К.А. Аверьянов

Глава 7. Куликово поле

Споры историков относительно времени прибытия Киприана в Москву. Определение точной даты этого события. Подготовка к нашествию Мамая, его начало. Благословение Сергием Радонежским великого князя на борьбу с татарами. Сомнения исследователей в реальности этого факта биографии преподобного. Выяснение точной даты данного свидания и хронологии похода Дмитрия Донского на Куликово поле. Троицкий Стихирарь – описание событий в обители в это время. Приезд великого князя в Троице-Сергиев монастырь после Куликовской битвы. Основание Успенского Шавыкинского монастыря. Вопрос о датах основания коломенского Бобренева и Николо-Угрешского монастырей

Если задаться целью определить, какой год из всех слагающих XIV столетие в русской истории стал определяющим для последующих судеб страны, ответ будет, бесспорно, один – 1380-й, год Куликовской битвы. Уже из школьных учебников мы узнаем о благословении Сергием великого князя Дмитрия, походе русской рати на Дон, поединке русского и татарского богатырей Пересвета и Челубея, о внезапном ударе в тыл татарам засадного полка князя Владимира Андреевича Серпуховского и боярина Дмитрия Михайловича Боброка-Волынского.

Но за всеми живописными подробностями 1380 г. как-то ускользает другая, гораздо более важная сторона деятельности троицкого игумена – его вклад в дело укрепления единства Русской церкви, чтобы она встретила близившуюся грозу татарского нашествия единой и сплоченной, а не разделенной на две противоборствующие части. Исследователи практически не обращают на эту тему внимания, виной чему являются сложности в хронологии русского летописания.

После рассказа о примирении великого князя Дмитрия с Сергием Радонежским и основании Дубенского Успенского монастыря Рогожский летописец сообщает следующее: «Тое же зимы князь великии Дмитреи Ивановичь посла игумена Феодора Симоновскаго, отца своего духовнаго, въ Киевъ по митрополита по Кипреяна, зовучи его на Москву къ собе на митрополию, а отьпустилъ его о велицемъ заговение». Несмотря на то, что великий князь ранее уже дважды изгонял митрополита из Москвы, Киприан, понимая всю важность и ответственность момента, решился ехать, и «въ четвертокъ 6 недели по Велице дни, на праздникъ Вознесениа Господня, прииде изо Царяграда на Русь пресвященныи Киприанъ на митрополию свою ис Киева на Москву. Князь же велики Дмитреи Ивановичь прия его съ великою честию и весь градъ изыде на сретение ему. И бысть въ тьи день оу князя у великаго пиръ великъ на митрополита, и радовахуся светло»821.

Аналогичные известия читаются в Симеоновской летописи, Московском летописном своде конца XV в., а также в Никоновской летописи822. Но есть и одна, на первый взгляд, несущественная разница – если Никоновская летопись датирует приход Киприана в Москву весной 1380 г., то все остальные относят это событие к весне следующего 1381 г. В других условиях разницей в год в датировке летописями того или иного события можно было бы пренебречь, но в нашем случае это носит принципиальный характер: необходимо установить – прибыл ли Киприан в Москву накануне Куликовской битвы или же появился в ней лишь спустя почти год после нее. Решение этого вопроса позволяет правильно охарактеризовать как личность самого Киприана, так и деятельность Сергия Радонежского, стремившегося объединить Русскую церковь перед надвигавшимся нашествием Мамая.

Большинство современных историков склонны полагать, что Киприан оказался в Москве только в 1381 г. При этом они указывают, что эта дата содержится в наиболее ранних сохранившихся до нашего времени летописных сводах, тогда как известие о появлении Киприана накануне Куликовской битвы имеется только в позднейшей Никоновской летописи, составленной почти через полтора века после описываемых событий. Тем не менее, по нашему мнению, в данном случае следует доверять именно Никоновской летописи, а это значит, что Киприан прибыл в Москву 3 мая 1380 г., а не годом позднее, как принято считать ныне.

Первым из отечественных историков противоречие в дате прибытия Киприана в Москву отметил Н. М. Карамзин: «Великий князь по Троицк., Ростов, и всем летописям, кроме Никонов., послал за Киприаном уже во время царя Тохтамыша, и Киприан приехал в Москву в 1381 г.» В другом месте он писал: «Сие случилось уже в 1381 г., то есть после славной Донской битвы»823. Авторитет историографа был настолько велик, что это мнение прочно утвердилось во всей последующей литературе.

Однако уже в наше время в этом усомнился Ф. М. Шабульдо. Прежде всего он задал вопрос – если уже в 1379 г. великий князь Дмитрий встал на сторону Киприана, то почему он ждал почти полтора года, чтобы послать ему приглашение в Киев о сотрудничестве?824 Это заставило его тщательно проанализировать всю хронологию известий о Киприане за 1378–1381 гг. Исходной точкой его рассуждений стало упоминавшееся нами письмо Киприана Сергию Радонежскому и Феодору Симоновскому, написанное в Киеве 18 октября 1378 г., в котором митрополит сообщал, что намерен ехать в Константинополь и уже выслал гонцов («А яз без измены еду ко Царюгороду, а пред собою вести послал же есмь»)825. На взгляд Ф. М. Шабульдо, «очевидно, послание было прощальной вестью (благословением) Киприана к однодумцам и написано им накануне или даже в день отъезда. Киевский митрополит «устремихся» в Константинополь сухопутьем через Болгарию по одному из кратчайших маршрутов, поэтому все путешествие, даже с непредвиденными задержками и остановкой в Тырнове, где он встречался с патриархом Евфимием, вряд ли заняло более полутора-двух месяцев. Следовательно, к середине декабря 1378 г. Киприан уже находился в Константинополе»826. (О том, что Киприан в 1378 г. посетил свой родной город Тырново, становится известным из рассказа его племянника Григория Цамблака827).

Но в столице Византии киевскому митрополиту пришлось задержаться из-за непредвиденных обстоятельств. Летом 1379 г. в Константинополе произошел дворцовый переворот. Император Андроник IV был свергнут своим отцом Иоанном V Палеологом и братом Мануилом II, которых он тремя годами ранее заточил в тюрьму. Между ними развернулась ожесточенная борьба, в которой приняли участие как генуэзцы (на стороне Андроника IV), так и венецианцы и турки, поддерживавшие Иоанна V. В итоге город был захвачен сторонниками последнего. Понятно, что в этих условиях константинопольскому патриарху Макарию было не до разбора церковных споров на Руси. К тому же из-за изменившейся политической обстановки он вынужден был сам покинуть патриарший престол. Об этих событиях становится известным со слов самого Киприана, точнее, из составленного им «Жития» одного из своих предшественников – митрополита Петра, в приложении к которому он поместил «малу некую душеполезную повесть» о самом себе. В ней он поделился своими воспоминаниями о патриархе Филофее, которому был обязан своим назначением на митрополию, и сообщил, что сменивший его патриарх Макарий в результате событий 1379 г. «судомь Божиим сборне изметается и извержению, яко злославен, и заточению предан бываеть». Любопытна подробность, приводимая Киприаном: «На томь же убо сборе и аз с иными святители бых, в томь же свитце изверьжениа его подписах». И далее митрополит рассказывает: «Пребых же убо в оное время в Константинеграде тринадесят месяць. Ни бо ми мощно бяше изыти, велику неустроению и нужи належащи тогда на Царьствующий град. Море убо латиною дръжимое, земля же и суша обладаема безбожными туркы. И вь таковомь убо затворе сущу ми, болезни неудобьстерпимыа нападоша на мя, яко еле ми живу бытии. Но едва яко в себе преидох, и призвах на помощь святаго святителя Петра... И в малых днех Царствующаго града изыдох и, Божиимь поспешениемь и угодника его, приидох и поклонихся гробу его чудотворивому, внегда убо прият нас с радостию и честию великою благоверный великый князь всея Руси Дмитрей, сын великого князя Иоана»828.

На основании свидетельства Киприана о том, что он пробыл в Константинополе 13 месяцев, Ф. М. Шабульдо полагает, что «примерно в середине декабря 1379 г.» он выехал из Константинополя и уже зимой 1379/80 г. вполне мог быть уже в Киеве. Из русских летописей мы знаем точную дату отправления из Москвы в Киев посольства с официальным приглашением Киприану занять в качестве митрополита «всея Руси» постоянную резиденцию в Москве. Это произошло «о велицемъ заговение», т.е. в начале Великого поста, который в 1380 г. пришелся на 5 февраля. В Москву Киприан прибыл «на праздникъ Вознесениа Господня» (подвижный церковный праздник на 40-й день после пасхи), отмечавшийся в 1380 г. 3 мая829.

Однако расчеты Ф. М. Шабульдо не получили поддержки у историков, если не считать книги Н. С. Борисова830. Причиной этого стали «неувязки» в хронологии. Прежде всего оказалось, что киевский митрополит, вопреки предположению Ф. М. Шабульдо, задержался в Киеве и выехал из него в Константинополь не 18 октября 1378 г., а значительно позднее. Свидетельство об этом находим у самого Киприана (в «Житии» митрополита Петра), сообщающего, что «и третьему лету (по поставлении в митрополиты. – Авт.) наставшу, пакы к Царюграду устремихся»831. Следовательно, речь идет о том, что Киприан отправился в дорогу не ранее 2 декабря 1378 г., когда исполнилось три года его пребывания на митрополичьей кафедре. Даже если предположить, что Киприан двинулся в путь не «в середине зимы» (как полагает Г. М. Прохоров), а «зимой» 1378/79 г. (на взгляд Н. С. Борисова), все равно оказывается, что он лишь «весной 1379 г. прибыл на Босфор»832. Простейшие арифметические подсчеты показывают, что если к этой дате приплюсовать 13 месяцев, проведенных Киприаном в столице Византии, и добавить время, необходимое для дороги на Русь, он никак не мог появиться в Москве к 3 мая 1380 г. Тем самым, по мнению большинства историков, речь должна идти о событиях следующего 1381 г. В этом году начало Великого поста и церковный праздник Вознесения Господня пришлись на 25 февраля и 23 мая соответственно. Таким образом, Г. М. Прохоров приходит к выводу, что племянник Сергия Радонежского выехал в Киев 25 февраля 1381 г., а Киприан появился в Москве 23 мая того же года833. Все эти подсчеты, казалось бы, подтверждают широко известное мнение, что ранние летописные своды являются более точными, нежели позднейшая Никоновская летопись.

Но так ли это было на самом деле? Сомнения появляются при выяснении хронологии последующих событий. «Повесть о Митяе» после рассказа о приходе митрополита Киприана в Москву продолжает: «И минувшу же седмому месяцю и прииде весть: се Пиминъ грядетъ изъ Царяграда на Русь на митрополию, князь же великыи не въсхоте его приати. Бывшу Пимину на Коломне, тогда сняша с него клобукъ белый съ главы его и розведоша около его дружину его и думци его и клиросници его, отьяша отъ него и ризницю его и приставиша приставника къ нему некоего боярина именемъ Ивана сына Григориева Чюр[ил]овича, нарицаемого Драницю, и послаша Пимина въ изгнание и въ заточение и ведоша его съ Коломны на [В]охну, не заимаа Москвы, а отъ [В]охны въ Переяславль, а отьтуду въ Ростовъ, а отьтоле на Кострому, а съ Костромы въ Галичь, ис Галича на Чюхлому. И тамо пребысть въ оземьствовании лето едино, но и отъ Чухломы веденъ бысть на Тферь»834.

Для нас в данном случае самое важное заключается в вопросе – когда произошли эти события? Г. М. Прохоров решает его достаточно легко: «Киприан прибыл в Москву 23 мая, стало быть весть о Пимене пришла в конце декабря (1381 г. – Авт.), т.е. зимой»835.

Однако не все оказывается так просто. Прежде всего, летописная статья 6889 г. Рогожского летописца сообщает, что Пимен появился на Руси не зимой, как рассчитал исследователь, а осенью: «Тое же осени прииде изо Царяграда на Русь Пиминъ митрополитъ»836. Но, по мнению Г. М. Прохорова, «противоречие это мнимое: по тогдашним понятиям, зима начиналась после зимнего солнцеворота, 24 декабря». Сделав это «открытие», исследователь сталкивается с другой проблемой. Во второй половине осени 1382 г. (после 7 октября) на митрополичьей кафедре произошли серьезные перемены: «Киприанъ митрополить съеха съ Москвы въ Киевъ... Князь велики Дмитрии Ивановичь послалъ по Пимина по митрополита и приведе его изъ заточениа къ себе на Москву и приа его с честию и съ любовию на митрополию»837. Между тем, согласно «Повести о Митяе», Пимен провел в чухломской ссылке «лето едино», т.е. календарный год. Если к этому сроку добавить время на путь от Коломны до Чухломы, а также на неизвестное по продолжительности его пребывание в Твери, окажется, что, появившись на Руси в самом конце 1381 г., Пимен никоим образом не мог в конце осени 1382 г. после ухода Киприана в Киев вступить на митрополичью кафедру. Но и с этой проблемой исследователь расправляется чрезвычайно быстро – на его взгляд, «здесь под «летом» понимается не год, а именно лето, летние месяцы»838. И все же подобной трактовке противоречат очевидные факты – «Повесть о Митяе» содержит еще одно аналогичное выражение, когда сообщает, что после смерти митрополита Алексея «пребысть же Митяи наместникъ на Москве лето едино и шесть месяць»839. Из данного контекста ясно, что выражение «лето едино» автор «Повести» употребляет исключительно в значении «год, 12 месяцев».

Невозможность «втиснуть» события, последовавшие за приездом Киприана в Москву, в хронологические рамки промежутка май 1381 г. – конец осени 1382 г. заставляет предположить, что исходное событие – появление Киприана при дворе великого князя – произошло все же не в 1381 г., а годом ранее.

Означает ли это то, что Никоновская летопись оказывается более точной, чем Рогожский летописец, Московский летописный свод конца XV в. и другие ранние летописи? Круг наших рассуждений таким образом замкнулся и хронологическая загадка, связанная с определением года приезда Киприана в Москву, должна быть признана неразрешимой.

И все же ее можно попытаться разгадать. Для этого прежде всего необходимо выяснить – что имел в виду Киприан, когда в «Житии» митрополита Петра о себе писал: «Пребых же убо в оное время в Константинеграде тринадест месяць»? Исследователи, читая эту фразу, полагали, что речь в ней идет о пребывании Киприана на протяжении 13 месяцев непосредственно в столице Византии.

Между тем, в обыденной практике до сих пор широко распространена другая система подсчета, когда человек, рассказывая о длительности своей поездки, включает в нее и время, затраченное на дорогу туда и обратно. Очевидно, таким же образом поступил и Киприан – говоря о своем 13-месячном пребывании в Константинополе, он имел в виду всю продолжительность поездки, что называется «от порога до порога» – от момента выезда из Киева до своего возвращения туда.

Зафиксировав это, определим время отъезда Киприана из Киева. Исходя из его собственного указания: «И третиему лету (по поставлении в митрополиты, которое произошло 2 декабря 1375 г. – Авт.) наставшу, пкы к Царюграду устремихся», отъезд Киприана в Константинополь следует датировать началом декабря 1378 г.

Что же касается времени возвращения Киприана в Киев, то оно произошло не в январе 1380 г. (как можно было бы думать, приплюсовав 13 месяцев к декабрю 1378 г.), а в декабре 1379 г. Дело в том, что и в «Житии» митрополита Петра, и в «Повести о Митяе» (по мнению литературоведов, весьма высока вероятность того, что киевский митрополит был причастен к созданию последней) используется система «включающего» счета месяцев. Поясним это на конкретном примере. Согласно «Повести о Митяе», неудавшийся кандидат на митрополичий стол пробыл наместником на Москве «лето едино и шесть месяць». Но если взять за крайние точки 12 февраля 1378 г. (смерть митрополита Алексея) и 26 июля 1379 г. (отъезд Митяя из московских владений), окажется, что этот период составляет всего год, 5 месяцев и 14 дней. Однако если считать по месяцам, включая в общий подсчет и февраль 1378 г., и июль 1379 г., окажется, что Митяй действительно был наместником «лето едино и шесть месяць».

Эта традиция «включающего» счета носит явно церковное происхождение и восходит к Библии, в которой говорится, что Иисус Христос воскрес на третий день, хотя, строго говоря, между его распятием в пятницу и воскресением в воскресный день прошла всего лишь суббота.

Таким образом, Киприан возвратился в Киев в конце декабря 1379 г. (Можно осторожно предположить, что это произошло 21 декабря, в день памяти митрополита Петра, и Киприан, увидев в этом божественный знак, позднее в память этого составил житие своего предшественника, приложив к нему «малу некую душеполезную повесть» о самом себе).

Что было дальше, нам известно из летописных источников. 5 февраля 1380 г. великий князь Дмитрий направил племянника Сергия Радонежского в Киев с официальным приглашением Киприану прибыть в Москву. Московское посольство достигло Киева в марте 1380 г. (указание на это содержится в Никоновской летописи840), а 3 мая 1380 г. Киприан был торжественно встречен великим князем в будущей российской столице.

Но верны ли наши расчеты и предположение о «включающем» счете месяцев? Их легко проверить, если выяснить выяснить точную дату прихода Пимена на Русь. Она содержится в Тверской летописи: «Той же осени прииде, передъ Филиповымъ заговениемъ Пиминъ митрополитъ изъ Царяграда»841. Как известно, Филипповым заговеньем 14 ноября начинается Рождественский (Филиппов) пост. Тем самым выясняется точность показания Рогожского летописца, что Пимен пришел на Русь осенью, и отпадает необходимость в «изысканиях» Г. М. Прохорова, пытающегося доказать, что в средневековой Руси «зима начиналась после зимнего солнцеворота, 24 декабря». Согласно «Повести о Митяе», весть о приходе Пимена пришла «минувшу же седмому месяцю» после появления Киприана в Москве. Если использовать систему «включающего» счета, то оказывается, что к 14 ноября 1380 г. действительно «минул» седьмой месяц после прихода Киприана в Москву. Если же предположить, что указанные события произошли в 1381 г., подобного соотношения уже не наблюдаем.

События, последовавшие вскоре после приезда Киприана в Москву, показали всю дальновидность и прозорливость Сергия Радонежского и его сторонников, так настойчиво советовавших великому князю Дмитрию примириться с митрополитом. Они стали своего рода «моментом истины» и для великого князя, и для предстоятеля Русской церкви. В условиях надвигавшейся угрозы татарского нашествия, когда на повестку дня встал вопрос о самом существовании Руси, необходимо было сплотиться и забыть о прежних разногласиях и обидах.

Ситуация начала стремительно развиваться буквально через несколько недель после появления Киприана в Москве. Лето 1380 года выдалось очень тревожным. Глава Золотой Орды Мамай, недовольный действиями московского великого князя Дмитрия Ивановича, фактически переставшего платить дань татарам, решился наказать своего непокорного «улусника» и в конце весны объявил по кочевьям приказ собираться в поход. Он задумывался как крупнейшее военное предприятие, которое не видела Восточная Европа со времен нашествия Батыя.

Для вторжения на Русь Мамай собрал значительные силы. По подсчетам историков, ориентировочная численность золотоордынского войска составляла 50–60 тысяч воинов. Между тем, по своей мощи Московское княжество не уступало Орде и, по оценкам исследователей, могло выставить до 70 тысяч человек, т.е. даже несколько больше, чем сами татары. К тому же, особого страха перед ними Дмитрий не испытывал: еще два года назад на реке Воже москвичи сумели разбить татарскую рать и не испытывали уже прежнего трепета перед ордынцами.

Понимая все это, Мамай стал готовить предстоящий поход в таких масштабах, каких не знали другие татарские походы того времени. Стремясь создать перевес в силах, он, кроме собственно татарских отрядов, распорядился собрать дружины из поволжских и кавказских народов, прибег к найму славившейся своей удалью пехоты из генуэзских колоний в Крыму. В конечном итоге за счет этих подкреплений его армия увеличилась в несколько раз.

Помимо этого глава Золотой Орды предпринял и дипломатические акции. Действуя где угрозами, где широкими обещаниями, он попытался найти союзников. Встав на границе Рязанского княжества, он отправил своих послов в Рязань, где княжил Олег Рязанский, и потребовал его участия в походе на Москву. В качестве награды за союз он пообещал отдать ему когда-то принадлежавшую Рязани, а затем перешедшую к Московскому княжеству Коломну, важный в стратегическом отношении город при слиянии Оки и Москвы-реки. При этом он настаивал на безусловном выполнении своего приказа, говоря, что может справиться с московским князем и своими собственными силами, правда, не уточняя, что будет с Рязанью на обратном пути татар после взятия Москвы. Если же рязанский князь поможет привлечь на сторону татар литовского князя Ягайло, то можно подумать и о гораздо больших уступках Рязани.

Олегу Рязанскому не оставалось ничего иного, как отправить к литовскому князю своего боярина Епифана Кореева. Его миссия оказалась удачной. Ягайло согласился и отправил своих послов к Мамаю. Будущие союзники довольно долго торговались, но когда Мамай широким жестом предложил после победу просто-напросто разделить Московское княжество между Ягайло и Олегом, все сомнения были отброшены в сторону.

В итоге всех этих усилий к лету 1380 г. Мамаю удалось сколотить широкую антимосковскую коалицию. Общее число воинов, которое она могла выставить, не подлежит сколько-нибудь точному учету. Некоторые источники указывают цифры в 200, 400 и более тысяч человек. Не решаясь подтвердить или опровергнуть их, укажем на очевидное – поход Мамая задумывался исключительным по своему размаху и грандиозности.

Поход татар начался в июне – начале июля: ордынцы переправились через Волгу, подошли к Дону и встали на южной границе Рязанского княжества, близ устья реки Воронеж. Здесь Мамай провел около трех недель, ведя переговоры с Литвой и Рязанью, а заодно вырабатывая план наступления: все три союзника должны были подойти к Оке на Семен день, т.е. 1 сентября. Воевать на три фронта Дмитрий, понятное дело, не мог и по планам союзников должен был бежать далеко на север – в Великий Новгород или на Двину. Начало осени было выбрано Мамаем неслучайно: еще в начале похода он приказал всем татарам в орде не сеять хлеба, «не велел хлеба пахать», рассчитывая получить необходимые припасы на созревших к тому времени русских полях.

Пока в ставке Мамая шли эти переговоры, в Москве 23 июля («по Ильине дни на третей день») получили известие о появлении отрядов противника. Прискакавший гонец из пограничной сторожевой заставы сообщил о появлении ордынцев на берегах Воронежа. Более подробно о намерениях и численности татар, кроме того, что они были «во мнозе силе», сказать посланец не мог. Полученные сведения, хотя и были туманны, все же указывали на серьезную опасность, нависшую над Москвой.

Московский князь Дмитрий Иванович срочно послал за своим двоюродным братом Владимиром и разослал по всему княжеству гонцов с призывом собираться для отпора захватчикам к 31 июля. Местом сбора была назначена Коломна, где сосредотачивались основные запасы продовольствия и фуража. Ока, являвшаяся основным рубежом московской обороны вплоть до XVI в., представляла собой серьезную преграду, и за ней вполне можно было отбиться от противника.

Мамай тем временем не спешил. Его многочисленная конница расположилась кочевьями, поджидая подхода отрядов генуэзской пехоты из Крыма и союзной литовской рати. Более того, уверенный в своем успехе, он отправил в Москву своих послов, требуя от Дмитрия уплаты дани в тех размерах, как когда-то Русь платила в период наивысшего расцвета Золотой Орды. Переговоры ни к чему не привели. Однако вслед за отъехавшими послами Дмитрий послал к Мамаю своего боярина Захария Тютчева. И хотя Тютчеву были вручены богатые дары, чтобы «почтить» Мамая, главная его задача состояла в ином. Важнейшей целью его поездки стало выяснение сведений о численности татарских сил, а также планов и намерений противника. С нею московский дипломат справился чрезвычайно успешно.

Заехав как бы «по дороге» в Рязань, Тютчев смог узнать ошеломляющую новость о союзе Мамая с Олегом и Ягайло. С этим известием он тайно послал своего «скоровестника» на Москву.

Дмитрий находился с князем Владимиром Серпуховским на пиру у боярина Микулы Васильевича, когда к нему пришло это поразившее всех сообщение. Было отчего задуматься. Вместо одного противника намечалась война сразу с тремя. Становилось очевидным, что предстояло не отражение обычного татарского набега, а широкомасштабная война. Сразу после получения этого известия Дмитрий распорядился послать гонцов ко всем своим союзникам из числа русских князей.

Правда, пока оставалось неясным – когда и где назначен сбор противников Москвы и для выяснения этого в тот же день на «поле» отправили «сторожу крепких оружников» под началом воеводы Родиона Ржевского. Под его командой отряд из 70 «крепких и мужественных на сие» воинов отправился на пограничье – в район притоков Дона – рек Быстрой и Тихой Сосны с задачей захватить «языка». Потянулись часы и дни томительного ожидания, но никаких известий от отряда не было. Послали вторую «сторожу» из трех десятков «крепких юношей» со строгим наказом возвращаться как можно быстрее. Еще не дойдя до места, они встретили посланного Родионом Ржевским Василия Тупика с захваченным долгожданным «языком». На допросе пленный татарский вельможа показал, что Мамай идет на Русь, но пока стоит в «поле» и ждет 1 сентября, чтобы соединиться с Ягайло и Олегом Рязанским. Это позволило великому князю получить точные данные о расположении, численности и намерениях войск Мамая. Томительная неизвестность кончилась. Надо было спешить. Назначили новый срок сбора войск – на праздник Успения Богородицы 15 августа.

Естественно, все эти события не могли пройти мимо Сергия Радонежского. Наиболее подробный рассказ об его участии в событиях 1380 г. содержится в «Сказании о Мамаевом побоище». Оно сообщает, что сразу после того, как, готовясь к отражению нашествия, Дмитрий приказал своим полкам собираться в Коломну «на Успение святыа Богородица», он, взяв с собой двоюродного брата Владимира Андреевича Серпуховского и «вся князи русские», отправился в Троицкий монастырь «на поклонъ кь отцу своему, преподобному старцу Сергию, благословениа получити от святыа тоа обители». Это произошло в воскресенье 18 августа, в день святых Флора и Лавра. Отстояв службу, Дмитрий хотел было ехать, но Сергий попросил его задержаться и, пока готовили освящение воды, пригласил великого князя к столу. После трапезы игумен торжественно благословил великого князя и «все христолюбивое его въинство». В беседе наедине Сергий уверил Дмитрия, что тот обязательно вернется с победой, и повелел присоединиться к княжеской дружине двум инокам обители, знаменитым впоследствии Пересвету и Ослябе, на которых возложил монашескую схиму. Возвратившись в Москву, великий князь вместе с Владимиром Андреевичем Серпуховским пришел к митрополиту Киприану и поведал о том, что троицкий игумен предсказал ему победу. Митрополит повелел князьям хранить до поры в тайне сказанное Сергием. Спустя несколько дней, в четверг 27 августа русские рати выступили в поход из Москвы842.

Начиная с В. Н. Татищева рассказ о свидании Сергия Радонежского и Дмитрия Донского прочно вошел в литературу, посвященную Куликовской битве. Н. М. Карамзин писал: «Димитрий выехал из обители с новою и еще сильнейшею надеждою на помощь небесную». Ту же мысль повторил С. М. Соловьев. Еще более образно по этому поводу в 1892 г. высказался В. О. Ключевский в речи, посвященной 500-летней годовщине со дня кончины Сергия: «Глаз исторического знания уже не в состоянии разглядеть хода этой подготовки великих борцов 1380 года; знаем только, что преподобный Сергий благословил на этот подвиг главного вождя русского ополчения, сказав: «Иди на безбожников смело, без колебания, и победишь"»843.

Но позднее факт посещения Дмитрием Донским Троицкого монастыря стал предметом сомнений. Изучая события этого времени, исследователи столкнулись с неожиданным фактом – ранние по времени своего создания Рогожский летописец и Симеоновская летопись помещают краткий рассказ о Куликовской битве, но при этом ничего не говорят о каком-либо участии в связанных с ней событиях Сергия Радонежского844. Более подробное изложение событий содержится в Московском летописном своде конца XV в. Однако и в нем о Сергии говорится лишь то, что когда «прииде князь великы Дмитреи Ивановичь к реце Дону за два дни до Рожества святыя Богородица. Тогда же прииде грамота к великому князю от преподобнаго игумена Сергия от святаго старца благословенаа, в неи же и писано благословение таково, веля битися ему с татары: «что бы еси, господине, такы и пошелъ, а поможет ти Богъ и святая Троица"»845. Наиболее же полный рассказ о событиях 1380 г. содержится в «Сказании о Мамаевом побоище».

Однако данное произведение, являющееся одним из самых известных памятников русского средневековья, было создано более чем столетие спустя после Куликовской битвы. Обратили внимание историки и на другую особенность «Сказания». Оно дошло до нас не только во множестве списков, но и в различных редакциях, отличающихся между собой как по времени написания, так и содержанием. Каждая из них, излагая основную канву событий, вместе с тем добавляет к общей картине новые частности и детали. При этом возникает внешне кажущаяся парадоксальной картина – чем дальше по времени от самой битвы создавался рассказ, тем больше в нем появлялось подробностей и уточнений. Первые очень краткие рассказы о сражении превращаются в многостраничные повествования, обрастающие все новыми и новыми подробностями. Что касается их достоверности, целый ряд зафиксированных в «Сказании» фактов не находил подтверждения в других источниках и даже порой им противоречил.

На это обратил внимание еще Н. М. Карамзин, отметивший эпизод «Сказания», в котором говорилось, что к Дмитрию Донскому на выручку пришли белозерские князья. Однако их имена отсутствовали в опубликованном к тому времени родословии этой ветви потомства Рюрика, помещенном в «Бархатной книге». Все это в итоге привело историографа к оценке «Сказания» как источника в высшей степени недостоверного и во многом баснословного846. С. М Соловьев в целом поддержал точку зрения Н. М. Карамзина на «Сказание» как на источник крайне сомнительный. По его мнению, значение Куликовской битвы было настолько велико, «что одним сказанием не могли ограничиться. О подобных событиях обыкновенно обращается в народе много разных подробностей, верных и неверных: подробности верные с течением времени, переходя из уст в уста, искажаются, перемешиваются имена лиц, порядок событий; но так как важность события не уменьшается, то является потребность собрать все эти подробности и составить из них новое украшенное сказание; при переписывании его вносятся новые подробности. Это второго рода сказание отличается от первого преимущественно большими подробностями, вероятными, подозрительными, явно неверными»847.

Последующие наблюдения исследователей, изучавших многочисленные списки данного памятника, казалось бы, подтверждали мнение двух видных ученых. С течением времени в этом источнике выяснялись все новые и новые неточности и противоречия. Дело дошло до того, что окончательно стало непонятным – когда собственно произошла Куликовская битва?

В этом легко убедиться, если сравнить между собой, как определяют дату сражения различные редакции этого памятника. Все они единодушны в том, что битва состоялась 8 сентября 1380 г. Разногласия появляются в определении того, на какой день недели приходилось это событие. Содержащаяся в составе Рогожского летописца Краткая летописная повесть, а также Пространная редакция (в составе IV Новгородской летописи) и «Задонщина» сообщают, что битва произошла в субботу. Если же обратиться к более поздним редакциям, легко обнаружатся определенные неувязки. Основная и Распространенная редакции «Сказания» называют днем битвы пятницу (Киприановская обходит этот вопрос). Согласно же Печатному варианту Основной редакции, битва состоялась в воскресенье848. Так в какой же день недели произошло это событие?

Историки сравнительно рано выяснили, что в 1380 г. указанный день приходился на субботу. Тем самым, казалось бы, подтверждался главный тезис известных работ А. А. Шахматова по истории русского летописания о том, что наиболее точную информацию содержат древнейшие из дошедших летописей, а при описании тех или иных событий следует опираться в первую очередь на ранние источники, содержащие правильную датировку. Что же касается «Сказания», хотя и содержащего массу дополнительных подробностей, не встречающихся в более ранних источниках, отношение к нему стало крайне скептическим.

В соответствии с этими выводами, применительно к нашей теме, вопрос стал следующим образом: можно ли доверять сведениям поздней Никоновской летописи и «Сказания», описывающих подробности свидания Сергия Радонежского и Дмитрия, или же историку следует опираться только на данные более ранних летописей, где рассказ о нем отсутствует? В более широком плане этот вопрос стал сводиться к проблеме достоверности поздних летописных сводов по сравнению с более ранними.

На протяжении практически всего XX в. он решался исключительно односторонне. Так, Н. И. Костомаров считал, что «Сказание» «заключает множество явных выдумок, анахронизмов... вообще в своем составе никак не может считаться достоверным источником»849. Еще более резко по этому поводу высказывался А. С. Орлов. Он полагал, что повествование в «Сказании» носит явные следы целенаправленной обработки в целях возвеличивания роли церкви, что привело к введению «нового персонажа – предсказателя и чудотворца радонежского игумена Сергия»850. М. Н. Тихомиров относил этот рассказ к разделу «повествований легендарного характера». Ссылаясь на более ранние и поэтому заслуживающие большего доверия летописи, он выдвинул предположение, что «поездка Дмитрия к Сергию Радонежскому и разговор с ним о Мамае произошли до похода татар, когда только предполагалось, что они нападут на Русь». Аналогичной точки зрения придерживался Л. В. Черепнин: «Сильно разукрашен и эпизод с посещением великим князем Дмитрием Ивановичем Сергия Радонежского, хотя отрицать возможность такого визита и нет оснований. Внесение этого эпизода... вероятно, вызвано желанием приподнять роль Троице-Сергиева монастыря как церковного центра. Гораздо ближе к истине простой и лаконичный рассказ Ермолинской и Львовской летописей, согласно которому Дмитрий Иванович, уже подходя к Дону, получил «грамоту» от Сергия Радонежского с повелением «битися с татары"»851.

В 1985 г. вопрос о достоверности поездки Дмитрия Донского к Сергию Радонежскому затронул В. Л. Егоров. Предметом его интереса стали фигуры двух иноков Троицкого монастыря – братьев Пересвета и Осляби, отправившихся по приказу Сергия с великим князем на берега Дона. Как отмечалось литературоведами, в «Сказании о Мамаевом побоище» фигуры монахов-воинов занимают очень значительное место и вырастают до символа, олицетворяющего вклад духовенства в победу над угнетателями Руси. Но при всем этом Пересвет и Ослябя являлись реальными персонажами, жившими и действовавшими во второй половине XIV в. Происходя из брянских бояр, они были людьми, искушенными в ратном деле, которых лично знал великий князь. Если учесть, что собранное Дмитрием Донским войско по своим размерам превышало все предыдущие русские ополчения, становится понятной острая нужда великого князя в опытных военачальниках «полки умеюща рядити». Подобные люди все были наперечет и понятно, что Дмитрий должен был в этих условиях вызвать Пересвета и Ослябю из Троицкого монастыря. Чтобы покинуть монастырь, его иноки должны были получить разрешение игумена, т.е. Сергия Радонежского.

Но нужно ли было великому князю для этого самому ездить в Троицкий монастырь? По мнению В. Л. Егорова, совершенно необязательно. Свою мысль он поясняет тем, что при переработке памятника в XVI в. его редакторы использовали реальный эпизод отправки из Троицкого монастыря на Куликово поле двух иноков, для того чтобы выдвинуть на авансцену личность самого Сергия – настоятеля монастыря, давшего согласие на их участие в сражении. Аргументирует это он тем, что Пространная летописная повесть, более ранняя по времени, чем «Сказание», не знает о визите великого князя в Троицу, но зато в ней имеется известие, что когда войско стояло уже на Дону, Сергий прислал Дмитрию грамоту и благословение, «веля ему битися с тотары»852. Если бы ранее великий князь получил личное напутствие Сергия, такой поступок не имел бы смысла.

Отметил В. Л. Егоров и неувязки в хронологии. Как уже говорилось, сбор русской рати был назначен в Коломне 15 августа. Между тем поездка Дмитрия к Троице датируется 18 августа. По его мнению, фантастично уже то, что высшее военное руководство бросило на произвол судьбы подготовку похода и сбор войска в самый ответственный момент. Но самым главным доводом в пользу утверждения о легендарности поездки Дмитрия 18 августа является еще одно наблюдение. Пространная летописная повесть сообщает, что русское войско во главе с Дмитрием вышло из Коломны 20 августа. О том, когда ополчение прибыло в этот пограничный город Московского Княжества, источник умалчивает. Однако в нем говорится о посещении до этого великим князем коломенского Успенского собора, где князя и «вся воя его» благословил епископ Герасим853. По другим известиям мы знаем, что на здешнем Девичьем поле накануне выхода Дмитрия из Коломны, т.е. 19 августа, проходил смотр войск. Отсюда становится понятным, что Дмитрий прибыл в Коломну вечером 18 августа и, судя по «Сказанию», в этот день практически одновременно находился сразу в двух местах, расстояние между которыми преодолеть существовавшими в XIV в. способами передвижения было просто невозможно854.

Доводы В. Л. Егорова о легендарном характере свидания Дмитрия и Сергия Радонежского в Троице развил двумя годами позже В. А. Кучкин. Согласившись с тем, что крайне непонятным является то, что, назначив сбор войск в Коломне на 15 августа, Дмитрий не только не послал рати к Оке против Мамая, но и, наоборот, увел их из столицы в противоположном направлении, на север к Троице, он привел и новые доводы в пользу утверждения о недостоверности этого события.

Прежде всего, отметил он, упоминаемого в рассказе митрополита Киприана в 1380 г. ни в Москве, ни вообще в Северо-Восточной Руси не было. В это время он пребывал в Киеве. Поставлен был им под сомнение и факт посылки Сергием Радонежским инока Пересвета. Действительно, он упомянут в летописном перечне убитых, но без добавления слова «чернец», что являлось обязательным для духовного лица. Поскольку Пересвет, судя по всему, был человеком светским, говорить о его связи с Троицким монастырем не приходится. Наконец, свидание не могло состояться в 1380 г., поскольку 18 августа в нем приходилось не на воскресенье, как утверждает «Сказание», а на субботу. Однако если В. Л. Егоров полностью отрицал сам факт свидания, то в отличие от него В. А. Кучкин попытался поставить вопрос по-иному – происходило ли в действительности свидание, и если – да, то когда?

Для этого он обратился непосредственно к тексту «Жития» Сергия Радонежского. Первая Пахомиевская редакция сообщает следующее: «Некогда же приде князь великии в монастырь къ преподобному Сергиу и рече ему: «отче, велиа печаль обдержит мя: слышах бо, яко Мамаи въздвиже всю Орду и идет на Русьскую землю... Тем же, отче святыи, помоли Бога о том, яко сия печаль обща всем християном есть». Преподобный же отвеща: «иди противу их и Богу помогающу ти победиши, и здравъ съ вои своими възвратишися, токмо не малодушьствуи"». В ответ великий князь пообещал в случае победы поставить монастырь в честь Успения Богородицы. «Слышанно же бысть, яко Мамаи идет с татары с великою силою. Князь же, събрав воя, изыде противу их. И бысть по прочьству святого Сергиа, и победивь, татары прогна и сам здравъ съ вой своими възвратися». По обету великого князя в ознаменование победы Сергий основал вместе с ним монастырь «въ имя Пречистыа на Дубенке», поставил в нем игумена из своих учеников и возвратился в Троицкую обитель855.

Третья Пахомиевская редакция «Жития» преподобного сообщает дополнительные подробности. В частности, рассказывается о том, что когда московский князь «изиде противу агарян. И увидешя силу велику безбожных, устрашяся. И тако в тьи чяс приспе борзоходець, нося послание от святого Сергиа». Оно ободрило Дмитрия в минуту временного сомнения и он стал действовать энергично, что в итоге привело к победе. Возвратившись после нее, он приехал к преподобному, основал вместе с ним монастырь «во имя Пречистыя Богородица честнаго Ея Успения», где Сергий оставил игуменом «своего ученика Савву»856.

В. А. Кучкин обратил внимание на то, что описание встречи князя и троицкого игумена содержится в статье, носящей название «О побежении татаръ и иже на Дубенке о монастыри», которая имеет характер неясного припоминания о том, что к Сергию «некогда же прииде князь велики». Далее говорится, что Дмитрий сообщает игумену о приближении Мамая к Руси. В ответ Сергий призывает великого князя идти в поход против татар и предрекает ему победу. В свою очередь Дмитрий обещает в случае успеха поставить церковь в честь Успения Богородицы. После победы над татарами Дмитрий и Сергий по обету основывают монастырь на реке Дубенке. На взгляд исследователя, лишь в позднейших редакциях «Жития» этот эпизод связывается с битвой на Дону.

Следующим шагом в рассуждениях В. А. Кучкина стал вопрос – был ли исполнен обет великого князя? В летописи он обнаружил сообщение о том, что Успенский монастырь на реке Дубенке был действительно основан. Однако, как явствует из предыдущей главы нашего исследования, это известие относится к 1 декабря 1379 г., т.е. за девять с лишним месяцев до сражения на Дону857. Отсюда В. А. Кучкин сделал вывод, что если свидание Сергия Радонежского с Дмитрием и состоялось, то оно произошло до 1 декабря 1379 г., когда был освящен Успенский монастырь на Дубенке, т.е. гораздо раньше Куликовской битвы. Определяя возможное его время, он связал эту встречу с кануном сражения с татарами на реке Воже 11–12 августа 1378 г. Битва эта, как известно, происходила в канун праздника Успения Богородицы (15 августа), окончилась победой русских полков, и понятно, что созданная по обету церковь должна была быть посвящена именно ему. Отсюда он сделал вывод, что свидание игумена Троицкого монастыря с великим князем состоялось накануне не Куликовской битвы, а сражения на реке Воже858. Позднее он попытался определить вероятное время этой встречи – в 20-х числах июня – начале июля 1378 г., тогда, когда примерно за полтора месяца до сражения в Москве стало известно о движении татар на Русь859.

Впрочем, эта версия вскоре была оспорена. Б. М. Клосс, просматривая статью 1379 г. русских летописей, отметил, что в нее по ошибке попали более поздние известия. Так, к примеру, в Рогожском летописце под этим годом читаем: «Въ лето 6887 бысть Благовещение святыя Богородица въ Великъ день (т.е. на Пасху. – Авт.). Се же написахъ того ради, понеже не чясто такъ бывает, но реткажды, окроме того лета отьселе еще до втораго пришествиа (т.е. до 1492 г., когда по счету от сотворения мира наступал 7000-й год и ожидали конца света. – Авт.) одинова будет»860. Но, заглянув в пасхальные таблицы, легко обнаружить, что в 1379 г. пасха пришлась на 10 апреля, а указанное совпадение подвижного праздника Пасхи и неподвижного праздника Благовещения (25 марта) было в следующем 1380 г.861 Это заставило исследователя предположить, что и помещенное под этим годом известие об освящении Успенского монастыря попало в эту летописную статью из другого года. Датой освящения названо 1 декабря, на память пророка Наума. Однако 1 декабря 1379 г. приходилось на четверг. По мысли Б. М. Клосса, трудно представить себе освящение храма в будничный день. На его взгляд, освящение главного монастырского храма обязательно должно было происходить в воскресный день. Воскресенье приходилось на 1 декабря 1381 г., «и тогда все становится на свои места: сооружение обетного монастыря было завершено именно в 1381 г., что вполне понятно – построить целый монастырь глубокой осенью 1380 г. было невозможно. При составлении ... летописи по-видимому листок с известиями о совпадении Благовещения и Пасхи, а также о строительстве монастыря на Дубенке попал не на место и по ошибке был переписан под 1379 г.» Отсюда ученый сделал вывод, что основание Дубенского монастыря было связано не со сражением на Воже, как полагал В. А. Кучкин, но с победой в Куликовской битве, а сам обет великого князя был выполнен к 1 декабря 1381 г.862

Однако, несмотря на всю привлекательность, принять идею Б. М. Клосса нельзя. Как позднее указал В. А. Кучкин, «статья 6887 г. содержит целый ряд полных дат: вторник 26 июля, вторник 30 августа, воскресенье 11 сентября, пятница 9 декабря. Все эти даты ведут к 1379 г.»863. Следовательно, в эту летописную статью ошибочно попало лишь единственное известие о совпадении Пасхи и Благовещения, которое пришлось в действительности на следующий год.

Окончательно разобрался в данном вопросе Н. С. Борисов. Он обратил внимание на опубликованную еще в середине XIX в. статью М. В. Толстого об Успенском Дубенском монастыре. Суть ее сводилась к тому, что Никоновская летопись, источник очень близкий к «Сказанию», дважды упоминает Дубенский монастырь – под 1379 г. и в тексте «Жития» Сергия, помещенного под 1392 г. В обоих случаях говорится об основании обители. Но есть и существенная разница. В известии 1379 г. сообщается, что игуменом нового монастыря был назначен Леонтий, а судя по тексту «Жития» – Савва, оба из учеников Сергия Радонежского864. Анализируя эти известия, М. В. Толстой пришел к выводу, что речь идет о двух совершенно разных монастырях – Дубенском Стромынском (в 30 верстах на юго-восток от Лавры) и Дубенском Шавыкинском, «на острову» (в 40 верстах к северо-западу от Лавры). Первый из них, действительно, был основан до Куликовской битвы, второй – после, во исполнение обета, данного великим князем. Эти обители объединяло лишь то, что главные храмы в обоих монастырях были в честь Успения Богородицы, да одинаковое, весьма распространенное, название двух речушек. Второй из Дубенских – Шавыкинский монастырь находился в лесной глуши и позднее запустел. Но следы его сохранялись еще в середине XIX в. и именно их обнаружил М. В. Толстой. На рубеже 1990-х годов раскопки на месте этой обители провел С. З. Чернов865.

Попытался Н. С. Борисов опровергнуть и другие аргументы В. А. Кучкина и В. Л. Егорова. Как яркий пример «ненадежности» отнесения свидания великого князя с Сергием именно к 1380 г. обычно приводят упоминание в нем фигуры митрополита Киприана, относительно которого считается, что он отсутствовал в это время в Северо-Восточной Руси. Однако, ранее мы выяснили, что это утверждение ошибочно и базируется на том, что целый ряд ранних летописных сводов, включая реконструированную М. Д. Приселковым Троицкую летопись, относят приезд Киприана в Москву к 1381 г., т.е. после Куликовской битвы, тогда как точная дата этого события – 3 мая 1380 г. содержится в поздней Никоновской летописи.

Упоминание в летописном перечне погибших имени Александра Пересвета без добавления слова «чернец» легко объясняется тем, что летописец, вероятно, человек церковный, счел неуместным поместить указание на духовный сан монаха среди убитых воевод. Посылка же Сергием Радонежским грамоты на Дон вовсе не отрицает факта поездки великого князя к Троице, хотя бы потому, что эта поездка предшествовала отправке грамоты.

18 августа 1380 г. действительно приходилось не на воскресенье, а на субботу. Но, по мнению Н. С. Борисова, Дмитрий едва ли ездил в Троицкий монастырь «одним днем». Более естественно предположить, что он прибыл к Троице в субботу 18 августа, переночевал и на другой день, в воскресенье, отстояв обедню, отправился назад. При этом в подтверждение того, что свидание состоялось именно в середине августа, он специально обратил внимание на то, что перед отъездом из обители Пересвета и Осляби на подмогу великому князю, Сергий Радонежский возложил на них схиму. Схимой именуется монашеское одеяние, в которое облачались монахи, принявшие схиму – высшую монастырскую степень, знаменующую полное отречение от мирской жизни. Принятие схимы сопровождалось наречением нового имени. Обычно оно давалось по имени того святого, память которого праздновалась церковью в день совершения обряда или в один из соседних дней. «Вблизи» 18 августа можно найти и Андрея – это имя получил Ослябя (19 августа – святой воин-мученик Андрей Стратилат) и Александра, которое взял Пересвет (12 августа – епископ-мученик Александр Команский). Да и сами имена инокам-воинам Сергий, вероятно, дал со смыслом. По-гречески Александр – «защитник», Андрей – «мужественный».

Но не все доводы Н. С. Борисова убедительны. По его расчетам, Дмитрий покинул Троицу 19 августа. За 7–8 часов непрерывной скачки он мог достигнуть лишь Москвы. Пространная летописная повесть сообщает, что русская рать 20 августа вышла из Коломны. Достичь ее в этот день Дмитрий никак не мог, и Н. С. Борисов в своей работе предположил, не приводя никаких аргументов, что русская рать, действительно, 20 августа двинулась на врага, но только не из Коломны, а из Москвы866. Очевидно, историк и сам чувствовал слабость своей позиции по этому пункту.

Поэтому В. А. Кучкин продолжал настаивать на своей прежней позиции и выдвинул в ее защиту ряд новых доводов, самым существенным из которых явилось то, что Дубенский Шавыкинский монастырь, поставленный в честь Куликовской битвы, был посвящен Успению Богородицы – празднику, незадолго до которого произошло сражение на реке Воже. Разгром Мамая приходился на другой церковный праздник – Рождества Богородицы (8 сентября). В селах, возникавших на Куликовом поле, ставились церкви в честь не Успения, а Рождества Богородицы, напоминавшие о победе 1380 г. Поэтому монастырь в честь победы над Мамаем должен был иметь другое посвящение867.

Подобная разноголосица среди историков, которые не могут решить вопрос – когда же все-таки состоялось свидание Сергия Радонежского с Дмитрием Донским? открывает свет различным «новым» теориям. В качестве примера сошлемся на статью нижегородского автора Н. Д. Бурланкова, в которой он предпринял попытку доказать, что произведения Куликовского цикла описывают не битву на Дону, а относятся к сражению на реке Воже868. Отсюда один шаг до «сочинений» А. Т. Фоменко с соавторами, переписывающих не только русскую, но и всемирную историю, в которых целая глава посвящена Куликовской битве, и где «доказывается»,

что она происходила чуть ли не под стенами Москвы869.

У каждого исторического события есть три основные координаты – время, место, участники. Следует признать, что самым слабым звеном для Куликовской битвы является именно хронология. В этом легко убедиться, если сравнить, как датируют основные вехи похода Дмитрия на Дон разные произведения Куликовского цикла. «Задонщина» и Краткая летописная повесть, содержащаяся в Рогожском летописце, знают лишь одну точную дату – день самой битвы – субботу 8 сентября «на Рожество святыя Богородицы»870. Пространная летописная повесть, содержащаяся в IV Новгородской летописи, сообщает, что русская рать вышла из Коломны 20 августа. Переправа через Оку состоялась «за неделю до Семеня дни», приходящегося на 1 сентября, и происходила в «день неделный», т.е. воскресенье. Сам Дмитрий перебрался со «своим двором» через реку в понедельник. Легко установить, что это были 26 и 27 августа871.

Количество дат, имеющихся в «Сказании о Мамаевом побоище», больше. Различные редакции «Сказания» (Основная, Киприановская, Распространенная) фиксируют следующие события. Рассылка призыва Дмитрия к всеобщему ополчению. Грамота с ним была написана в Москве 5 августа. В воскресенье 18 августа, «на Флора и Лавра», состоялась поездка Дмитрия к Троице. Выход рати из Москвы датируется четвергом 27 августа, «на память святого отца Пимина Отходника». В Коломну Дмитрий пришел в субботу. На следующий день, т.е. в воскресенье, в Коломне состоялся смотр войск на Девичьем поле. Переправа через Оку происходила в воскресенье, а сам Дмитрий переправился в понедельник. Здесь возможны два варианта – или 6–7 сентября, если Дмитрий дошел левым берегом Оки до устья Лопасни (но тогда не остается времени на переход от Оки к Дону), или же переправа совершалась непосредственно у Коломны, в день выхода из города, т.е. 30 августа. Битва произошла в пятницу 8 сентября872. Имеются и разночтения. Так, Киприановская редакция помечает приход войск в Коломну субботой 28 августа (на память Моисея Мурина). Взяв еще один источник – так называемый Печатный вариант Основной редакции, увидим совершенно иные даты: Сергия Радонежского Дмитрий посетил 18 августа, из Москвы он вышел в четверг 21 августа, на Коломну пришел в среду 28 августа и вышел из нее в четверг 29 августа. Битва состоялась в воскресенье 8 сентября873. Как видим, даты различных редакций «Сказания» разнятся между собой.

Составив небольшую табличку в виде календаря на август и начало сентября 1380 г. и сопоставив только что приведенные даты, мы придем к выводу, что ни один из указанных дней недели не совпадает с реальным днем, на которое падало то или иное число.


Дни недели Август – сентябрь 1380 г.
Понедельник 6 13 20 27 3 10
Вторник 7 14 21 28 4 11
Среда 1 8 15 22 29 5 12
Четверг 2 9 16 23 30 6 13
Пятница 3 10 17 24 31 7 14
Суббота 4 11 18 25 1 8 15
Воскресенье 5 12 19 26 2 9 16

Все это, по идее, должно свидетельствовать о несоответствии реальности всех дат, приведенных «Сказанием», и еще одним доводом в пользу того, что оно является абсолютно ненадежным источником, и доверять ему нельзя. Но сделать столь категоричный вывод нам мешает одно обстоятельство. Можно еще понять, с какой целью и по каким причинам составители «Сказания» включали в него тот или иной эпизод. Но остается совершенно непонятным, зачем им нужно было «фальсифицировать» даже не сами даты, а только дни недели, на которые они приходились. Какой смысл был в том, чтобы приурочивать дату битвы вместо субботы на пятницу или воскресенье?

Л. В. Черепнин честно признавался, что не может дать разумное объяснение отмеченному нами выше факту874. Спустя пол века найти разгадку попытались филологи. В 1998 г. вышла статья В. Н. Рудакова, в которой он сделал попытку отказаться от представлений о реальности большинства описываемых в «Сказании» событий и предположил наличие в памятнике некоторых более глубоких сакральных смыслов. В частности, он обратил внимание на символичность числа 8 для русского православия, в его связи с датой Куликовской битвы 8 сентября, совпадающей с праздником Рождества Богородицы. Выступление засадного полка, решившего исход битвы, «Сказание» относит к 8-му часу по тогдашнему счету. Но тогда на Руси, по мнению В. Н. Рудакова, в походе, на ходу не умели точно определять время. Поэтому, по его мнению, эта цифра не отражает реального времени вступления в бой русских резервов, а является аллегорическим отражением идеи божественного предзнаменования и заступничества «небесных сил». Именно 8-й час должен был стать счастливым для русских ратников875. (В скобках заметим, что подобное утверждение не выдерживает критики. Уже в XIV в. на Руси довольно точно измеряли время в часах. Так, под 1386 г. псковская летопись сообщает о пожаре: «Погоре весь Псков... а загорелося маия в 8, в 6 час дни, а до 9-го часа весь град погоре». Время определяли обычно по длине отбрасываемой человеком солнечной тени, измеряемой в стопах. Это довольно легко можно было сделать и в походных условиях. При этом использовался не привычный для нас астрономический час, а так называемый «косой», т.е. переменный час, когда светлое время суток делилось на 12 часов. В зависимости от времени года он мог иметь различную продолжительность. Об этом свидетельствует, в частности, опубликованный Я. Н. Щаповым псковский календарь-месяцеслов, в котором, помимо прочих календарных данных, на каждый месяц даются сведения о длине отбрасываемой солнечной тени, измеряемой в стопах на каждый из 11 часов дня (от 28 стоп утром и вечером в феврале до 1,5 стоп около полудня в июне). И хотя в опубликованном им календаре таблицы длины солнечной тени соответствуют более южным широтам (Константинополя, и Иерусалима), они могли использоваться и на Руси, с поправкой на известный коэффициент876.

Тем не менее, подобные идеи об аллегорическом смысле, заложенном в «Сказании о Мамаевом побоище», чуть позже развил Р. А. Симонов. Он обнаружил, что 8 сентября 1380 г. приходилось на субботу, однако в «Сказании» указана пятница. «Может быть, – задает он вопрос, – пятница обусловливала “счастливость” 8-го часа?» Очевидно, автор «Сказания» должен был руководствоваться каким-то древнерусским произведением о «счастливых» часах. Подобные сочинения известны: одним из них является текст «Часы на седмь дни: добры и средни и злы», сохранившийся в списке XV в.877 Из него следует, что 8 час был «добрым» в пятницу, субботу и воскресенье, но только в пятницу был «добрым» и 7 час. Если учесть, что в «Сказании» бой начался до 8 часа, то ни суббота, ни воскресенье для него не подходили, поэтому оставалась именно пятница878. Но все эти построения остаются не более, чем гимнастикой для ума, если мы вспомним, что другая редакция «Сказания» приурочивает битву к воскресенью.

В чем же здесь дело? Самым разумным объяснением отмеченного противоречия может быть только то, что неправильная «привязка» основных этапов похода московской рати к той или иной дате содержалась уже в тех первоначальных источниках, которыми пользовались редакторы «Сказания», составляя в XVI в. сводный текст памятника. В его тексте мы находим следы того, что редакторы «Сказания» уже столкнулись с этой проблемой и пытались хоть как-то решить ее.

Об этом говорит тот факт, что Основная и Распространенная редакции «Сказания» датируют выход рати Дмитрия из Москвы четвергом 27 августа. В Коломну войско прибыло в субботу. Если 27 августа (выход из Москвы) приходилось на четверг, то надо полагать, что в Коломну рать должна была прибыть 29 августа. Но в тексте этих редакций имеется указание, что появление Дмитрия в Коломне пришлось на день памяти «святого отца Моисея Мурина»879. По святцам, этот праздник приходится на 28 августа, т.е.

на следующий день после выхода рати из Москвы. Это хорошо знал составитель Киприановской редакции «Сказания» и поэтому обозначил датой прибытия в Коломну именно этот день. Но преодолеть расстояние в сотню верст между Москвой и Коломной войску всего за одни сутки в XIV в. не было никакой возможности и поэтому составители Основной и Распространенной редакций «Сказания», хорошо зная путь между этими двумя городами, полагали, что он был пройден, как минимум, за полных два дня. Составитель Киприановской редакции, не зная, как Дмитрию удалось добраться до Коломны всего за день, просто не стал указывать время отбытия Дмитрия из Москвы880.

Но предположив, что «неправильные» даты появились уже в первоначальных материалах, послуживших основой для «Сказания», мы должны выяснить вопрос – каким образом это произошло и действительно ли эти «неправильные» датировки не соответствуют реальности?

Нет сомнений в том, что летом 1380 г. все русские княжеские дворы внимательно следили за приготовлениями Москвы и Орды к предстоящей схватке. В этот решающий для всей Руси момент резко активизируется деятельность разведки. Мы видели, что именно благодаря действиям разведки московской стороне удалось выяснить, что соединение сил Мамая со своими союзниками Ягайло и Олегом Рязанским планировалось на берегах Оки 1 сентября 1380 г.

Однако разведка имелась не только у москвичей. Активные разведывательные мероприятия проводила и Рязань. Однако рязанская сторона не сумела правильно использовать полученную информацию. Получив сведения о выходе Дмитрия из Коломны и его движении в сторону Серпухова, рязанские бояре, очевидно, посчитали, что москвичи со своими союзниками будут обороняться на рубеже Оки. Но, не доходя до Серпухова, Дмитрий резко повернул на юг и в районе устья Лопасни 27 августа переправился через Оку. Рязанский князь Олег, узнав, что Дмитрий с огромной армией москвичей и своих союзников внезапно появился уже на рязанском берегу Оки, у самой границы его владений, схватился за голову и начал упрекать своих бояр в том, что они проглядели врага. Бояре, потупившись, молча стояли перед своим князем, но затем признались, что получили известия о выходе рати Дмитрия за 15 дней до этого. Киприановская редакция «Сказания» сообщает подробности этого совещания: «И глаголаша ему бояре его и велможи его: «Мы убо, господине, слышахом о сем за 15 дней и устыдехомся тебе поведати. Глаголют убо в вотчине его мниха некоего, именем Сергиа... и тот мних вооружи его и повеле ему поити противу Мамаа"».881 Более ранняя Основная редакция «Сказания» уточняет важную деталь – источник этой информации: «Нам, княже, поведали от Москвы за 15 днии...»882.

Когда состоялось это совещание в Рязани? Источники по этому поводу молчат. Однако не будет большой ошибкой, если приурочить его к 1 сентября или очень близкой к этому числу дате. Выяснение времени военного совета у Олега Рязанского для нас интересно лишь одним обстоятельством – когда в Рязани узнали о поездке Дмитрия Донского к Сергию Радонежскому? Воспользовавшись нашим календарем, отсчитываем от 1 сентября 15 дней назад. Искомой датой оказывается 18 августа – именно тот день, который указан «Сказанием» как дата поездки Дмитрия в Троицу. Но из того факта, что именно 18 августа в Рязани узнали о свидании великого князя с Сергием Радонежским со всей очевидностью вытекает и другой факт – в этот день Дмитрия просто не могло быть в Троице, а следовательно, сама поездка состоялась раньше.

Когда? До сих пор в обыденной разговорной практике существует обычай, когда говорящий или пишущий, сообщая своим корреспондентам о каком-либо недавнем событии, указывает не точную его дату, а день недели, когда оно произошло. У нас имеется свидетельство, что визит Дмитрия в Троицу состоялся в воскресенье. Предположив, что рязанский информатор в своем донесении указал только день недели, приходим к выводу, что данное событие следует датировать ближайшим воскресеньем перед тем, как в Рязани узнали о визите Дмитрия в Троицу. Оно приходится на 12 августа. То, что это событие состоялось именно в этот день, подтверждается тем, что святцы в этот день содержат имя Александр, которое взял Пересвет при принятии схимы. В Рязани известие о нем получили 18 августа. Очевидно, именно этой датой было помечено донесение о поездке в Троицу. Позднейший летописец, составлявший рассказ о Куликовской битве, который затем лег в основу «Сказания», не учел этого момента и датировал поездку Дмитрия 18 августа – тем днем, в который сообщение поступило в Рязань.

Но данное предположение останется всего-навсего гипотезой, если мы не сумеем подобным образом объяснить другие «несостыковки» дат в «Сказании». Выход войск Дмитрия из Москвы Печатный вариант Основной редакции датирует четвергом 21 августа883. Отыскивая по календарю ближайший четверг перед этой датой, получаем 16 августа, т.е. следующий день после праздника Успения Богородицы, на который был назначен сбор ополчения. Основная и Распространенная редакции «Сказания» это событие датируют также четвергом, но уже 27 августа884 (Киприановская редакция молчит по этому поводу). Но и здесь нет никакого противоречия. Именно в этот день великий князь переправился через Оку и появился у рязанских пределов. Прибытие Дмитрия в Коломну практически все редакции относят к субботе885 (по нашему расчету 18 августа), лишь Печатный вариант – к среде (очевидно, 22 августа). Это можно объяснить тем, что, судя по имеющимся данным «Сказания», не все части ополчения смогли вовремя прийти в Коломну. Приход именно этих отрядов мог зафиксировать рязанский информатор в Коломне. Из текста «Сказания» нам известно, что перед входом в Коломну Дмитрия встретили воеводы на реке Северке (суббота 18 августа), на следующий день (19 августа) происходил смотр войск на Девичьем поле, а в понедельник великий князь приказал «всем людей сниматися». С этим полностью согласуются известие Пространной летописной повести о выходе ополчения из этого города 20 августа, а также рассказ Распространенной редакции «Сказания» о том, новгородцы, посланные в помощь Дмитрию, не застали уже Дмитрия в Москве, а их вестники, направившиеся вслед за ушедшим Дмитрием, догнали того в Коломне только в воскресенье перед заутреней886. Датировка же самой битвы пятницей и воскресеньем, показывает, что об исходе сражения рязанский князь узнал только 14–16 сентября.

Выяснение подлинной хронологии похода Дмитрия на Дон подводит черту под сомнениями в реальности событий, описанных в «Сказании». Важным представляется вывод о том, что при его составлении широко использовались материалы, основанные на донесениях рязанской разведки. Позднейшие редакторы не поняли того, что в них указывались даты получения информации и, не проверив по календарю, напрямую соотнесли их с описываемыми в них событиями. То, что эти материалы имели рязанское происхождение, доказывает и то, что различные редакции «Сказания» возникают именно на рубеже XV–XVI вв. и тесно связаны с Никоновской летописью, созданной в 1526–1530 гг. Составители первого действительно общерусского летописного свода, столкнувшись с весьма отрывочным описанием похода 1380 г. в московских летописях, не могли не заинтересоваться более полными рязанскими материалами, которые стали доступны им только после того, как Рязань на рубеже XV–XVI вв. потеряла свою независимость – сначала де-факто, а затем и де-юре.

Определив дату свидания Дмитрия Донского с Сергием Радонежским в Троицком монастыре – 12 августа 1380 г. – мы снимаем все имеющиеся сомнения в том, что эта поездка состоялась именно накануне Куликовской битвы. Снимаются все вопросы – как мог великий князь «бросить» собравшееся войско на произвол судьбы и отправиться в Троицу в тот момент, когда надо было выступать против Мамая. Решается и «проблема» одновременного присутствия Дмитрия сразу в двух местах – великий князь после визита в Троицу имел достаточно времени, чтобы доехать до Москвы и выступить из нее 16 августа. Свидание Дмитрия с Сергием волей случая происходило незадолго до праздника Успения Богородицы и вполне понятно, что великий старец, увидев в этом Божественное провидение, основывает после Куликовской битвы новый монастырь не в честь самого сражения, пришедшегося на праздник Рождества Богородицы, а отмечает ее Успение, в канун которого произошла столь судьбоносная встреча.

Выяснив действительную хронологию похода великого князя на Дон, приходим к выводу, что «Сказание о Мамаевом побоише» является достоверным источником, достаточно подробно описывающим события, связанные с Куликовской битвой. Это позволяет нам отнестись с большим доверием к другим подробностям, содержащимся в этом памятнике и описывающим роль Сергия Радонежского в событиях 1380 г.

В частности, выясняется, что великий князь, отправившись в Троицу, отнюдь не «бросил на произвол судьбы» подготовку к походу против Мамая. Наоборот, он твердо держал в своих руках все нити управления. Так, из летописца князя И. Ф. Хворостинина, составленного в конце 40-х годов XVII в. и содержащего особую редакцию «Сказания о Мамаевом побоище», выясняется, что во время свидания Сергия с великим князем в Троицу «приидоша воеводы Клементеи Полев с товарищи» с известием, что Мамай находится «по сю сторону Воронежа». Основная редакция «Сказания» уточняет, что троицкий монах Пересвет оказался в полку князя Владимира Всеволодовича (из смоленских князей). Основная и Распространенная редакции «Сказания» сообщают, что после соединения основных сил Дмитрия с отрядом прибывших к нему литовских князей Ольгердовичей великий князь направил гонца с известием об этом в Москву к митрополиту Киприану и великой княгине Евдокии. Получив это сообщение, Киприан повелел по всем монастырям и соборным церквям «молитву творити день и ночь к вседръжителю Богу». Летописец князя И. Ф. Хворостинина уточняет, что грамота в Москву была послана с Тимофеем Воронцовым, а приказ митрополита в Троицу доставил старец Мисаил. Также становится известным, что непосредственно перед битвой «в то же время прииде к нему (Дмитрию. – Авт.) посолъ с книгами от преподобнаго старца игумена Сергиа, въ книгах писано: «Великому князю и всем русскым князем, и всему православному въйску мир и благословение!» Князь же великий, слышав писание преподобного старца и целовавъ посольника любезно, темъ писаниемъ утвердися, акы некыми крепкими бранями. Еще же дасть посланный старецъ от игумена Сергиа злебецъ пречистыа богородицы, князь же великий снеде хлебець святый и простеръ руце свои, възопи велегласно: «О велико имя всесвятыа Троиця, о пресвятая госпоже Богородице, помогай нам тоя молитвами и преподобнаго игумена Сергиа, Христе Боже, помилуй и спаси душа наша!"». Летописец князя И. Ф. Хворостинина уточняет, что книги Сергий прислал великому князю через старца Нектария. Он же сообщает, что тело погибшего Пересвета Дмитрий отослал Сергию с сыном боярским Иваном Синицыным887.

Исследователи, не находя подтверждение данным фактам по Другим источникам, полагали их позднейшими выдумками и домыслом. К истине, вероятно, ближе другое утверждение – составители позднейших редакций «Сказания о Мамаевом побоище» вряд ли что-либо выдумывали, а использовали недошедшие до нас источники – различные родословные записи, монастырские предания и т.п.

У нас имеется уникальная возможность ощутить конкретную обстановку и быт Троицкой обители в сентябре 1380 г., благодаря тому, что сохранился рукописный Стихирарь (собрание духовных стихов без нот). Он переписывался в Троицком монастыре чернецом Епифаном, которого Б. М. Клосс, не без оснований, отождествляет с первым агиографом Сергия – Епифанием Премудрым888. Поля данной рукописи испещрены различными пометками. Так, на листе 40, на котором проставлен номер 6-й тетради, читаем: «Месяца септябр[я] въ 21 день, в пяток, на память о агиос апостола Кондрата по литурги[и] почата бысть писать тетрать 6. В тожь [день] Симоновскии приездиль. Во тож день келарь поехалъ на Резань. Во тож день чернца ув[еща... В тож] день Исакии Андрониковъ приехалъ к намъ. Во тож день весть приде, яко Литва грядеть с агаряны... [В но]щь придоша две телезе со [мно]з[емъ] скрепень[емь] въ 1 час нощи». Начало новой 7-й тетради (на листе 48) отмечено следующей записью: «В лето 6888, месяца сентября 26, на память о агиос Иоанна Феолога, в среду, по вечере, початы бысть писати татрадь, 1 час нощи». На листе 96, в начале 12-й тетради, читаем на нижнем поле: «Почата, коли Епифана вином Левъ поилъ». На листе 129 внизу запись: «Токтомышь»889. Как указал Б. М. Клосс, определенный интерес представляет расчет времени работы Епифания. На переписку каждой тетради он тратил от трех до пяти дней. В таком случае работу он начал в конце августа – начале сентября. Важное значение приобретает появление заметки о хане Тохтамыше. Хронологический расчет показывает, что она была записана примерно в ноябре 1380 г.890

К сожалению, эти записи, хотя и были известны историкам достаточно давно, не становились еще предметом изучения. Определенная попытка в этом направлении была предпринята лишь Н. С. Борисовым. Комментируя пометы на полях Троицкого Стихираря, в частности, фразу о том, что «Литва грядеть с агаряны», он рисует следующую картину: «Когда слухи о намерении Ягайло двинуться на Москву дошли до князя Дмитрия, он обратился к Федору Симоновскому, племяннику Сергия. Дмитрий просил Федора не медля поехать в Троицкий монастырь и уговорить дядю отправиться к Олегу Рязанскому с тем, чтобы убедить его воспрепятствовать намерениям Ягайло. Исполняя волю князя, симоновский игумен явился на Маковец и наедине беседовал с Сергием... Взвесив все, Сергий решил отправить в Рязань своего келаря – второго человека в обители после самого игумена. Вероятно, это был тот самый келарь Илья, о кончине которого летопись сообщает под 1384 г. Выслушав распоряжение игумена, Илья наскоро собрался и в тот же день Поехал в Рязань. Вероятно, он имел при себе грамоту Сергия к Олегу... Вслед за Федором Симоновским из Москвы прибыл... Исакий... инок московского Андроникова монастыря... Не зная о миссии Федора, он счел своим долгом сообщить Сергию те же тревожные вести. От него-то и узнали троицкие монахи о предполагаемом нападении Ягайло: сам Сергий не стал раньше времени разглашать привезенные Федором новости. Встревоженные братья не спали; и когда среди ночи у ворот обители раздался шум и скрип телег, все переполошились»891.

Однако вряд ли все это имело место в действительности. Сравнивая записи в Троицком Стихираре со «Сказанием о Мамаевом побоище» и летописными известиями, можно извлечь дополнительную историческую информацию. По свидетельству «Хроники литовской и жмойтской», великий князь Дмитрий, простояв несколько дней на поле битвы, начал обратный путь переправой через Дон в «празник всемирнаго воздвижения», т.е. 14 сентября, когда отмечается Воздвижения Креста Господня892. Эту дату подтверждает и Никоновская летопись, сообщающая, что «стоя князь великый за Дономъ на томь месте 8 дний» (отсчет количества дней, проведенных московской ратью за Доном, начался с момента ее переправы накануне Куликовской битвы). В Коломну московские Рати пришли 21 сентября и, торжественно встреченные в ней коломенским епископом Герасимом, пробыли в ней четыре дня893. В это время в Москве готовились к предстоящему триумфальному входу победоносных войск. «Хроника литовская и жмойтская» сохранила его уникальные подробности. Он состоялся «в день празника Пресвятыя Богородицы», т.е. на Покров Пресвятой Богородицы, отмечаемый 1 октября. Митрополит Киприан встретил великого князя в Андрониковом монастыре. Через четыре дня пребывания в Москве Дмитрий Донской отправился в Троицкий монастырь вместе с князем Владимиром Серпуховским и литовскими князьями – братьями Ольгердовичами. «Преподобный же отец Сергий стрете его с кресты близ монастыря и знаменовав его крестом, рече: «Радуйся, княже великий, и веселися и твое христолюбивое воинство». И вопроси его преподобный о своих черноризцах. Отповидел ему великий князь: «Ти ми, святый отче, при святых твоих молитвах победих своя враги: твой бо изрядный вооружитель рекомы Пересвет победил подобнаго собе богатыра от варварския стороны, и гды бы, отче святый, не твой крепкий вооружитель Пересвет, было бы многиы христианом от того убиеннаго им татарина горкую чашу смертную пити». Потом великий князь помолися во обители святой и слухал литоргии святой, вкуси хлеба от трапезы тоя святой обители по прошению преподобнаго Сергия. Воздавши по сем благодарение, поиде на Москву»894.

Очевидно, именно с предполагавшейся торжественной встречей великого князя и были связаны те события, которые произошли 21 сентября 1380 г. в Троицком монастыре. Феодор Симоновский не случайно появился в нем. По свидетельству исторической выписи Екатерины II о Сергии Радонежском, Феодор «ходи со князем великим в поход на Мамая»895. Если это так, то становится вполне понятным прибытие Феодора в Троицкий монастырь. Он, вероятно, сообщил своему дяде о гибели на Куликовом поле Пересвета и попросил помощи в организации перевозки его тела в Москву. Именно с этой целью и был направлен в Рязань келарь, отвечавший за все хозяйственные дела в обители. Что же касается инока Исаакия, он, несомненно, был направлен митрополитом Киприаном с известием о предстоящей торжественной встрече войск в Андрониковом монастыре. Очевидно и то, что телеги, подъехавшие к обители поздней ночью, везли различного рода припасы для готовившейся поездки Дмитрия Донского в Троицкую обитель. С учетом этого становятся понятным и позднейшие записи Епифания, в частности, об угощении его вином (вероятно, в день торжественного визита великого князя в Троицу).

Никоновская летопись уточняет, что в свой приезд в Троицу осенью 1380 г. великий князь «милостыню даде»896. Вероятно, именно эти средства и послужили для основания Дубенского Успенского Шавыкинского монастыря, ставшего памятником победы на Куликовом поле. По свидетельству летописца, Сергий, по просьбе князя, нашел место для будущей обители и «обреть место и призва великаго князя, и основаша церковь и манастырь во имя пречистыа Богородици Успениа и составиша опщее житие. И постави единаго отъ ученикъ своихъ игумена в томъ манастыре, именем Савву, еже бысть преже въ его манастыри великомъ духовникъ всему братству, старець честенъ и учителенъ зело. И прозваста той манастырь, еже есть сице имя ему: монастырь на Дубенке; самъ же преподобный отъиде въ свой манастырь»897. Очевидно, это произошло уже в следующем 1381 г. На взгляд Н. С. Борисова, «маловероятно, что Сергий немедленно... отправился выполнять это поручение. По-видимому, он занялся им уже летом 1381 г.»898.

Исследователями было высказано мнение, что основанный Сергием Радонежским и Дмитрием Донским Дубенский Шавыкинский монастырь являлся не единственным из русских монастырей, возведенных при участии преподобного в память этого сражения.

Так, некоторые из историков полагают, что летом 1381 г. Сергий Радонежский в память о Куликовской битве основал, по просьбе знаменитого ее участника – воеводы Дмитрия Михайловича Боброка Волынского, еще одну обитель – Рождества Богородицы, близ Коломны, на берегу Москвы-реки. По обиходному имени своего ктитора монастырь получил в народе название Бобренев899.

Начальные страницы истории этой обители неизвестны. Впервые он упоминается писцовой книгой Коломны 1577 г., содержащей его достаточно подробное описание900. Но возник он, несомненно, гораздо раньше. Некоторый свет на время его возникновения проливает выходная запись на пергаменной Толковой Палее, свидетельствующая о том, что работа над этой рукописной книгой велась писцом Кузьмой с 7 мая по 1 ноября 1406 г. «въ богохранимемь граде Коломне» по заказу некоего «Варсонофья, создавшаго кныги сия молитвами святыя Богородица и всех святыхъ». По мнению А. Б. Мазурова, имя Варсонофий очень редкое и, судя по всему, монашеское. Отсюда он делает вывод, что скорее всего заказчик книги Варсонофий был состоятельным монахом одного из коломенских монастырей. Но какого? Оговорка, что Палея создавалась «молитвами Богородицы», наводит на мысль о ее происхождении из монастыря, посвященного Богородице. Таковым в Коломне начала XV в. был лишь Бобренев монастырь901. О существовании здешней обители уже в начале XV в. говорит и открытие белокаменного собора, который по особенностям тески белого камня относят к началу XV в. Проведенные исследования культурного слоя на территории монастыря показали наличие керамики второй половины XIV–XV вв. Также были обнаружены белокаменные надгробия, самое раннее из которых датируется до середины XV в.

Судя по посвящению главного монастырского храма Рождеству Богородицы, он, вполне возможно, был основан в память о Куликовской битве. Все это привело к тому, что по традиции возникновение обители связывается с фигурой Дмитрия Михайловича Боброка Волынского, сыгравшего одну из важнейших ролей в сражении на Куликовом поле, а в литературе широкое хождение получило мнение о связи прозвища воеводы и названия монастыря902.

Однако это предположение представляется весьма спорным. А. Б. Мазуров указал, что законы лингвистики не позволяют трансформировать Боброк/-ов в Бобрен/-ев. Вместе с тем он указал, что по родословцам в конце XIV – начале XV в. известен Андрей Гаврилович Бобрыня (или Бобруха). По имеющимся данным, он умер бездетным и происходил из рода Андрея Кобылы, одного из древнейших московских боярских родов, имевших вотчины в Коломенском уезде. То, что именно здесь находились земли указанного лица, подтверждают данные XVIII в., согласно которым по соседству с Бобреневым монастырем располагалась деревня Бобрухина903. Все это позволяет отвергнуть предположение Н. С. Борисова об основании Бобренева монастыря Дмитрием Михайловичем Боброком Волынским и участии в этом Сергия Радонежского.

Другой обителью, относительно которой считается, что в ее возникновении принял участие Сергий Радонежский, в литературе называют Николо-Угрешский монастырь, расположенный к юго-востоку от современной Москвы в нынешнем городе Дзержинский. Так, например, Н. С. Борисов считает, что «есть основания думать, что Сергий был причастен и к устройству около 1381 г. Николо-Угрешского монастыря»904. Однако эти предположения не подтверждаются имеющимися в нашем распоряжении источниками.

Предание об основании этой обители сообщает, что когда Дмитрий Донской выступил против Мамая, по дороге на Коломну, в 15 поприщах (верстах) от Москвы ему явилась над деревом икона святителя и чудотворца Николы. (В литературе до сих пор распространена ошибка, что поприще являлось путевой мерой длины в полторы версты905. Между тем, в средневековых источниках эти два термина употреблялись как синонимы. Например, в Воскресенской летописи под 1167 г. говорится о том, что жители Смоленска вышли встречать великого князя киевского Ростислава Мстиславича за 300 поприщ, тогда как Ипатьевская летопись, рассказывая о том же событии, говорит о 300 верстах906).

Возвращаясь с Куликова поля той же дорогой, Дмитрий Иванович отслужил на этом месте благодарственный молебен и обещал основать монастырь. Позднейшее монастырское предание сообщает, что явление образа произошло 9 августа и объясняет происхождение названия «Угреша» в духе народной этимологии – великий князь, воодушевленный знамением, якобы воскликнул: «Сие угреша (т.е. согрело. – Авт.) сердце мое»907.

Насколько достоверна эта легенда? В летописи Николо-Угрешский монастырь впервые упоминается лишь под 1497 г. в рассказе об отъезде из Москвы великой рязанской княгини Анны Васильевны (сестры Ивана III), которую провожали «до Угреши»908. Однако косвенные свидетельства о существовании этой обители идут с более раннего времени. Так, под 1491 г. сообщается о поставлении митрополитом Зосимой угрешского игумена Авраамия в коломенские епископы. Менее чем через два года, в 1493 г. в епископы сарские и подонские был хиротонисан бывший угрешский игумен старец Силуян909. Но наиболее раннее подобное свидетельство обнаруживается в одном из сборников Троице-Сергиева монастыря (№ 746), составленном при троицком игумене Зиновии (1432–1445). В его составлении было занято несколько писцов. Их работа была достаточно монотонной и нередко писцы оставляли на страницах рукописей различного рода записи. Самой примечательной для нас является пометка одного из них на обороте 336 листа сборника, гласящая, что его часть «повелением господина Зиновиа игумена Сергеева монастыря съписася грешным Ионою, игуменом угрешским». По филиграням сборника Б. М. Клосс датирует его временем около 1438 г.910 Таким образом, на основании этого указания источника, можно твердо говорить о том, что Николо-Угрешский монастырь существовал уже во второй четверти XV в.

С учетом данного обстоятельства, несмотря на то, что в имеющихся в нашем распоряжении источниках факт возникновения Николо-Угрешского монастыря никак не отразился, большинство исследователей все же относят основание этой обители к 1380–1381 гг., хотя и с оговоркой – «по легенде». Следующим логическим шагом историков Николо-Угрешской обители стала попытка связать начало монастыря с именем Сергия Радонежского: «Великая любовь и доверие Димитрия Иоанновича Донского к преподобному Сергию дают повод думать, что и Угрешская обитель была основана великим князем не без участия или советов святого мужа, а быть может и по указанию его избран был первый игумен ее»911.

Более того, возведенный в обители первоначальный храм, замененный в XV в. каменным, некоторые из исследователей считают едва ли не первым памятником, посвященным победе на Куликовом поле. В подтверждение этого зачастую приводится икона Николы с клеймами из Николо-Угрешского монастыря, которую часть специалистов датирует 80-ми годами XIV в., а другие относят к первой половине XV в.

Попытку разобраться в этом вопросе предприняла З. П. Морозова, проделавшая искусствоведческий анализ сохранившейся в фондах Государственного исторического музея прориси иконы «Явление Николы на древе князю Дмитрию Ивановичу перед Куликовской битвой». Она выяснила, что почитание Николы как защитника Руси от врагов начинается с XIII в. Именно к этому времени относится возникновение таких иконографических типов, как «Никола Зарайский», «Никола Можайский». «Очевидно, в силу того что первый русский иконографический извод оказался исторически связан с борьбой против монголо-татарских орд, и в последующее время к Николе стали обращаться за помощью против монголо-татарской опасности», – пишет З. П. Морозова. При этом она отметила одну важную особенность: «Обращает на себя внимание такая деталь: со второй половины XVI в. все чаще фигурируют не местные типы Николы – «Зарайский», «Можайский», «Великорецкий», а «Святитель» и «Чудотворец» Никола. Объясняется это, вероятно, тем, что при создании митрополитом Макарием общерусского свода святых, святитель и чудотворец Никола занимает в нем одно из почетных мест, выступая радетелем за интересы всего Русского государства». В итоге исследовательница пришла к выводу, что данная икона возникла лишь в XVII в., когда в контексте эпохи после Смутного времени по-новому осмыслялись и воплощались в иконописи образы героического прошлого, связанного с событиями Куликовской битвы912.

Этот вывод З. П. Морозовой дает определенные основания полагать, что и само предание о начале Николо-Угрешского монастыря является плодом позднейшего времени. Определенный интерес для выяснения этого вопроса представляет тот факт, что в составе троицкого сборника № 746, в работе над которым принимал угрешский игумен Иона, содержится «Житие» Сергия Радонежского, точнее, его первая Пахомиевская редакция. Данное обстоятельство позволяет предположить, что Иона был лично знаком с автором «Жития» Пахомием Логофета. Очевидно и то, что Иона, будучи настоятелем Угрешского монастыря, должен был знать легенду о возникновении своей обители. Если бы обитель так или иначе была бы связана с событиями Куликовской битвы, именами Дмитрия Донского или преподобного Сергия, Пахомий Логофет не преминул бы использовать данный факт в последующих редакциях своего труда. Однако этого мы не наблюдаем и в итоге приходим к выводу, что данная легенда была создана гораздо позже событий эпохи Куликовской битвы, а, следовательно, говорить о каком бы то ни было участии Сергия Радонежского в основании Николо-Угрешского монастыря просто не приходится. Именно так поступил А. А. Шамаро, полностью отрицающий достоверность этой легенды913.

Казалось бы, на этом вопрос о данном предании можно бы закрыть, если бы не одно обстоятельство – нам остается неясным источник его возникновения. В этой связи напомним важный вывод историка древнерусской литературы И. П. Еремина: «Древнерусского автора, когда он брался за изображение жизни, заботила прежде всего достоверность изображаемого. И если он не всегда ее добивался, это обстоятельство свидетельствует только о временном нарушении принципа, а не об отказе от него; подчас ему изменяла память, иногда он сознательно умалчивал о фактах, когда это ему почему либо было нужно, иногда тенденциозно искажал факты, когда это диктовалось ему теми или иными соображениями. Но он редко выдумывал факты, верный своей задаче достоверно описать то, что было»914. С учетом этого, можно предположить, что в основе монастырского предания все же лежат реальные события.

Предание о начале Николо-Угрешского монастыря сообщает, что Дмитрий Донской, выйдя из Москвы, прошел до того места, где впоследствии возникла обитель, 15 поприщ или верст. Действительно, по данным второй половины XIX в., Угрешский монастырь находился в 15 верстах от Покровской и Спасской застав. Однако за пять столетий, прошедших с XIV в., первопрестольная сильно раздвинула свои границы и в буквальном смысле приблизилась к монастырю. Чтобы определить – какое расстояние отделяло в XIV в. Москву от Николо-Угрешской обители, напомним, что под словом «город» тогда понимали московский Кремль.

Обратившись к карте, легко выяснить, что расстояние от Кремля до Николо-Угрешского монастыря по строго прямой линии составляет 20 километров. Но и тогда и сейчас дороги не проходили по прямым линиям. Установить направление пути из средневековой Москвы до Угреши позволяет то, что первые цари из династии Романовых довольно часто посещали Угрешский монастырь (обычно на «Николу Вешнего» – 9 мая). Судя по дворцовым разрядам XVII в., Михаил Федорович совершил 9 «походов» в Угрешу, а его сын Алексей Михайлович бывал здесь 13 раз. Благодаря этому мы можем составить представление о маршруте царских богомолий. Как правило, они проходили через село Гравороново на речке Голеди, где на специальном «стану» устраивался праздничный стол915. С учетом этого расстояние от Кремля до Николо-Угрешской обители возрастает еще больше.

Имеющиеся в нашем распоряжении источники позволяют достаточно детально проследить маршрут Дмитрия Донского на Куликово поле. Согласно «Сказанию о Мамаевом побоище», русские рати вышли из Москвы тремя путями: «Князь же великий отпусти брата своего, князя Владимера, на Брашеву дорогою, а белозерьскые князи – Болвановъскою дорогою, а самъ князь великий поиде на Котелъ дорогою... Того бо ради разлучися князь великий з братом своим, яко не вместитися имъ единою дорогою»916.

Брашевская дорога, названная по имени коломенской волости Брашева, начиналась от юго-восточной оконечности города, шла мимо Николо-Угрешского монастыря и далее по левому берегу Москвы-реки до Боровского перевоза близ впадения Пахры в Москву-реку. Что касается Болвановской дороги, считается, что она начиналась от урочища Болвановье за Яузой, далее пролегала мимо Андроникова монастыря и сходилась с Брашевской дорогой у Боровского перевоза. Третья дорога на Коломну шла от южной оконечности города до ручья Котел, впадавшего в Москву-реку, и далее раздваивалась – одна дорога – «Ордынская» шла на Серпухов, вторая – «Рязанская» поворачивала от Котлов на великокняжеское село Коломенское, где существовала переправа через Москву-реку и далее левым берегом реки шла до Боровского перевоза. Именно ею и направился великий князь Дмитрий Иванович.

Самым любопытным для нас является то, что ровно в 15 км от Кремля на этом пути до сих пор расположен Николо-Перервинский монастырь. Это совпадение фактического расстояния от Кремля до обители с тем, что указано в предании, позволяет говорить о том, что основа легенды содержит реальные сведения, но в ней были спутаны два соседних одноименных монастыря – Николо-Угрешский и Николо-Перервинский.

В сохранившихся источниках последний упоминается крайне поздно – в выписи из писцовых книг 1623 г. Лаврентия Кологривова и подьячего Дружины Скирина. К этому времени монастырь был очень небольшим: в нем имелись лишь игумен и два старца, а также стояла деревянная церковь Николы Чудотворца. Судя по тому, что на момент описания за обителью числилась монастырская слободка, в которой значились 7 бобылей, Николо-Перервинский монастырь существовал еще до Смутного времени. Монастырское предание, зафиксированное в XIX в., сообщает, что обитель была основана около времен Мамаева побоища, а первоначально она именовалась «Николою Старым». Определение обители как «старой», по всей вероятности, было дано для отличия от ближайшей к Николо-Перервинскому монастырю одноименной Николо-Угрешской обители. С учетом этого можно предположить, что из двух соседних обителей более древней являлась Николо-Перервинская.

Район ближайших юго-восточных окрестностей Москвы постоянно разорялся во время татарских набегов и исторически сложилось так, что предание о начале Николо-Перервинского монастыря было перенесено на соседнюю одноименную Николо-Угрешскую обитель. Учитывая, что эта легенда донесла до нас точное указание расстояния от Кремля до Перервы по пути следования Дмитрия Донского на Куликово поле, мы можем говорить о том, что Николо-Перервинский монастырь был действительно основан вскоре после Куликовской битвы917.

Что же касается соседней Николо-Угрешской обители, то она возникла несколько позднее – судя по всему, лишь в первой половине XV в. (до 1438 г.). По этому поводу можно высказать несколько соображений. Известно, что Москва возникла на перекрестке торговых артерий, одной из которых являлся речной путь по Москве-реке, по которой суда поднимались вверх от Коломны. В середине XIV в. главная московская пристань находилась в районе Крутиц. Об этом свидетельствует упоминание в завещании Ивана Красного и в первой духовной грамоте Дмитрия Донского церкви Богородицы на Крутицах, в пользу которой московские князья поступились четвертью «коломеньской» тамги – торговой пошлины, собиравшейся с купцов по прибытии в город918. Однако с последней четверти XIV в. сведения об этом перестают фиксироваться в источниках. «Есть множество указаний, – отмечал С. Б. Веселовский, – что вторая половина XIV в. и почти весь XV в. были временем наиболее интенсивного истребления лесов в средней полосе России»919. Все это не могло не привести к обмелению Москвы-реки и городскую пристань пришлось переносить ниже по течению. По имеющимся источникам известно, что «пристань города Москвы в XVI в. была на устье реки Угреши, где находился Николо-Угрешский монастырь. В мае 1546 г. Иван IV «от Николы с Угреши пошел на Коломну в судех"»920. Очевидно городская пристань возникла здесь уже в первой половине XV в. и именно с этим обстоятельством и следует связывать основание Николо-Угрешского монастыря.

Несмотря на то, что Куликовская битва закончилась полным поражением Орды, татарское иго на этот раз так и не было сброшено. Летописец рассказывает, что «Мамай со остаточными своими князи не во мнозе дружине утече з Донскаго побоища и, прибежав в свою землю, пакы начать на великого князя Дмитриа Ивановичя гневатися и яритися, и собравъ остаточную свою силу, и возхоте ити изгономъ на великого князя Дмитриа Ивановичя и на всю Русскую землю, еще бо силу многу събра». Но этим планам не суждено было сбыться. Воспользовавшись ослаблением Мамая, власть в Орде захватил хан Тохтамыш. Потерпев в борьбе с ним поражение, Мамай бежал в Кафу (Феодосию), но преданный своими сторонниками, был там убит. «Царь же Тахтамышь взя Орду Мамаеву, и царицы его, и казны его, и ордобазары его, и улусы его, и богатьство его, злато и сребро и жемчюгъ и камениа много зело взя и раздели дружине своей. И оттуду тоя же осени отпусти послы своя къ великому князю Дмитрию Ивановичю на Москву, такоже и ко всемъ княземъ русскымъ, поведаа имь свое пришествие... и како воцарися и како супротивника своего и ихъ врага Мамая победи, а самъ, шедъ, сяде на царстве».

Обескровленная Русь не могла воевать с новым противником. Оставалось лишь признать власть нового хана и «князи же вси русьстии посла его (Тохтамыша. – Авт.) чествоваше добре и отпустиша его во Орду ко царю Тахтамышу съ честию и з дары многыми; а сами на зиму ту и на весну ту вборзе безо всякого коснения за ними отпустиша во Орду койждо своихъ киличеевъ со многыми дары ко царю Тахтамышу и ко царицамъ его и ко князем его». Среди них был и великий князь Дмитрий, который «октября въ 29 день, на паметь преподобныа мученици Анастасии Римлянины, отпусти киличеевъ своихъ Толбугу да Мокшиа во Орду к новому царю... Тахтамышу з дары и поминкы». Обратно посланцы великого князя возвратились спустя несколько месяцев, 14 августа 1381 г. «изо Орды отъ Тахтамыша царя съ пожалованиемъ и со многою честию».

И все же, несмотря на то, что Куликовская битва так и не смогла покончить с татарским игом, главным ее результатом стало то, что роль Москвы в деле освобождения страны была признана всеми русскими княжествами. 1 ноября 1380 г. «вси князи русстии, сославшееся, велию любовь учиниша межу собой», – сообщает летописец921.

* * *

821

Полное собрание русских летописей. T. XV. Вып. 1. Пг., 1922. Стб. 141–142. (Далее: ПСРЛ).

822

Там же. T. XI. СПб., 1897. С. 49; T. XVIII. СПб., 1913. С. 131; T. XXV. М.; Л., 1949. С. 206.

823

Карамзин Н. М. История государства Российского. T. V. М., 1993. С. 37, 241. Прим. 60.

824

Шабульдо Ф. М. Земли Юго-Западной Руси в составе Великого княжества Литовского. Киев, 1987. С. 121.

825

Прохоров Г. М. Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы. Повесть о Митяе. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 2000. С. 410.

826

Шабульдо Ф. М. Указ. соч. С. 128.

827

Дончева-Панайотова Н. Митрополит московский Киприан – жизнь и деятельность // Журнал Московской патриархии. 1991. № 9. С. 53–56.

828

Прохоров Г. М. Указ. соч. С. 435–436.

829

Шабульдо Ф. М. Указ. соч. С. 128–129.

830

Борисов Н. С. Сергий Радонежский. М., 2002. С. 171.

831

Прохоров Г. М. Указ. соч. С. 434.

832

Там же. С. 116; Борисов Н. С. Сергий Радонежский. С. 160.

833

Прохоров Г. М. Указ. соч. С. 206, 211.

834

ПСРЛ. T. XV. Вып. 1. Стб. 131–132.

835

Прохоров Г. М. Указ. соч. С. 226–227.

836

ПСРЛ. T. XV. Вып. 1. Стб. 142.

837

Там же. Стб. 147.

838

Прохоров Г. М. Указ. соч. С. 227, 229.

839

ПСРЛ. T. XV. Вып. 1. Стб. 127. Выделено нами. – Авт.

840

Там же. T. XI. С. 49.

841

Там же. T. XV. СПб., 1863. Стб. 441.

842

Сказания и повести о Куликовской битве. Л., 1982. С. 30–31, 56–57, 82–83, 108–109.

843

Татищев В. Н. История российская. T. V. М.; Л., 1965. С. 142–143; Карамзин Н. М. История государства Российского. T. V. С. 39–40; Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. II. Т. 3–4. М., 1988. С. 275–276; Ключевский В. О. Благодатный воспитатель русского народного духа // Возбранный России воеводо. М., 1994. С. 65.

844

См.: ПСРЛ. T. XV. Вып. 1.Стб. 139–141, T. XVIII. С. 129–130.

845

Там же. T. XXV. С. 202.

846

Карамзин Н. М. История государства Российского. T. V. С. 241–243. Прим. 65.

847

Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. II (Т. 3–4). М., 1988. С. 617.

848

См.: Сказания и повести о Куликовской битве. С. 10, 14, 20, 41, 96, 119.

849

Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Кн. 1. СПб., 1912. С. 180.

850

Орлов A. C. Героические темы древней русской литературы. М.; Л., 1945. С. 73.

851

Тихомиров М. Н. Куликовская битва 1380 г. // Повести о Куликовской битве. М., 1959. С. 346–347; Черепнин Л. B. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV вв. Очерки социально-экономической и политической истории Руси. М., 1960. С. 606. Позднее эту точку зрения поддержал A. A. Шамаро (Шамаро А. Как устояла Русь // Наука и религия. 1980. № 7. С. 18–28; № 8. С. 15–25; Он же. Куликовская битва. Дмитрий Донской и Сергий Радонежский // Вопросы научного атеизма. Вып. 25. Атеизм, религия, церковь в истории СССР. М., 1980. С. 36–61).

852

Сказания и повести о Куликовской битве. С. 19.

853

Там же. С. 18.

854

Егоров B. Л. Пересвет и Ослябя // Вопросы истории. 1985. № 9. С. 177–183.

855

Клосс Б. М. Избранные труды. T. I. Житие Сергия Радонежского. М., 1998. С. 369–370.

856

Там же. С. 403–405.

857

ПСРЛ. T. XV. Вып. 1. М., 1965. Стб. 137–138.

858

Кучкин В. А. О роли Сергия Радонежского в подготовке Куликовской битвы // Вопросы научного атеизма. Вып. 37. М., 1988. С. 100–116; Он же. Свидание перед походом на Дон или на Вожу? // Наука и религия. 1987. № 7. С. 50–53; Он же. Дмитрий Донской и Сергий Радонежский в канун Куликовской битвы // Церковь, общество и государство в феодальной России. Сборник статей. М., 1990. С. 119.

859

Он же. Сергий Радонежский // Вопросы истории. 1992. № 10. С. 87.

860

ПСРЛ. T. XV. Вып. 1. Стб. 136.

861

Степанов Н. В. Календарно-хронологический справочник. Пособие при решении летописных задач на время // Чтения в Обществе истории и древностей российских. 1917. Кн. 1 (260).

862

Клосс Б. М. Указ. соч. С. 59.

863

ПСРЛ. T. XV. Вып. 1. Стб. 136, 137; Кучкин В. А. Дмитрий Донской и Сергий Радонежский... С. 126. Прим. 87.

864

ПСРЛ. T. XI. С. 44–45, 144–145.

865

Толстой М. В. Несколько слов об Успенском Дубенском монастыре // Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1860. Кн. 1. Раздел 1. С. 45–50; Он же. Ученики преп. Сергия Радонежского чудотворца и основанные ими обители (письмо к М. М. Евреинову) // Душеполезное чтение. 1877. № 6. С. 245–249; Чернов С. З. Успенский Дубенский Шавыкин монастырь в свете археологических данных // Культура средневековой Москвы XIV–XVII вв. М., 1995. С. 123–182.

866

Борисов Н. С. И свеча бы не угасла... М., 1990. С. 224–230.

867

Кучкин В. А. Сергий Радонежский. С. 86–87.

868

Бурланков Н. Д. Куликовская битва или битва на Воже? // Российский исторический журнал [Балашов]. 1998. № 4. С. 41–48.

869

Носовский Г. В., Фоменко А. Т. Новая хронология и концепция древней истории Руси, Англии и Рима. Т. 1. М., 1995. С. 245–282.

870

Сказания и повести о Куликовской битве. С. 11, 14.

871

Там же. С. 18, 20.

872

Там же. С. 31, 34, 41, 57, 58, 81–83, 85, 89, 96.

873

Там же. С. 108, 109, 112, 119.

874

Черепнин Л. B. Указ. соч. С. 605.

875

Рудаков В. Н. «Духъ южны» и «осьмый час» в «Сказании о Мамаевом побоище» // Герменевтика древнерусской литературы. Сб. 9. М., 1998. С. 135–157.

876

Псковские летописи. Вып. 2. М., 1955. С. 29; Щапов Я. Н. Календарь в псковских рукописях XV–XVI вв. // Труды Отдела древнерусской литературы. T. XXXVII. Л., 1983. С. 157–183; Латышев И. Н.., Свирлова А. К., Симонов P. A. Анализ астрономических данных псковского календаря XIV в. // Там же. С. 184–187.

877

Тихонравов Н. С. Памятники отреченной русской литературы. Т. 2. М., 1863. С. 382–384.

878

Симонов P. A. «Ведовские» мотивы «Сказания о Мамаевом побоище» в свете исторической психологии // История городов Московского края. Тезисы докладов II региональной конференции по истории Московской области, посвященной 70-летию Московского педагогического университета. М., 2000. С. 11–14.

879

Сказания и повести о Куликовской битве. С. 34.

880

Там же. С. 57.

881

Там же. С. 59.

882

Там же. С. 35. Выделено нами. – Авт.

883

Там же. С. 109.

884

Там же. С. 31, 83.

885

Там же. С. 34, 57, 85.

886

Там же. С. 88.

887

Повести о Куликовской битве. М., 1959. С. 60; Сказания и повести о Куликовской битве. С. 42, 43, 92; Памятники Куликовского цикла. СПб., 1998. С. 265, 276–277, 283, 293.

888

Клосс Б. М. Указ. соч. С. 93–94, 96.

889

Столярова Л. В. Свод записей писцов, художников и переплетчиков древнерусских пергаменных кодексов XI–XIV вв. М., 2000. № 318–337. С. 331–341.

890

Клосс Б. М. Указ. соч. С. 94.

891

Борисов Н. С. Сергий Радонежский. С. 191–192.

892

ПСРЛ. T. XXXII. М., 1975. С. 59.

893

Там же. T. XI. С. 65.

894

Там же. T. XXXII. С. 59–60. Ср.: Там же. T. XI. С. 68.

895

Екатерина II. Житие преподобного Сергия. Историческая выпись // Журнал Московской патриархии. 1992. № 10. С. 41.

896

ПСРЛ. T. XI. С. 68.

897

Там же. С. 145

898

Борисов Н. С. Сергий Радонежский. М., 2002. С. 193.

899

Там же. С. 193–194. См. также: Каргалов В. В., Шамаро A. A. Под московским стягом (к 600-летию Куликовской битвы). М., 1980. С. 102.

900

Писцовые книги Московского государства. Ч. 1. Отд. 1. СПб., 1872. С. 325

901

Мазуров А. Б. Средневековая Коломна в XIV – первой трети XVI в. Комплексное исследование региональных аспектов становления единого Русского государства. М., 2001. С. 388–391.

902

Ефремцев Г. П., Кузнецов Д. Д. Коломна. М., 1977. С. 19.

903

Мазуров А. Б. Указ. соч. С. 240–241.

904

Борисов Н. С. Сергий Радонежский. С. 126.

905

Жизнь и житие Сергия Радонежского. М., 1991. С. 357.

906

ПСРЛ. T. II. СПб., 1843. С. 94; T. VII. СПб., 1856. С. 79.

907

Угреша. Историческое описание Николаевского Угрешского общежительного монастыря. Изд. 6-е. М., 1897. С. 6–11. См. также: Цветкова И., Комаров И. Николо-Угрешская обитель // Журнал Московской патриархии. 1992. № 2. С. 26.

908

ПСРЛ. T. XII. СПб., 1901. С. 245.

909

Там же. С. 227, 235.

910

Клосс Б. М. Указ. соч. С. 161.

911

Угреша... С. 12.

912

Морозова З. П. Прорись иконы «Явление Николы на древе князю Дмитрию Ивановичу перед Куликовской битвой» // Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины (материалы юбилейной научной конференции). М., 1983. С. 209–215.

913

Шамаро А. Как устояла Русь // Наука и религия. 1980. № 8. С. 23–24; См. также: Каргалов В. В., Шамаро A. A. Указ. соч. С. 98–100.

914

Еремин И. П. О художественной специфике древнерусской литературы // Русская литература. 1958. № 1. С. 77.

915

См.: Дворцовые разряды. Т. 1. СПб., 1850. Стб. 509, 554, 680, 1012.

916

Сказания и повести о Куликовской битве. С. 33, 57, 85, 111.

917

О Николо-Перервинском монастыре см.: Никифор, иеромонах. Исторический очерк Николо-Перервинского монастыря. М., 1886; Забытая Перерва // Памятники Отечества. 1992. № 2–3. С. 184–185; Перерва. Николо-Перервинская обитель. [М., 2003].

918

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М.; Л., 1950. № 4. С. 16, 19; № 8. С. 25.

919

Веселовский С. Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969. С. 59.

920

История Москвы в 6 т. T. I. М., 1952. С. 154.

921

ПСРЛ. T. XI. С. 68–69.



Источник: Аверьянов К.А. Сергий Радонежский. Личность и эпоха. – М.: Энциклопедия российских деревень, 2006. – 444 с.

Комментарии для сайта Cackle

Открыта запись на православный интернет-курс