Письма [85, 101, 102, 89, 90, 91, 92, 93, 100]

Патриарх Фотий пишет о том, что в древности, преимущественно на Западе, было широко распространено почитание Крона, Афродиты и Персефоны, причем почитание именно этих богов значительно превосходило культовое поклонение тем богам, которые считались покровителями ремесел, земледелия и т. п. Святитель Фотий объясняет Марку, почему это было именно так.

Это единственное письмо, адресованное данному лицу. Больше сведений о Марке нет.

Люди, жившие на Западе, во времена, когда нечестие распространялось по всей земле, как передаёт нам опыт истории, почитали за богов одних только Крона³, Афродиту⁴ и Персефону⁵. Ни терпеливого в бедах и выносливого Геракла⁶, ни прославленного мастера Гефеста⁷, но и даже ни красноречивого Гермеса⁸, ни кого-либо другого, кого мифы выставляют поборниками и хранителями благих и честных дел, – ни одного из них они не стали ни обожествлять, ни принимать и не воздвигали жертвенники ни Справедливости, ни, тем более, Целомудрию, ни какой-либо иной добродетели, которую в то время обожествлял и почитал человеческий род, охваченный суеверием. Так почему же они чтили Афродиту, Крона и Персефону? Потому что были людьми, всегда предававшимися одному лишь наслаждению, чревоугодию и любовным утехам. И из-за этого они и о тех, кого почитали, сочинили деяния, словесно совокупляя и сплетая их друг с другом и изливая на них яства и наслаждения и всяческие удовольствия.

Итак, ничего удивительного, если и ты, чей род ведет происхождение с Запада, не можешь ни сказать, ни сделать ничего благоразумного⁹. Ибо от привычного и родного можно избавиться лишь величайшим усердием, трудами и упражнениями.

Это и следующее письмо, которые носят обличительный характер, адресованы диакону Георгию имевшему склонность экономить на трапезах, предлагаемых странникам.

Второе письмо свидетельствует о пристрастии Георгия к деньгам, что вынуждает святителя напомнить ему о той печальной участи, которая ожидает таковых людей по смерти.

Говорят, что Мелантий¹¹, трагедийный актер, был до такой степени склонен к лакомству, что приходил в уныние оттого, что не имел шеи как у лебедя, дабы проходящие через глотку [яства] как можно дольше доставляли бы удовольствие.

Но если он стал бы соучастником твоих трапез, то, полагаю, нашел бы и сильное лекарство от уныния, и взмолился бы, чтобы от шеи [его] не осталось и прежних размеров, дабы не тратить ему много времени на твою трапезу и воздерживаться от твоих яств¹².

Итак, что же делать? Во всем следовать наилучшему [правилу]: «Ничего сверх меры»¹³.

Любишь деньги, поэтому не любишь добродетель. Ибо любовью к злу угашается любовь к добру. Но если ты погасишь пламень корыстолюбия и попалишь тернии сребролюбия, то земля души легко произрастит свойственный ей плод – милостыню, и тебя, вместо учинения с козлищами, переместит в стадо овец¹⁵. Будь здоров.

Патриарх Фотий выражает свою скорбь по поводу того, что Савва, прежде представлявшийся другом, присоединился к числу его противников. Иных сведений о Савве нет.

В то время как активность твоя в отношении всего [была] замедленной и вялой, каким образом в плетении интриг против нас оказалась она бурной и необузданной? Не очевидно ли, что тот, в ком действовал бы естественный помысел¹⁷, даже если бы не было в нем врожденной быстроты в постижении добра, все-таки не позволил бы порыву безудержно и непреклонно устремляться к злу. Но поскольку отпал он и от того, что ему свойственно, то все движения и действия были повержены вместе с ним в неистовость и безумие.

Но если он стал бы соучастником твоих трапез, то, полагаю, нашел бы и сильное

Знай, что мы весьма смущены и чрезмерно скорбим – не потому, что ты теперь кидаешь все кости против нас¹⁸, но потому, что ты и сам считал себя прежде одним из наших друзей.

Святитель Фотий сравнивает Ваана, который изначально скрытно поддерживал дружбу с Фотием, с тайным учеником Христа – Иосифом Аримафейским. Однако если Иосиф в конце концов открыто показал свою приверженность Христу, то Ваан, напротив, боялся засвидетельствовать перед всеми свою дружбу с Фотием.

К нему же адресовано письмо 115. Когда проходил Константинопольский Собор 861 г., Ваан был в числе тех, кто по приказу императора Михаила III привел патриарха Игнатия на Собор для судебного разбирательства. Однако в сентябре 867 г. тот же Ваан был послан императором Василием к Фотию, чтобы потребовать от него письменного отречения от патриаршества.

Некогда Иосиф был тайным другом и ночным учеником²¹ Владыки моего и Бога. Однако впоследствии он, разорвав узы боязливости, стал более горячим и отважным, чем те, кто открыто любил [Господа], и, сняв висевшее глумления ради Владычнее Тело с Древа, проявил посильное о [нем] попечение²².

Итак, до каких пор и ты будешь любить нас под покровом ночи вместо того, чтобы, сделавшись сыном света и дня, возвысить голос, достойный дерзновения Иосифа, и снимешь – не тело с древа, но бесчисленные искушения, скорби и беды, устремившись против горькой и ежедневной смерти?

Если же дружба с миром²³ и сочувствие к нему не покидает тебя, то напрасно был приведен на память и представлен в качестве прибежища и примера Иосиф.

Патриарх Фотий говорит Афанасию о том, что лучшее место для взращивания добродетелей – пустыня. Примером этого может послужить финиковая пальма, которая приносит множество плодов, произрастая на соленой почве, непригодной для других растений.

Говорят, что финиковая пальма произрастает на соленой почве, листва ее находится на большой высоте, и она приносит многочисленные и весьма сладкие плоды. И вообще, соленая почва благоприятна для финиковой пальмы, хотя для других семян, поскольку любят они сладкую и тучную почву – гибельна.

Итак, хорошо, чтобы и ты, хотя и не имеешь многочисленных сподвижников²⁵, вместо городского шума предпочел пустынножительство. Ибо от него тебе и подобным тебе высокоглавым²⁶ [мужам] легко будет возноситься к небу посредством добродетелей.

Патриарх Фотий призывает Георгия быть бдительным по отношению к противникам, которые повсюду вещают о мире, однако этот мир совершенно враждебен Христу. К нему же адресованы и два следующих письма, а также письмо 114.

Я слышу, что некоторые из противников повсюду объявляют о мире и этим наименованием пытаются прельстить простецов. Но если они говорят о мире, который [дает] Господь³⁰, то не им следует повсеместно возвещать [об этом], но от нас должны они узнать [о нем]. А если речь идет о мире, который Он Сам пришел разрушить (ибо «не мир пришел Я принести», – говорит [Спаситель], – «но меч»³¹), то пусть знают они, что воюют против Христа и под именем мира начинают осаждать Его.

В этом и следующем письме речь идет о землетрясении, которое произошло в Константинополе³³. Патриарх Фотий благодарит Бога за то, что Промыслом Своим не допустил ему находиться в это время в городе, дабы не видеть страшные последствия землетрясения.

Если есть какое-либо славословие, если есть какое-нибудь благодарение, то я от всей души приношу его Богу за то, что Он не допустил мне в такие дни руководить людьми и видеть своими глазами безутешное страдание, в дни, когда вместо града Константина – могила, а вместо пения псалмов – плач, охвативший не дома только, но и храмы, из которых одни разрушены до основания (зрелище, говорят, жалкое и невероятное для описания), а другие значительно повреждены, и ни один не выдержал произошедшего [землетрясения], но и сама земля от невыносимого волнения и смятения раскололась на многие части, затмив величиной [постигших] зол бедствия, искони [случавшиеся] в городе.

Вот почему теперь я обращаю внимание лишь на свои обстоятельства, и к ним простираются мои попечения и подвиги, а прежде была необходимость не только тревожиться за грехи других людей и весьма горько оплакивать их страдания, но и чтобы я, считаясь [их] предстоятелем, когда-либо не был вынужден подпасть осуждению за то, что не понес общего со всеми наказания за общие беззакония. С одной стороны, от всего этого избавили меня человеческие козни, которые затеяли они³⁴, а с другой – Бог, Своею благодатью и человеколюбием.

Я не стал бы утверждать, что город, подвергнувшись наказанию за [совершенные] в отношении нас несправедливости, стал вместо города кладбищем. Убеждаю Вашу Святость не думать так. Ибо кто мы такие, хотя бы и претерпели мы не поддающееся описанию, чтобы вызвать столь сильный гнев Божий – к тому же страдающие теперь больше от того же, что и они (по общему закону сострадания и естества), нежели пострадали мы от их деяний? Если же потому, что церкви по всему Ромейскому государству лишили они славы, подвергли поруганию таинства христиан, изгнали с кафедр и церквей архиереев и иереев Божьих путем всякого ухищрения и всякого насилия и в век христианства осмелились совершить поступки, свойственные язычникам, предав глубокому безмолвию, или, лучше сказать, совершенному истреблению божественные обряды и внушающие страх священнодействия, – итак, если по этой причине подвергаются они наказанию за дерзновение, на это я не смог бы утверждать, что это не так, – пока загробный Суд не обнаружит у них прегрешения еще большие, чем столь великая их дерзость³⁶.

Начало публикации Труды Минской духовной академии – 2014 – № 11 – с. 100–113.

Перевод с древнегреческого выполнен по изданию: Photii, Patriarchae Constantinopolitani, Epistulae et Amphilochia / Ed. Laourdas B., Westerink L. G. – 6 Vol. – Lei pzig, – Р. 1983–1988.

Автор выражает глубокую признательность П.В. Кузенкову , кандидату исторических наук, доценту МГУ имени М.В. Ломоносова, за ценные рекомендации и поправки при переводе и подготовке к публикации представленных ниже писем.