О предносной архиерейской лампаде

В старое время на Руси провожали ли торжественно архиерея к богослужению из крестовой в храм, встречали ли только во вратах последнего, совершали ли с ним и при нём разные входы и выходы на службах, стоял ли он на своём святительском месте, участвовал ли в крестном ходе или другой какой церковной процессии, почти всегда в этих случаях перед ним держали или, лучше сказать, носили возжённую лампаду – свечу на более или менее значительных размеров подсвечнике¹. Употребление её в богослужебном обиходе московских патриархов было чаще, чем в литургической практике остальных древнерусских святителей. В преднесении лампады святейшие нередко, например в дни праздничные, хаживали на верх к государю, а в Большом Успенском соборе она возжигалась у места патриаршего, иногда даже в отсутствие за службой самого первосвятителя. В так называемые „хождения, встречи и стояния“ наших иерархов со славой предношение и держание лампады входило в качестве существеннейшей составной части. „Преосвященного встречали со славой, всенощную стоял со славой на месте“, – говорится в Чиновнике Нижегородского Преображенского собора². В объяснение последнего нужно заметить, что в старину у нас в известные моменты перед иерархом, слушавшим службу в мантии с своего архиерейского вне-алтарного места, имели обычай держать посох и возожжённую лампаду, как это в торжественных случаях до сих пор делается на востоке. На интересовавший патр. Никона вопрос: „когда свещеносцу следует возжигать лампаду перед иерархом, намеревающимся идти в церковь“, – Константинопольский патр. Паисий I отвечал, что делать это приммикирий должен „тотчас же в самом начале всякого чинопоследования для того, чтобы архиерей всегда приходил первый, как столп огненный, руководящий нового Израиля в землю обетования, в горний Иерусалим. На вечерни зажжённая свеча, писал Паисий в своей грамоте к патр. Никону, стоит до тех пор, когда хор начнёт петь: Господи воззвах, и когда дойдёт до слов: вонми гласу мо– ления моего, лампадарий, сделавши поклон вместе с канонархом, который стоит близь него, чтобы выступить вовремя, удаляется вместе со свечой, поскольку ветхий свет уступает своё место новому. Равным образом и на утрени тотчас же удаляется, как скоро архиерей станет на кафедре, и затем снова зажигает свечу на хвалитех и стоит она до самого конца утрени в ознаменование того, что явися благодать Божия спасительная всем человеком (Тит.2:11). На литургии же, когда архиерей не священнодействует, зажжённая свеча стоит до тех пор, когда скажут Благословенно царство, и потом снова зажигается во время причастна и стоит зажжённой до конца; по окончании же литургии сопровождает архиерея до кельи его. Если же архиерей сам литургисает, то зажжённая свеча стоит дотоле, пока архиерей войдёт в св. алтарь, ибо говорит Писание: вы есте свет миру (Мф.5:4)³.

Со временем сократилось число случаев держания и ношения лампады перед архиереями, но и теперь, наряду с посохом, последняя составляет одну из видных принадлежностей в торжественной обстановке архиерейской службы. Можно сказать, что, начав появляться относительно реже, предносная лампада получила как бы большее значение в отношении церемониальности. Наш Архиерейский чиновник ношение её перед святителем, при провождении его из кельи в храм, прямо связывает с временем праздничным: „В прочие же дни кроме великих праздников примикирий с лампадой не приходит в дом архиереев..., но во вратех храма сретает архиереа со диаконы“⁴. давно сделавшись церемониальной принадлежностью, предносная лампада совсем утратила теперь своё первоначальное назначение. О ближайшей причине, её вызвавшей, совсем забыли, и люди книжные в речах о ней не идут далее выяснения символики её. Носимая перед архиереем возожжённая лампада, по словам наших отечественных и древних восточных литургистов – экзегетов, означает и сияние благодати, в нём пребывающей и через него подаваемой другим, и дар его учительства, распространяющего свет богопознания между пасомыми, и светлую, чистую жизнь самого святителя⁵. Объясняя подобным образом духовное знаменование предшествующего архиерею светильника, они совсем не касаются вопроса о происхождении последнего. Ношение возожжённой лампады перед епископом по началу своему нам представляется совершенно аналогичным с хождением екклисиарха или диакона с горящей свечой перед священно служащим во время каждения, например, на вечерне всенощного бдения и в некоторых других случаях. Там и здесь горящий светильник вызывался сначала одной и той же причиной – нуждой освещения пути. В первые века церкви христиане, преследуемые нередко язычниками, помимо определённых, от евреев унаследованных сроков молитвы, весьма часто сходились для неё глубокой ночью или же ранним утром (ante lucem) и в этих предрассветных собраниях совершали евхаристию и другие свои священнодействия⁶. Осветить при этом путь предстоятелю, шедшему служить, было почти столь же необходимо, сколько и сами молитвенные храмины, и катакомбные крипты с их извилистыми и мрач- ными ходами, как позднее необходимо стало с помощью особого церковного служителя или гражданского блюстителя порядка очищать для архиерея дорогу, устраняя с неё народ. В некоторых даже позднейших уставах воскресной службы предписывалось, и вероятно по воспоминанию о старом времени, возжигать лампаду перед митрополитом, когда он шёл к вечерне и утрене, но не к обедне, когда не было нужды в освещении⁷. На такое происхождение и первоначальное назначение лампады хотели, по-видимому, указать и образом сравнения, заключённым в словах: Тако да просветится (λαμψάτω, воссияет) свет Твой пред человеки…“, произносимых протодиаконом, по окончании облачения архиерея на литургии. В этом образе высказывалось желание, чтобы архиерей служил для пасомых на пути к Источнику света тем же, чем была некогда для него самого среди ночного или подземного мрака горевшая лампада. Одна была последняя или их было несколько, – не имеем вполне определённых сведений от древнейшей эпохи; вероятно то или другое число предварявших шествие архиерея светильников, как и материал их, определялись обстоятельствами времени и положением церковной общины. Блаж. Феодорит в своей Церковной истории (V, 34, 26) рассказывает, что „Златоустого еще жива суща, из изгнания первое возвращающася, весь люд срете, из воска свещи предвжегше“⁸. И случай подобной встречи епископа со множеством светильников не был единичный в древней церкви⁹. В штате Иерусалимского патриарха VIII–IX в., по указанию одного латинского памятника¹⁰, значится двенадцать монахов, ходивших перед ним со столькими же свечами (monachi XII, qui cum cereis autcecdunt patriarcham XII). Это, с одной стороны, наводит как будто на мысль, что светильники носились иногда перед архиереем в довольно большом числе; с другой – невольно напоминает нам древнерусских пламенников или огненников, которые, в числе 12, 8, 6 и 4-х, для большей торжественности сопровождали к царю, в патриаршую крестовую и соборный храм новоизбранных патриархов, митрополитов, архиепископов и епископов¹¹ и являлись как бы отдалённым эхом древне-церковных порядков. Но всё это были особые, исключительные, можно сказать; случаи употребления значительного числа светильников при встречах и шествиях архиереев; обычно предшествовала им одна лампада и только по большим праздникам к ней присоединялись ещё две свечи. Тот же Иерусалимский патриарх в X–XI столл. ходил к пасхальной утрене из своих покоев в храм Воскресения в преднесении креста, двух свечей и лампады¹².

С минованием естественной нужды, лампада не исчезла из богослужебной практики, но, заключая с самого начала в себе глубокий символический смысл, предуказанный в словах Христовых (Мф.5:14–16), стала, как и многое другое, больше церемониальной принадлежностью архиерейской службы, но сначала далеко не всех восточных владык. Вальсамон рассматривал предношение лампады, как служебное преимущество, которым пользовались в его время и только в пределах своей епархии патриархи, автокефальные архиепископы: Болгарский и Кипрский и некоторые немногие митрополиты¹³, получавшие это право от самих царей путём пожалования. Как и почему возожжённая лампада, вызванная первоначально одинаковой для всех епископов нуждой, сделавшаяся с давних времён символом их духовного путеводительства, стала предноситься на востоке и в землях югославянских только перед некоторыми владыками, хотя все они одинаково, по заповеди Христовой, должны светить людям своей жизнью и учением, – в ответ на это можем высказать лишь одну более или менее вероятную догадку.

Во время некоторых церемоний во дворце и торжественных выходов из него византийского императора особый чиновник (λαμπαδάριος) держал или нёс перед ним своего рода драгоценный подсвечник, так называемый дивамвул с возожжённой лампадой, края которой были окрашены киноварью, а средина позолочена через петалий, с тремя красными крестиками на ней¹⁴. Трудно объяснимое с своей лексической стороны название дивамвула употреблялось иногда и для обозначения предшествовавшей патриарху лампады, хотя последняя чаще называлась: μονοβάμβουλον, μονάμπουλον¹⁵. Дюканж думает, что обозначаемая последним термином лампада служила в менее торжественных случаях, а дивамвул появлялся в более торжественных¹⁶. Вальсамон, отождествляя лампады цариц с патриаршими, сопоставляет те и другие с царскими и полагает различие между ними лишь в том, что царский дивамвул опоясан был по своему стержню двойными золотыми, как бы сказать, венцами, а лампады цариц и патриаршие окружались одной коронкой¹⁷. Знаменитый ка- нонист видит в дивамвуле символ совмещения в лице императора двух властей – светской и духовной, пользуясь которыми он не только должен был научать своих подданных, подобно патриарху, но и располагал ещё внешними средствами для распространения своего учения, мог воздействовать не только на их души, но и тела¹⁸. Для нас важны в данном случае и сам факт ношения дивамвула перед императором и ещё более сопоставление его со стороны устройства и символического значения с патриаршей лампадой¹⁹. Представлял ли из себя дивамвул остаток от ношения факелов перед римскими августами в разного рода процессиях, как не без основания объясняют некоторые учёные его происхождение, или же здесь имело место и некоторое влияние обстановки службы патриаршей на придворный византийский церемониал, – это вопрос спорный и в настоящем разе довольно безразличный; важно было ношение дивамвула перед императором, особа которого простую обрядовую деталь превращала в особый служебный прерогатив, которым и не преминули воспользоваться, как одним из видов царского пожалования только высших и почётнейших лиц церковной иерархии. С постепенным ослаблением царской власти в Византии число иерархов, пользовавшихся правом предношения лампады, всё возрастало, а ко времени совершенного прекращения её это служебное преимущество стало, по-видимому, достоянием всех восточных архиереев. Некоторые греческие уставы XV века, излагая последование воскресной вечерни и утрени, говорят без ограничения, что перед исхождением митрополита из своей кельи к той и другой службе остиарием или кем-нибудь другим из церковных и архиерейских слуг зажигалась лампада в моновамвуле²⁰. Симеон Солунский выясняет смысл ношения последней в отношении к лицу всякого архиерея без различия.

О хождении „свещеносца с лампадой, горящей святителевой“ и двух подъяков со свещами перед митрополитом упоминают изредка и русские литургико-канонические памятники XV– XVΙ веков²¹, хотя наши древнейшие обще-архиерейские служебники не содержат в себе указания на предношение лампады и говорят лишь об участии подъяков с двумя светильниками или свечами в провождении святителя из кельи в храм или же только во встрече его при дверях последнего²². В соборных и Архиерейских чиновниках XVII–XVIII столл. предносная лампада трактуется уже, как необходимая принадлежность в обстановке службы всех без различия архиереев²³. На Московском соборе 1675 года, нарочито рассуждавшем о служебных преимуществах высших чинов нашей иерархии, всем архиереям позволено было употреблять в своей области лампаду при священнослужении и ходить в преднесении её с пением и звоном в храм²⁴. Весьма немно- гим из наших иерархов предходит теперь примикирий с „великой лампадой возожжённой“, при отправлении их из кельи, так как очень немногие из них продолжают жить подле своего кафедрального храма, но обычно всех наших владык встречают к службе с лампадой и дикиротрикириями, заменившими, вероятно, те две больших свечи, с которыми ходили к службе древнерусские святители по большим праздникам и Иерусалимский патриарх с давнего времени к пасхальной утрене. В очень редких случаях в настоящее время восточные и славянские деспотисы ходят к вечерне и литургии, предшествуемые лампадой и дикиротрикириями; даже патриархи обычно обходятся без них, но во время совершения самых служб: вечерни, полунощницы, утрени и литургии „святителева“ свеча как прежде нередко ставилась, так и теперь в известные моменты возжигается перед патриархом, находится ли он среди церкви или на своём вне-алтарном троне. А это неоднократное возжжение лампады на службах, преимущественно в начале и в конце их, не о том же ли говорит, что она была вызвана к жизни впервые потребностью в свете, освещении, соображениями практическими, но не символическими? Со временем последние взяли перевес над первыми: лампада превратилась в символ, стала наглядным выражением мысли, что лица, перед которыми она носится и держится, суть „светочи благодати, светильники веры и пламенники благочестия“²⁵ или по крайней мере должны быть таковыми по своей идее. Угасали эти светильники, но свет от их учения и добродетельной жизни продолжал, предполагается, светить остававшейся после них пастве. Образным выражением этого служил, а в некоторых местах востока и доселе служит обряд поставления возожжённой лампады у ног умершего святителя в месте его последнего упокоения.

А. Голубцов