерных тем, Катулл был политически ангажированным человеком, он принадлежал к числу пылких ревнителей республиканских свобод и разделял распространенную в среде римских нобилей неприязнь к Цезарю, несмотря на то, что его возлюбленная была сестрой его ставленника Клодия. В великом полководце он, как и многие из современников, видел потенциального врага республики. На покорение Галлии Катулл отреагировал не дифирамбами, а злой эпиграммой в адрес самого Цезаря и разбогатевшего на ограблении завоеванной страны военного инженера Мамурры. А когда до Рима дошла тревожная весть о переходе Цезаря через Рубикон, Катулл отозвался на нее презрительным двустишием: «Меньше всего я стремлюсь тебе понравиться, Цезарь, – даже и знать не хочу, черен ли ты или бел». Великодушный диктатор не мстил дерзкому и несдержанному на язык поэту, потому ли, что считал его совершенно неопасным для своей власти, или, может быть, еще более потому, что хотя и заслужил от скорого на словесную расправу поэта презрительной характеристики – «незнайка», в действительности был и хорошо образован, и имел несомненный литературный вкус, достаточный, чтобы оценить талант несчастного поэта.

Цезарь и сам был не только гениальным политиком и полководцем, но и великим писателем. Его «Записки о Галльской войне» – шедевр латинской прозы. Как и другой литературный труд Цезаря, «Записки о Гражданской войне», они остались незавершенными; оба сочинения составлены с прагматической целью в виде отчетов перед сенатом о проделанных кампаниях, но в этих меморандумах Цезарь отчитывался не столько перед правительством Рима, сколько перед потомками. В них Цезарю удалось, с одной стороны, с большой достоверностью запечатлеть важнейшие события этих войн, а с другой – они написаны небеспристрастно, не сторонним наблюдателем, а самым прямым и главным участником этих войн, который, производя на читателя впечатление полной объективности повествования, сумел самим подбором воспроизводимых фактов, тонко рассчитанной расстановкой акцентов составить собственные апологии, оправдывая самого себя как политического деятеля, который выбирал единственно верный способ действий, направленных на защиту Римской республики и внешнеполитических интересов Рима. Виновником развязывания гражданской войны, по «Запискам» Цезаря, оказывается Помпей и его прихвостни в сенате. Но при этом он избегает самооправдательных и обвинительных пассажей в адвокатском стиле Цицерона с развернутой аргументацией, приправленной полунаигранным благородным пафосом.

Тексты речей, произнесенные Цезарем, не сохранились, но он был великолепным политическим оратором, который говорил так же лаконично, сдержанно, как и писал, с той же мощной внутренней энергией интонации, с тем же целеустремленным напором, без рассеивающих внимание отвлечений от главной темы, эти качества свойственны и его «Запискам». В «Записках о Галльской войне» Цезарь, правда, часто уклоняется от батального повествования в географические и этнографические экскурсы, посвященные Галлии, Германии и Британии, представляющие большую научную ценность, но эти отступления воспринимаются читателем как совершенно необходимые по ходу повествования, поскольку они проливают свет на обстановку, в которой шла война.

Цезарь обнаружил себя в «Записках» мастером литературного портрета, набросанного немногими словесными штрихами, меткими и убедительными. В своих характеристиках Цезарь, как писатель, честен по отношению к своим противникам, во всяком случае, к тем из них, кто принадлежал варварской среде. Так, самый опасный из врагов Цезаря и Рима в галльском мире Верцингеториг предстает в «Записках» как человек безукоризненного мужества, готовый к самопожертвованию ради родной Галлии, как исключительно талантливый полководец и правитель. Что касается приводимых в «Записках» речей разных деятелей, то они сохраняют содержательную достоверность, несравненно большую, чем речи у Фукидида. Когда они влагаются в уста варваров, то, до известной степени, они сохраняют этнический и культурный колорит, но при этом они, несомненно, подверглись все же глубокой авторской редакции, и своей энергией, лаконизмом, ясностью излагаемых мыслей, весомостью аргументов несут на себе черты цезарианского стиля. Перевоплощаться в своих персонажей Цезарь не умел и не хотел, поскольку писал не новоевропейский роман, а деловые отчеты.

Цезарь не был единственным латинским писателем из числа государственных и военных деятелей Рима – таковыми были и его политический противник Цицерон, который при всей неприязни к Цезарю высоко ценил его литературное мастерство, и Аппий Клавдий, и Катон Старший, и даже занимавшие менее важные государственные должности Варрон и Саллюстий. Это обстоятельство выразительно говорит о высоком интеллектуализме политической элиты Рима. Но в литературной продукции Рима был жанр, в котором, поскольку он почитался низким, творить могли лишь писатели низкого социального статуса, в эпоху классической республики это была драма, и в особенности комедия. Лирическая поэзия могла еще быть любительским занятием аристократов, в особенности в молодости; но драматургия требовала профессионализма, профессия же эта, наряду с актерской, общественным уважением не пользовалась. Тем не менее в поэтическом наследии Рима комедия составляет одно из наиболее ярких явлений; причем шедевры в этом жанре появились на относительно раннем этапе истории латинской литературы. Рим дал мировой драматургии двух выдающихся комедиографов.

Хронологически первым из них был Тит Макций Плавт, родившийся в 254 году в умбрийском городе Сарсине и скончавшийся в Риме в 184 году. О его жизни сохранилось мало сведений, и они не вполне достоверны. В молодости он нанимался работником на мельницу, занимался торговлей и затем стал актером италийской народной комедии масок – ателланы, персонажи которой представляли собой устойчивые типы, позже перенесенные в итальянскую комедию дель арте. Среди этих персонажей-масок был Макк. Изнутри и досконально зная ателлану, Плавт для собственных сочинений выбрал иной и более высокий жанр – паллиату (от греческого «палий» – плащ) – подражание новоаттической комедии, главным образом, Менандру. Плавт написал 21 паллиату, и 20 из них сохранились полностью либо с незначительными утратами текста, а одна – в отрывках.

В комедиях Плавта воспроизводятся сюжеты Менандра и других новоаттических комедиографов, часто в одной комедии соединены сюжетные перипетии разных греческих оригиналов – это так называемые контаминации; их сценической площадкой являются греческие города, чаще всего Афины, персонажи носят греческие имена; но в характерах персонажей, в их нравах присутствуют или даже преобладают италийские национальные черты, а главное их своеобразие – в великолепной народной латыни. В сочинениях Плавта присутствуют ходячие персонажи новоаттической комедии: богач и скряга, приживала – паразит, влюбленный юноша, гетеры, повар-краснобай; но излюбленной фигурой римского комедиографа становится изобретательный раб, отдаленно напоминающий Фигаро. Диалоги персонажей пересыпаны соленым юмором и площадной бранью. Плавт обнаружил себя в комедиях изобретательным мастером языка, легко и блестяще прибегал к игре слов, придумывал выразительные и забавные неологизмы. Особенно хорошо известны его комедии «Близнецы», «Пленники», «Менехмы», «Амфитрион», «Хвастливый воин», «Горшечная комедия». В комедиях Плавта больше, чем у Менандра, грубой фарсовости, бурлеска и буффонады, которые он мог заимствовать как у Аристофана, так и из отечественной ателланы, в которой он некогда играл сам.

Стилистически к Менандру ближе другой римский комедиограф Публий Теренций Афр, проживший короткую жизнь – он родился в 195 или 185 году в Карфагене, стал рабом римского сенатора Теренция Лукана, который привез его в Рим, дал ему образование и отпустил на волю, подарив ему собственное имя. Драматург умер в 159 году на корабле на обратном пути из Эллады в Рим. Теренций сохранил знание родного пунического языка, реплики на котором встречаются в его комедиях, и он превосходно владел греческим. Несмотря на свой низкий социальный статус вольноотпущенника, он, благодаря своему таланту и превосходному образованию, сблизился с Публием Корнелием Сципионом Младшим, приемным внуком победителя Ганнибала.

Теренций написал шесть паллиат: «Девушка с Андроса», «Сам себя наказывающий», «Евнух», «Формион», «Свекровь», «Братья», – и все они сохранились. Их сюжеты заимствованы у Менандра и других новоаттических комедиографов. Характеризуя сюжетные перипетии этих пьес, блестящий знаток римской драматургии В. Ярхо писал: «Мы найдем здесь юношу, вступившего в добрачную связь с девушкой-чужестранкой... Найдем молодого человека, влюбленного в девушку, которая находится во власти сводника, требующего за нее солидный выкуп... Не обойдется и без гетеры, требующей немалых денег, особенно если в отношениях между любовниками вмешивается глупый и хвастливый, но богатый воин-наемник»⁵⁵⁷. Подобные сюжеты лишены всякой оригинальности, хотя и забавны, но сила Теренция, не придумавшего, а только использовавшего их, в том, что избитые схемы он наполняет тонко нюансированными живыми человеческими чувствами, причем его персонажи далеко уклоняются от своего типа – от шаблонной и обычно гротескной маски, обнаруживая свою подлинную человечность, сложность и внутреннюю противоречивость характера, присутствие разнонаправленных движений души. Это в комедии Теренция «Самоистязатель» устами старика Хремета было сказано получившее хрестоматийную известность изречение: «Я – человек! Не чуждо человеческое мне ничто» («Homo sum, humani nihil a me alienum puto»), которое может служить превосходным эпиграфом ко всему его творчеству.

Пьесы Теренция с их тонким психологизмом и гуманными идеями способствовали развитию эстетических вкусов публики и смягчению нравов римского общества, выработке этикетного лоска в его верхних слоях, в общем русле их культурной эллинизации, и конечно, они служили успешным орудием популяризации греческого искусства и греческого языка. В Классическую эпоху Августа и в позднем Риме Теренций, вместе с Цицероном, Саллюстием и Вергилием, входил в квадригу латинских авторов, изучение которых составляло непременный компонент высшего образования, и затем, уже в Новое время, в особенности из-за незнакомства с наследием Менандра, Теренций оказал большое влияние на европейскую драматургию и театр, заменяя и представляя своего гениального греческого учителя. И все же несомненной слабостью комедиографа был недостаток творческой оригинальности. Так, Цезарь, называвший его полуменандром, находил у него недостаток комизма, которым с преизбытком были насыщены пьесы Плавта.

Большим любителем сценической буффонады был другой великий государственный деятель Рима – Сулла. Ателлана и мим увлекали его несравненно больше паллиаты. В I веке самыми популярными драматургами были Помоний и Новий, писавшие ателланы, а также Децим Либерий и Публий Сир – сочинители мимов.

Ателлана названа так по городу Ателле, расположенному в населенной осками Кампании, откуда этот жанр был заимствован Римом. Сохранились названия 106 ателлан. Они давались по профессии главных персонажей: «Рыболовы», «Виноградари», «Храмовый сторож», «Гетера»; по племенам и народам: «Кампанцы», «Заальпийские галлы», «Сирийцы»; по человеческим порокам: «Скупец», «Клеветник», «Жадный наследник». Сюжеты этих пьес носили комический или иногда трагикомический характер. В ателланах непременно присутствуют четыре персонажа, которые игрались в масках. Это были Макк, Бук, Папп и Доссен. Макк носил маску плутоватого крестьянина из Апулии, говорившего на местном оскском диалекте; это был обжора и скупец, выступавший в роли солдата, хозяина постоялого двора, брата-близнеца или даже девочки – все женские роли в ателлане играли мужчины, причем в конце представления Макка непременно били или он должен был платить по чужим долгам. Карикатурность маске придавал нос в виде куриного зоба и плешь на голове. Из Макка в комедии дель арте вышел Полишинель. Букк, с круглой головой и надутыми щеками, представлял тщеславного и говорливого глупца. Папп – тщеславный, самовлюбленный и пьяный старик, которого обманывает жена и дурачат его мнимые друзья и почитатели. Доссен – ученый горбун, составляющий гороскопы. В отличие от заимствованных у этрусков фесцений, в которых играли профессиональные актеры гистрионы, актерами ателланы были любители, часто из знатной молодежи.

Мим представлял собой менее канонизованный жанр, но также с характером буффонады; актеры в нем играли без масок, женские роли предоставлялись актрисам. В миме актеры произносили не только авторский текст, но импровизировали, часто по ходу игры существенно корректируя даже сюжет пьесы.

Не менее мимов римская публика увлекалась цирковыми представлениями, конскими ристалищами, но более всего – гладиаторскими боями, призванными поддерживать в ней должный градус кровожадности, которая компенсировала поистраченный в горниле гражданских войн былой патриотизм и служила средством, поддерживающим воинский энтузиазм граждан. Гладиаторы были хорошо обученными профессионалами. Лучшей считалась гладиаторская школа в Капуе. В Риме запрещалось содержать гладиаторские школы частным лицам, поскольку их можно было использовать как вооруженную силу в целях мятежа или покушения на общественный порядок. В гладиаторские школы попадали рабы, отличавшиеся незаурядной физической силой и ловкостью, из числа военнопленных либо схваченных разбойников. Гладиаторы стоили дорого. За гибель гладиатора на арене хозяину выплачивалась компенсация примерно в четыре тысячи сестерций. Боевое снаряжение гладиаторов было строго определенным: оно включало меч, щит, шлем и поножи. В III столетии до Р. Х. гладиаторы сражались в самнитском снаряжении, их поэтому так и называли самнитами; вероятно, большая их часть набиралась из порабощенных пленников этого воинственного народа. Затем появились гладиаторы с галльским и фракийским оружием. Особый вид гладиаторов составляли ретиарии (рыбаки), выходившие на арену с трезубцем и сетью, которую надо было ловко накинуть на голову противника – галла, или мурмиона, на шлеме которого изображалась рыба. Помимо единоборства на аренах устраивались также групповые сражения. Реже демонстрировались своего рода турниры – поединки конных гладиаторов или сражения эсседриев, восседавших на колесницах. Участь раненого и поверженного наземь гладиатора решала публика. Если большинство зрителей поднимало указательный палец вверх – побежденному сохраняли жизнь, а если пальцы зрителей указывали вниз, то победитель должен был добить товарища. Искусные гладиаторы, выжившие после сотни-другой поединков, пользовались оглушительной популярностью, подобной той, которая в Новое время принадлежит тореадорам или спортивным чемпионам. Поэтому в гладиаторских боях из куража или своеобразного тщеславия уже в республиканскую эпоху пытались участвовать и свободные граждане, и даже выходцы из знати, но в солидном обществе подобные увлечения расценивались как непристойные и даже преследовались в законном порядке.

Римская скульптура выросла из распространенного в среде патрициев, а потом также в семьях нобилей плебейского происхождения обычая снимать восковые маски с покойников, хранить их в атрии в особых шкафах и при погребении усопших выносить для торжественной погребальной процессии. Этот обычай древний, но первоначально маски изготавливались неумело и лишь отдаленно напоминали лица покойников, служа скорее символом присутствия праотцев при погребении их потомка. Но в III веке до Р. Х. греческие мастера, часто рабы, жившие в Риме и других городах Италии, стали изготавливать для римлян искусно выполненные посмертные маски, потом у них научились этой технике и природные римляне. Маски служили образцами для скульптурных портретов, изваянных из мрамора или отлитых из бронзы. Школа изготовления посмертных восковых слепков сообщила римской скульптуре присущий ей реализм, столь разительно отличавший ее от идеализированного характера греческой пластики.

Тем не менее римская скульптура развивалась под очевидным влиянием Эллады, но более ранними учителями римских скульпторов стали этруски, от которых был заимствован вкус к подчеркнутой характерности скульптурных портретов, на грани с гротеском, или уже за этой гранью. Первые скульптуры, украсившие Рим, были изготовлены, вероятно, этрусками, возможно, самим Вулкой или его учениками. По преданию, первой статуей в Риме было терракотовое изображение Юпитера, помещенное на крыше посвященного ему Капитолийского храма, воздвигнутого еще при Тарквинии Гордом. Первая статуя, отлитая из бронзы на заре республиканской истории, представляла Цереру. Вслед затем храмы украшаются статуями богов, полубогов и героев, изваянных этрусками, выходцами из Великой Греции, Сицилии и Эллады или их местными учениками, которые тогда могли быть лишь самого низкого происхождения, поскольку труд скульптора требовал значительных мышечных усилий и рассматривался как своего рода ремесло, недостойное ни знатных, ни состоятельных граждан, подобающее скорее рабам, вольноотпущенникам или перегринам. С IV столетия до Р. Х. в Риме высекают из мрамора или отливают из бронзы портреты государственных деятелей, а потом также и частных лиц, так что к середине II века форум оказался загроможден ими, и магистратура распорядилась часть из них удалить.

Со временем греческое влияние на римское ваяние вытесняет этрусское. Эллинизация римской пластики особенно интенсивно происходила в III и в особенности во II столетии до Р. Х., но мощное культурное влияние Эллады не истребило оригинальности римской скульптуры, особенно характерно обнаружившейся в портретных бюстах и так называемых закрытых статуях, когда портретируемое лицо, представленное в полный рост, изображалось не в обнаженном или полуобнаженном виде, как у эллинов, а облаченным в тогу, призванную подчеркнуть важность государственной должности представленного магистрата, за которой стояло величие самого Рима.

Одним из лучших образцов ранней римской скульптуры является отлитый на рубеже IV и III веков и дошедший до нас бронзовый бюст, который условно считается портретом Луция Юния Брута, создателя Римской республики, жившего за два столетия до времени изготовления этой статуи. Это образ человека, наделенного исключительной силой воли, предельно целеустремленного и властного, своего рода квинтэссенция суровых добродетелей строителей Римской республики. Идущая от посмертных масок и, возможно, от этрусского влияния, резко индивидуализированная характерность соединяется в этом бюсте с восходящей к эллинистической пластике высокой мерой обобщенности и идеализации образа. Одной из знаменитых римских статуй II века является «Оратор в тоге» с поднятой в ораторском жесте рукой. Особую пластичность статуе придают тщательно отделанные складки тоги, типично римский характер сообщает ей важность и величавость фигуры, сдержанность мимики «оратора», который не столько стремится увлечь слушателей, зажечь их своим порывом, сколько воздействовать на их разум и волю, на их гражданскую совесть.

Прекрасные образцы римской скульптуры дошли до нас от эпохи конца республики, в особенности хороши мраморные бюсты выдающихся государственных деятелей Гнея Помпея, Цицерона, Цезаря – это выразительные скульптурные портреты, отличающиеся беспощадным реализмом, но без карикатурности, поражающие проникновением их создателей во внутренний мир портретируемых лиц, способностью убедительно воссоздать и их незаурядность, и их немощи и пороки: вульгарную и ленивую чувственность Помпея, самодовольно брюзгливую тяжеловесность Цицерона, холодную расчетливость и мизантропическое высокомерие Цезаря.

В первом столетии до Р. Х. Рим наводняют трофейные или купленные статуи из Эллады. Из завоеванных греческих городов в Рим неиссякаемым потоком везли награбленные сокровища и среди них статуи, которые ставились в храмах и термах, водружались на форуме и городских площадях, украшали загородные виллы и столичные дворцы нобилей, в особенности самих полководцев, покоривших Элладу. Дом Лукулла был украшен таким множеством награбленных статуй, что привлекал к себе ценителей эллинской пластики подобно современному музею.

Поскольку, однако, шедевров всегда не хватает, а среди римской знати этой эпохи было немало знатоков и разборчивых ценителей искусства, к тому же при недостатке собственного вкуса всегда можно было обратиться за консультацией к опытным квалифицированным экспертам-антикварам, в Риме возникает большой спрос на копии греческих скульптурных шедевров, и их научились изготавливать на высоком профессиональном уровне; чаще это был, конечно, ремесленный профессионализм, но создавались и такие копии, в которых замечательная верность воспроизведения подлинника соединялась с творческим вдохновением. Такое копирование лучших созданий эллинской пластики с особенной интенсивностью было продолжено в эпоху принципата, но началось оно еще до Августа, и если бы не эти копии, греческая скульптура была бы известна в Новое время, возможно, и более аутентично, но многократно более скудно – в самых богатых современных музейных собраниях пластика Эллады представлена главным образом в превосходных римских копиях.

Замечательных успехов римские скульпторы достигли в рельефных изображениях, в которых они обнаруживают скорее этрусский, чем греческий вкус к выразительным декоративным деталям. В малой пластике, в искусстве декоративного орнамента римляне не уступали своим учителям, будь то греки или этруски. Мелкая пластика Рима представлена мастерски выполненными камеями и инталиями с рельефными портретами знаменитых исторических деятелей. В I столетии до Р. Х. изображения великих полководцев, например Суллы, появляются и на римских монетах. Образцами для них обыкновенно служили посмертные маски.

Римская живопись ввиду своей физической хрупкости понесла несравненно большие потери в сражении со временем, чем скульптура, зато, правда, в исторической памяти лучше сохранились имена живописцев, чем ваятелей. Известно, что в 300 году до Р. Х. Фабий Пиктор расписал храм Безопасности. Через сто лет после него жил некий Пакувий – поэт и живописец. В I столетии портреты римлян писала гречанка из Кизика Лайа, но ни этих ее портретов, ни вообще каких бы то ни было станковых произведений республиканской эпохи до наших дней не дошло. Сохранились, однако, прекрасные образцы настенной декоративной живописи, в том числе и очень высокого художественного качества, причем в самом Риме открыто несравненно меньше фресок, чем в провинциальных Помпеях, вместе с Геркуланумом погребенных и законсервированных вулканической лавой Везувия.

Римская и италийская живопись, как и скульптура, прошла ученичество у Этрурии и Эллады; и влияние этих двух национальных школ оставило на ней свои черты, причем, ввиду массивного присутствия греческого элемента в населении городов, разрушенных извержением Везувия, нет бесспорных оснований относить помпеянскую живопись к наследию исключительно италийского искусства. Колонисты римляне и латинизированные потомки местных самнитов чаще, конечно, были заказчиками, чем художниками, которые, как правило, имели эллинское происхождение и были либо уроженцами Великой Греции, либо выходцами из самой Эллады, разными путями попадавшими в Италию, нередко в качестве пленников и рабов. Помпеи погибли 24 августа 79 года при императоре Тите, но значительная часть сохранившихся под вулканическим пеплом и раскопанных археологами городских строений была сооружена еще в республиканскую эпоху, стены некоторых из них сохранили фрески, относящиеся к этому периоду.

Искусствоведы разделяют помпеянскую живопись на четыре стиля, которые хронологически следуют один за другим. Первый из них относится к фрескам II века до Р. Х., второй – к последним десятилетиям Римской республики, третий – к «золотому веку» Августа, и наконец, четвертый – к правлению Клавдия и Нерона. Первый из них характеризуется как стиль «инкрустаций»: средствами фресковой живописи на стенах домов воспроизводились натуральные оттенки разноцветного мрамора – образцом для художников служила мраморная инкрустация или полихромный гипс, использовавшийся для декорирования внутренних стен зданий разного назначения, которые строились в Элладе в эпоху Архаики и Классики. Фрески представляли отдельные архитектурные детали, вроде карнизов, капителей или пилястров, иллюзорно усложнявших архитектурный облик интерьера, но это могли быть и беспредметные полихромные композиции с преобладанием теплых цветов, особенно часто ярко-алого, оранжевого, желтого. Характерный образец подобной живописи сохранился в здании, которое условно и ошибочно было названо «домом Саллюстия», имя которого начертано на его фасаде, в то время как действительным владельцем его был некий А. Коссус Либанус – это имя значится на найденной в доме печати.

Фрески второго помпеянского стиля, названного архитектурным, представляют сложные архитектурные композиции c элементами перспективы, иллюзорно преодолевающие границы в виде стен, с выходом в открытое пространство. Создавая такой «барочный» эффект, художники ориентировались на сценографию греко-римского театра. В I столетии до Р. Х. стены домов украшали включенными в нарисованные архитектурные рамки фресками с историческими и мифологическими сюжетами, иногда копирующими греческие станковые картины разных эпох. Шедевры помпеянской фресковой живописи сохранились в загородной вилле, названной археологами «Виллой мистерий», которая была построена в начале II века до Р. Х. и расписана примерно сто лет спустя. Спальня, примыкающая с северной стороны к атрию этой виллы, расписана перспективными архитектурными композициями, создающими иллюзию неограниченного пространства, устраняющего стены безоконного замкнутого помещения. Стены одного из залов виллы украшены циклом фресок, посвященных дионисиям. Они представляют играющего на лире Силена, юного сатира, нимфу, бичевание женщины, приводящее в ужас ее подругу; Диониса, сидящую на троне Ариадну, невесту в окружении купидонов, танцующую в экстазе менаду и другие фигуры, выполненные в человеческий рост. И сюжеты фресок, и выражения лиц, и позы изображенных персонажей насыщены экстатической страстью, впечатление которой усиливается насыщенно-алым фоном, а также подчеркнуто телесными оттенками оранжевого, интенсивно-желтого, ярко-коричневого цвета фигур. Если живописец, расписавший «Виллу мистерий», и был италиком из самих Помпей или из другого города Кампании, он не просто подражал эллинским художникам, но сумел аутентично воспроизвести в своих фресках и стиль, и пафос искусства Эллады, что особенно ценно, поскольку в самой Греции ее живопись не сохранилась в столь ярких своих проявлениях. Полы помпеянских городских домов и загородных вилл украшались декоративными мозаичными композициями, представлявшими диких зверей и птиц, сцены охоты; сюжеты некоторых напольных мозаик почерпнуты из мифологии или истории Греции, в особенности из подвигов Александра Македонского.

Прагматический склад римского характера благоприятствовал развитию архитектуры. В этом искусстве вклад Рима в мировое наследие особенно масштабен и вполне оригинален. Римская архитектура переняла греческие ордеры: дорический, ионический и коринфский, подвергнув их заметной трансформации и добавив к ним еще один – тосканский, который был заимствован из Этрурии (Тоскании) и представляет собой вариант дорического ордера, отличающийся от своего греческого образца отсутствием триглифного фриза и каннелюр на колоннах. Его характеризует также высокие база и капитель. Правда, сохранившиеся архитектурные памятники античного Рима, сожженного галлами в начале IV века до Р. Х. и отстроенного заново, затем пережившего грандиозное строительство в эпоху принципата, почти все принадлежат именно этой эпохе.

Ко временам поздней республики относятся, однако, два храма, расположенных на Бычьем рынке, на берегу Тибра, между Палатином и Капитолием. Один из них посвящен Весте – хранительнице домашнего очага. Его небольшие размеры соответствуют подчеркнуто домашнему и семейному характеру культа этой богини. В этом храме, круглом в плане, воспроизводящем формы древних италийских святилищ и восходящих к круглым или овальным хижинам виллановой культуры, в качестве строительного материала использован привозной паросский мрамор. Цела храма окружена стройными и изящными колоннами коринфского ордера. Такое же впечатление камерности и гармонии производит и стоящий рядом храм Фортуны Вирилис, построенный из местного туфа и травертина. Он состоит из разделенной на две части целы и портика с четырьмя ионическими колоннами. Фриз украшен гирляндами, чередующимися с человеческими фигурами и канделябрами.

На Ларго Арджентино, расположенном на древнем Марсовом поле, находятся руины четырех храмов неизвестного посвящения. Самый древний из них был воздвигнут в IV столетии до Р. Х. Высокими архитектурными качествами отличался построенный во II веке круглый периптер на подии. От храма сохранился полуразрушенный подий с лестницей у входа на него и остатки колонн без увенчивающих их капителей. Руины многих храмов сохранились на республиканском форуме.

Но самое интересное из дошедших до наших дней сооружений форума – это замкнувший его с северо-западной стороны Табуларий – государственный архив, воздвигнутый на отроге Капитолия в 78 году до Р. Х. Это двухэтажное сооружение, поставленное на субструкции пятнадцатиметровой высоты. В этом строении использована давно уже употреблявшаяся в римском строительстве конструкция, которая составила важнейший вклад Италии в мировую архитектурную технику, – арка, заимствованная у этрусков и усовершенствованная в Риме технически и композиционно. Открытая галерея первого этажа Табулария состоит из одиннадцати арок. Воспринимающие их распор столбы служили своего рода контрфорсами, с внешней стороны они укреплены полуколоннами дорического ордера. Их узкие каннелюры создают впечатление устойчивости и мощи. Основным материалом для этого сооружения послужил бетон, но наружные стены сложены из туфа и травертина. Табуларий несет на себе родовые черты римской архитектуры – монументальную мощь и строгую тектоническую логику, функциональность, уживающуюся с лаконичным декором.

Из инженерных сооружений республиканского Рима сохранилось несколько акведуков и мостов. Древнейший из акведуков – Аква Аппия – был воздвигнут в 312 году, в республиканскую эпоху было построено еще три римских акведука – Анио Ветус, Аква Теплуа и Аква Марциа. Сооружение Аквы Марциа завершилось в 144 году. Акведук строили государственные рабы, захваченные в двух незадолго до этого разрушенных городах – Карфагене и Коринфе. Возможно, что в его проектировании участвовали архитекторы и инженеры из Эллады. Отдельные элементы сооружения, берущего начало у источника в десяти километрах от Рима, отличаются высокими архитектурными достоинствами. По трассе этого акведука строились подземные каналы, туннели, субструкции, многокилометровые аркады, мосты. В их архитектонике присутствует золотое сечение. Длина дошедшего до наших дней моста Сан-Пьетро, включенного в этот акведук, – девяносто, высота – восемнадцать с половиной метров. В своем первоначальном виде он имел пять арок. В значительно перестроенном виде сохранился еще один мост по трассе этого акведука – Понте Лупо, который возвышается на тридцать метров над ручьем, который он перекрывает.

В самом Риме сохранилось три моста, сооруженных в период республики: Мульвийский, возведенный в 109 году, и составляющие единую композицию мосты Цестия и Фабриция, соединяющие расположенный посреди Тибра остров Эскулапа с правым и левым берегом разделенной на два протока реки. Мост Мульвия покоится на арочной конструкции, включающей четыре большие арки с пролетами около восемнадцати метров длиной и из двух меньших арок у берегов. Межарочные устои моста защищены ступенчатыми волнорезами, их конструкции облегчены малыми арочными проемами.

Одним из самых грандиозных сооружений поздней Римской республики стал амфитеатр Помпея, воздвигнутый на Марсовом поле в 53 году. Амфитеатр явился одной из гениальных архитектурных находок Рима: он представляет собой своего рода соединение двух театров в единое целое. В центре такого сооружения располагается круглая арена – это название идет от песка, которым ее посыпали, чтобы он впитывал кровь: в амфитеатры зрители приходили, чтобы посмотреть на гладиаторские поединки и избиения зверей, при этом публика размещалась вокруг арены. Амфитеатр Помпея не сохранился, но составить представление о нем можно по позднее построенному и несравненно более грандиозному Колизею, а также по амфитеатрам, построенным в других городах Италии: в Вероне, Помпеях.

Зрелищными сооружениями являлись также театры и цирки, предназначавшиеся для состязаний в конском беге. Большой римский цирк, протянувшийся между Палатином и Авентином в длину почти на полкилометра, восходит к эпохе древних царей; но затем он совершенствовался и перестраивался: в 329 году с одной его стороны были устроены загоны для коней, на другой, закругленной, стороне в 196 году были воздвигнуты триумфальные ворота, в конце республиканского периода все его деревянные конструкции заменили каменными. В раннее Средневековье цирк был разрушен, но искусственно оформленный рельеф места, где он располагался в древности, позволяет и в наше время при мобилизации воображения, составить представление и об этом сооружении, и об азартных скачках, за которыми наблюдали десятки тысяч перевозбужденных зрителей.

Большую часть римских зданий составляли, естественно, жилые дома. Среди них можно выделить три типа жилищ: городской дом (domus), загородная или сельская вилла и, наконец, многоквартирный доходный дом – инсула (от слова «остров»); строились также, но в эпоху поздней республики уже главным образом в сельской местности, и хижины, в которых ютились семьи крестьян и городских бедняков, не располагавших средствами даже для съема самой тесной квартиры в доходном доме, либо предпочитавших аренде убогого угла в перенаселенной и шумной дешевой инсуле бедное, но свое собственное жилище, в котором можно было уединиться или оставаться в кругу семьи. Дома торговцев и ремесленников среднего класса обыкновенно включали в себя обращенные на улицы таберны, в которых располагались собственно таверны, или харчевни, лавки и мастерские, часто жилое помещение семьи малоимущего ремесленника или лавочника составляла одна комната, пристроенная к таберне. Строились также специальные сооружения, предназначавшиеся для торговли – рынки, общественные бани – термы, лупанарии – от lupa (волчица и продажная женщина), на форумах воздвигались базилики, в которых вершился суд, оглашались распоряжения властей, где встречались деловые люди для заключения сделок либо приятели для дружеской беседы. Ни одно из подобных строений республиканской эпохи, воздвигнутых в самой столице, до нас не дошло.

Но некоторые из таких зданий сохранились в других городах Италии, там, где в позднейший период не велось столь грандиозного строительства, как в Риме, – уцелели рынки в Тибуре, Остии, Ферентине. Засыпанные пеплом Везувия Помпеи и Геркуланум сохранили стены, полы, а иногда даже потолки едва ли не большинства своих строений, и среди них также тех, что восходят к республиканскому периоду.

Помпеи представляли собой город размером около одного квадратного километра, окруженный каменной стеной с семью воротами. Улицы были замощены крупными камнями из вулканической лавы, с тротуарами по обеим сторонам. В примыкающей к форуму юго-западной части города, сложившейся в период, когда у города было греческое лицо, – улицы узкие и кривые, в других частях город имеет более регулярный план, в особенности у Везувианских ворот, где кварталы представляют собой правильные прямоугольники. Стержнями городской структуры в Помпеях являются два декумануса, ориентированных на возвышающуюся над городом вершину Везувия, и два пересекающих их кардо. Форум Помпей, сложившийся в III веке до Р. Х., расположен в юго-западном секторе города. Вытянутый по своим очертаниям, он был столетие спустя окружен с трех сторон фрагментарно сохранившимися портиками, которые придали ему очертания прямоугольника. Форум использовался как арена для гладиаторских игр, а крытые портики составили галереи зрителей.

Одно из важнейших сооружений Помпей – это амфитеатр, который был построен сразу после того, как в Помпеях была устроена Суллой в 80 году до Р. Х. военная колония. Это самый древний из известных каменных амфитеатров. Его арена углублена на шесть метров ниже уровня поверхности земли. У арены эллипсоидная конфигурация, она окружена парапетом высотой в два метра, который первоначально был расписан сценами охоты и состязаний. Сидения зрителей, окружающие арену со всех сторон, разделены по секциям. По сторонам одного из двух коридоров, проложенных под сидениями, через которые выходили на арену гладиаторы, расположены два помещения: в одном из них ухаживали за ранеными гладиаторами, а в другом – клали тела убитых. Около амфитеатра находится палестра, строительство которой, правда, относится уже к эпохе Августа. В городе было два театра: Большой, сохранившийся настолько хорошо, что он и ныне используется как сценическая площадка, и Малый – Одеон.

Одно из самых интересных зданий Помпей – Стабианские термы, названные так по улице, на которой они располагаются. Их древнейшая часть восходит к IV веку до Р. Х., но в основном они были построены во II столетии. Термы состоят из таких помещений, как окруженный колоннадой портиков внутренний двор, аподитерии (раздевалки), фригидарии, тепидарии и калидарии – холодная, теплая и горячая бани – на мужской и женской стороне, бассейн, аппаратная с гидравлическим колесом, приводящим воду в движение для подачи ее в бани. В Помпеях раскопаны многочисленные лавки – таберны, и что выразительно характеризует нравы горожан, погребенных вулканической лавой, – 25 лупанариев, на стенах некоторых из них сохранились фрески с эротическими сценами.

Помпеи – настоящий заповедник жилой архитектуры Античной эпохи. Особенно полно представлен в нем такой тип строений, как домус. В археологии эти домусы получили условные названия, которые лишь в немногих случаях связаны с именами домовладельцев. Сохранилось немало домусов, выстроенных в республиканский период, среди них – домусы Веттиев, Менандра, Хирурга, Саллюстия, Моралиста, Фавна, Пансы, Серебряной свадьбы. Все они имеют общие черты в планировке, в составе и расположении отдельных помещений. Домус «представлял собой замкнутое прямоугольное здание, глухие стены которого прорезались кое-где щелевидными отверстиями, служившими для вентиляции. Главным фасадом была одна из торцовых стен, в середине которой находился входной портал. Его фланкировали двери таберн... Вестибюль приводил в атрий – обширный двор в центре здания, вокруг которого группировались жилые и хозяйственные помещения. Атрий имел перекрытие с квадратным отверстием в центре – комплювием, через которое проникал свет и попадала дождевая вода, стекавшая в бассейн – имплювий. К атрию справа и слева примыкали полутемные спальни – кубикулы... и кладовые. Далее, симметрично оси атрия, располагались два одинаковых, открытых в него помещения, называемых крыльями. На противоположной входу стороне дома по его оси находился приподнятый на одну-две ступени зал-таблинум. В древности таблинум был главным помещением дома: там стояло супружеское ложе и совершались трапезы, поэтому он почитался как священное место семейного единения. Позже таблинум стал служить для деловых занятий главы семьи, приема им клиентов»⁵⁵⁸. Приблизительно таков план ранних помпеянских домусов Хирурга и Саллюстия.

В середине II века до Р. Х. конструкция домуса усложняется. К нему пристраивается перистиль, который стал его главной частью. В отличие от греческого перистиля, представлявшего собой своего рода световой колодец, италийский приобрел обширные размеры. В его центре разбивался сад с бассейном или фонтаном. К нему пристраивались баня и хозяйственные помещения. В домах богатых патрициев женские комнаты составляли отдельный комплекс – гинекей. Устраивались также особые комнаты для гостей – оспициумы, и по нескольку столовых – триклиниумов, иногда до четырех, по временам года, так что весенний и летний триклиниумы выходили на северную сторону перистиля – для прохлады, а осенний и зимний – на южную, ради солнечного тепла. В домусах стали также устраиваться парадные залы – экусы, в связи с этим атрий приобрел в них характер делового приемного помещения. Стены домусов украшали фрески, а полы – мозаика. Таковы дома Фавна, Пансы, Лабиринта.

В конце II века в Помпеях появился новый тип домуса – террасный дом. Подобные здания строились на склонах холма. В них перистиль располагался ниже атрия, а между ними находились террасы, укрепленные сводчатыми субструкциями, в которых размещались хозяйственные службы. Террасный дом лишался замкнутости атриумно-перистильного домуса. Из его разноуровневых атрия и перистиля открывались далекие виды на окрестный ландшафт. В Помпеях характерный пример такого строения представляет дом Мозаики с голубями.

В окрестностях Помпей раскопаны обширные виллы – Азеллия и Фанния Синистора в Боскореале, а также Диомеда и Мистерий, знаменитая своими превосходными фресками. Около Геркуланума открыта вилла Папирусов. Виллы были просторнее городских домов. В загородных виллах устраивались термы, плавательный бассейн, солярий, иногда гимнасий, а также крытые аллеи для прогулок по саду. В саду строились нимфеи, фонтаны, бельведеры, бассейны для разведения рыб. Подобные домусы и виллы строились в позднюю республиканскую эпоху, естественно, не только в Помпеях, но и в других городах Италии, в том числе и в Риме, а также в его окрестностях, но там они не сохранились, тем более не сохранились многоквартирные и многоэтажные инсулы, но в них, уже на закате республиканской эпохи, проживало, вероятно, большинство горожан.

Число обывателей Рима за без малого пять столетий существования республики выросло колоссально, хотя этот рост не представлял собой непрерывной прогрессии. Так, Вторая Пуническая война повлекла за собой потерю одной трети римских жителей. Косвенным образом о сокращении населения города можно судить, сравнивая результаты цензов взрослых граждан Рима (мужчин старше семнадцати лет) за 250 и 200 годы до Р. Х.: первый ценз выявил около трехсот, а второй уже только около двухсот тысяч граждан. Но в последовавшие затем два или три десятилетия довоенное число граждан было восстановлено. К середине II века число военнообязанных римских граждан далеко перевалило за триста тысяч. Приблизительно численность населения Рима в середине II столетия можно оценить в один миллион человек – Европа никогда ранее и в течение многих столетий позже, вплоть до XIX века, не знала столь грандиозных мегаполисов, как Рим времен поздней республики. Рост численности населения Рима продолжался до политического кризиса, вылившегося в череду гражданских войн, заодно с Союзнической войной, повлекших за собой для Рима и всей Италии потери, соизмеримые с ростом населения во второй половине II века. К тому же результатом расширения имперских границ явился отток населения из имперской столицы и из Италии, так что численность населения Италии в ее старых границах, без Цизальпинской Галлии, со времени гибели Цезаря, вероятно, уступала величине, достигнутой за сто лет до этого и едва ли превышала семь миллионов человек. Численность всего населения империи в середине I столетия до Р. Х. составляла уже более пятидесяти миллионов человек, причем его европейский компонент, очевидно, несколько превосходил азиатский и африканский вместе взятые. Среди них было более одного миллиона годных к воинской службе римских граждан, так что их семьи вместе со стариками, детьми и женщинами насчитывали до пяти миллионов; значительное большинство римских граждан обитало в Италии, но, видимо, не менее одного миллиона граждан вместе с членами их семей находилось в провинциях – это были колонисты, в особенности из ветеранов, чиновники провинциальной администрации, легионеры из размещенных в провинциях гарнизонов, наделенные правами римского гражданина, а также туземцы, удостоенные римского гражданства за особые услуги, оказанные Римской республике.

Латинский язык был родным для населения Италии, для римских и италийских колонистов, разбросанных по всей империи, а также для романизованного населения Испании, Нарбонской провинции и Африки. Главными рассадниками латинского языка в провинциях были военные лагеря – кастры и канобы, выраставшие вблизи них поселения, наполненные ремесленниками, маркитантами и всякого рода сбродом, паразитировавшим на армии, включая дам, оказывавших платные услуги бессемейным легионерам. В таких канобах разноязыкий люд вынужден был пользоваться армейским упрощенным языком – пиджином, то есть вульгарной латынью. По-гречески говорили в Элладе и в Малой Азии, в эллинистических городах Сирии, знание греческого языка в виде койне было всеобщим и для тех горожан Востока, кто имел иные родные языки; но в империи звучала разноязыкая речь на кельтских, германских, иберийских, иллирийских и фракийских диалектах, на арамейском, финикийском и армянском языках, по окраинам империи говорили по-арабски, по-грузински, а также на иранских наречиях.

Разноязычие империи отражалось и в этнической пестроте столицы. Исконные римляне, предки которых жили в ней в эпоху царей и ранней республики, в конце I столетия до Р. Х. составляли незначительную часть ее населения. Даже потомки италиков стали в Риме уже меньшинством. Рабы, вольноотпущенники и потомки вольноотпущенников, нередко принадлежавшие к высшим сословиям – сенаторскому и всадническому, наводнили столицу империи; исторической родиной большинства из них была не Италия, но Галлия, Испания, Африка, Эллада и Азия. Заметную часть римского населения составляли потомки греков, сирийцев, иудеев, пунийцев. Почти все они умели свободно говорить по-латыни, но сами переселенцы, их дети и внуки владели еще родной речью предков, звучание которой на форуме нередко раздражало как природных римлян, так и до конца натурализовавшихся потомков рабов и перегринов, осознававших себя частью единого римского народа. При этом всё новые и новые волны переселенцев вливались в человеческое море Вечного города.

Жилье в Риме поэтому стоило дорого, за него приходилось платить в несколько раз больше, чем за аналогичные квартиры или комнаты в других городах Италии или в провинции. Аренда просторной многокомнатной квартиры в Риме стоила тридцать тысяч сестерциев в год, дешевое жилье в столице снимали за двенадцать тысяч; на эти деньги можно было купить домус в одном из италийских городов, а аренда комнаты в италийском или провинциальном городе могла обойтись в пятьсот сестерциев за год. Римский сестерций можно приблизительно сопоставить по покупательной способности с двумя современными евро.

Большая часть жилых помещений в Риме и Италии не отапливалась. В зимнее время люди грелись возле угольных жаровен, но в роскошных домусах и виллах в конце республиканской эпохи устраивались гипокаусты – центральное отопление с печью в подвальном помещении или на нижнем этаже, теплый дым от которой распространялся по дому по трубам, проложенным под полом или внутри стен. При отсутствии подпольного обогрева даже в богатых домах, отделанных мрамором и с мраморными полами, ногам, обутым в сандалии, было порой нестерпимо холодно. Окна в домах состоятельных людей изготавливались из полупрозрачных алебастровых пластин; использовались также деревянные ставни, так что в жилищах не хватало света, а удовлетворительное освещение восковыми свечами обходилось чрезвычайно дорого и было не по карману не только бедняку, но и человеку со средним достатком, так что люди предпочитали отходить ко сну с заходом солнца.

Водопроводы и канализация устраивались лишь в домах состоятельных собственников и в инсулах с дорогими квартирами. Обитателям дешевого жилья «приходилось носить воду из фонтана и пользоваться общим туалетом на нижнем этаже или публичными отхожими местами на улицах, а также публичными банями (местом, где можно было согреться зимой). Помои и нечистоты, выплескиваемые из окон верхних этажей вниз на улицу, были неприглядной стороной повседневной жизни в Древнем Риме... Боязнь обрушения зданий зачастую превращалась в навязчивую идею. Не меньше был и риск пожара»⁵⁵⁹. Правда, римляне были избавлены от страха быть раздавленными колесами гужевых повозок, а также копытами лошадей. Лишь в ночное время в Риме дозволялось пользоваться колесным транспортом для перевозок, а кавалерия, как и все вообще вооруженные части, квартировала вне Рима; и никому не было позволено гарцевать по его улицам или площадям, так что если некоторые из нобилей не хотели быть, подобно простым смертным, пешеходами, они могли передвигаться только в паланкинах, носимых рабами.

Характерной чертой древнеиталийского жилья была скудость меблировки. Римляне и италики высоко ценили простор и не загромождали свои комнаты обстановкой, она состояла у них обыкновенно из столов, табуретов, ложа, которым пользовались не только для сна, но и во время застолья – на ложе возлежали при чтении книг или деловых бумаг, а также за дружеской беседой. Шкафы или сундуки ставились в кладовых и чуланах. Широко употреблялись складные стулья. Сидеть на стуле с подлокотниками и спинками позволяли себе только женщины, старики и высокопоставленные магистраты. Меблировка домусов или дорогих квартир отличалась не столько количеством вещей, сколько их дороговизной: за большие деньги приобретались столы или столики из черного дерева, кипариса, слоновой кости, с инкрустациями из мрамора или полудрагоценных камней. Непременной принадлежностью римского дома или квартиры был алтарь с домашними пенатами. Образованные римляне собирали библиотеки с латинскими и греческими книгами, обыкновенно в виде свитков.

Обитавшая в просторном домусе или в лачуге, в дорогой арендуемой квартире или комнате дешевой инсулы семья в эпоху республики, как и в царский период, оставалась непременно моногамной, но строгость семейных нравов времен древних царей или ранней республики основательно порасшаталась уже в III и II столетиях до Р. Х. Ревнители строгих отечественных нравов, вроде Катона Старшего, главной причиной их порчи считали увлечение римлян чужой эллинской культурой. Заключение брака через confarreatio, то есть религиозное освящение брака, составлявшее в древности отличительную черту патрицианской семьи, стало редкостью. К нему прибегали лишь в тех случаях, когда вступавшие в него имели перспективу посвящения на высшие жреческие степени. Более того, даже плебейский брак через coemptio – покупку невесты у ее отца, деда или старшего брата, предоставлявший мужу право собственности над женой, – был вытеснен так называемым браком по согласию – matrimonium consensu, когда жена переходила из дома отца в дом мужа по соглашению с ее отцом. При такой форме брака в течение первого года семейной жизни сожительница не считалась женой в собственном смысле слова, а была «за жену», pro uxore, но по истечении года супружеского общения муж приобретал право собственности на жену на основании общей юридической нормы относительно давности владения, и только тогда его сожительница становилась законной женой. Лица, вступившие в брак coemptio или per consensum могли быть разведены без особого затруднения, в ранние времена, однако, лишь по инициативе мужа. При этом он в присутствии свидетеля обращался к жене со словами по установленной формуле: tuas res habito (возьми свои вещи) и брал на себя обязательство возместить материальные издержки родителям своей бывшей жены. В то время как в раннем Риме разводы были исключительно редки, они стали повседневной чертой семейной жизни в эпоху поздней республики. Власть мужа над женой в позднереспубликанскую эпоху основательно пошатнулась. Этому немало способствовало приобретение женами права на развод по собственной инициативе.

* * *

В республиканский период в состоятельных семьях пищу вкушали в особых помещениях – триклиниумах – от tres clines (три ложа), куда также приглашались гости. Зимний триклиниум устраивался обыкновенно на нижнем этаже; летний – на верхнем, летом часто вкушали пищу в беседке, под навесом из виноградных лоз, которая устраивалась во дворе или в саду. В присутствии гостей в триклиниуме в более раннее время находились только мужчины, позже туда стали допускать также жену отца семейства, его взрослых дочерей, а потом и детей, что считалось крайне непристойным в Элладе, но не в Этрурии.

Обычно за столом возлежало девять лиц на трех ложах, расположенных с трех сторон большого четырехугольного стола, четвертая сторона стола оставалась открытой, чтобы прислуга удобно могла подавать кушанья. На ложах расстилались матрасы и одеяла, и каждое из них имело по три места, отделенных одно от другого подушками. Участники трапезы ложились на свое место наискось, опираясь левым локтем на изголовье и протягивая ноги в правую сторону. В продолжение длительной трапезы ее участники не раз вставали с ложа и вновь ложились на него. Самым почетным было среднее ложе (medius), за ним следовало левое (summus) и потом уже правое (imus). Medius и summus предназначались для хозяина и гостей, а imus – для членов семьи. При большом стечении гостей в одном помещении могло устраиваться несколько триклиниумов, каждый из которых при этом составлялся из трех лож. В конце республиканской эпохи в употребление стали входить круглые или овальные столы и ложа в виде полукруга, которые назывались греческой буквой sigma. За трапезой употреблялись полотенца, особенно необходимые потому, что, как и греки, римляне ели руками, позже также салфетки, которыми закрывали грудь, лишь в императорскую эпоху столы стали покрывать скатертями. Ножом и вилкой пользовались на кухне для разрезания мяса, подававшегося к столу уже разрезанным, жидкие кушанья, естественно, ели ложками. Перед пиршеством и затем, в промежутках между отдельными блюдами, слуги приносили воду для омовения рук. В позднем Риме на столе перед хозяином дома, пригласившего гостей, клали меню, и он любезно рассказывал возлежавшим о качествах каждого из подаваемых блюд, о его составе, о способе его приготовления, о его пользе для здоровья. Перед трапезой гости переодевались – снимали тоги и башмаки и надевали на себя легкое платье и сандалии.

В ранний период своей истории римляне принимали пищу трижды в день, позже стали есть два завтрака: первый – вскоре после пробуждения, и второй (prandium) – около шестого или седьмого часа (между одиннадцатью и полуднем), в связи с чем обед был перемещен на более позднее время – между двумя и тремя часами пополудни. Первый завтрак в состоятельной семье состоял из хлеба, обмоченного в вине, маслин и сыра. На второй завтрак подавались горячие и холодные блюда: свинина, свежие или сухие овощи, рыба, яйца, грибы и фрукты, в небогатых семьях доедали остатки вчерашней трапезы; пищу запивали вином, иногда смешанным с медом. Если в раннем Риме обед даже в состоятельных семьях состоял из двух блюд, то позже нормальное число перемен дошло до трех; а в поздней республике и в период принципата богатые обжоры вкушали до семи перемен, каждая из которых включала по нескольку блюд. Скромный обед мог состоять из солонины с вареными яйцами, лука, овощей с виноградом или яблоками на десерт.

Меню званого обеда поздней республики, который давал богатый нобиль, могло включать морских ежей, устриц, морскую, реже речную рыбу, которая считалась слишком пресной, мясо дроздов, фазанов, страусов, журавлей, павлинов, кур, откормленных молочных поросят, молодого барашка, козлятину, кабанину, оленину, зайчатину, филе косули, мясо грызунов, которое называли сонью, и паштеты из гусиной печени. Для возбуждения аппетита перед обедом подавали вино и закуски (gustatio) или promulsis, своего рода «аперитив» – яйца, салат, капусту, артишоки, спаржу, тыкву, дыни с приправой из перца или уксуса, огурцы, консервы из репы и брюквы, оливок, трюфелей, соленой или маринованной рыбы, устриц и других моллюсков. Чтобы съесть столько, многие из участников пиршества принимали рвотное, следуя рекомендациям врачей. Во время принятия пищи пили мало вина, чтобы вполне оценить вкус подаваемых блюд, питью предавались уже за десертом, в который входили фрукты и подслащенная медом выпечка, и после него, когда пиршество могло превращаться в попойку, а по мере падения нравов в позднем Риме – и в оргию. Бедняки же довольствовались за своими трапезами лепешкой хлеба, пшеничной или овсяной кашей, луком, дешевыми маслинами и вином из виноградных отжимок.

Одежда римского гражданина мало изменилась в республиканскую эпоху. Но если в ранний период тога плотно облегала тело, то со временем ее стали носить свободнее. Мужчины со времени совершеннолетия и приобретения гражданских прав надевали белую тогу, а дети, высшие магистраты и жрецы – белую тогу, окаймленную спереди пурпурной полосой – toga praetexta (от praetexere – приткать, окаймлять). В темную тогу облачались по случаю траура. Ношение тоги было строго обязательным в сенате, в суде, а также в театре и цирке. В позднюю республиканскую эпоху, чтобы укрываться от холода и дождя, помимо традиционного плаща – пенулы, стали носить также похожую на греческую хламиду лацерну, открытую спереди и прикреплявшуюся к плечу застежкой. И к лацерне, и к пенуле в дождь, снег или при сильном ветре прикреплялся капюшон. Воинский плащ назывался trabea, позже – paludamentum и sagum; он ничем не отличался от греческой хламиды. Во времена республики paludamentum красного цвета надевал на себя главнокомандующий, причем при въезде в черту города Рима он был обязан снимать его. Верхнюю женскую одежду ricimum заменили более длинной паллой. Одежду в Риме по-прежнему в основном изготавливали из шерсти или льняного холста, но в позднюю эпоху стали также носить платье из тонкой шелковой ткани, которую привозили из Китая и которая поэтому была доступна лишь состоятельным людям. Если в древности и мужская, и женская одежда окрашивалась в белый цвет или реже в коричневый или черный, то в поздней республике стала модной одежда самых разных цветов и оттенков.

В республиканский период высота башмаков calceus зависела от общественного статуса человека. У сенатора они доходили до середины икры и завязывались четырьмя ремешками. Люди более низкого статуса носили соответственно более короткие башмаки. Их изготавливали из черной мягкой кожи. Высшие сановники носили calceus красного цвета с полумесяцем из слоновой кости на подъеме, который служил для завязывания ремешков. В красные башмаки, по преданию, первоначально обувались лишь цари, в республиканскую эпоху – высшие магистраты, а также триумфаторы.

В эпоху поздней республики состоятельные матроны носили роскошные украшения: золотые браслеты и кольца, усыпанные драгоценными камнями, на щиколотках, ожерелья, ободки для волос, серьги. Не только женщины, но и мужчины пользовались духами и благовонными эссенциями, в чем, конечно, обнаруживалось влияние эллинистического мира и Востока.

И семья, и Римское государство придавали важное значение образованию и воспитанию детей. В детях римляне видели наследников статуса и профессии своих родителей, так что девочек матери скромного достатка и положения учили поддерживать огонь в домашнем очаге, готовить пищу, прясть и ткать, а мальчиков уже в детстве обучали пахоте, уходу за скотом, отцовскому ремеслу и военному делу. Сыновья высокопоставленных отцов присутствовали на приемах и деловых встречах, которые те устраивали у себя дома, и так знакомились с порядком исполнения государственных обязанностей. Подросших сыновей отцы брали с собой на форум, и там они могли наблюдать ход комиций, усваивать первоначальные навыки политической агитации.

Большинство детей римских граждан, в том числе и девочек, обучалось грамоте, а многим из них давали основательное образование, что, конечно, зависело уже от средств, которыми располагала семья. Домашнее обучение лишь в редких случаях осуществляли родители, чаще этим занимались нанятые учителя, либо грамотные рабы, начиная с III века до Р. Х. обыкновенно греки, иногда обладавшие весьма солидными знаниями. И все же в Риме и Италии поздней республики домашнее обучение занимало скромное место в сравнении со школьным. Школьное дело не было организовано в стройную систему, подобную той, что была выработана в эллинистическом мире, представляя собой пеструю картину, отличаясь большим разнообразием; в обучении детей и подростков многое зависело от пожеланий отца, от индивидуального подхода и дидактического метода учителя, от разных случайных обстоятельств. Обучение велось частными учителями в частных школах; государственные училища стали появляться позже, уже в эпоху принципата.

В школу платному учителю римляне отдавали своих детей в семь лет, некоторые из них к тому времени уже знали грамоту, если же у отца был ученый раб из греков, то ребенок к семи годам мог владеть греческим языком, иногда свободно, подобно тому как в семьях российской аристократии маленькие дети иногда одинаково хорошо знали родной и французский языки. В начальной школе мальчики и девочки, дети нобилей, простолюдинов и вольноотпущенников, чаще всего обучались вместе. В такой школе детей продолжали обучать грамоте: чтению и письму на латинском и греческом языке; при этом пользовались навощенными табличками, на которых писали заостренной палочкой – стилем; писали также на папирусе, исписанные школьниками листы продавали затем лавочникам, которые использовали их для обертки.

Детей обучали счету, для чего употребляли счетные доски с костяшками – абаку. Их учили считать деньги, что представляло известные затруднения ввиду сложности римской монетной системы, умению ориентироваться в календаре. Школьники изучали также римскую систему мер и весов, они усваивали, что фунт, или либра, весивший в древности 273 грамма, а позже – 327 граммов, состоял из 12 унций, что пасс (passus – двойной шаг, около полутора метров в метрической системе) состоял из пяти пассов (футов) и что тысяча пассов называлась милей, он узнавал величину югера – участка земли, которую пара волов могла вспахать за один день и который в пересчете на метрические единицы составляет одну четверть гектара, что сыпучие и жидкие продукты надо измерять в модиях, каждый из которых составлял 16 секстариев, соответствующих 547 миллилитрам, и что половина секстария называется геминой. В начальной школе усваивали римские и греческие мифы, исторические предания Рима; школьники должны были заучивать сентенции, в которых содержалась квинтэссенция государственной и житейской мудрости и общественной морали.

Уроки в школе начинались ранним утром и продолжались целый день. Учителя обыкновенно держали школу у себя дома – это были тесные помещения, потому что чаще всего учителя располагали мизерными средствами. Учитель начальной школы зарабатывал от 150 до 200 динариев в год, в то время как Юлий Цезарь выдавал солдатам по 225 динариев, и это при бесплатном питании, одежде и крове над головой. Воспитывая своих подопечных, учителя не жалели розог. За мелкие провинности школьников били палкой по рукам. В случае более серьезных выходок пороли кожаным кнутом. И столь суровые педагогические методы соответствовали взглядам самых просвещенных современников. «Учение есть труд, а не наслаждение», – изрек Цицерон в оправдание строгих способов школьного воспитания. Излюбленной педагогической сентенцией, часто цитируемой в Риме, была фраза из комедии Менандра: «Человека, которого не секли, нельзя назвать образованным».

Сохранилось одно из школьных упражнений, в котором описан весь день ученика: «Я просыпаюсь еще до того, как рассветет, и, сидя на краю постели, обуваю башмаки и опорки, потому что холодно. Затем я беру чистое полотенце. Раб приносит кувшин с водой, которую я лью себе на руки и умываю лицо и беру в рот воды. Почистив зубы и десны, я выплевываю воду и хорошенько вытираюсь. Сняв ночную сорочку, я надеваю тунику и ремень, я смазываю маслом волосы, причесываюсь, повязываю шарф... и надеваю белый плащ. Отправляюсь в школу в сопровождении моего раба. Я иду в класс и говорю учителю: “Доброе утро, учитель”. Он целует меня и отвечает на мое приветствие... Раб отдает мне мои вощеные таблички, принадлежности для письма и линейку. Затем я усаживаюсь и приступаю к работе. Когда заканчиваю учить урок, я спрашиваю у учителя позволения пойти домой на обед... Придя домой, я переодеваюсь, съедаю немного белого хлеба, оливок, сыру, сушеного инжира и орехов и запиваю все холодной водой. После обеда возвращаюсь в школу, где учитель начинает читать. После полудня я отправляюсь в сопровождении раба с полотенцами в термы, и мы все желаем друг другу хорошо помыться и хорошего ужина»⁵⁶⁰.

Обучение в начальной школе продолжалось пять лет, обыкновенно до двенадцатилетнего возраста. Для большинства детей из малоимущих семей оно заканчивалось на этом этапе, среди римских граждан поздней республики встречались неграмотные и малограмотные люди, они, однако, составляли исключения. Подростки, на обучение которых родители готовы были тратить более солидные средства, завершив начальное образование, переходили в грамматическую школу, обучение в которой продолжалось четыре года, до шестнадцати лет. Учителями в них чаще всего были вольноотпущенники из числа образованных греков. В грамматической школе читали греческих и римских писателей, основательно изучали грамматику обоих языков, там также преподавались естественные науки.

Высшее образование давали риторические, а также философские школы, которые до начала I века содержались исключительно учеными греками, имевшими широкую известность и взимавшими высокую плату за свой педагогический труд. Для абитуриентов риторической школы непременным условием было свободное владение греческим языком. В конце республиканской эпохи оно стало одним из непременных признаков принадлежности к культурному классу. Не знавшие греческого языка сенаторы в это время представляли собой уже исключение в своем сословии. Но в I столетии до Р. Х. природный язык римских граждан, латинский, подвергся тщательной филологической шлифовке, были выработаны его литературные нормы; в этот период стали открываться школы латинских риторов, обучение в которых стоило дешевле и где уже в основном занимались не греческой, а латинской словесностью. Некоторые из юных римских нобилей и всадников завершали образование в греческих школах Эллады или даже за пределами империи – в Александрии.

Прагматической целью риторических школ было обучение ораторскому искусству для занятия частной адвокатурой или публичной политикой. В том и другом случае важное значение имело не только владение приемами красноречия, но и знание самой юриспруденции, так что изучение римского права занимало важное место в учебном плане риторической школы. Основы римского права были заложены в составленных на заре республики, в середине V столетия, «Законах XII таблиц». Их оригинал погиб в пожаре, устроенном захватившими Рим галлами в 387 году – нам он известен по цитатам его комментаторов разных эпох: Цицерона и классических юристов, в том числе Ульпиана, Гая, Павла, Помпония. Последовательность отдельных законов в составе «XII таблиц» лишена систематизации, хаотична и ассоциативна; тем не менее этот «уникальный памятник сравнительно развитого права, сформулированного сжато и так искусно, что еще много столетий спустя юристы писали к нему комментарии... стал отправным пунктом всего дальнейшего развития римского права и формально сохранил силу до юстиниановских времен»⁵⁶¹.

«XII таблиц» на протяжении веков признавались в Риме источником всякого публичного и частного права (fons omnis publici privatique juris), при этом «отличительной чертой римского права вообще, особенно в ранний период, было отсутствие вполне ясного разграничения между правом частным и правом публичным, т.е. между гражданским правом, с одной стороны, и государственным и уголовным – с другой»⁵⁶². В «Таблицах» с особой полнотой отразились нормы частного права, гораздо меньше затронут в них конституционный строй; и все же при отсутствии в «Законах XII таблиц» явно выраженных конституционных норм, они в действительности проливают свет на основы государственного строя Римской республики. Так, «Таблицы» санкционируют и ранее действовавшее jus provocationis – право осужденного на смерть апеллировать к народу, чем существенно ограничивается судебная власть и вообще империй магистратов. Но это право апеллировать к народному собранию, существовало только для лиц, облаченных в тогу – inter togatos; римские граждане, призванные в легионы, перегрины и все вообще лица, находившиеся вне померия, такого права лишались и находились в неограниченной власти магистратов – консулов и преторов. «Законы XII таблиц» в изобилии содержат предписания и запреты полицейского характера, например относительно ширины дорог, в них запрещаются захоронения в черте города, предусматривается наказание лиц, виновных в погребении вместе с покойниками изделий из золота.

С особой детализацией в «Таблицах» регламентируется частный судебный процесс. «Законы XII таблиц» начинаются с предписания: «Si in jus vоcat, ito» («Если вызывают на суд, иди»). Но гражданский долг ответчика перед судом не гарантируется применением полицейского принуждения; обеспечение принудительной явки на суд лежит на истце или обвинителе или на их патронах. Сопротивляющегося вызову в суд ответчика позволялось задержать в любое время, но не путем вторжения в его собственный дом. Суд представлял собой состязательный процесс, в котором должны были участвовать сами стороны, а не нанятые ими адвокаты. Процессуальные нормы «Таблиц» отличаются подчеркнутым формализмом. В ходе судебного производства применялись строго определенные формулы, нарушение которых ставило под вопрос законность вынесенного приговора. Например, при вызове ответчика в суд истец должен был произнести в присутствии магистрата (консула, а позже, со времени учреждения претуры в 367 году до Р. Х., претора) слова: in jus te voco (вызываю тебя на суд), если у римского гражданина бежал или был украден раб, то он должен был обратиться к магистрату – консулу, а позже к претору, со словами: «Заявляю, что этот человек – имеется в виду раб – принадлежит мне по квиритскому праву». Причем строго регламентировались не только словесные выражения, но и необходимые в судопроизводстве, а также при всякого рода сделках жесты.

В основе гражданского права, зафиксированного в «XII таблицах», лежит признание неприкосновенности собственности, которая именуется в них квиритской – ex jure quiritium. Впоследствии для обозначения собственности стал употребляться юридический термин dominium. Характерной чертой римского права стало положение о том, что неограниченной собственностью могут обладать лишь полноправные римские граждане, отсюда идет и наименование ее квиритской. Другие лица – не эмансипированные члены семьи патерфамилиаса, иностранцы, перегрины – могли лишь пользоваться вещами, в том числе главным богатством – землей, или владеть ими (possidere), но не иметь их в собственности. При этом собственность разделялась на два вида в зависимости от способа ее отчуждения. Земля в пределах Италии (в эпоху составления «Таблиц» иная земля была вне досягаемости для римлян), рабы, рабочий скот, строения, а также сельские сервитуты – право переходить или перегонять скот через соседний участок – могли передаваться исключительно через формально строгий обряд манципации (от manus capere – брать в руки), менее важное имущество – например продукты питания, мебель, драгоценности – могло отчуждаться по более упрощенной процедуре, называвшейся traditio (передача), и такое имущество называлось поэтому res neс mancipi – не маниципируемые вещи. Неманиципируемые вещи могли также переходить в собственность на основании установленного срока давности владения, через так называемое usucapio.

Манципация совершалась лишь между римскими гражданами или впоследствии также между гражданами и перегринами, обладавшими правом коммерции в Риме, но непременно при пяти свидетелях и весодержателе (libripens), и была собственно продажей товара за наличную медь. Сделка могла также совершаться в фиктивной форме. Отчуждаемый товар присутствовал при сделке символически. При этом для действительности сделки требовалось неукоснительное соблюдение установленной формулы: «приобретатель брал передаваемый предмет, произнося торжественную формулу: “Я утверждаю, что этот предмет мой по квиритскому праву, он куплен за эту медь, взвешенную на этих весах”, – ударял куском необработанной меди (raudusculum) по весам и передавал медь отчуждателю, который принимал ее»⁵⁶³.

Значительное место в законах «XII таблиц» занимает долговое право. Составители «Таблиц» ограничили рост одной унцией на фунт серебра, что составляло 8,3% в год. Но защищались и права кредиторов. Должники, заложившие самих себя, – такая сделка называлась nexum, то есть кабалой, – в случае неуплаты долга попадали под власть кредитора вместе со своими детьми и имуществом. С этих пор его правовой статус отличался от рабского только в том отношении, что ему возвращалась свобода и собственность после уплаты долга, например его родственником или патроном.

«XII таблиц» предоставляли римским гражданам право распоряжаться своим имуществом по завещанию (testamentum). Если же такое завещание не было составлено, то наследство переходило к ближайшим родственникам – агнатам первой степени, каковыми считались те, кто ранее находился под отцовской властью умершего: родные и усыновленные дети, внуки от умерших сыновей. При отсутствии прямых наследников (heredes) имущество переходило к агнатам второй степени: братьям, сестрам или матери умершего, если она состояла в браке с его отцом (cum manu), то есть состояла во власти мужа и в этом случае юридически находилась на положении сестры своего сына. Если же не было агнатов, то наследство переходило к сородичам – gentiles. Наследниками вольноотпущенников признавались их патроны, а в случае их более ранней смерти – агнаты патронов. Взаимоотношения вольноотпущенников и их бывших владельцев, взаимные обязанности патронов и клиентов были подвергнуты в «XII таблицах» детальной регламентации.

Семейное право «XII таблиц» основано на признании фактически неограниченных прав патерфамилиаса. Лишь он является полноценным субъектом права. «XII таблиц» допускали брак без власти мужа над женой. Если это был брак, не сопровождавшийся никакими обрядами, то чтобы муж не приобрел власти над женой на основании usucapio, давности владения, она должна была отлучаться на три ночи подряд из дома в течение года, чем прерывалось владение мужа, и тем самым он не приобретал власти над нею. В позднереспубликанскую эпоху такой брак получил самое широкое распространение.

Содержавшиеся в «XII таблицах» нормы не подлежали отмене; в последующие времена они только подвергались актуализирующей их интерпретации и дополнялись новыми законами (leges), которые издавались трибутными и центуриатными комициями. Законодательную силу имели также сенатусконсульты – постановления сената, формально носившие характер рекомендаций. Право толкования законов сохранялось за понтификами. Понтифики также составляли исковые формулы (leges actiones), употребление которых сообщало законную силу выносимым в суде приговорам. Монополия понтификальной коллегии на толкование законов и знание процессуальных формул рухнула в 304 году, когда курульный эдил Гней Флавий опубликовал ранее секретный римский календарь с указанием присутственных и неприсутственных дней, в которые дозволялось или запрещалось судоговорение, а заодно и судебные формулы. С тех пор эти формулы стали всеобщим достоянием, ими легче стало пользоваться, но они по-прежнему сохраняли свою обязательную силу.

Уголовный процесс в римском праве разработан менее тщательно, чем гражданский. До начала II века он совершался таким образом: магистрат, которому стало известно о совершении преступления, производил расследование (qaestio), формулировал обвинение и сообщал обвиняемому о предполагаемом наказании. Обвиняемый, по усмотрению магистрата, мог подвергнуться аресту, если за него не предлагалось солидного поручительства. Затем проводилось судебное разбирательство: обвиняемый, обвинитель и свидетели подвергались допросу, рабы – под пыткой, их показания имели поэтому особую доказательную силу, стороны произносили обвинительную и защитную речи, и магистрат выносил приговор. Осужденный на смерть, лишение гражданства или конфискацию всего имущества имел право апеллировать к народному собранию, и тогда магистрат заново рассматривал дело в центуриатной или трибутной комиции. В комиции дело рассматривалось в три срока. На третьей сессии суда магистрат опять выносил приговор, после этого осужденный мог еще раз апеллировать к народному собранию. На этот раз комиция, еще раз заново рассмотрев дело, выслушав показания по нему, выносила окончательный приговор, уже не подлежавший пересмотру. Содержанием этого приговора было либо утверждение ранее вынесенного магистром приговора, либо отмена его и тем самым оправдание обвиняемого. Народное собрание не могло предложить иной вариант решения дела.

Ввиду длительности подобного процесса, с середины II столетия сложилась практика образования чрезвычайных судебных комиссий для рассмотрения некоторых видов преступлений; приговоры таких комиссий признавались безапелляционными, в результате чего процесс ускорялся. В 149 году была образована комиссия по делам о взятках и вымогательствах чиновников, затем стали учреждаться судебные комиссии по другим особо опасным для государства видам преступлений.

К числу уголовно наказуемых деяний в Риме относили perduellio – государственную измену, vis – насилие, мятеж, противодействие властям, незаконное употребление оружия, caedes – убийство, а также покушение на жизнь, peculitas – казнокрадство, ambitus – подкуп и иные незаконные способы приобретения государственной должности, falsum – подделку монет или документов, а также нарушение присяги и лжесвидетельство, crimen repetundarum – вымогательство. За уголовные преступления (poenae capitales) наказывали смертной казнью, лишением гражданских прав, лишением свободы, конфискацией имущества, а также в более легких случаях штрафами. Особой формой уголовной кары было лишение воды и огня (aquae et ignis interdicio), иными словами, исключение из римской общины, фактически обозначавшее изгнание, поскольку на родине осужденный лишался защиты законов и его мог всякий безнаказанно убить. В изгнание могли во многих случаях добровольно отправиться лица, приговоренные к смерти, тем самым спасая жизнь.

Как писал Н. В. Санчурский, «смертная казнь была следующих видов: 1) преступников (в частности изменников) сбрасывали с Тарпейской скалы, 2) обезглавливали, причем в древнейшее время преступников предварительно подвергали сечению розгами, 3) душили петлей в тюрьме, 4) зашивали в мешок и топили (за убийство родителей), 5) вешали (только в древнейшие времена), 6) распинали на кресте (рабов и иностранцев), 7) сжигали живыми – за умышленный поджог, за кражу из храма, 8) зарывали живыми в землю – весталок, нарушивших обет целомудрия»⁵⁶⁴.

Существовали также такие кары, как продажа в рабство, каторжные работы в рудниках и соляных копях, ссылка на галеры, тюремное заключение, – в позднереспубликанскую эпоху. Телесное наказание применялось только к рабам, перегринам, а к римским гражданам – лишь когда они находились в легионе. Иными словами, от телесного наказания защищала тога. В качестве уголовного наказания в отдельных случаях, в частности при членовредительстве, предусматривался принцип талиона – причинение обидчику зла, аналогичного или соизмеримого с тем, который он принес пострадавшему. Широко применялись также всевозможные штрафы – pecunia. Взимались они в ассах, в пору составления «Таблиц» представлявших собой слитки меди установленного веса – 327,5 грамм, но без чеканки. Штрафами наказывалось воровство, совершенное в дневное время, порубка в чужом лесу, порча не принадлежащих виновному вещей. Этот штраф отличался от налагаемых в настоящее время штрафов тем, что назначался не в пользу казны, а шел потерпевшему.

Начиная с середины III столетия в законодательстве Рима особую важность приобретают преторские эдикты, которые публиковали при вступлении в должность городские преторы – praetores urbani. В них новый эдикт представлял программу деятельности на предстоящий срок своей магистратуры. В преторском праве было выработано, наконец, четкое различение между собственностью (dominium) и владением (possessio). Одним из главных объектов владения в Риме издревле были земельные участки на общественном поле – ager publicus. Добросовестное владение обрело в нормах преторского права надежную защиту. Преторскими эдиктами предусматривались разные способы приобретения собственности, помимо покупки, получения в дар или по завещанию, такой как оккупация – захват вещи, никому не принадлежащей (res nullius), или приобретение плодов от собственной вещи. В результате развития преторского права появился новый вид собственности, не признававшийся в древности и занимавший среднее место между старой квиритской собственностью и владением. Это была так называемая бонитарная, или преторская, собственность, которая выросла из работорговли. Когда рабов стали приобретать большими партиями, возникали естественные затруднения в проделывании над каждым из них акта манципации. В отдельных случаях недобросовестный продавец вчинял иск о возвращении ему таких неманципированных рабов, поскольку для сделок этого рода в соответствии с древним правом единственной формой была манципация. Но со стороны преторов добросовестные покупатели рабов, пренебрегшие по уважительным причинам установленным порядком приобретения, получали защиту; хотя и в преторских актах подобным образом приобретенная собственность не отождествлялась с квиритской, тем не менее она признавалась законной. Впоследствии бонитарная собственность распространилась и на иные виды товаров, например на гурты скота.

Для развития римского права значимым рубежом стал 242 год до Р. Х., когда была учреждена должность второго претора. Это был praetor qui inter peregrinos jus dicit, то есть в его обязанности входило рассмотрение тяжб между иностранцами или когда судились между собой римские граждане и перегрины, он также вел обвинительные процессы против иностранцев. Возникла потребность в особом законодательстве, которое получило название jus gentium – право народов, которое также называлось перегринским правом. Оно было лишено чрезмерного формализма собственно римского цивильного права. Под его влиянием в юридической практике приобретают важное значение такие ценностные понятия, как справедливость (aequitas) и добросовестность (bona fides), акцентирующие нравственное начало права. В правовой мысли поздней республиканской эпохи рождается идея естественного права (jus naturale) – правовых норм, которые вытекают из самой природы человека и одинаково признаются всеми народами, например, почитание богов и родителей, уважение к ценности человеческой жизни.

В эпоху поздней республики понтификальная коллегия оставила за собой монополию лишь на область религиозного права. В Риме появляются юристы-теоретики, которые интерпретируют правовые нормы, сопоставляют их, стремятся привести в целостную систему, предлагают способы решения трудных юридических казусов, устанавливают иерархию противоречащих норм, тем самым помогая разрешать правовые коллизии и оказывая влияние на само законодательство, и практики, которые составляют проекты исковых требований, обвинительных и защитительных речей, сами выступают в суде в качестве адвокатов; но римское право не допускало взимания денежной оплаты за адвокатскую помощь. Их гонорары (от honor – честь) потому так и назывались, что заключались в почестях, которые благодарный клиент оказывал своему защитнику, но, разумеется, существовали скрытые способы оплаты адвокатских услуг, которыми пренебрегали лишь те, кому было свойственно бескорыстие, либо кто помогал своим близким – родственникам, друзьям или благодетелям – или рассматривал свои выступления в судах как способ упрочения репутации. Ораторское искусство и обширные юридические знания являлись почти непременным условием успеха на поприще государственной деятельности, заменить которые в политической карьере могли лишь дар полководца и одержанные победы.

Ранний Рим был крестьянским государством; даже горожане, владевшие маленькими участками земли в самом городе и в его сельской округе, по преимуществу занимались сельским хозяйством. Крупное землевладение, складывавшееся в период правления этрусской династии, было основательно подорвано после учреждения республики. Состоятельные патриции, захватившие большие участки из общественного земельного фонда (ager publicus), отводили их под пастбища для скота, пастухами которого были их рабы, но малоземельные патриции и плебеи вынуждены были заниматься в основном земледелием. Подобный тип хозяйства существовал тогда и в других полисах Италии с той только разницей, что в горной местности, и прежде всего в Самнии, основным видом хозяйственной деятельности было скотоводство, в связи с чем и политическое устройство у самнитов носило скорее племенной, чем полисный характер. Иную картину представляли греческие полисы на юге полуострова, но экспансия самнитов сузила пространство Великой Греции с ее крупным специализированным и ориентированным на рынок сельскохозяйственным производством, со значительным удельным весом в нем технических культур – винограда и оливок, с интенсивным использованием рабского труда, с высокоразвитыми ремеслами в городах, с ее включенностью в средиземноморскую торговлю, предполагавшую наличие солидного денежного капитала, а значит также и банков. Лишь немногие греческие полисы, вроде Тарента или Неаполя, сохранили свою принадлежность греческому миру; но и те города, которые были завоеваны и заселены самнитами или латинами, вроде Помпей или Кум, и после этой пережитой ими мутации продолжали отличаться от собственно италийских поселений более городским – ремесленным и торговым эллинистическим строем экономической и культурной жизни.

В Пунических войнах крестьянский Рим одержал троекратную победу над государством торговцев и мореплавателей, ростовщиков и рабовладельцев. Победа досталась ему дорогой ценой: сельское хозяйство и ремесленное производство Италии пришли в упадок, но разгром конкурента в состязании за политическое господство в Западном Средиземноморье колоссально расширил пространство римской и латинской колонизации, в которое были включены теперь экономически процветавшие до войны и не до конца разоренные Африка и Сицилия, Сардиния с ее пространными пастбищами и исключительно богатая полезными ископаемыми Испания. Вслед за Карфагеном была завоевана Македония, в состав империи вошли полисы Эллады, Архипелага и Ионии, в ходе дальнейшей экспансии Риму покорились эллинистические государства Востока. Систематические реквизиции денежных средств и иного имущества побежденных государств обогатили римский эрарий – казну. В общественный земельный фонд вошли пахотные земли и пастбища на огромных пространствах мировой империи. Туда были выведены римские, латинские и италийские колонии; но готовых к переселению римлян и италиков недоставало для хозяйственного освоения новых земель, отнятых у побежденных народов, и они оставались отчасти резервным фондом, отчасти же сдавались Римским государством в аренду обезземеленным местным крестьянам.

Победоносные войны поставляли в Италию толпы рабов. Рабами становились не только военнопленные, но часто и мирные обыватели, которые капитуляции предпочитали защиту родного города до последних сил; у граждан побежденных государств римские власти как правило конфисковывали их рабов и продавали их затем на невольничьих рынках римским гражданам. Помимо войны, существовали и другие способы приобретения рабов. Их поставляли пираты, пригонявшие на невольничьи рынки большие партии говорящего товара, но и сами нередко, в результате успешных военно-полицейских операций, направленных на разорение разбойничьих гнезд, превращавшиеся в товар, выставляемый на продажу; в рабство обращали преступников – воров или дезертиров. Хотя обращение в рабов римских граждан было запрещено законом, изданным в 326 году, но вне государственной территории Рима – в остальной Италии, а тем более в провинциях сохранилось кабальное рабство: пока провинциалы, за редким исключением, не имели римского гражданства, ростовщики беспрепятственно продавали своих несостоятельных должников. Имели место также случаи самопродажи и продажи своих детей. Кроме того, рабы рождались от рабов и с первых дней своей жизни становились невольниками. Рабы, рожденные в неволе, воспитанные с детства в послушании господину и нередко искренне преданные ему, ценились дорого. На Сицилии даже существовал питомник, хозяин которого разводил рабов на продажу.

Цены на рабов зависели от конъюнктуры; заурядная цена составляла 300–500 динариев, что приблизительно равнялось годовому заработку наемного чернорабочего. Искусные ремесленники, красивые девушки и юноши, ученые греки стоили значительно дороже. За танцовщиц, актеров, обученных гладиаторов платили до 100 тысяч динариев. После победоносных войн цены на рабов падали катастрофически. Так, после окончательного завоевания Понтийского царства раба можно было приобрести за четыре динария.

В каждом городе Италии и провинций существовали невольничьи рынки, но были и региональные центры работорговли. Особенно крупные партии невольников продавались в Аквилее, куда свозили на продажу пленных галлов и германцев, в Танаисе, где продавались невольники сарматы и скифы. Самым крупным работорговым рынком Средиземноморья стал крошечный остров в Эгейском море Делос, где сосредоточены были святыни Эллады. В торговые дни там продавали по нескольку тысяч рабов. На рынке рабов часто выставляли обнаженными, но иногда продавец одевал раба в новую одежду, завивал ему волосы. Предназначенным для продажи невольникам выкрашивали ноги мелом, на голову им надевали шерстяной колпак, а если это был пленный воин – венок. Продавец обязан был информировать покупателя о недостатках своего товара – в противном случае, если скрытые пороки обнаруживались после покупки, сделка могла быть расторгнута. Порой на шею выставленному на продажу рабу вешалась табличка с указанием его возраста и племенного происхождения. Соотношение свободного населения и рабов в Италии во II и I столетии до Р. Х. радикально изменилось в сравнении с эпохой ранней республики. Известны разные оценки соотношения числа рабов в Риме и Римской империи, приходящегося на середину II века. К. Ю. Белох определял его как 3:5 (37% рабов и 62% свободных). Американский ученый У. Л. Уэстерман полагал, что рабы составляли треть населения, а свободные две трети – на 33% рабов приходилось 67% свободных⁵⁶⁵. Такие оценки, различающиеся в пределах неизбежной при статистических исследованиях, относящихся к Древнему миру, погрешности, представляются достоверными. Во всяком случае, из них видно, что рабский труд составлял тогда уже существенную часть римского производства, но, учитывая то обстоятельство, что многие рабы не были включены в хозяйственную деятельность, он все-таки не преобладал – количество рабов и в конце республиканского периода по-прежнему значительно, приблизительно вдвое, уступало числу свободных; поэтому нет веских оснований, вслед за К. Марксом, характеризовать экономический строй Рима как рабовладельческий и переносить сам феномен рабства из области правоотношений, к которой он принадлежит, в экономическую сферу, к которой он, конечно, имеет отношение, но не является в ней определяющим фактором даже тогда, когда масштабы рабовладения выросли и составили характерную черту римского общества.

Пролетарии, как правило, рабов не имели. Мелкие землевладельцы и ремесленники могли иметь от одного до четырех рабов – в ту пору всякий крестьянин стремился заполучить рабов, но, похоже, удавалось это далеко не каждому из них. Большая часть невольников находилась в собственности рабовладельцев средней руки, имевших по одному или нескольку десятков рабов, но в Риме были и крупные собственники, которые владели «фамилиями», включавшими по две или три сотни невольников, часть которых они держали в городе – familia urbana, другую часть – в сельском поместье, на вилле – familia rustica. Богатейшие из сенаторов, а в иных случаях даже из всадников имели по нескольку тысяч рабов.

Участь рабов из городской фамилии обыкновенно бывала более сносной, чем у сельских рабов. В домах высокопоставленных и состоятельных римлян обреталась многочисленная челядь, среди которой возвышались любимцы господ, купавшиеся в роскоши. Некоторые из рабовладельцев, особенно часто магистраты и претенденты на государственные должности, пока это не было запрещено законом, покупали гладиаторов, из которых они составляли личную вооруженную охрану, чтобы использовать ее в смутную эпоху гражданских войн в стычках со своими политическими противниками. Вооруженных гладиаторов содержали Цезарь, Клодий, Цицерон, Катон Утический, Брут и Кассий. В свою бытность цензором Катон ввел налог на рабов возрастом моложе двадцати лет, купленных за цену дороже одной тысячи динариев, и этот налог принес основательный доход казне. Помимо домашнего услужения и охраны господ, городские рабы занимались ремеслами либо в эргастерии своего владельца, либо, если они были искусными мастерами, самостоятельно, доставляя доход господину и сами пользуясь его частью. Имущество раба называлось пекулием – юридически оно, конечно, оставалось в собственности рабовладельцев, но рабу позволялось пользоваться и распоряжаться им. Некоторые рабы располагали средствами для приобретения собственных невольников, таких рабов называли викариями – заместителями. Рабов использовали также в качестве банковских служащих, агентов откупщиков. Невольники из Эллады обучали греческой, а заодно и латинской грамоте детей своих владельцев, либо даже, оставаясь рабами, устраивали платные школы. В распоряжении магистратов были государственные рабы, но они обыкновенно привлекали и своих собственных невольников не только для услужения, но и в качестве секретарей и даже советников.

Угодивших ему рабов владелец мог через акт манумиссии отпустить на волю, после чего вольноотпущенники, или либертины, становились клиентами своего прежнего владельца. Большинство римских грамматиков и риторов было из числа либертинов. Из рабов вышли Теренций и знаменитый мим Цецилий Статий, известный писатель, ученый и педагог Веррий Флакк, которого позже Август назначил учителем своих детей. Некоторые вольноотпущенники обладали большим состоянием, для них не был закрыт путь к приобретению римского гражданства, а их потомки могли войти и в высшее сословие нобилей. В этом отношении римское общество отличалось большей социальной мобильностью, чем средневековое. Для потомков римского раба путь к занятию высших государственных должностей был короче, чем для потомка крепостного крестьянина путь к водворению в замок с титулом бургграфа или хотя бы барона. В то же время, попав в плен, сын римского консула и сам магистрат имели реальные шансы быть проданными на невольничьем рынке.

Перевод городских рабов в сельскую фамилию за провинности или по экономическим соображениям воспринимался обычно как катастрофа. О сельских рабах Варрон с его склонностью к продуманным классификациям, писал: «Теперь я скажу, какими средствами возделываются поля. Некоторые разделяют эти средства на две группы – на людей и на орудия, без которых они не могут возделывать. Другие делят их на три части: орудия говорящие, орудия, издающие нечленораздельные звуки, и орудия немые. К первым относятся рабы, к издающим нечленораздельные звуки – волы, к немым – телеги»⁵⁶⁶. Писатель советовал также в качестве поощрения позволять рабам сожительствовать с невольницами и заводить детей.

В сочинении «О земледелии» Катон Старший, педантичный и рачительный землевладелец, приводит в виде рекомендаций ценные сведения об образе жизни рабов из familia rustica, в частности об их харчах: «Паек рабам. Тем, кто работает в поле: зимой – по четыре модия пшеницы (около 35 литров. – В. Ц.), а летом – по 4,5, вилику (надсмотрщику над другими рабами. – В. Ц.), ключнице, смотрителю, овчару – по 3 модия. Колодникам зимой – по 4 фунта хлеба, летом, как станут вскапывать виноградник, – по 5 до той самой поры, как появятся винные ягоды. Тогда опять вернуться к 4 фунтам. Вино рабам. По окончании сбора винограда пусть они три месяца пьют ополоски, на четвертый месяц они получат по гемине в день, т.е. по 2,5 конгия в месяц (около 8 литров). Приварок рабам. Заготовь впрок как можно больше палых маслин. Потом заготовь зрелых – таких, откуда можно получить совсем мало масла. Береги их, чтобы они тянулись как можно дольше. Когда маслины будут съедены, давай рассол и уксусу. Масла давай на месяц по секстарию, модия соли хватит каждому на год»⁵⁶⁷. Предлагая читателям советы относительно режима содержания рабов, Катон писал: «Рабам не должно быть плохо, пусть они не мерзнут и не голодают. Вилик неизменно должен держать их на работе, так легче удержит их от воровства и проступков»⁵⁶⁸. Больных, увечных и старых рабов этот прижимистый хозяин рекомендовал продавать, чтобы владелец не нес убытка от их содержания.

В имениях, подобных катоновскому, выращивали доходные технические культуры – виноград, оливки, фрукты; расторопные землевладельцы приобретали высокоурожайные сорта, которые культивировались в Элладе, Малой Азии или Африке. Предприимчивые хозяева «создавали специальные питомники, деревья и лозы высаживались в правильном порядке, под них вносили удобрения, проводили тщательную обрезку и прививку, увеличивали ассортимент сельскохозяйственных орудий. Все это вело не только к повышению урожайности культур, но и к улучшению качества италийских вин, масла, фруктов. Фалернское вино и венафрское масло по своим достоинствам уже в I веке до н.э. не уступали лучшим греческим и ценились во всем Средиземноморье. Продолжало совершенствоваться хлебопашество. Хозяева стали уделять большое внимание удобрению, тщательно вспахивали поля (иногда до трех раз) и ухаживали за посевами... Урожайность к I веку до н.э. в большей части Италии достигала сам-десяти, то есть 15 центнеров с 1 гектара (в два или три раза выше урожайности в средневековой Европе или дореформенной России. – В. Ц.). Неприхотливые и малоценные культуры (полба, ячмень) заменялись более качественной пшеницей. Внедрялись новые полевые культуры, например овес, конопля, кунжут»⁵⁶⁹.

В пригородных хозяйствах выращивали фрукты, овощи и зелень – капусту, редис, порей, спаржу, артишоки, мяту, а также огурцы и тыквы. Большим спросом в Риме пользовались цветы, которые доставляли из близлежащих латинских городов: Пренесты, Тускула, Тибура. «Каждый религиозный праздник требовал венков из цветов. И не только в дни празднеств, но и на календы, ноны и иды... в любом доме алтарь с его ларами был увенчан цветами. Беднякам приходилось довольствоваться лавровыми листьями или самыми дешевыми цветами, но более состоятельные люди покупали фиалки, лилии, розы и сладко пахнущие травы. Каждый особый семейный праздник, будь то празднование дня рождения или свадьбы, заканчивался пиром, а пир не пир без цветов».

В большей части мелких крестьянских хозяйств и рабовладельческих имений, кроме земледелия, занимались скотоводством, так что одна отрасль дополняла другую: волов использовали на пахоте, вместе с ослами, мулами и лошаками они служили тягловой силой, навоз употребляли в качестве удобрения. Из овечьей шерсти изготавливали одежду, которую носили в основном крестьяне, рабы и наемные батраки; состоятельные люди одевались в одежду из льняных тканей. На крестьянских дворах и на виллах производились свои сыры, питались своей бараниной, говядиной и свининой.

Но существовали и специализированные имения со стойловым или отгонным содержанием овец. Некоторые землевладельцы держали стада из нескольких тысяч овец. Варрон советовал иметь одного пастуха на восемьдесят голов. «В Италии был широко распространен тип “косматой” овцы. Тарентские овцы были очень нежны и прихотливы. Из их шерсти делали самые дорогие и красивые тоги. Этих овец называли “одетыми”, т.е. на них надевали специальные попоны, чтоб они не запачкали и не повредили своей драгоценной шерсти». Некоторые хозяйства специализировались на крупном рогатом скоте, при этом полагалось держать по два быка на шестьдесят коров. В коневодческих хозяйствах паслись табуны по пятьдесят лошадей в каждом. Свиные стада насчитывали до ста голов. В пригородных хозяйствах специализировались на выращивании молочных поросят. Птицеводы разводили кур, гусей, мясных голубей и дроздов. Прибыльным делом считалось устройство рыбных садков и пчеловодство. Из Африки и Испании привозили на развод улиток. В латифундиях устраивались так называемые заячьи питомники – огороженные участки леса, в которых охотились не только на зайцев, но также и на подкормленных кабанов, косуль, благородных оленей.

Хотя в ремесленном производстве доминировали кустарные мастерские, работавшие на заказ, во II и I столетиях в городах Италии растет число мастерских-эргастериев, на которых трудились десятки квалифицированных рабов или наемных работников. В Риме появляются настоящие фабрики, где продукцию, поставлявшуюся большими партиями на рынок, изготавливали сотни рабочих. Развитию промышленного производства способствовала эксплуатация рудников Испании и Малой Азии. В этот период ведется целенаправленный поиск новых месторождений черного и цветных металлов; мастера горного дела научились рыть шахты глубиной до полутораста метров, использовать в них вентиляцию и водоотводные устройства. Металлурги освоили новые виды сплавов, в частности латунь. Большие доходы казне приносила добыча золота в Испании, в особенности золотоносные рудники Астурии.

В строительном деле важнейшим изобретением стал бетон, который позволил возводить перекрытия колоссального размера. Бетон стал широко использоваться в строительстве терм, амфитеатров, портовых сооружений, мостов. В Италии было налажено массовое производство обожженного кирпича – плинфы. В I столетии до Р. Х. получила широкое распространение изобретенная тогда же в Александрии стеклодувная техника, позволившая радикально расширить ассортимент и увеличить масштабы стекольного производства. В строительстве начали использовать оконное стекло. Города Италии специализировались на производстве разных видов изделий: «Путеолы славились обработкой железа, Капуя – литьем из бронзы и свинца, Калы и Минтурны – изготовлением сельскохозяйственных орудий, Ареций – знаменитой и за пределами Италии Аретинской керамикой, Тарент, Канузий – шерстяными изделиями, Северная Италия – льняными тканями»⁵⁷⁰.

В связи с региональной специализацией производства торговый обмен в пределах всей страны стал жизненно необходимым условием существования италийского общества, а расширение империи, распространившейся по всему Средиземноморью, открыло для промышленной продукции, а также для виноделов и производителей оливкового масла неограниченные рынки сбыта. И все же торговый баланс был для Италии пассивным. Ввоз значительно уступал вывозу. Мегаполис Рим не мог существовать без хлеба, который везли из Сицилии, Сардинии, Испании, Галлии и Африки. В конце республиканской эпохи главной житницей Рима стал Египет. Из Галлии в Италию доставляли пшеницу, лес, льняные и шерстяные ткани, из Испании – золото, цветные и черные металлы, из Британии – серебро, олово, свинец, а также рабов и скот, из Германии и Подунавья – рабов и звериные шкуры, из Африки – цитрусовые фрукты, черное дерево, слоновую кость, львов для цирковых представлений. Торговые связи Италии выходили за границы империи, охватывая Иран, Индию, степи Северного Причерноморья, Балтийский регион, поставлявший в Средиземноморье высоко ценившийся там янтарь, Эфиопию и Черную Африку и даже Китай, откуда через индийских и парфянских купцов-посредников в Рим поступали драгоценные шелковые ткани. Рим расплачивался за ввозимые товары из средств казны, наполнявшейся деньгами, которые в виде налогов и контрибуций неиссякаемым потоком текли в нее. Опираясь на военную мощь и политическое господство, Рим мог, подобно современной империи – Соединенным Штатам, потреблять больше, чем производил, тем более что до самого конца республиканской эпохи экономика Италии уступала высокоразвитому промышленному и аграрному производству Эллады, Сирии и Египта.

В республиканскую эпоху торговля велась посредством денег. Уже в IV столетии в Риме стали выпускать монету из литой меди с изображением двуликого Януса на лицевой стороне и носа корабля на реверсе – асс либралий, заменивший прежние деньги фиксированного веса, но без чеканки. Первоначально эти монеты были неудобны из-за своего веса – около трехсот грамм, затем вес их стал снижаться: асс составлял двенадцать унций, позже чеканили монеты достоинством в одну, две, три, четыре унции, либо в пол-асса – семисы. Затем в завоеванной Капуе начали чеканить серебряные статиры по образцу монет Великой Греции, а потом чеканка серебряных денег была перенесена из Капуи в столицу. В Риме с 286 года чеканили серебряные сестерции достоинством в два с половиной асса, квинарии, по цене равные двум сестерциям, и динарии достоинством в два квинария. На лицевую сторону серебряных монет наносилось изображение богини Ромы, а на оборотную – близнецов Диоскуров на конях. В 217 году провели реформу денежной системы: медная монета была уменьшена в весе до одной унции (асс унциалий), то есть до 27,3 граммов, новые серебряные сестерции весили один грамм и имели достоинство в четыре асса унциалия, стоимость новых динариев составляла четыре сестерция, или шестнадцать медных ассов унциалий. Выбор изображений, наносимых на монеты, предоставлялся на усмотрение магистратов, начальствовавших над монетной мастерской.

Экономические связи в империи цементировались густой сетью превосходно устроенных дорог. Хотя строились они главным образом с военными целями, но их использовали и для торговых сообщений. В основание дороги клали утрамбованный бетон, на который стлались каменные плиты, на плиты клали связанные раствором камни, перекрывавшиеся еще одним слоем бетона, на который уже стлали дорожное полотно, покрытое засыпкой из гравия. Толщина такой дороги достигала в среднем полуметра. Полотно дороги делали не плоским, но слегка приподнятым по центру, чтобы дождевая вода быстро стекала с него в кювет. По бокам дороги устраивались откосы или подпорные ступени для восхождения путников на полотно. Самые важные дороги состояли из трех полос, из которых среднее предназначалось для пешеходов, прежде всего для маршей легионов, а боковые – для всадников и повозок. Дороги прокладывались через болота и пустыни. Не только над реками, но часто и над ущельями возводились мосты. В горах для спрямления пути вырубались скальные породы, прорывались тоннели. По сторонам дорог устраивались таверны и постоялые дворы для отдыха путешественников. Вдоль дорог сеяли траву, пучки которой путники клали в башмаки, чтобы снять усталость ступней. Римские дороги были снабжены указателями расстояний через каждую милю – на форуме в Риме стоял золоченый столбик, от которого и велся счет расстояний. Центром дорожной сети была столица империи, так что возникла поговорка «Все дороги ведут в Рим». Более точным выражением было бы: «Все дороги начинаются в Риме».

Но еще большую роль в имперской торговле играли морские перевозки, связывавшие Италию со средиземноморскими островами, с Элладой, Финикией, Египтом, Африкой и Испанией. На кораблях ставились паруса, но в штиль приходилось применять весла. Грузоподъемность торговых судов измерялась в амфорах и составляла до 3000 амфор, что в переводе на метрическую систему дает 180 тонн. Моряки предпочитали более безопасное каботажное плавание, но иногда выбирали и рискованные прямые курсы. Отважные мореплаватели и купцы выходили за пределы Средиземноморья, вторгаясь в воды Атлантического океана, проникая в Красное море и Персидский залив. Важнейшее значение для экономики Рима имел Остийский порт. За год морские суда привозили в Остию до полумиллиона тонн зернового хлеба, там его перегружали на баржи, которые волы или рабы тащили по Тибру в Рим, где под Авентинским холмом были устроены огромные склады, главным образом для ссыпки хлеба. Речные суда плавали и по другим рекам Италии: по Арно, Анио, по водам Падуса (ныне река По), а также за пределами Италии: по Дунаю и его притокам, по Рейну, Луаре, Сене, Иберу.

Густая и протяженная дорожная сеть способствовала формированию имперского рынка с его не бывалой прежде колоссальной емкостью, в связи с этим появились авантюрные и оборотистые операторы этого рынка. Большинство этих предприимчивых дельцов, чаще всего из всадников, но также и из других сословий, нередко из вольноотпущенников, оставались в Риме и других городах Италии, так что «приток денег, рабов, всяческого добра и скота из провинций дал мощный толчок экономическому развитию Италии»⁵⁷¹. Шальные деньги крутились в оптовой торговле, тратились на постройку торговых судов, значительные средства разбогатевшие римляне и италики вкладывали в банковское дело, в котором они успешно конкурировали с переселившимися в Италию или остававшимися у себя на родине греческими трапезитами, иудейскими менялами, сирийскими и пунийскими ростовщиками. Во II столетии до Р. Х. экономика Италии далеко ушла от крестьянской и по преимуществу натуральной, какой она оставалась до Пунических войн, и приобрела черты, характерные для эллинистического мира.

Завоевания повлекли за собой обогащение полководцев, расторопных трибунов и даже оборотистых центурионов за счет грабежа несметных богатств, принадлежавших поверженному врагу. «В Италию они возвращались с туго набитыми карманами – точнее, с набитым деньгами поясом – и пригоняли с собой толпы рабов и целые стада скота, если только не успевали распродать их по дороге»⁵⁷². Сенаторы обогащались за счет того, что получали административные должности в провинциях, а всадники в результате того, что приобрели монополию на сбор налогов в пользу эрария. Откупщики не стесняли себя в присвоении значительной части взимаемых с туземного населения поборов, лишь бы казна не имела к ним претензий, а с настроениями провинциалов приходилось считаться лишь по политическим причинам, когда недовольство и отчаяние туземцев доходило до предела, грозя восстанием.

Громадные денежные средства вкладывались в скупку незанятой продажной земли в самой Италии. Так появились латифундии колоссальных размеров с многочисленными рабами.

Самыми почтенными собственниками в Риме считались землевладельцы. Цицерон в своем наставлении сыну так писал об иерархии разных видов доходов по их общественному престижу: «Порицаются доходы, навлекающие на себя ненависть людей, как доходы сборщиков пошлин и ростовщиков. Недостойны свободного человека и презренны заработки всех поденщиков, чей покупается труд, а не искусство, ведь в этих занятиях самая плата есть вознаграждение за рабское состояние... Все ремесленники занимаются презренным трудом, в мастерской не может быть ничего благородного... Презренными людьми надо считать и тех, кто покупает товары у торговцев, чтобы их тотчас же перепродать, ибо они получают доход только в том случае, если сильно обманывают покупателя, а ведь нет ничего более постыдного, чем обман. Торговлю, если она незначительна, надо считать грязным делом, если же она обширна и прибыльна, когда отовсюду привозится много товаров и многие люди снабжаются ими без обмана, то ее порицать нельзя... Из всех занятий, приносящих некоторый доход, сельское хозяйство – наиболее лучшее, самое благородное, самое приятное, наиболее достойное человека, и притом свободного»⁵⁷³. Именно из-за такой социальной этики Рима разжившиеся публиканы, купцы, ростовщики и банкиры спешили вложить свои средства в землю.

Трансформация экономического и социального строя Италии в результате завоеваний и территориальной экспансии, развитие рынка, появление крупных рабовладельческих латифундий и капиталистического промышленного производства имели своей неизбежной обратной стороной обезземеливание и пауперизацию крестьян, превращение их из землевладельцев в арендаторов. Раздача участков в аренду безземельным крестьянам получила особенно широкое распространение в плодородной долине Падуса. Но не все крестьяне, лишившиеся земли, имели возможность получить ее хотя бы в аренду. «В конце концов “новые бедные” стали охотно поступать на воинскую службу»⁵⁷⁴, другие же, не утратившие привычки к труду, в надежде на получение стабильного или хотя бы только поденного заработка, переселялись в Рим. Мегаполис привлекал разоренных людей множеством рабочих мест, но и там их было все-таки меньше, чем пришлых пауперов. Присутствие в Риме многочисленного класса обнищавших граждан создавало угрожающую ситуацию. По словам А. Тойнби, «уделом “свободных граждан” было прозябание в римских трущобах с надеждой на временную работу. Это был весьма благодатный материал для социальных взрывов»⁵⁷⁵, опасность которых, однако, была отведена тем, что со времен Гракхов обездоленные граждане получили надежный источник существования, который гарантировал им выживание – вначале дешевые дотированные из казны цены на хлеб, а позже и вовсе бесплатную его раздачу.

Раздача дарового хлеба убила пашенное земледелие в Лации: «бедные земледельцы в окрестностях Рима, – пишет Ф. Коуэлл, – прекратили борьбу за выращивание собственного жалкого урожая и стали стекаться в город. Поскольку бесплатное зерно выдавалось только гражданам Рима, многие рабовладельцы стали освобождать своих рабов для того, чтобы им больше не приходилось их кормить. Таким образом, быстро рос праздный, полуголодный городской плебс»⁵⁷⁶. Получателям бесплатного хлеба выдавались жетоны, так называемые тессеры. И в результате возник черный рынок, на котором пауперы продавали свои тессеры людям бедным, но все-таки имевшим собственные источники существования, которым поэтому даровой хлеб не полагался, и на вырученные деньги покупали вино, захаживали в дешевые трактиры и ломились в лупанарии. В придачу к даровому хлебу неимущим гражданам предлагались бесплатные цирковые представления, гладиаторские бои и даже театральные спектакли, так что у развращаемых этими подачками бездельников атрофировалась психологическая способность к труду. Характеризуя образ жизни пролетариата, классик политической экономии Ж.-Ш. Симон де Сисмонди остроумно заметил: «Римский пролетариат жил за счет общества, между тем как современное общество живет за счет пролетариата»⁵⁷⁷. Еще одним видом паразитической черни Рима стала многочисленная клиентела.

Характеризуя хозяйство Италии, каким оно сложилось к середине II столетия до Р. Х., Аппиан Александрийский писал, что «обладание рабами приносило богатым большую выгоду: у свободных от военной службы рабов беспрепятственно увеличивалось потомство... Напротив, число италийцев уменьшалось, они теряли энергию, так как их угнетали бедность, налоги, военная служба. Если даже они и бывали свободны от нее, все же они продолжали оставаться бездеятельными: ведь землею владели богатые»⁵⁷⁸. Пауперизацию крестьянства косвенным образом обнаруживает неуклонное уменьшение числа военнообязанных римских граждан в середине II века до Р. Х., поскольку воинская годность была обусловлена имущественным положением гражданина. Ценз 164 года выявил 337 452 военообязанных гражданина, в 159 году их насчитали 328 316, в 147 году – 322 тысячи и в 136 году – только 317 933 человека, имущественное состояние которых позволяло рекрутировать их в легионы.

Реформы Гракхов были нацелены на то, чтобы обратить этот процесс вспять, чтобы восстановить крестьянский характер Римского государства, который оно имело в пору победоносных войн. В этом реформаторы не преуспели. Раздача земель мелким владельцам захлебнулась. Соперничество исконных римских граждан с италиками, которые претендовали на свою долю общественного пирога, повернуло русло политической борьбы в ту сторону, где Гракхи были обречены на поражение. Рим вышел из смуты, затеянной отважными братьями, став олигархическим государством, в котором господствовал нобилитет и экономически процветало всадническое сословие, представлявшее по существу крупную буржуазию. Но своими инициативами, своими незавершенными преобразованиями Гракхи открыли «ящик Пандоры», и из него выросла разделившая римское общество политическая борьба оптиматов и популяров; ее питательным резервуаром стало соперничество разбогатевшей олигархии и обедневших вплоть до полной пролетаризации римских граждан, при этом вождями популяров были также лица сенаторского сословия, выходцами из которого были и сами Гракхи, но, за редкими исключениями, вроде Мария. Однако из реформ Гракхов вырос еще один феномен, имевший прекрасную перспективу – тенденция к единовластию. Сами братья шли к нему через народный трибунат, но впоследствии оно реализовалось в принципате.

Союзническая война, за которой последовала череда полномасштабных гражданских войн, подорвала и ремесленное, и сельскохозяйственное производство Италии, в то же время эти войны, а еще больше завоевательные экспедиции на Востоке и в Галлии способствовали неслыханному обогащению полководцев и оборотистых предпринимателей. Так, Красс, по словам Плутарха, первоначально имел «не более трехсот талантов; но... перед отправлением в парфянский поход он, сделав для себя оценку своего состояния, нашел, что оно стоит семь тысяч сто талантов! Если говорить правду, – замечает моралист Плутарх. – почти все его богатство приобретено “огнем и мечом”. Из общего несчастья он сделал для себя источник огромных доходов»⁵⁷⁹. Предку Нерона Домицию Агенобарбу принадлежало более сорока тысяч югеров земли, что примерно в десять тысяч раз превышало участки земли, которыми пользовались крестьяне. Колоссальными богатствами владели знаменитый полководец Лукулл, Помпей и великий Цезарь после завоевания Галлии. Кое-что от этих несметных сокровищ перепадало удачливым центурионам и даже рядовым легионерам.

И все же разорительные последствия гражданской войны в сознании римлян и италиков разных сословий перевешивали ее выгоды, будущее виделось катастрофическим. И плебс, и всадники, и нобили, которые часто теряли свое имущество и предавались казням в результате победы враждебной партии, стремились к миру и водворению порядка, а это значило тогда – к установлению единоначалия, ввести которое в форме вечной диктатуры попытался Цезарь, убитый за это заговорщиками, подстрекаемыми упрямыми ревнителями изжившего себя государственного строя.