Библиотека для воспитания
1843. Часть 1. Отделение 2

Предание гласит, что в некоторой отдаленной стране, где незаходимое солнце освещает вечнозеленые сады, царствовала и теперь еще царствует царица Фантазия. Щедрой рукой сыпала она дары свои на счастливых подданных. Все любили ее, все чтили и все знали ее. Но сердце царицы было слишком благотворительно, чтобы довольствоваться только тем добром, которое она оказывала своим избранным. Она сама, в убранстве вечной юности и неувядаемой красоты, сошла на землю к людям, живущим печально, угрюмо, озабоченным трудами и гнетомым нуждой. Она принесла им из царства своего лучшие дары, и с тех пор, как прекрасная царица начала пробегать землю, люди стали веселы и при самых трудах; даже во время печали вкрадываются иногда веселые часы.

Фантазия имеет детей столь же милых и прекрасных, как сама. Благодетельная царица и их послала на землю благотворить людям. Однажды старшая дочь царицы Фантазии, по имени Сказка, оставив землю, возвратилась к ней. Царственная мать заметила печаль на лице своей дочери; ей казалось даже, что глаза ее были заплаканы.

«Что с тобой сделалось, милая Сказка?» спросила царица; «отчего ты так уныла, так печальна? Поверь горе свое матери!»

«Ах, матушка!» отвечала Сказка: «давно бы я открыла тебе мое сердце, если бы не думала, что мое горе огорчит также и тебя!»

«Говори, дочь моя!» сказала прекрасная царица: «горесть подобна тяжелому камню, который подавляет одинокого; но вдвоем его легче поднять и сбросить с дороги.»

«Ну, если ты приказываешь, я все тебе открою!» говорила Сказка. «Ты знаешь, как мне весело было жить между людьми; я охотно посещала убогие хижины, и там, после работ дневных, забавляла бедных тружеников моими рассказами. Они встречали меня с лаской, угощали с радушием, провожали с дружбой! – Теперь все переменилось!»

«Бедная моя Сказочка!» сказала царица, лаская ее щечки, орошенные слезами. «Но может статься это тебе только показалось!»

«Ах, нет, матушка», отвечала Сказка, «я это вижу ясно! Люди перестали любить меня! Куда я ни приду, меня принимают везде холодно; никто уже не ласкает меня. Даже и дети, которые бывало так меня любили, теперь надо мной насмехаются и отворачиваются от меня!»

Царица склонила голову на руку и в молчании размышляла.

«Скажи мне, милая Сказка», спросила она наконец, «не знаешь ли ты причины такой перемены!»

«Знаю», отвечала Сказка. «Люди учредили мудрых надзирателей, которые строго осматривают, испытуют все, что ни выходит из твоего царства, о царица Фантазия! Когда является кто не по мысли их, то они или убивают его до смерти, или оклеветывают его перед людьми, так, что он не осмелится и показаться им. Ах! Братья мои, сны, гораздо счастливее меня! Они спархивают на землю, не замеченные этими мудрыми надзирателями; они посещают дремлющих людей и рисуют им картины, услаждающие сердце и зрение!»

«Братья твои шалуны, резвые мальчишки», сказала царица; «но ты, моя любимица, не имеешь причины им завидовать! Я знаю тех надзирателей, о которых ты говоришь; они охраняют пределы земли. Люди хорошо сделали, назначив им эту должность. Часто приходят легкомысленные шарлатаны, обманщики, бродяги, уверяющие, что они выходцы из моего царства, между тем как они не иначе могли заглянуть в него, как из величайшего отдаления, взобравшись на вершину горы и подняв голову к верху.»

«Но я дочь твоя!» говорила Сказка, проливая слезы; «Почему же я должна терпеть за этих обманщиков! Ах! Если бы ты знала только, как ужасно они обходились со мной! Они называли меня старой девкой и грозились прогнать со стыдом, если я осмелюсь прийти опять!»

«Как!» вскричала Фантазия: «Прогнать дочь мою!» – Гнев пылал во взорах ее. – «Я знаю», продолжала она, «всему этому причиной наша злая родственница!»

«Ты хочешь сказать Мода!» воскликнула Сказка: «Нет, матушка! Это невозможно! Она меня любит! Она всегда ласкала меня!»

«О! Я знаю эту лукавую, непостоянную женщину!» отвечала царица. «Но, дочь моя, назло ей, постарайся прокрасться на землю! Кто хочет делать добро, тот должен преодолевать все препятствия!»

«Ах, матушка! Но если меня изгонят, если меня оклевещут так, что люди не захотят и смотреть на меня; я должна буду жить на земле в презрении и уединенно!»

«Если взрослые так ослеплены Модой, что не умеют ценить тебя, то обратись к детям! Они всегда были моими любимцами, и я приказала братьям твоим снам относить им лучшие мои картины. Я и сама очень часто являюсь им! Сколько раз я ласкала их и научала прекрасным играм. Они знают меня, хотя им еще и неизвестно мое имя. Как часто, ночной порой, они улыбаются звезде моей, или поутру, когда мои блестящие облака бегут по небу, они рукоплескают мне! И вырастая они любят меня. Я научаю милых девушек сплетать венки, а резвых юношей смиряю, когда, сидя вместе с ними на вершине скалы, показываю им, в туманном отдалении, синеющиеся горы, высокие башни, великолепные палаты, быстро летящие колесницы, красивых храбрых рыцарей и разные, чудно изменяющиеся картины в румяном блеске вечернего солнца!»

«О, добрые дети!» воскликнула растроганная Сказка; «Я пойду к ним! С ними еще раз попробую своего счастья!»

«Так, добрая дочь моя», сказала царица, «поди к ним! Но, отпуская, мне надобно хорошенько нарядить тебя, чтобы одежда твоя могла нравиться и взрослым, и чтобы они не выгнали тебя от детей! Надень мантию Альманаха, которую я сейчас дам тебе.»

«О, матушка! Мантию Альманаха! – но в таком мне будет стыдно показаться в люди!»

Царица подала знак своим прислужницам, и они принесли нарядную мантию Альманаха. Она была блестящего яркого цвета, испещренная разными прекрасными изображениями. Прислужницы убрали длинные кудри прекрасной девы; они обули ноги ее в золотые сандалии, а на плечи накинули принесенную мантию.

Скромная, стыдливая Сказка не смела поднять глаз. Но мать, посмотрев на нее с неизъяснимым удовольствием, нежно обняла ее. «Поди к детям, моя Сказочка!» сказала она: «Я благословляю тебя! Но если и они станут презирать тебя, если и они изгонят тебя, то воротись ко мне! Может статься, грядущее поколение будет вернее природе и отверзет тебе свое сердце!»

Так сказала царица Фантазия, и Сказка сошла на землю. С трепещущим сердцем приблизилась она к тому месту, где сторожили мудрые надзиратели; она склонила головку, закуталась в свою прекрасную мантию и робко подошла к воротам.

«Стой!» закричал грозный голос... «Сюда, стража! Вот идет новый Альманах!»

Сказка затрепетала, услышав эти слова. Несколько стариков строгой наружности бросились к ней. Они держали в руках острые перья и обратили их против Сказки. Один из грозной толпы подошед к ней, грубой рукой взял ее за подбородок и вскричал: «Господин Альманах! Голову вверх! Мы хотим посмотреть тебе в глаза; хотим видеть, годишься ли ты на что-нибудь!»

Закрасневшись, Сказка приподняла головку, но потупила свои блестящие глазки.

«Да это Сказка!» воскликнули надзиратели с громким смехом. «Мы ждали какого-нибудь чуда, а нашли Сказку! Зачем пришла ты в таком наряде?»

«Так нарядила меня матушка!» сказала Сказка.

«Вот что! Она думала, что тебе удастся заболтать нас и прокрасться мимо! Нет! Ты не обманешь нас! Убирайся отсюда, пока говорят тебе добром!» кричали надзиратели, подняв на Сказку свои острые перья.

«Но я шла только к одним детям!» говорила Сказка умоляющим голосом и со слезами на глазах! «Позвольте мне пройти к ним только!»

«По свету бродит и так уже слишком много пустомель!» вскричал один из надзирателей. «Они только вздору научают детей наших!»

«Однако», возразил другой, «посмотрим, чему она горазда!»

«Хорошо!» вскричали прочие: «Пускай она покажет нам что знает; но только скорей: нам некогда терять с ней времени!»

Сказка протянула свою ручку и сделала несколько знаков указательным пальцем по воздуху. Вдруг явилось множество разнообразных предметов: тянулись караваны; скакали борзые кони, на них сидели витязи в блестящих доспехах; среди пустынных песков виднелось множество палаток; на бурном море плавали птицы и рыбы; видны были уединенные леса, многолюдные площади и улицы; кровопролитные сражения и мирные кочевья, – все это теснилось одно за другим, сменяло одно другое.

Сказка показывала свои картины с величайшим усердием и совсем не замечала, что надзиратели, один по одному, засыпали. Она хотела изобразить еще новые картины на воздухе; но один доброжелательный человек, еще не усыпленный чудесами Сказки, подошел к ней и, взяв ее за руку, указал на спящих. «Добрая Сказка!» сказал он: «Для них твои картины не имеют никакой цены. Пробеги скорее сквозь ворота, пока они еще не опомнились от своего усыпления. Они и не проведают, что ты на земле, ты можешь жить на ней спокойно! Я провожу тебя к моим детям; дам тебе мирный приют в моем доме, и там ты будешь жить в тишине! Когда сыновья мои и дочери станут прилежно учиться, то, по окончании уроков, им позволено будет забавляться с тобой; они придут к тебе; разговаривай с ними и показывай им твои очаровательный картины! Согласна ли ты на это?»

«О! Я с радостью пойду к твоим детям и всячески буду стараться забавлять их!» отвечала Сказка.

Добрый человек пособил ей перескочить через ноги спящих надзирателей и улыбаясь смотрел ей вслед, когда она поспешно пробежала сквозь заветные ворота.

Однажды тянулся чрез пустыню большой караван. На равнине необозримой, где не видно было ничего, кроме сыпучего песка и неба, слышался вдали звон колокольчиков, прицепленных к верблюдам серебряных звонков, украшающих коней; густое облако пыли означало шествие каравана, и когда веяние ветерка на минуту разносило пыль, то можно было различить и блеск оружия, и пестреющиеся одежды путешественников. Так видел караван одинокий путник, ехавший по пустыне. Под ним был прекрасный арабский конь, покрытый тигровой кожей; красная сафьянная сбруя была вся обвешана серебряными звонками, а голова коня была украшена пуком страусовых перьев. Убранство красивого всадника соответствовало великолепному убранству коня. Белая богато вышитая золотом чалма покрывала его голову; его кафтан и широкие шаровары были ярко-красного цвета; при бедре его висела выгнутая сабля с богатой рукояткой. Черные глаза, сверкающие из-под густых бровей, длинная густая окладистая борода, орлиный нос, и низко надвинутая чалма, придавали ему вид дикий, смелый. Будучи шагов на пятьдесят от каравана, он стегнул свою лошадь и в несколько мгновений подскакал. Встретить одинокого путешественника в пустыне так необыкновенно, что стражи, сопровождавшие караван, страшась внезапного нападения, обратили копья свои против незнакомца. Всадник, увидев такой неприязненный прием, воскликнул: «Неужели вы боитесь, что я, одинокий путник, нападу на многолюдный караван?» – Пристыженные стражи опустили свои копья и начальник их, подъехав к незнакомцу, спросил: чего он желает. «Кто хозяин этого каравана?» спросил всадник. Начальник стражи отвечал: «Караван принадлежит не одному хозяину, а нескольким купцам, которые возвращаются в свое отечество из Мекки, и которых мы провожаем для того, чтобы охранять от разбойников часто стерегущих в пустыне путешественников.» – «Проводи меня к этим купцам!» сказал незнакомец. – «Теперь я не могу исполнить Вашего требования», отвечал начальник стражи; «мы должны ехать впереди, без остановки; купцы едут сзади, и до них не менее четверти часа езды. Но если вам угодно ехать вместе со мной до места, где мы расположимся отдыхать, то я представлю Вас хозяевам каравана.» – Незнакомец не отвечал ни слова; он вынул свою длинную трубку, привязанную к седлу, и начал курить, едучи рядом с начальником стражи. Этот последний не знал, что делать с незнакомцем; он не смел прямо спросить о его имени, и никак не умел завести с ним разговора. Например: когда он делал замечание: «Вы курите очень хороший табак!» или: «Конь ваш идет прекрасным шагом!» – то незнакомец отвечал на все одно только: «Да!» и тем прекращался разговор. Наконец, доехали до места, назначенного для отдохновения. Начальник стражи расставил людей своих для караула, а сам остановился вместе с незнакомцем, чтобы ввести караван в средину расставленной стражи. Тридцать тяжело навьюченных верблюдов, окруженных вооруженными людьми, прошли мимо них, за ними следовали пять купцов, которым принадлежал караван; они ехали на прекраснейших конях; все они были люди степенные, пожилые, кроме одного, который был гораздо моложе всех и казался живее прочих. Множество других верблюдов и вьючных лошадей заключили шествие.

Разбили палатки; лошадей и верблюдов поставили вокруг стана.

Палатка, поставленная посреди, была больше прочих из голубой шелковой ткани. Туда-то начальник стражи ввел незнакомца. Там сидели пятеро купцов на подушках из золотой парчи; черные невольники подносили им кушанье и напитки. «Кого Вы привели к нам?» спросил младший из купцов у начальника стражи; но прежде нежели тот успел отвечать, незнакомец сказал: «Имя мое: Селим Барух; я житель Багдада. На меня напала шайка разбойников в то время, как я ехал в Мекку. Они взяли меня в плен и содержали под строгим надзором. Не более как три дня тому назад мне удалось убежать от них. Я скитался один в пустыне, когда великий пророк довел из отдаления до слуха моего звон колокольчиков вашего каравана. Я приехал к вам, прошу позволения остаться в вашем обществе, и вместе с вами совершить мой путь. Вы примите под ваше покровительство человека не недостойного и, возвратясь в Багдад, получите щедрую награду, ибо я племянник визиря.» – Старший из купцов отвечал: «Селим Барух! Приветствую тебя, прибывшего под нашу защиту! Мы с радостью готовы помочь тебе; но прежде всего садись, пей и ешь с нами!»

Селим Барух сел с купцами, ел и пил с ними. По окончании обеда невольники собрали посуду и принесли длинные чубуки и шербет. Купцы долго сидели в молчании, и, выпуская изо рта голубоватые облака дыма, смотрели, как они рисовались кольцами, расширялись и, наконец, исчезали в воздухе. Напоследок молодой человек прервал молчание. «Вот уже три дня», говорил он, «как мы и на конях, и в палатках сидим молча, и не заботимся о том, как бы приятнее провести время. Скука меня давит! После обеда я привык или смотреть на плясунов и плясавиц, или слушать пение и музыку! Не можете ли, любезные друзья и товарищи, придумать как бы нам приятнее провести время?» – Четыре старшие купца продолжали молча курить и казались погруженными в задумчивость; но незнакомец сказал: «Позволено ли мне будет сделать предложение? – Не согласитесь ли вы, при каждом отдыхе, по очереди рассказывать что-нибудь для увеселения товарищей? Это было бы приятным препровождением времени!» – «Селим Барух! Ты прав!» сказал Ахмет, старший из купцов; «Мы согласны на твое предложение!» – «Я радуюсь, если предложение мое вам приятно», говорил Селим Барух, «и, если вам угодно, первый начну рассказ.»

Обрадованные купцы посадили незнакомца в средину и содвинулись теснее около него. Невольники наполнили для господ своих полные кубки шербета, снова набили их трубки, и принесли горячих углей, чтобы зажечь их. Селим же, освежив свой голос большим глотком шербета, разгладил бороду и сказал: «Итак, слушайте повесть о калифе-аисте.»

Багдадский калиф Хазид сидел однажды после обеда на софе; он был доволен. День был жаркий. Калиф, плотно покушав, несколько уснул, и после этого сна был весел. Он курил трубку с длинным чубуком из розового дерева; изредка прихлебывал кофе, который подливал ему стоявший тут невольник, и, находя свой напиток вкусным, с удовольствием поглаживал свою бороду. Глядя на калифа, было заметно, что ему весело. В такие часы с ним можно было говорить обо всем, потому что тогда он бывал кроток и обходителен; вот почему его великий визирь, Манзор, имел обыкновение посещать его всякой день в это время. Он и теперь пришел к калифу, но, против обыкновенного, казался задумчив. Калиф, вынув на одну минуту изо рта янтарный мундштук, спросил: «Визирь! Нынче ты что-то печален! Отчего это?»

Великий визирь сложил крестообразно руки на груди своей, преклонил голову перед государем и сказал: «Не знаю, государь, кажусь ли я печальным, но чувствую, что мне очень досадно! Там внизу, у входа во дворец, стоит разносчик, у него множество прекрасных товаров, и мне жаль, что я не имею довольно денег, чтобы купить у него многое.»

Калифу давно уже хотелось подарить чем-нибудь великого визиря. Он послал одного из черных невольников за разносчиком. Скоро невольник привел его. Разносчик был очень небольшого роста, толст, смугл лицом и одежда его была вся изорвана, изношена. Он принес короб, в котором находились всякого рода товары: жемчуга, перстни, пистолеты в богатой оправе, кубки и гребни. Калиф и визирь все пересмотрели, и калиф купил наконец для себя и для Манзора по паре прекрасных пистолетов, а для жены великого визиря гребень. Разносчик начал укладывать свой короб и хотел уже совсем закрыть его, когда калиф заметил сбоку выдвижной ящик. «Нет ли и здесь каких товаров» спросил калиф. – Разносчик выдвинул ящик и показал калифу табакерку, наполненную черным порошком; при ней была бумага, исписанная странными письменами, которых ни калиф, ни визирь его прочитать не умели. «Я достал эту табакерку от одного купца, который шедши в Мекку, поднял ее на дороге», говорил разносчик. «Я не знаю», продолжал он, «ни что это за порошок, ни что значит написанное в бумаге; если вам угодно иметь эти вещи, я уступлю их за безделицу, потому что не знаю к чему они пригодны.» – Калиф любил наполнять свое книгохранилище разными, редкими, иностранными рукописями, хотя и не умел разбирать их; он купил и бумагу, и табакерку с черным порошком и отпустил разносчика. Но калифу очень хотелось знать, что бы могли значить слова, написанные в купленной им бумаге; он спрашивал у визиря не знает ли он кого, кто бы мог разобрать их. «Всемилостивейший Государь и Повелитель!» отвечал визирь: «При главной мечети живет один муж, которого все называют Селимом мудрым; он знает все возможные языки. Прикажи, о Государь, призвать его; может статься, он разберет это таинственное писание.»

Скоро привели мудрого Селима. – «Селим!» сказал калиф: «Все говорят, что ты очень учен; посмотри на эту бумажку, не разберешь ли ты что тут написано! Если ты прочитаешь ее, то я дам тебе праздничную одежду; а если не прочитаешь, то получишь двенадцать палочных ударов по спине и двадцать пять по пятам, за то, что напрасно слывешь Селимом мудрым.» – Селим повергся ниц перед калифом, восклицая: «Да исполнится воля твоя, о Государь!» – Долго смотрел он на письмена, наконец воскликнул радостно: «Это письмена латинские! Пусть меня повесят, если это не латинские письмена!» – «Но что же они значат?» спросил Калиф.

Селим стал переводить написанное таким образом: «Ты, кому сие достанется, воздай хвалу Аллаху за щедроту его! – Кто понюхает одну щепотку порошка, находящегося в табакерке, приговаривая: Мутабор, тот примет на себя образ какого пожелает животного и получит способность понимать язык того животного, чей примет образ. Когда же он захочет получить свой прежний человеческий вид, то пусть трижды преклонит главу на восток, произнося опять то же слово. Надобно, однако же, остерегаться от смеха во все время своего превращения; ибо смех совершенно изгонит из памяти могущественное слово, и ты навсегда останешься скотиной!»

Так читал мудрый Селим; Калиф был чрезмерно доволен. Он заставил мудрого Селима дать клятву в том, что никому не откроет этой тайны; подарил ему богатую одежду и отпустил. Потом, оставшись наедине с великим визирем, сказал ему: «Манзор! Вот прекрасная покупка! Как мне весело будет сделаться скотиной! Приходи ко мне завтра поутру; пойдем вместе за город, понюхаем моего порошка и станем подслушивать, что говорят на воздухе или в воде; в лесу или на поле.»

На другое утро калиф едва успел позавтракать и одеться, как предстал перед него великий визирь, чтобы идти вместе прогуливаться. Калиф положил в карман табакерку с волшебным порошком, и, отпустив свою свиту, пошел один с визирем. Прежде они пробегали обширные сады калифова дворца, но не находили там ни одного живого существа, над которым бы им захотелось произвести опыт. Наконец, визирь предложил идти к одному пруду, около которого собиралось всегда множество различных животных; особенно он видал там аистов, всегда привлекавших его внимание своей важной поступью и своим щебетаньем.

Калиф одобрил предложение визиря и пошел с ним к пруду. Там нашли они только одного аиста, расхаживающего с величайшей важностью взад и вперед; он ловил лягушек, прыгавших перед ним. Скоро показался и другой аист, летящий к тому же месту.

«Государь!» сказал визирь: «Я готов прозакладывать мою бороду, если эти долгоногие не ведут между собой теперь же презабавного разговора! Не обратиться ли нам в аистов.»

«Хорошо», отвечал калиф: «но прежде повторим, что должно делать, чтобы возвратить прежний человеческий образ! – Надобно три раза поклониться на восток и сказать Мутабор; тогда я буду опять калифом, а ты визирем. Только, ради самого неба, не смейся, а то мы погибли!»

В это время прилетевший аист вился над головою калифа и медленно спустился на землю. Калиф вынул из кармана табакерку, понюхал из нее черного порошка, попотчевал им визиря и оба воскликнули: Мутабор!

Ноги их вытянулись, покраснели и сделались тонкими; их нарядные желтые туфли обратились в безобразные птичьи лапы, руки в крылья, из плеч выросла длинная шея, борода исчезла и все тело покрылось перьями.

«Визирь!» сказал калиф, после нескольких минут величайшего удивления: «Какой у тебя чудесный длинный нос! Клянусь бородой пророка, я в жизнь мою не видывал ничего прекраснее твоего носа!»

«Всенижайше благодарю вашу светлость!» отвечал визирь, наклоняя свою длинную шею; «но и я осмелюсь доложить вам, Государь, что в образе аиста вы еще прекраснее, нежели в образе калифа. Однако, не угодно ли вам пойти подслушать, что говорят наши товарищи аисты?»

Между тем прилетевший аист, спустясь на землю, разглаживал и охорашивал свои перья и носом, и лапками. Новые аисты спешили подойти к настоящим и услышали следующий разговор:

«Здравствуйте, госпожа Долгоножка! Как рано Вы пожаловали сюда на луг?»

«Здравствуйте, любезная Тонконожка! Я пришла сюда позавтракать! Не угодно ли и вам покушать чего-нибудь? – Вот кусочек ящерицы; вот лягушачья ножка!»

«Благодарю покорно! Сегодня мне совсем есть не хочется! Я за другим делом прилетела сюда. Нынче у папеньки будет большое собрание, и я должна буду перед гостями танцевать; так мне хотелось бы здесь на просторе протвердить мой танец.»

Сказав это, молодая самка принялась делать разные телодвижения и прыжки по лугу. Калиф и Манзор с удивлением смотрели на нее. Но когда она, остановившись на одной ноге и поджав другую, принялась хлопать крыльями, то они никак не могли удержаться от смеха и, разинув свои длинные носы, громко хохотали. Калиф, насмеявшись досыта, сказал: «Вот забава, которой ни за какие деньги не купишь! Как жаль, что эти глупые твари, испугавшись нашего смеха, улетели! А то они, пожалуй бы, еще и запели!»

Но великий визирь вдруг вспомнил, что во время превращения запрещено было смеяться. Он сказал об этом калифу, который воскликнул: «Клянусь Меккой и Мединой! Это ужасно, если мы осуждены будем на весь наш век остаться аистами! Визирь! Да вспомни же это глупое слово! Мне оно никак не приходит на память!»

«Надобно поклониться три раза на восток и сказать: му-му-му!» отвечал визирь.

Они обратились на восток, кланялись так низко, что длинными своими носами упирались в землю, но, о ужас! о горе! никак не могли припомнить волшебного слова! Сколько ни кланялся визирь, сколько ни мычал, все было напрасно! Роковое слово совершенно изгладилось из его памяти, и бедный калиф Хазид с визирем своим осуждены были оставаться аистами.

Очарованные птицы печально расхаживали около пруда по зеленому лугу и не знали что делать. Им невозможно было вылезть из аистовой кожи, им невозможно было, возвратясь в город, объявить о себе! Кто захотел бы признать в двух прилетевших аистах калифа и визиря его? А если бы кто и поверил, что калиф превращен в аиста, то никто бы не захотел повиноваться калифу-аисту!

Печально бродили они несколько дней, питаясь дикими плодами, которых не могли порядочно разжевать своими длинными носами. Что касается до ящериц и лягушек, то они никак не решались их отведывать, боясь испортить желудки. Единственное их утешение в таком бедственном положении состояло в возможности летать. Они всякий день летали на кровли багдадских домов чтобы видеть, что делается в столице.

В первый день заметно было в городе величайшее смятение и печаль. На четвертые сутки после их превращения они сели на кровлю дворца калифова. Оттуда увидели они на улице торжественное шествие. Раздавались громкие звуки барабанов и труб. Какой-то человек, одетый в багряницу, расшитую золотом, ехал на богато убранном коне; он был окружен блестящей свитой; половина багдадских жителей теснилась около него восклицая: «Да здравствует Мирза, обладатель Багдада!» – Аисты, сидя на кровле, поглядели друг на друга, и калиф Хазид сказал: «Теперь, догадываешься ли ты, визирь, почему я очарован? Этот Мирза, сын моего злейшего врага, волшебника Кашнура, который поклялся мне вечным мщением. Однако я не теряю надежды! Ты верный мой товарищ и в счастье, и в бедах! Полетим вместе ко гробу пророка; может статься, святость места уничтожит волхвования!» Они полетели в ту сторону, где находится Медина.

Но они еще не имели привычки летать. Пролетев около двух часов, визирь сказал жалобно: «Государь? Моих сил не достает следовать за Вами! Вы слишком скоро летаете! Я чрезмерно устал! К тому же вечер на дворе; не приискать ли нам какого ночлега?»

Хазид согласился на просьбу визиря и, заметя под собой долину, где находились развалины, они спустились, чтобы провести тут ночь под крышей. Казалось, эти развалины были когда-то дворцом; тут были и башни, и колонны, и множество покоев, еще довольно хорошо уцелевших; по всему можно было судить о прежнем великолепии дворца. Хазид и товарищ его ходили по развалинам, приискивая для себя удобного места; вдруг аист Манзор остановился «Государь!» сказал он шепотом: «Хотя и глупо визирю, а еще более аисту, бояться привидений, но я уверяю Вас, что здесь мне страшно! Я слышал очень явственно, что здесь кто-то вздыхает и стонет!» – Калиф остановился и услышал тоже; ему послышался тихий плач, похожий на человеческий. Любопытство влекло его туда, откуда слышались жалобы, но визирь ухватил его носом за крыло и умолял не вдаваться в новые опасности. Тщетны были его увещания! Калиф и в виде аиста сохранил свою неустрашимость; он вырвался от визиря, с потерей одного пера, и пошел вперед по темным переходам. Скоро достиг он двери, которая казалась только притворена; из-за этой двери слышались вздохи и какой-то вой. Он отворил дверь носом и с удивлением остановился на пороге. В разрушенном покое, слабо освещенном небольшим окном, сидела на полу огромная сова. Крупные слезы катились из больших круглых глаз ее; из крючковатого клюва вылетали тяжелые вздохи и стоны. Увидев калифа и визиря, который также осмелился войти, сова от радости громко закричала. Она отерла глаза крылом своим и, к величайшему удивлению посетителей, сказала человеческим голосом на арабском языке: «Добро пожаловать, о аисты! Ваше посещение есть для меня благое предзнаменование! Мне было предсказано, что аист доставит мне величайшее счастье!»

Оправясь несколько от удивления, калиф согнул свою длинную шею, установил как можно лучше свои долгие ноги и сказал: «О сова! Из слов твоих замечаю, что ты ожидаешь от нас помощи; но, к несчастию, надежда твоя напрасна! Узнав наши похождения, ты увидишь, что и мы несчастны, что и мы имеем нужду в помощи!» – Сова просила его рассказать свои приключения, и калиф удовлетворил ее любопытство рассказав то, что нам уже известно.

Выслушав повествование калифа, сова поблагодарила его, и сказала: «Знайте же, что и я не менее вас несчастна! Отец мой, индийский царь; он, кроме меня, не имел других детей. Зовут меня Лузой. Тот же самый чародей Кашнур причина и моих несчастий. Однажды он посетил отца моего и просил меня в замужество за своего сына. Отец мой очень вспыльчивого нрава; он приказал сбросить с лестницы дерзкого, осмелившегося сделать ему такое предложение; но чародей, приняв на себя другой образ, вкрался опять к нам во дворец. Прогуливаясь однажды в саду, я попросила пить и он, в виде невольника, поднес мне питье, от которого я мгновенно получила этот ненавистный образ. От ужаса я лишилась чувств, а во время моего беспамятства он перенес меня сюда и вскричал страшным голосом: «Оставайся безобразной, презираемой даже скотами, до тех пор, пока найдется человек, который добровольно изберет тебя женой, несмотря на твою отвратительную наружность! Отец твой и ты, вы оба узнаете, как отмщает Кашнур за свои обиды!»

«Прошло уже несколько месяцев со времени моего превращения; я живу пустынницей в этих развалинах, ненавидимая всеми, ужасающая даже и зверей. Красоты природы от меня сокрыты, потому что днем я ничего не вижу, и только когда бледный свет луны озарит слабым своим лучом эти стены, только тогда ниспадает завеса с глаз моих!»

Окончив повесть свою, сова еще раз отерла глаза крылом; воспоминание претерпенных ею страданий снова извлекло слезы из глаз ее.

Выслушав повествование принцессы, калиф впал в глубокую задумчивость. «Если я не ошибаюсь», сказал он наконец: «то наши участи находятся в каком-то тайном сношении. Но кто объяснит нам, почему и как?..» Сова отвечала: «О Государь! И я так же думаю, особливо когда воображу, что еще в младенчестве моем, одна мудрая женщина предсказала, что аист доставить мне величайшее счастье. Может статься она предвидела, что мы назначены спасти друг друга!» – Это удивило калифа и он спросил: «Но как же это может случиться!» – «Чародей, причинивший наши бедствия, приходит каждый месяц в эти развалины» говорила принцесса. «Недалеко отсюда есть обширный зал. Там собирает он к себе многих товарищей. Я уже несколько раз имела случай их там подсмотреть. Они рассказывают друг другу свои постыдные дела, и может случиться, что во время их разговора будет произнесено то волшебное слово, которое вы позабыли.»

«О, дражайшая принцесса!» воскликнул калиф: «Скажите скорее, когда придет сюда чародей и где найти тот зал, о котором Вы говорите?»

Сова, помолчав несколько, сказала: «Не сетуйте на меня, если я не иначе соглашусь исполнить Ваше желание, как на некотором условии!» – «Что такое?» вскричал калиф: «Требуйте, повелевайте! Я согласен на все!»

«Мне самой хотелось бы освободиться вместе с Вами; но это не иначе может случиться, как если один из вас согласится жениться на мне.»

Аисты были поражены этим предложением; калиф подал знак визирю и оба вышли вместе.

«Визирь!» сказал калиф: «Это было бы самое глупое супружество для меня! Женись на ней ты!»

«Как!» воскликнул визирь: «Мне жениться? Но жена моя выцарапает мне глаза, когда я приведу к ней другую. К тому же я человек старый! Но Вы, государь, Вы и молоды, и не женаты; вам приличнее вступить в брак с молодой, прекрасной принцессой!»

«В том-то и дело!» говорил калиф, вздыхая; «Кто знает молода ли она и хороша ли? Мне хотелось бы товар лицом купить!»

Они долго разговаривали таким образом; наконец видя, что визирь лучше желает остаться аистом навсегда, нежели взять за себя сову, калиф решился жениться на ней сам. Сова очень этому обрадовалась. Она объявила, что они не могли избрать лучшей минуты для посещения развалин, потому что, вероятно, сей же ночью чародей и все его товарищи будут здесь.

Она повела аистов в зал. Долго шли они по длинным темным переходам; наконец, из расселины одной развалившейся стены блеснул яркий свет. Достигнув до того места, откуда исходил свет, сова советовала аистам сидеть как можно смирнее, смотреть через расселину на все, что будет происходить и слушать все, не быв замеченными никем. Они увидели огромный зал со сводом, поддерживаемым большим количеством колонн и великолепно украшенный. Зал был освещен множеством разноцветных фонарей, разливающих свет, подобный солнечному. Посреди зала стоял круглый стол, весь установленный самыми вкусными изысканными яствами; к столу была придвинута софа, на которой сидели восемь человек; между ними аисты узнали того разносчика, который продал им очарованный порошок. Один из присутствующих просил его рассказать свои последние подвиги, и разносчик, между прочим, рассказал историю калифа и визиря его.

«Какое же слово забыто ими?» спросил один из гостей чародея. – «Это слово латинское», отвечал Кашнур, «и вовсе не мудреное! Оно выговаривается так: Мутабор.»

Услышав это, аисты были вне себя от радости; они так скоро побежали на длинных своих ногах вон из развалин, что сова едва могла за ними следовать. Выбравшись на простор, растроганный калиф сказал сове: «Избавительница моя! Ты спасла меня и друга моего; из благодарности за то, что ты для нас сделала, я хочу быть твоим супругом!» – Сказав это, он обратился на восток; оба аиста преклонили три раза головы перед выходящим солнцем, которое в эту минуту величественно показывалось из-за гор, и воскликнули: «Мутабор!» – В то же мгновение, к неописанной их радости, они возвратили свой прежний образ. Они обнимались, смеялись, плакали и от восхищения не знали что делать. Но как описать их удивление, когда обернувшись назад, они увидели девицу неописанной красоты в блестящем наряде. Улыбаясь, она подала руку калифу и сказала: «Вы не узнаете более вашей совы, Государь?» – Калиф был так восхищен ее красотой и любезностью, что воскликнул: «Какое счастье, что я был аистом!»

Все трое пошли в Багдад. Калиф нашел в кармане своем не только табакерку с волшебным порошком, но даже и кошелек свой со всеми деньгами, что доставило ему возможность, пришед в первое селение, купить все нужное для путешествия. Таким образом они скоро прибыли к воротам Багдада. Возвращение калифа изумило всех, и народ с восторгом принял обожаемого государя.

Ненависть к похитителю престола Мирзе еще увеличилась; его вытащили из дворца и вместе с чародеем отцом его заключили в темницу. Калиф отослал старого волшебника в развалины, в ту же самую горницу, где сидела несчастная принцесса сова; там его и повесили. Сыну же, который не знал волхвовать, калиф предложил или понюхать табаку, или быть казнену. Мирза не колебался в выборе и предпочел табак. Визирь поднес ему табакерку, приказав произнести волшебное слово и подумать об аистах. Мирза сказал: «Мутабор», и сделался аистом. Калиф приказал посадить его в железный птичник, находящийся в саду.

Долго и счастливо жил калиф Хазид с женой своей, прекрасной принцессой. Когда в послеобеденное время посещал его великий визирь, то они любили вспоминать свои приключения; в веселый час калиф иногда представлял, как его великий визирь был аистом; как он важно расхаживал, поднимая высоко свои ноги; и как он хлопал крыльями, и как нагибал на восток свою длинную шею, восклицая без пользы: «Му! Му! Му!» – Принцесса его супруга и дети их всегда забавлялись этими рассказами. Но если они продолжались слишком долго, то великий визирь, улыбаясь, грозил своему государю рассказать принцессе, как он не хотел взять за себя совы и как уговаривал визиря жениться на ней.

Селим Барух кончил свою повесть, и все купцы были ею чрезвычайно довольны. «Время прошло так скоро, что мы и не заметили, как наступил вечер!» сказал один из них, приподнимая занавесе палатки; «Уже поздно! Вечерняя прохлада повеяла, и мы можем пуститься в путь!» – Товарищи его на то согласились; скоро все палатки были убраны и караван, в том же порядке, как и прежде, двинулся с места.

Они ехали почти всегда ночью, чтобы избежать невыносимого дневного зноя; ночь дышала на них прохладой и освещала своими звездами их путь. Наконец, они достигли до места, где можно было спокойно расположиться станом. Палатки были тотчас разбиты, и все легли отдыхать. Купцы оказывали все возможное внимание незнакомцу; они обходились с ним как с другом. Один уступил ему подушку, другой одеяло, третий дал ему невольников; одним словом, он был как дома. Наступило самое знойное время дня, когда путешественники проснулись. Решено было ожидать в этом месте вечера. Отобедав вместе, они опять содвинулись теснее в кружок и молодой купец, обращаясь к старшему, сказал: «Вчера Селим Барух доставил нам много удовольствия своей повестью! Как было бы хорошо, если бы ты, Ахмет, согласился нам рассказать что-нибудь из похождений своих. Во время долгой твоей жизни с тобой случалось много любопытного, ты много видел и, конечно, знаешь много прекрасных сказок!» – Ахмет помолчал несколько времени, как бы избирая предмет для своего повествования, наконец сказал:

«Любезные друзья! Во все продолжение нашего пути вы были мне верными товарищами, также и Селим достоин моей доверенности! Итак, я расскажу вам один случай моей жизни, о котором не охотно говорю, и не со всяким! Я расскажу вам о мертвецах мореплавателях.

Отец мой имел небольшую лавку в Баморе; он был не богат и не беден, и один из тех осторожных людей, которые не полагаются на удачу, боясь, в надежде приобрести излишне, лишиться необходимого. Он воспитывал меня с величайшим старанием и употреблял по делам своим так, что я был ему помощником во всем. Когда мне исполнилось восемнадцать лет, отец мой впервые отважился на важное торговое предприятие и вверил морю тысячу золотых монет. Но скоро после того он умер, вероятно от беспокойства и горя. Смерть его была для него счастьем, потому что спустя несколько недель пришло известие, что корабль, на котором находилось все отцовское богатство потонул. Это нисколько не поколебало моей юношеской твердости. Я обратил в деньги все, что у меня оставалось, и отправился в чужие земли искать своего счастья, не взяв с собой никого, кроме одного старого слуги, который, из любви ко мне, не хотел расстаться со мною и согласился делить мою участь, какова бы она ни была.

Мы сели на корабль в Баморской гавани и отплыли с попутным ветром. Корабль, на котором я взял место, должен был идти в Индию. Мы были уже пятнадцать дней в море, как однажды капитан корабля объявил нам, что по всем приметам должно ожидать бури. Он казался очень беспокоен тем более, что еще мало плавал этим путем, и не знал какие меры предпринять против бури. Он приказал убрать все паруса, и мы плыли очень медленно. Ночь наступила светлая но холодная, и капитан начинал уже думать, что ошибся в своих предположениях. Вдруг, очень близко от нас, пронесся корабль, которого прежде мы нигде не замечали. Дикие восклицания, ужасные ругательства и крик, раздавались с палубы. Это показалось мне очень странно, особливо в такое время, когда страшились бури. Наш капитан, стоявший возле меня, побледнел как мертвый. «Корабль мой непременно погибнет!» воскликнул он: «Это плывет смерть!» Прежде, нежели я успел попросить объяснения этих страшных слов, все матросы с криком и воплем сбежались к капитану. «Видел ли ты?» кричали они, в ужасе. «Теперь мы пропали!»

Капитан старался успокоить их, читая им утешительные изречения из Корана, но все было напрасно! Вдруг поднялась буря, и не прошло еще часа, как наш корабль затрещал и оказалась ужасная течь; воду не успевали вычерпывать. Спешили спустить гребные суда, и едва успели мы на них перебраться, как в глазах наших корабль наш потонул, и я остался нищим. Но еще ужаснейшие бедствия меня ожидали! Буря страшно бушевала, море кипело, невозможно было управлять нашим судном. Я крепко обнял моего старого слугу, и мы дали друг другу слово не расставаться что бы ни случилось. Наконец стало рассветать; с появлением дневного света ветер еще усилился, и судно наше было опрокинуто. Я не видал более никого из наших корабельных товарищей и лишился чувств! Опомнясь, я увидел себя в объятиях моего старого слуги, которому как-то удалось опять переворотить опрокинутую лодку и втащить меня туда. Буря утихла. От нашего корабля не осталось ни щепки; но вдали виден был другой корабль, к которому несли нас волны. Подплыв к нему, мы узнали, что это был тот самый корабль, который так быстро пронесся мимо нас прошедшею ночью, и который навел такой ужас на нашего капитана и всю команду. Вид этого корабля невольно заставил меня содрогнуться. Предчувствие нашего капитана, так скоро исполнившееся и страшная наружность корабля пугали меня: он казался совершенно пустым, и хотя мы подплыли очень близко, но не могли заметить ни одного человека. Мы громко кричали, прося помощи; никто нам не откликался. Однако этот корабль был единственным средством к нашему спасению, и мы благодарили за него пророка.

С кормы был спущен длинный канат; мы гребли из всех сил, чтобы скорее приблизиться к нему. Наконец мы до него доплыли, и я закричал громко; но мне не было никакого отзыва; на корабле царствовало глубокое молчание. С помощью каната мы взобрались на корабль. Будучи моложе, я первый взлез; но какое ужасное зрелище поразило глаза мои! Вся палуба была обагрена кровью и двадцать или тридцать трупов лежали на полу. У средней мачты стоял человек богато одетый, с обнаженной саблей в руке; лице его было бледно, искажено. Лоб его был пробит огромным гвоздем, которым он был пригвожден к мачте, и он был мертв. Страх оковал меня; я не в силах был сойти с места и едва мог переводить дыхание. Наконец и спутник мой взошел на корабль и подобно мне изумился. Не было ни одного живого существа, везде лежали страшные трупы. Излив в молитве скорбь душ наших и призвав имя пророка, мы дерзнули, наконец, идти далее осматривать корабль; озираясь на каждом шагу, не увидим ли какого нового ужаса, но все оставалось в прежнем виде; не было ничего живого, кроме нас двух и необозримого волнующегося под нами моря. Мы не смели громко говорить, страшась, чтобы пригвожденный к мачте капитан корабля не обратил на нас своих тусклых оцепеневших глаз, или, чтоб один из мертвецов не поднял головы. Мы подошли к люку, где находилась лестница, ведущая в каюты, и пошли вниз, но остановились на лестнице, не смея выговорить ни слова, хотя нам и хотелось разменяться мыслями.

«Хозяин!» сказал наконец верный мой слуга: «здесь совершились страшные злодеяния! Но если убийцы и внизу, то все-таки нам лучше отдаться им в руки, нежели оставаться на палубе, между мертвыми.» – Я был того же мнения и мы пошли вниз. Везде царствовала глубочайшая тишина; не слышно было ничего, кроме стука собственных наших шагов и плеска волн. Подошед к двери каюты, я приложил ухо; но и тут не слыхал ничего! Я отворил дверь; в каюте все было в величайшем беспорядке: платья, оружия и всякая посуда была разбросана везде. Видно было, что капитан или его команда здесь недавно пировали, потому что остатки пира стояли еще на столе. Мы ходили из одной каюты в другую, осмотрели весь низ корабля, нашли там богатый груз, множество шелковых тканей, жемчуга, сахара и тому подобного. Я был вне себя от восхищения. Мне казалось, что я могу все это присвоить себе, потому что на корабле не было хозяина. Слуга мой Ибрагим заметил, что, вероятно мы находимся еще очень далеко от берега, и что без помощи людей нам невозможно будет доплыть до земли.

Мы подкрепили себя пищей и питьем; на корабле было великое множество всякого рода запасов; потом взошли опять на палубу. Смотря на все эти мертвые тела, мы трепетали! Нам хотелось побросать их в море; но как описать наш ужас, когда мы нашли, что ни одного из мертвецов невозможно было сдвинуть с места. Они были как приклеены к доскам палубы, и чтобы выбросить за борт трупы, надлежало разобрать всю палубу; на это не было у нас никаких инструментов. Также и капитана невозможно было отделить от мачты, ниже вынуть саблю из его окостенелой руки. Мы провели весь день в печальных размышлениях о бедственном нашем положении; при наступлении ночи я отпустил Ибрагима вниз, чтобы он мог там хорошенько выспаться, а сам остался на палубе караулить, не покажется ли какое судно и не представится ли нам какая возможность спастись. Взошла луна, и глядя на звезды я заключил, что был уже час одиннадцатый ночи; в это время почувствовал, что меня сон клонит, и не могши преодолеть этой сонливости я упал за бочку, находившуюся на палубе, и заснул. Однако сон мой походил более на какое-то оцепенение; я слышал как волны плескали с боков корабля; я слышал как ветер дул и свистал между парусами и такелажем. Вдруг мне стали слышны и голоса, и шаги человеческие на палубе; но я не мог проснуться, сколько ни желал того; не мог встать, чтобы посмотреть на пришельцев; какая-то невидимая сила оковала мои члены! – Голоса становились все громче, все слышнее; казалось, веселая толпа овладела кораблем. Я различал также повелительный голос начальника; я слышал, как ставили паруса, расправляли снасти; мало-помалу все затмилось в моем уме, я впал в такой крепкий сон, каким не спал даже и в младенчестве, и проснулся не прежде, как когда солнце яркими лучами осветило мое лице и жгло его. Я смотрел с удивлением вокруг себя: буря, корабль, мертвецы и все, что случилось накануне, все, что мне слышалось ночью, казалось мне сном. Однако я скоро убедился, что я на корабле, где все было по-старому. Неподвижно лежали мертвые, распростертые на палубе; неподвижно стоял капитан, пригвожденный к мачте. Я пошел отыскивать моего старика Ибрагима.

Он сидел в каюте и был погружен в глубокую задумчивость. «О, хозяин!» воскликнул он, увидев меня; «лучше бы нам было погибнуть в пучине морской, нежели спастись на этот заколдованный корабль и провести на нем еще одну ночь!» – Я стал расспрашивать о причине его горести, и он рассказал мне следующее: – «я спал уже несколько времени», говорил он: «как вдруг услышал вверху, на палубе, беганье. Сначала я подумал, что это ты расхаживаешь взад и вперед; но скоро мне явственно было слышно, что там бегали, по крайней мере, человек двадцать. Я слышал, что они кричали и ругались. Наконец, кто-то сошел с лестницы в каюту, тяжело ступая. В это время я, как бы обеспамятел; однако, иногда память моя возвращалась на одну минуту, и в эти минуты я видел того самого человека, который стоит пригвожденный к мачте. Он сел за стол, пел песни, пил вино; вместе с ним сидел и другой человек, тот, что в красном платье лежит мертвый недалеко от капитана. Они пили вместе.» – Так рассказывал Ибрагим.

Вы легко можете себе представить, друзья мои, какое беспокойство наполнило мою душу! Весь этот ужас был не призрак, не мечта! Я сам слышал, как неистовствовали мертвецы! Плыть в таком обществе было ужасно! Ибрагим долго размышлял и наконец воскликнул: «Вот что мне пришло на мысль: покойный дед мой научил меня одному изречению, которое избавляет от власти злых духов и прикосновения всякого чародейства.» – Ибрагим полагал также, что этот тяжкий крепкий сон, которого мы никак не могли преодолеть, был неестественный, и чтобы не впасть в него и на следующую ночь, он предложил читать со всевозможным благоговением Коран и усердно молиться. Я одобрил предложение Ибрагима; но не смотря на упование наше на помощь пророка, мы со страхом ожидали ночи. Рядом с капитанской каютой был небольшой чулан, в котором мы вознамерились спрятаться. В двери этого чулана мы сделали несколько довольно больших продолговатых скважин, чтобы нам удобнее было подсматривать сквозь них что делается в каюте; потом, вошед в чулан, мы заперли за собою дверь изнутри сколько возможно было крепче, и Ибрагим написал имя пророка во всех четырех углах чулана. Таким образом ожидали мы ужасов ночи. Около одиннадцати часов меня опять начал клонить сон; заметя это, мой товарищ советовал мне прочитать несколько изречений из Корана и молиться. Я послушался его совета и сонливость моя миновала. Вдруг все ожило на корабле! Начали стучать канатами, ходить по палубе, и можно было, очень явственно, различить многие голоса. После нескольких минут мучительного ожидания услышали мы, что сходят по лестнице в каюту. В это время Ибрагим стал повторять то изречение против чародейства, которому научился от своего деда; вот оно

«Откуда б вы ни шли

От легких облаков высоких,

От низких пропастей земли,

Из недр ее глубоких,

Из пламени ль, из вод,

Владыка всем Господь!

Его вас властью заклинаю

И к нам касаться запрещаю!»

Признаюсь, я не очень верил могуществу этих слов, и волосы мои стали дыбом, когда дверь в каюту настежь отворилась. Мы видели, как вошел в нее человек высокого роста, стройный, красивой наружности, тот самый, который был пригвожден к мачте. Гвоздь торчал насквозь его головы, проходя через мозг. Обнаженная сабля, которую он держал в руке, теперь была вложена в ножны. За ним шел другой кто-то, не в столь богатой одежде, и его я также видел мертвого. Капитан, по всему было видно, что таково было его звание, капитан был бледен лицом, имел густую черную бороду и дикий взгляд. Он осматривал все углы каюты и мне было видно, что, проходя мимо двери, за которой мы сидели, он даже и не заметил ее. Оба пришельца сели за стол, стоявший посреди каюты, и говорили громко, почти крича, но неизвестным нам языком. Разговор их становился час от часу шумнее, наконец капитан ударил кулаком по столу так сильно, что вся каюта задрожала. Он вскочил из-за стола, выхватил саблю из ножен и оба бросились вон из каюты. Мы стали дышать свободнее; но тем еще не прекратился наш страх. На палубе шум увеличивался ежеминутно. Слышна была беготня, крики, хохот, вой! Казалось, что вся палуба и весь рангоут на нас обрушится! Стук был невообразимый; напоследок послышались звуки оружия и бранные восклицания. – Вдруг все утихло. Спустя несколько часов мы отважились взойти на верх и нашли там все как было! Все мертвые лежали в таком же положении, неподвижные, окостенелые.

Таким образом мы провели на этом корабле несколько дней. Мы все плыли на восток, где, по всем приметам, должен был находиться не в дальнем расстоянии берег, но, прошед несколько миль в течение дня, казалось, что ночью мы возвращались назад, потому что восходящее солнце всегда находило нас на том же месте. Мы не иначе могли объяснить себе эту странность, как только тем, что ночью всегда поднимался сильный противный ветер; мертвецы оборачивали корабль по ветру и он на всех парусах отплывал назад. Чтобы воспрепятствовать этому, мы убрали все паруса до наступления ночи, и, написав на кусочках пергамента имя пророка и то изречение, которому научился Ибрагим от своего деда, мы прикрепили эти куски пергамента к каждому убранному парусу; потом, запершись, по обыкновению, в нашем чулане, ожидали со страхом что будет. Нам казалось, что в эту ночь шум был сильнее, чем когда-либо; но на другое утро мы нашли паруса нетронутыми, точно в таком положении, как мы их оставили. Днем мы отдавали столько парусов, сколько было нужно, чтобы доставить кораблю нашему тихое плавание, а к ночи опять их убирали; таким образом мы понемногу подвигались вперед, и в пять дней проплыли значительное пространство.

Наконец, на шестой день поутру мы увидели вдали берег и благодарили Бога и пророка за наше чудесное спасение. В этот день и следующую ночь, мы приблизились к земле, а на утро седьмого дня могли уже различить не в дальнем расстоянии город. С великим трудом бросили мы якорь. – Якорь упал па дно. Мы спустили небольшое гребное судно, находившееся на палубе, и гребли изо всех сил, чтобы скорее доплыть до города. Через полчаса вошли мы в устье реки, впадающей в море, и вышли на берег. У городских ворот мы осведомились где мы? – И узнали, что пристали к одному индийскому городу, находящемуся недалеко от того места, куда я имел намерение плыть. Мы пошли в караван-сарай и там несколько отдохнули от нашего трудного несчастного путешествия. Я стал спрашивать: нет ли в городе какого ученого мужа, знающего разрушать силу чародейств, с которым бы мне можно было посоветоваться? – Меня проводили в отдаленную улицу, где находился дом бедной наружности. Я постучался в дверь и был тотчас впущен. Проводник мой велел мне спрашивать мудрого Мулея.

В доме был я встречен стариком с седой бородой и длинным носом; он спросил: чего я желаю? – Я объявил ему, что желаю видеть мудрого Мулея. – «Я тот Мулей, которого ты ищешь!» отвечал он. Тогда я рассказал ему о моих приключениях и просил научить меня, каким бы образом мне очистить корабль от мертвецов. – Он сказал, что вся эта корабельная команда очарована, вероятно, в наказание за какое-либо злодеяние, учиненное на море. Он думал, что сила чародейства уничтожится, если все люди будут перенесены на берег; но их не иначе возможно было поднять, как вместе с досками, на которых они лежали, следственно, надобно было разобрать всю палубу. Казалось, сам Бог дал мне право над этим кораблем и над всем, что на нем находилось; но мне нужно было таить, сколько возможно, это обстоятельство. Мулей просил себе небольшого подарка, и за то обещал прийти ко мне на помощь со своими невольниками, чтобы переносить мертвецов с корабля. Я уверил его, что он будет щедро награжден за такую услугу, и мы отправились на корабль, взяв с собою пятерых невольников с топорами, пилами, клещами и всеми нужными орудиями. Дорогой мудрый Мулей не переставал выхвалять нашу счастливую выдумку: убрать все паруса и прикрепить к ним выписки из Корана. Он говорил, что это был единственный способ спастись.

Было еще довольно рано, когда мы прибыли на корабль; мы принялись за работу немедленно, и через час четыре мертвеца уже были спущены в лодку. Два невольника поплыли с ними к берегу, чтобы там зарыть их. Они скоро возвратились и рассказали нам, что мертвецы избавили их от труда рыть могилу, что они, едва коснувшись земли, обратились в прах. Мы продолжали вырубать и выпиливать все доски, на которых лежали мертвецы, и к вечеру все они были перевезены на берег и обращены в прах, подобно первым. На корабле оставался только один пригвожденный к мачте. Мы никак не могли вытащить гвоздя, которым он был приколочен. Я не знал что делать! Мне не хотелось рубить мачты, чтобы вместе с ней отвезти мертвого на берег. Мулей придумал наконец средство вывести меня из этого затруднительного положения. Он послал одного из невольников на берег и приказал ему привезти короб, наполненный землей. Когда земля была привезена, Мулей стал посыпать ею голову мертвеца, произнося какие-то таинственные слова. Мертвый открыл глаза, тяжело вздохнул и кровь полилась из раны гвоздиной, бывшей на его лбе. Мы легко могли выдернуть гвоздь, и раненый упал на руки к одному из невольников.

Пришед в себя он спрашивал: «Кто привел к берегу меня и корабль мой?» – Мулей указал на меня, и я подошел к нему. «Благодарю тебя, незнакомец!» сказал он. «Ты избавил меня от продолжительная мучения. Уже пятьдесят лет как труп мой плавает по этим волнам, а дух мой осужден был всякую ночь возвращаться в тело. Теперь голова моя коснулась земли, и прощенная душа может в мире отойти к отцам своим.» – Я просил его рассказать нам, каким образом впал он в то ужасное состояние, из которого нам удалось извлечь его, и он рассказывал таким образом: «Пятьдесят лет тому назад я был богат знатен и жил в Алжире; но корыстолюбие заставило меня желать еще большого богатства. Я вооружил корабль и сделался морским разбойником. Уже несколько лет отправлял я такое ремесло, как однажды принял я на корабль без платы одного дервиша, который был слишком беден, чтобы заплатить нам за переезд. Я и матросы мои, все мы были люди грубые, не только не уважавшие святости этого благочестивого человека, но еще и насмехавшиеся над ним при всяком случае. Однажды он укорял меня за все мои преступления и порочную жизнь. Я сидел тогда в каюте с моим штурманом, мы много пили, и разгоряченный вином тем сильнее воспылал гнев мой. Я не мог вынести того, чтобы бедный ничтожный дервиш осмеливался делать мне укоризны, каких я не стерпел бы и от самого султана; я вскочил, встащил дервиша на палубу и поразил его в грудь моим кинжалом. Умирая, дервиш проклял меня и всю мою команду; он осудил нас не жить и не умирать до тех пор, пока наши головы не коснутся земли. Дервиш умер, мы бросили его в море и смеялись над его угрозами; но проклятье его в ту же ночь поразило нас. Часть моей команды взбунтовалась против меня, схватились за оружие и все мы сражались с бешенством друг против друга до тех пор, пока все мои защитники были перебиты, а я пригвожден к мачте. Но и победители все померли от нанесенных им ран, и корабль мой сделался обширным гробом. Всех нас оковала смерть и оцепенение; но в тот час ночи, когда мы бросили дервиша в море, мы все оживали опять. Мы оживали, но только для того, чтобы делать и говорить только то, что делали и говорили в ту несчастную ночь, когда постигло нас проклятие дервиша. Таким образом плавали мы пятьдесят лет все на одном месте, не могли ни жить, ни умереть. Мы не могли приблизиться к земле! Во время бури мы, с безумною радостью, носились на всех парусах по морю, надеясь, что корабль разобьется о какую-либо скалу и наши усталые головы, хотя на дне морском, коснутся земли, но мы надеялись напрасно! Наш корабль оставался цел со всем, что на нем находилось! Теперь я умру! Благодарю тебя, еще раз, мой избавитель! Если сокровища могут заплатить за оказанное мне благодеяние, то возьми корабль мой; он наполнен драгоценностями, я дарю его тебе, как знак моей благодарности.»

Сказав это, капитан склонил голову и испустил последнее дыхание. В одну минуту он рассыпался в прах так же, как и товарищи его. Мы собрали этот прах в коробку и зарыли на берегу. В городе нанял я работников, чтобы исправить мой корабль, а пока он чинился, мне удалось променять находившиеся на нем товары на другие. Я нанял матросов, щедро наградил друга моего Мулея и, наконец, поплыл в отечество. Я заходил в разные порты, где продавал мои товары и покупал другие. Великий пророк благословил все мои предприятия. Через девять месяцев я приобрел вдвое столько богатства, сколько оставил мне умирающий капитан и возвратился в Балсору. Соотечественники мои дивились моему богатству и счастью и все думали, что я нашел ту алмазную долину, которая была открыта славным путешественником Синдбадом. Я никого не выводил из заблуждения и с тех пор все Балсорские молодые люди, достигши восемнадцати лет, отправляются путешествовать, чтобы найти счастье, подобно мне. Я же с того времени живу спокойно и всякие пять лет езжу в Мекку, поклоняться Господу на святом месте, благодарить Его за ниспосланное мне благословение и молить, да введет Он в свой светлый рай капитана и его товарищей.»

На другой день караван продолжал свое путешествие беспрепятственно, и прибыв на место отдохновения, Селим Барух, чужестранец, говорил Мулею, младшему из купцов: «Ты моложе всех, ты всегда весел и верно можешь рассказать нам что-нибудь забавное! Повесели нас во время дневного жара!» – Я охотно рассказал бы вам что-нибудь забавное», отвечал Мулей, «но скромность приличнее всего молодости. Пусть старшие говорят прежде. Цалевкос всегда так мрачен, молчалив; для чего он не расскажет нам что помрачило его жизнь? Может статься, мы найдем средство облегчить его горесть; мы все охотно помогаем друзьям, хотя бы они были и не одной с нами веры!»

Тот, к кому относилась эта речь, был грек, средних лет, прекрасен собою и мужествен, но был всегда печален. Хотя он и не был мусульманин, но товарищи его любили, ибо все его поступки внушали к нему доверенность и уважение. У него не было одной руки, и все полагали, что потеря этой руки была причиной всегдашней его задумчивости.

Цалевкос отвечал на дружеский вызов Мулея: «Сердечно благодарю вас за дружбу! Но горесть мою облегчить невозможно! Если вы желаете знать, о причине всегдашней моей задумчивости, я готов рассказать вам мои похождения, и вы увидите сами, имею ли я причину быть мрачным. Вы знаете, что я не имею левой руки, хотя и родился с обеими руками. Лишение одной из них было самым ужасным временем моей жизни. Несчастье, ниспосланное на меня, есть ли наказание за какую вину, соделанную мной; или испытание, посланное мне проведением, этого я не знаю! Но вы увидите, простительно ли мне быть печальным, выслушавши повесть об отрубленной руке.

Я родился в Константинополе; отец мой был драгоман при Высокой Порте и, сверх того, вел значительный торг благовонными эссенциями и шелковыми тканями. Он дал мне хорошее воспитание. Ученьем моим, отчасти, он занимался сам, и также посылал меня к одному из наших священников. Сперва он хотел, чтобы я заступил место его в лавке, но, найдя во мне большие способности к наукам, по совету одного из своих приятелей он решил, что я буду медиком; ибо в Константинополе искусный врач, знающий более нежели те, которые обыкновенно на базарах и площадях выкликают сами о своем искусстве, истинно знающий медик может быть уверен, что приобретет себе богатство. Наш дом бывал посещаем многими франками, и один из них уговорил батюшку отправить меня в его отечество – город Париж, говоря, что там обучают медицине безденежно, и лучше нежели где-либо. Он предложил довезти меня на свой счет до Парижа. Батюшка и сам много путешествовавший в своей молодости, согласился на это предложение, и франк приказал мне быть готовым к отъезду через три месяца. Я был вне себя от радости, что еду в чужие земли, и с нетерпением ожидал минуты нашего отплытия. Франк, окончив дела свои, стал приготовляться к отъезду. Вечером, накануне нашего отплытия, батюшка повел меня в свою спальню. Там увидел я на столе прекрасную новую одежду и оружие; но более всего обратила мое внимание куча золота, я никогда еще не видывал вдруг такого большого количества денег. Батюшка обнял меня, говоря: «Вот, сын мой, что я приготовил для тебя на дорогу: это платье, это оружие, которое я также получил от моего отца при отъезде в чужие края. Я знаю, ты умеешь употреблять его, но не иначе употребляй оружие, как для защиты себя! Будь храбр! Пусть враги твои трепещут от руки твоей! Но, сын мой, к сожалению, я не богат! Весь капитал мой разделен на трое: одна доля твоя, другая доля принадлежите мне, а третья для меня священна, я не прикоснусь к ней, и она должна достаться тебе в час нужды!» Так говорил отец мой и слезы лились из глаз его! Может статься, это было предчувствие вечной разлуки! Я не видал его более!

Переезд наш был благополучен, мы скоро приплыли в землю франков, и через шесть дней после того, как мы вышли на берег, мы приехали в их столицу – Париж, город обширный. Тут, под покровительством моего друга, того самого франка, с которым я приехал, нанял я для себя горницу. Он советовал мне беречь мои деньги, которых всего-навсего было не более двух тысяч талеров. В этом городе я прожил три года и научился всему, что должен знать хороший врач. Но я солгал бы, сказав, что мне там было весело! Нравы и обычаи этой страны мне совсем не нравились, и у меня было мало приятелей, но все они были молодые люди благородных свойств.

Наконец, тоска по отчизне совсем овладела мной; во все время пребывания моего в Париже, я не имел никакого известия об отце, почему и воспользовался первым удобным случаем, чтобы возвратиться домой.

Я отправился при посольстве Франкском к Оттоманской Порте, втерся в звании хирурга в свиту посланника и благополучно возвратился в Стамбул. Я нашел дом отца моего запертым и мне сказали, что он умер за два месяца до моего возвращения. Священник, который был моим учителем, принес мне ключ от дома; я нашел его совершенно пустым; все было точно в таком положении, как находилось при кончине отца; недоставало только оставленного им золота. Я спросил об нем у священника, и тот отвечал мне: «Отец твой умер в самых благочестивых чувствах; ибо он отказал все свое золото Церкви!» – Я этому не верил, но делать было нечего! Не было других свидетелей батюшкиной кончины и я не только не мог жаловаться на священника, но был еще очень ему благодарен, что он не завладел всеми товарами, оставшимися после отца. Это было первое несчастье, поразившее меня, и после этого один удар не переставал следовать за другим. Слава моя никак не распространялась, потому что я стыдился выкликать ее сам на улицах и базарах. Я не имел никого, под чьим покровительством мог бы войти в дома вельмож и богачей; никто не заботился о бедном Цалевкосе. Товары отцовские также не шли у меня с рук: знакомые, после смерти его, потеряли привычку приходить в его лавку; новые же знакомства и известность приобретаются только временем. Однажды, размышляя о моем беспомощном положении, мне пришло в голову, что в землях франкских, мне случалось часто видеть купцов, переносящих свои товары из города в город и продающих на площадях; я вспомнил, что у них покупали охотнее, потому что они были чужестранцы. Таким торгом можно было получить сто на сто. Я тотчас решился: продал отцовский дом; часть полученных за него денег отдал одному испытанному другу на сохранение, а на остальные купил таких товаров, которые больше нравятся в землях франкских, как-то: шали, шелковые ткани, разные мази и душистые масла. Потом наняв место на корабле, вторично отплыл в землю Франков. Казалось, счастье снова начало мне благоприятствовать, как скоро вышел я из Дарданельского пролива. Плаванье наше было и не продолжительно и благополучно. Я ходил по большим и малым франкским городам и везде торговал с большой выгодой. Друг мой присылал мне из Стамбула новые товары, и я день от дня становился богаче. Наконец, я приобрел столько, что мне казалось уже возможным отважиться на какое-нибудь значительное предприятие. Я отправился с моими товарами в Италию. Надобно сказать также, что искусство мое в медицине не мало приносило мне пользы. Приехав в какой-либо город, я тотчас рассылал печатные объявления о прибытии искусного греческого врача, излечившего уже многие болезни; и мои бальзамы и прочие лекарства доставили мне много цехинов! Путешествуя таким образом, прибыл я, наконец, в город Флоренцию в Италии. Тут вознамерился я пробыть долее, как потому, что этот город мне полюбился, так и потому, что мне хотелось отдохнуть от всех беспокойств моей страннической жизни. Я нанял лавку для моих товаров, в одной части города, называемой Санта-Кроче, и неподалеку оттуда две хорошенькие горницы для себя; из них был ход на галерею одного трактира. Тотчас разослал я объявления, извещающие о прибытии греческого врача и купца. Едва успел я открыть мою лавку, как она наполнилась множеством покупщиков. Хотя цены моим товарам были и высоки, но я продавал больше других, потому что быль услужлив и учтив. Время мое шло очень весело во Флоренции. Ввечеру четвертого дня после моего прибытия, я запер уже мою лавку, оставив только незапертыми мои склянки и баночки с мазями, бальзамами и прочими медикаментами, которые имел обыкновение перетирать и перечищать всякий вечер. Между моих медикаментов нашел я записочку, надписанную на мое имя, в которой меня приглашали сей же ночью, ровно в полночь, прийти на один мост, называемый Понте-Веккио. Я старался угадать кто бы мог звать меня, и зачем? – Я не знал во Флоренции ни одной души! «Может статься», думал я: «это тайное приглашение к какому-либо больному!» Это случалось со мной не раз уже. Я решился идти, но из предосторожности вооружился саблей, данной мне покойным отцом.

В исходе двенадцатого часа я пошел в назначенное место и скоро пришел к Понте-Веккио. На мосту не было никого, я остался ждать того, кто позовет меня. Ночь была холодная; месяц светил ясно и гляделся в струи Арно, которые блистали, отражая в трепетных волнах своих сияние луны. На церковной башне пробило двенадцать, я обернулся и увидел перед собой мужчину высокого роста, закутанного в красную мантию, концом которой он закрывал лицо.

Увидев его так внезапно я смутился; но скоро, пришед в себя, сказал ему: «Если вы звали меня сюда, то скажите, что могу я для вас сделать?» Незнакомец воскликнул повелительным голосом: «Иди за мной.» Мне стало как-то неловко; очень было неприятно видеть себя одного с этим незнакомцем, и я, не трогаясь с места, отвечал ему: «Нет, государь мой, я не пойду, пока вы не скажете куда! Я также хочу видеть лицо ваше чтобы, судя по нему, мог заключить о ваших намерениях!» – Красный человек, казалось, очень мало обо мне заботился и отвечал: «Ну, Цалевкос, если ты не хочешь идти со мною, то, пожалуй, оставайся!» – Сказав это он пошел прочь. Гнев закипел во мне. «Ты думаешь», вскричал я, «что человек, подобный мне, позволит всякому безумцу безнаказанно над собой насмехаться? Ты думаешь, что я даром ждал тебя здесь в такую холодную ночь?» В три прыжка я догнал его, ухватил за красную мантию и, громко закричав, выхватил из ножен мою саблю. – Но мантия осталась в моих руках, а незнакомец исчез в ближайшем переулке. Мало-помалу гнев мой успокоился; мантия оставалась в моей власти, и посредством ее возможно было объяснить мое странное приключение. Я надел ее на себя и пошел домой. Пройдя не более ста шагов, меня догнал какой-то человек, и, подошед ко мне очень близко, сказал мимоходом на франкском языке: «Остерегитесь, граф, нынешней ночью ничего невозможно сделать!» – И прежде, нежели я успел опомниться, это новое лице исчезло; я видел только тень его, рисующуюся на домах. Эти слова, очевидно, относились к мантии, которая была на моих плечах, а не ко мне, и ничего не объясняли. На другое утро я размышлял о том, что делать. Сначала я хотел объявить, что нашел мантию; но незнакомец мог бы прислать за ней кого-нибудь и загадка моя осталась бы не разгаданной. Я рассматривал мантию: она была из толстого генуэзского бархата ярко пурпурового цвета, подбита горностаем и с богатым золотым шитьем. Глядя на такое великолепие, в уме моем блеснула новая мысль, которую я непременно вознамерился привести в действие. – Я отнес мантию в свою лавку и выложил ее на продажу, но оценил ее так дорого, что, конечно, не нашлось бы покупщиков. Я намерен был хорошенько вглядываться в лицо всякого, кто стал бы торговать ее: ибо в ту минуту, когда незнакомец открыл лицо, чтобы сбросить мантию, я успел на него взглянуть, и образ его запечатлелся в моей памяти, как ни мгновенен был этот взгляд; я узнал бы его из тысячи.

Необыкновенная красота мантии привлекала многих охотников; но ни в одном из них не было ни малейшего сходства с моим незнакомцем, и ни один не хотел платить за нее назначенных мною двух сот цехинов. Я осведомлялся от всех, нет ли у кого во Флоренции мантии, подобной этой; но все говорили, что такой дорогой и прекрасной работы еще нигде не видали.

Начинало уже смеркаться, когда вошел в лавку один молодой человек, который часто бывал у меня и который и в этот день давал мне за мантию дороже других. Он бросил на стол кошелек, набитый цехинами и вскричал: «Цалевкос! Эта мантия будет моей, хотя бы мне пришлись и разориться!» – Сказав это, он начал считать свое золото. Я не знал что делать! Я вывесил мантию не для продажи, а только в намерении отыскать хозяина! Теперь нашелся молодой безумец, который соглашается давать мне за нее неслыханную цену! – Мне приятно было получить такую большую награду за мое ночное приключение и я продал мантию! Молодой человеке надел ее на себя и пошел вон; но воротился с порога, откалывая бумажку, прикрепленную к мантии, и сказал: «Цалевкос! Вот какая-то записочка, которая может статься и нужна тебе!» Я взял записочку и, к удивлению моему, прочитал следующее: «Нынешней ночью, в известный час приноси мантию на Понте-Веккио; четыреста цехинов ожидают тебя.» – Это поразило меня как громом! И так я сам отбросил от себя собственное свое счастье и не достиг моей цели! – Однако я не долго думал. Собрав заплаченные мне двести цехинов, я побежал за тем, кто купил мантию, и сказал ему: «Возьми назад свои цехины и возврати мне мантию; я никак не могу продать ее.» – Тот сначала не хотел мне верить; но заметя, что я не шучу, рассердился, называл меня дураком, кричал, бранился, наконец дело дошло до драки. Однако мне удалось его одолеть; я вырвал у него мантию и хотел бежать с нею домой; но молодой человек кликнул к себе на помощь полицию, и меня потащили в суд. Это дело показалось очень странным, и судья решил, что мантия должна быть отдана моего противнику. Я предлагал юноше, сверх полученных мною денег, еще двадцать, пятьдесят, восемьдесят и наконец сто цехинов, если только он возвратить мне мантию. Чего не могли мои просьбы, то сделали деньги. Он взял мои цехины, а я с торжеством понес мантию домой, не заботясь о том, что прослыл сумасшедшим во всей Флоренции; мнение света нисколько меня не трогало; я знал, что в этом случае выигрыш все-таки оставался на моей стороне.

Я ожидал ночи с величайшим нетерпением. В тот же самый час, как и вчера, я пошел на Понте-Веккио, неся с собой мантию. С последним боем двенадцати предстал перед меня незнакомец, которого невозможно было не узнать по осанке. «Принес ли ты мантию?» спросил он. «Принес», отвечал я; «но она стоит мне сто цехинов чистыми деньгами.» – «Я это знаю!» возразил он: «Посмотри! Вот здесь четыреста цехинов!» Он отвел меня в сторону и отсчитал мне обещанные деньги. Золото сияло при свете луны и блеск его веселил мое сердце; но это веселье было для меня последнее! Я спрятал деньги в карман, и мне хотелось хорошенько рассмотреть щедрого незнакомца; но лице его было покрыто маской, из-за которой ужасно сверкали на меня черные его глаза. «Благодарю Вас за такую щедрость, государь мой!» говорил я; «Но теперь скажите, чего Вы от меня требуете? Предупреждаю Вас, однако же, что я не соглашусь ни на какой бесчестный поступок!» – «Это уведомление бесполезно!» отвечал он, надевая мантию; «Мне нужна от вас помощь как врача и я призываю вас не к больному а к трупу!»

«Что же я могу сделать!» воскликнул я с удивлением.

Он дал мне знаке следовать за собой и дорогой рассказывал следующее: «Я прибыл сюда с моей сестрой из отдаленной земли и жил в доме одного приятеля. Вчера сестра моя, после непродолжительной болезни, умерла. Родные наши хотят завтра же погрести ее; но семейный обычай требует, чтобы все члены нашего семейства были погребаемы в одной общей могиле, в могиле наших предков. Многие из родни моей умирали далеко от родины, но бальзамированные тела их были перевезены на семейное кладбище. Здешние мои родственники не хотят позволить отправить на родину прах сестры моей; я соглашаюсь оставить им тело ее, но голова должна быть перевезена к отцу, чтобы он мог увидеть ее, хотя еще один раз.» – Этот обычай обезглавливать умерших родственников меня ужаснул; однако я не смел противоречить незнакомцу, почему и объявил ему, что я искусен в бальзамировании тел и согласился идти к усопшей. Я не мог удержаться, чтобы не спросить: почему все это делается ночью и в тайне? – Он отвечал мне, что родственники его находят намерение его жестоким и, конечно, не допустили бы исполнить его, что и принуждает его таиться от них. «Когда же», продолжал он, «голова будет отделена от туловища, то им уже нечего будет делать!» Он прибавил, что и сам бы мог отрубить голову у мертвой, но что чувствует непреодолимое отвращение, и что его рука не может подняться на сестру, даже и мертвую.

Между тем мы подходили к великолепному дому; проводнике мой указал на него, как на цель нашего ночного странствия. Миновав главный вход, мы вошли в небольшую дверь, которую незнакомец запер за собой с величайшею осторожностью. В совершенной темноте взобрались мы наверх по витой лестнице и я увидел себя в мало освещенном коридоре; оттуда вошли мы в покой, освещенный лампадой, висящей с потолка.

В этом покое стояла кровать, на которой лежал труп. Незнакомец отворотился и казалось, что он отирал слезы. Он указал мне на кровать и велев как можно лучше и скорее окончить мое дело, вышел вон из комнаты.

Я вынул мой инструмент который, как хирург, всегда носил с собой, и приблизился к постели. Мертвая была вся покрыта; не видно было ничего, кроме одной головы; но голова эта была так прекрасна, что я почувствовал искреннюю жалость. Темные волосы висели густыми кудрями, лице было бледно, глаза закрыты. Сперва я надрезал кожу, как поступают обыкновенно хирурги, при отнятии какого-либо члена, потом, достав самый острый нож, поспешно перерезал горло. Но как изобразить мой ужас? Мертвая открыла глаза и закрыла их опять ту же минуту; казалось, что теперь только, с тяжелым вздохом, вылетела ее душа. Ручей горячей крови брызнул из раны. Я был убийца этой несчастной! От нанесенной мной раны не было спасения и она лежала мертвая передо мной! Я стоял неподвижно несколько времени, страх оковал меня, неужели незнакомец меня обманул? Или, может статься, сестра его впала в беспамятство, которое было сочтено смертью? Эта последняя догадка казалась мне правдоподобнее; но я не смел признаться брату, что моя поспешность была причиною смерти сестры его, которую можно бы привести в чувство, если бы я внимательнее осмотрел ее. Умирающая болезненно простонала, потянулась и умерла. Ужас овладел мной; я бросился вон из комнаты. Коридор был совершенно темен, все освещение было погашено; путеводителя моего не было, и я, кое-как ощупью, пробираясь около стены, нашел наконец витую лестницу и сошел вниз, но и там не было никого. Дверь была не заперта а только притворена; я выскочил на улицу и вздохнул свободно. Я прибежал домой как безумный и бросился на постель, стараясь забыть о случившихся со мною ужасах; но сон бежал от меня. Когда наступило утро, я несколько пришел в себя. Вероятно было что злодей, употребивший меня как оружие на совершение столь ужасного преступления, не захотел бы выдать меня в руки правительства. Я решился идти в лавку, заняться по-прежнему моим делом и казаться, сколько возможно, спокойным. Но я открыл еще новое обстоятельство, которое увеличило мой страх! Я не находил ни инструмента моего, ни кушака, ни шапки! Я не знал наверное куда все это девалось; оставил ли я их в горнице несчастной жертвы или потерял на улице! Первое казалось правдоподобнее, и я мог быть захвачен как убийца.

В обыкновенный час я отпер лавку. Сосед мой пришел ко мне, по своему обыкновению; он был человек словоохотный. «Слышал ли ты», сказал он, «какой ужас случился прошедшей ночью?» – Я притворился, что не знаю ничего. «Как же ты этого не знаешь?» продолжал сосед; «В городе нет другого разговора! Прекраснейшая из всех флорентинских девиц Бианка, дочь здешнего губернатора, была зарезана прошедшей ночью! Еще вчера она так весело прогуливалась по улицам вместе с женихом! Нынче была назначена свадьба!» – Каждое слово моего соседа кололо меня как ножом в сердце! Мучение возобновлялось беспрестанно, потому что каждый приходящий рассказывал мне об этом происшествии. Один рассказ был ужаснее другого; но то, что я видел сам, и то, что я чувствовал, было еще ужаснее. Около полудня вошел ко мне один чиновник; он выслал вон из лавки всех, кто тут были и, оставшись со мной наедине сказал, вынимая из кармана потерянные мной вещи: Синьор Цалевкос! Вам ли принадлежит все это?» – Я помолчал несколько, размышляя: не лучше ли мне будет отказаться от всего? – Но в полуотверстую дверь хозяин и многие из моих знакомых видели все; они могли бы уличить меня во лжи, и боясь еще более испортить мое дело я сказал, что все эти вещи принадлежать мне. Чиновник приказал мне следовать за собой и привел меня к огромному зданию, которое было не иное что, как тюрьма. Там отвели мне комнату в ожидании того, что будет далее.

Положение мое было ужасно, я размышлял о нем в уединении. Мысль, что я убийца, хотя и не умышленный, не покидала меня ни на минуту. Также я не мог скрыть от себя и того, что блеск золота ослепил меня и заставил действовать с такою опрометчивостью и безрассудностью. Спустя два часа после моего заточения меня вывели из тюрьмы. Взошед на высокую лестницу, я достиг до большой комнаты. За длинным столом, покрытым черным сукном, сидели двенадцать мужей, по большой части старцев. По сторонам залы возвышались скамьи, одна над другой; все они были заняты знатнейшими особами Флоренции. В верхних галереях теснилось множество зрителей. Когда я подошел к столу, один из двенадцати присутствующих, наружности мрачной, печальной, встал со своего места. Это был губернатор. Он объявил пред всеми что, как отец несчастной, убиенной жертвы, он не может участвовать в судопроизводстве, и на этот раз уступает место свое старшему по себе. – Старший из сенаторов занял его место; он был старик, по крайней мере лет в девяносто; только на висках его оставалось еще несколько седых, пожелтевших волос; но живые огненные глаза его еще сверкали; голос его был тверд и громок. Он спросил у меня: признаюсь ли я в убийстве? – Я просил, чтобы меня выслушали терпеливо, и подробно стал рассказывать о всем, что со мною случилось. Я заметил, что во время моего рассказа, губернатор то краснел, то бледнел. «Как!» вскричал он, обращаясь ко мне; «Как, злодей, ты хочешь обвинить другого в собственном твоем преступлении?» – Сенатор, напомня ему, что он добровольно отрекся от права судить, просил его не прерывать более допроса. По всему видно было, что преступление было учинено не из корысти, ибо и сам губернатор объявил, что из комнаты убиенной ничто не было похищено. Сенатор, председательствующий в собрании, объявил губернатору, что необходимо иметь все возможные сведения о жизни его дочери, дабы справедливо судить это дело и удостовериться в истине сказанного мной. Таким образом заключилось заседание этого дня. Председатель требовал, чтобы ему выданы были все бумаги покойницы, а меня отвели опять в тюрьму, где я провел горестный день желая единственно одного, чтобы бумаги покойницы обнаружили какое-нибудь сношение между ею и человеком в красной мантии. На другой день меня опять привели перед моего судью, в ту же самую залу. На столе лежало много писем; председатель спросил: мой ли это почерк? Посмотрев на письма я убедился, что они были написаны той же самой рукой, которая написала и ко мне две записочки. Я объявил об этом Сенатору, но казалось, что мое объявление не произвело ни малейшего впечатления в мою пользу; он отвечал, что я сам мог написать и то, и другое; потому что письма были подписаны буквою Ц, которою начиналось и мое имя. Эти письма были наполнены угрозами, упреками и отклоняли покойницу от замужества, в которое она готовилась вступить.

Очень видно было, что губернатор с весьма невыгодной стороны предупредил против меня судей моих; со мною обращались с большею против прежнего строгостью и недоверчивостью. В оправдание мое я просил, чтобы послали за моими бумагами; на это мне отвечали, что за ними уже посылали, но нигде не могли найти. При окончании заседания я лишился всякой надежды оправдаться и, вступив на третий день в судебную залу, услышал свой смертный приговор за умышленное убийство. Оставленный всеми, далеко от родины, я должен был погибнуть невинно, в цвете лет, смертью злодея, положа на плаху голову!

В вечеру того ужасного дня, в который решилась моя участь, я сидел печально в темнице, размышляя о смерти. Вдруг отворилась дверь и ко мне вошел человек, который, посмотрев, на меня несколько времени в молчании, воскликнул: «Цалевкос! Я опять нашел тебя!» – При тусклом свете моего ночника я не мог рассмотреть вошедшего; но голос его разбудил в душе моей воспоминание о прошедшем. Это был Валетти, один из немногих друзей, которых я имел в Париже; он был мой товарищ, мой соученик. Валетти сказал мне, что он приехал во Флоренцию к отцу своему, человеку богатому, известному в городе; что он услышал о моем деле и поспешил прийти ко мне с тем, чтобы еще раз со мною увидеться и узнать, от меня самого, о всех подробностях этого ужасного происшествия. Я рассказал ему все! Он казался чрезвычайно удивленным и заклинал меня открыть всю истину ему, единственному моему другу. Я клялся самыми страшными клятвами, что сказал ему всю правду, и что единственная моя вина состояла в том, что будучи ослеплен блеском золота, я поступил слишком опрометчиво, необдуманно и не размыслил о всех неправдоподобностях, заключавшихся в словах незнакомца. «Итак ты не был знаком с Бианкой?» спросил у меня друг мой. Я уверял его, что не видывал ее ни разу до роковой минуты. Валетти сказал, что в этом деле заключается какая-то ужасная тайна, что приговор мой был произнесен слишком поспешно, что в городе носится слух, будто я давно был знаком с Бианкой и умертвил ее от ревности, чтобы воспрепятствовать ее замужеству. Я дал ему заметить, что все это можно отнести к человеку в красной мантии, но что я совершенно не имею никаких средств доказать его участия в этом деле. Валетти обнял меня и обещал употребить все возможные старания, чтобы спасти хотя жизнь мою. Я не имел ни малейшей надежды хотя и знал, что Валетти хорошо учился, был искусен в правоведении, и что он не пощадит ни трудов, ни денег для моего спасения. Я провел два долгих, мучительных дня в совершенной неизвестности; наконец явился Валетти: «Я принес тебе некоторое утешение», сказал он, «хотя это утешение и сопряжено с великой скорбью! Ты сохранишь жизнь, но должен лишиться одной руки». С растроганным сердцем я благодарил моего друга за спасение мне жизни. Он сказал мне, что губернатор был неумолим, что он никак не хотел позволить переследовать мое дело; однако, напоследок, боясь показаться несправедливым, он допустил пересмотреть книги, в которых заключались старинные уголовные дела Флоренции, и если в них найдется случай, подобный теперешнему, то он согласился, чтобы и мне было определено точно такое же наказание, к какому был приговорен тогдашний преступник. Валетти и отец его рылись целый день и целую ночь в старинных судебных книгах и, наконец, нашли случай, совершенно подобный моему. Тогда приговор подсудимому был сделан следующий: «виновному должно отрубить левую руку, описать его имение, а самого изгнать на веки из пределов Тосканских.» То же самое наказание было назначено и для меня, и я должен был готовиться к роковому часу. Я не буду описывать вам того ужасного времени, когда на площади, наполненной любопытными зрителями, я взошел на эшафот, положил руку на плаху, и когда горячие ручьи собственной моей крови меня обдали.

Валетти взял меня в свой дом, где я и оставался до выздоровления; после чего он щедро снабдил меня деньгами на путевые издержки; ибо все, что было приобретено мной с таким трудом, сделалось добычей служителей правосудия. Из Флоренции я отправился в Сицилию, а оттуда с первым кораблем отплыл в Константинополь. Я полагал, что там найду еще несколько денег, оставленных мною у приятеля, у которого я располагал и остановиться; но как описать вам мое удивление, когда завидя меня, он спросил: почему я не хочу жить в собственном моем доме? Он объявил мне, что перед моим прибытием какой-то чужестранец купил на мое имя дом в той части города, где предпочтительно живут греки и объявил всем соседям, что я скоро буду и сам. Я тотчас пошел вместе с моим другом в этот дом и был принят радушно всеми моими старинными знакомыми. Один старый купец подал мне письмо, оставленное для меня тем же самым незнакомцем.

Я прочитал следующее: «Цалевкос! Две здоровые руки будут неутомимо работать для тебя и доставлять тебе все нужное, чтоб ты как можно менее жалел о потере своей руки. Дом, который ты видишь, со всем, что в нем есть, принадлежит тебе, и каждый год тебе будет доставлено столько денег, что тебя будут считать между богатейшими людьми твоего народа. О! Если-бы ты мог когда-нибудь простить того, кто гораздо несчастнее тебя!» – Я догадался от кого было это письмо. Старый купец сказал мне, что оно было ему отдано одним франком, закутанным в красную мантию. Все доказывало мне, что незнакомец мой не был лишен всякого благородного чувства. В новом моем доме все было устроено наилучшим образом, а лавка моя снабжена прекраснейшими товарами, каких я никогда не имел. Вот уже прошло десять лет, как я более по привычке, нежели от нужды, продолжаю торговать. С тех пор я не заглядывал в ту землю, где был так несчастлив. Всякой год я получаю тысячу цехинов и, хотя мне приятно видеть, что тот, кто мне их посылает, так благородно мыслит, но ничто не может облегчить горести, тяготящей мою душу! Образ несчастной Бианки, так жестоко мною умерщвленной, беспрестанно в глазах моих!

Греческий купец Цалевкос окончил свою повесть. Все слушали ее с величайшим участием, но более всех казался тронут ею незнакомец. Он несколько раз тяжело вздыхал, и Мулей заметил даже и слезы на глазах его. Долго еще разговаривали об этом происшествии.

«И ты не ненавидишь человека, причинившего тебе столько зла, лишившего тебя такого полезного члена, и подвергнувшего опасности самую жизнь твою?» спросил незнакомец.

«Бывали часы, в которые я приносил Богу на него жалобы», отвечал Цалевкос; «но в молитве, в вере отцов моих, я нашел утешение! Моя вера повелевает мне любить врагов моих! Вероятно, он еще несчастливее меня!»

«Ты человек благородный!» воскликнул незнакомец, пожимая правую руку Цалевкоса.

Начальник стражи прервал разговор их. Он вошел в палатку с видом смущенным и говорил, что теперь не время думать об отдохновении, что лагерь расположился в таком месте, где разбойники часто нападают на караваны, и что его караульные видели вдали нескольких всадников.

Все купцы были поражены таким неожиданным и неприятным известием; один только чужестранец Селим не мог понять их страха и говорил что им, столь хорошо охраненным, нечего бояться нападения бродящих арабов.

«Конечно!» отвечал начальник стражи», если бы это была только шайка бродящих арабов, то я бы их не испугался, но с некоторых пор здесь опять показался страшный Орбасан и его должно остерегаться.»

Чужестранец спросил кто этот Орбасан, и старший из купцов Ахмет, отвечал ему: «В народе носятся различные слухи об этом удивительном человеке. Иные говорят, что он какое-то сверхъестественное существо, потому что он часто выдерживает нападение пяти или шести человек и остается победителем! Другие считают этого храбреца франком, удалившимся в пустыню от каких-то несчастий; верно только одно, что он страшный разбойник и вор.»

«Как бы то ни было, а он человек благородной души!» возразил Лецах, один из купцов. «Он доказал это моему родному брату и я могу рассказать вам это происшествие. Он облагодетельствовал целое семейство и пока Орбасан пробегает пустыню никто не осмелится коснуться ни к кому из нашего рода. Он не грабит, подобно другим разбойникам, но берет охранительную дань, и те, которые платят ее добровольно, могут безопасно продолжать путь, не страшась других нападений; потому что Орбасан есть владыка пустыни.»

Так разговаривали путешественники, сидя в палатке; но стража, расставленная вокруг стана, изъявляла беспокойство. Довольно значительная толпа вооруженных всадников показалась в расстоянии не более как на полчаса; они ехали прямо на стан. Один из стражей вошел в палатку с известием, что скоро на них будет сделано нападение. Купцы стали советоваться между собой идти ли навстречу или ожидать неприятеля. Ахмет и двое других купцов советовали ожидать того, что будет и готовиться к отражению нападения. Но пылкий Мулей и Цалевкос хотели встретить разбойников и звали с собою чужестранца, который очень спокойно достал из-за пояса голубой платок с красными звездами, навязал его на копье и приказал одному из невольников поставить его над палаткой. Распорядившись таким образом, Селим Барух сказал; «Ручаюсь моей жизнью, что увидев этот сигнал, всадники проедут мимо не тронув нас.» Мулей не очень верил этому обещанию, однако невольник выставил копье над палаткой. Между тем все бывшие в палатке вооружились, и с беспокойством ожидали приближения всадников. Но, по-видимому, сигнал был понят; всадники поворотили коней и проехали мимо стана.

Путешественники стояли несколько времени в немом удивлении и смотрели то на всадников, то на чужестранца, который, как бы не случилось чего необыкновенного, стоял спокойно у входа палатки и смотрел вдаль.

Наконец, Мулей прервал молчание, воскликнув: «Кто же ты, могущественный незнакомец, ты, чей знак усмиряет буйных сынов пустыни?» – «Вы превозносите меня сверх заслуг моих!» отвечал Селим Барух. «Уходя из плена я унес этот сигнал, которого значение мне самому неизвестно; я знаю только одно: тот, кто путешествует с таким сигналом, состоит под защитою сильного.»

Купцы благодарили чужестранца и называли его своим избавителем; и в самом деле, число всадников было так велико, что караван не долго мог бы защищаться.

Успокоившись совершенно, путешественники расположились отдыхать; а когда солнце стало садиться и подул вечерний ветерок, сняли стан и опять пустились в путь.

На другой день они остановились в таком месте, которое отстояло только на один день езды от конца пустыни. Когда все собрались опять в большую палатку, то купец Лецах начал говорить следующим образом:

«Вчера я сказал вам, что страшный Орбасан есть человек великодушный, благородный, а сегодня хочу доказать справедливость слов моих, рассказав историю моего брата. – Отец мой был кадием в Акаре, у него было трое детей, из которых я был старший; брат мой и сестра были гораздо моложе меня. На двадцатом году я был призван дядей, братом отца моего. Не имея детей, он назначал меня своим наследником с условием, чтобы я оставался при нем до самой смерти его. Дядя дожил до глубокой старости, я возвратился в отечество только два года тому назад и совершенно не знал ничего о ужасных несчастиях, постигших дом наш, и о спасении, ниспосланном Аллахом моим родным.

Брат мой Мустафа и сестра моя Фатьма были почти ровесники; брат был старше сестры не более как двумя или тремя годами. Они были очень дружны и всячески старались облегчать для отца нашего недуги и беспокойства неразлучные со старостью. В день рождения Фатьмы, когда ей исполнилось пятнадцать лет, брат устроил для нее праздник, на который приглашены были все ее подруги. В саду отца нашего были приготовлены самые лучшие и редкие яства, а когда наступил вечер, брат пригласил всех девиц на ладью, нарочно нанятую для прогулки по морю и украшенную с величайшим вкусом. Фатьма и подруги ее с радостью согласились на это предложение, вечер был прекрасный, и при свете вечернего солнца вид с моря на город был очарователен. Прогулка по морю так понравилась девицам, что они уговаривали брата моего плыть все далее и далее. Мустафа неохотно согласился на их просьбу, потому что за несколько дней перед этим видели одного морского разбойника. Недалеко от города есть скала, которая вдается в море; девицам хотелось обойти эту скалу, чтобы видеть, как солнце садится в море. Обогнув мыс, они увидели в некотором отдалении вооруженное гребное судно. Это не обещало ничего хорошего, и брат мой приказал гребцам поворотить судно и плыть назад, чтобы скорее пристать к берегу. Но вооруженное судно погналось за ними, и имея гребцов больше нашего, оно держалось между братниной лодки и берега, не допуская его пристать. Девицы, увидев опасность, в которой находились, вскочили с мест своих, начали кричать и плакать. Напрасно старался брат мой уговорить их сидеть смирно представляя им, что они неосторожными своими движениями могут опрокинуть лодку; они ничего не слушали. Увидев, что гнавшееся за ними гребное судно подплывает к их лодке, все они бросились на одну сторону и опрокинули лодку. Между тем с берега замечали за всеми движениями обоих судов, и как с некоторого времени, опасались морских разбойников, то вид вооруженного судна возбудил подозрение и несколько лодок отчалили от берега, спеша на помощь брата. Они подоспели вовремя чтобы снасти утопающих. Между тем неприятельское судно пользуясь всеобщим смятением, скрылось. Две лодки приняли спасенных от потопления и потому не могли знать наверное все ли девицы находились тут. Лодки сошлись, чтобы удостовериться в этом и нашлось, что недоставало сестры моей и еще одной из ее подруг; но вместо их заметили на одной из лодок чужого человека, никому неизвестного. На угрозы и вопросы Мустафы он признался, что принадлежит к неприятельскому кораблю, который стоит на якоре к востоку в двух милях; что товарищи второпях оставили его среди волн в то время, когда он помогал им спасать двух утопающих девиц, которые, по словам его, были посажены на гнавшееся за братом гребное судно, спешившее возвратиться к кораблю.

Горесть престарелого нашего отца была беспредельна; также и Мустафа был в отчаянии; его огорчала не только потеря нежно любимой сестры но и мысль, что он был причиною этого несчастья. Девица, похищенная вместе с моей сестрой, была избранная им супруга; он потому только не смел признаться родителю в любви своей, что отец его невесты был незнатен и небогат. Наш отец был человек строгий. Когда первые порывы горести несколько утихли, он позвал к себе Мустафу и сказал ему: «Твоя ветреность лишила меня утешения старости моей, радости моих очей! Иди от меня прочь! Я изгоняю тебя до тех пор, пока ты не возвратишь мне Фатьму. Только тогда очистится глава твоя от клятвы родительской, только тогда увидишь ты лице мое!»

Бедный брат мой никак этого не ожидал; он и прежде уже твердо вознамерился идти отыскивать сестру и ее приятельницу и хотел просить на то благословения родительского; теперь же отец изгонял его с проклятием из дома. Такое незаслуженное проклятие и полнота злополучия подкрепила его силы.

Он пошел в тюрьму, где был заключен тот морской разбойник, которого привез с собой и расспрашивал его о направлении, в каком должен был идти их корабль. От него узнал он, что они торгуют невольниками и в это самое время поспешают в Балсору на большой торг.

Возвратясь домой, чтобы готовиться в путь он нашел, что гнев родительской несколько укротился, он прислал ему на дорогу кошелек, наполненный золотом. Мустафа простился со слезами с родителями похищенной своей невесты, Зораиды, и пошел в Балсору.

Мустафа не мог иначе идти в Балсору, как сухим путем из нашего отечественного города; в это время не случилось ни одного корабля, на котором бы он мог нанять для себя место. Ему надобно было поспешать, чтобы прибыть в Балсору прежде морских разбойников. Он купил себе доброго коня, ехал налегке без всякой поклажи, почему и надеялся дней в шесть достигнуть до Балсоры. Но в конце четвертого дня на него напали три человека, сильные, хорошо вооруженные. Казалось, что они не имели намерения отнять у него жизнь но, вероятно, хотели овладеть конем и деньгами. Мустафа сказал им, что сдается добровольно. Они, сошед с лошадей, связали ему ноги под брюхо коня, двое поехали по бокам, а третий взял лошадь за повод и, не говоря ни одного слова, поскакали вместе с ним, во весь дух.

Мустафа предавался немому отчаянию; казалось, что проклятие родительское над ним тяготело. Мог ли он надеяться избавить сестру и Зораиду, будучи сам лишен свободы? Мустафа ехал около часа в обществе немых своих спутников; напоследок они своротили с дороги и въехали в долину, осененную высокими деревьями. Земля была покрыта мягким дерном, по которому извивался быстрый ручей; все приглашало к покою. По долине было раскинуто около двадцати палаток; к кольям, за которые утверждены были палатки, были привязаны верблюды и прекрасные лошади; из одной палатки раздавались веселые звуки цитры, сопровождаемые двумя мужскими голосами. Брат мой подумал, что избравшие для отдохновения своего такое приятное место, конечно не способны сделать ему никакого зла; он без страха следовал за своим проводником, который, прибыв на это место, развязал его и дал знак сойти с лошади. Мустафу ввели в палатку, стоящую посреди всех и более других; она была убрана великолепно. Богатые, золотом шитые подушки, мягкие ковры, раззолоченные курильницы, во всяком другом месте были бы доказательством богатства хозяина; но здесь они обнаруживали только дух хищничества. На одной из подушек сидел маленький старичок; лицо его было безобразно, очень смугло и блестяще; в глазах его и во рту изображалась злоба и коварство; вообще наружность его была отвратительна. Хотя старик и старался казаться важным, но Мустафа скоро мог заметить, что лета его не внушали почтения никому из окружающих его, и слова проводника подтвердили братнину догадку. «Где Сильный?» спросил он у малорослого старика. «Он отправился на охоту!» отвечал старик, «А мне поручил занимать свое место в его отсутствии.» –«Не умно же он поступил», возразил один из разбойников; «кто же решит жить или умереть этой собаке? – Сильный знает это лучше тебя!»

Маленький старичок принял на себя величественный вид и выпрямился сколько мог. Он протягивал руку стараясь поймать за ухо своего противника; казалось, ему хотелось подраться, но не могши никак дотянуться до того, кто его прогневал, он начал кричать и браниться; ему возражали тем же и в палатке поднялся ужасный шум. Вдруг дверь в палатку отворилась и вошел мужчина высокий, стройный, молодой и прекрасный собой. Его одежда и оружие были очень просты; другого богатства на нем не было, кроме блестящей сабли и богато оправленного кинжала. Взгляд его был важен и вся наружность внушала почтение и страх.

«Кто осмеливается шуметь в моей палатке?» воскликнул он, обращаясь к находящимся там, испуганным людям. Долго царствовало глубочайшее молчание, наконец один из проводников моего брата рассказал о всем случившемся. Лицо того, которого называли Сильным, побагровело от гнева. «Когда поручал я тебе мое место Гасан?» спросил он грозным голосом у малорослого старика, который от страха так сжался, что едва был виден и старался неприметным образом прокрасться вон из палатки. Сильный дал ему толчок ногой и вышвырнул вон.

После этого три человека, привезшие Мустафу, представили его пред своего начальника, севшего на подушку. «Мы привезли того, которого ты приказал нам поймать», сказали они. Сильный посмотрел на пленного и сказал ему: «Паша Сулейкский! Собственная твоя совесть скажет тебе, почему ты стоишь теперь перед Орбасаном!» Услышав это, брат мой бросился к ногам Сильного и воскликнул: «О Государь! Ты ошибаешься. Я бедный, несчастный человек, и совсем не Паша Сулейкский, которого ты ищешь!» – Все бывшие в палатке удивились, но хозяин сказал: «Притворство твое бесполезно! Я могу позвать сюда людей, которые тебя знают хорошо!» – Он приказал позвать Зулейму. Вошла старуха. У нее спросили узнает ли она Сулейкского Пашу? – «Конечно узнаю!» отвечала она; «И клянусь небом, что это он самый!» – «Видишь ли ты, презренный, что ложь твоя изобличена!» воскликнул Сильный с гневом. «Ты не достоин умереть от моего кинжала; кровь твоя не должна сквернить его! Но завтра поутру я прикажу привязать тебя к хвосту моего коня, и он помчит тебя по лесу до самых холмов Сулейкских!» – Брат мой лишился всей бодрости. «Проклятие отца навлекло на меня мучительную, постыдную смерть!» воскликнул он, проливая слезы; «И вы также должны погибнуть, о сестра моя! О Зораида!» – «Эта хитрость ни к чему не послужить тебе!» сказал один из разбойников, завязывая ему руки назад. «Убирайся скорее вон из палатки! Я вижу Сильный с досады кусает губы и хватается за кинжал. Если ты вымолвишь еще одно слово, то простишься с жизнью, в ту же минуту!»

В то время как разбойники готовились вести брата моего вон из палатки, вошли в нее другие три разбойника, также с пленным. «Приказание твое исполнено; вот Сулейкский Паша, мы поймали его!» сказали они представляя начальнику приведенного человека. Брат мой имел время рассмотреть этого нового пленника и был удивлен сходством, какое было между ними; разница была только одна: новоприведенный был гораздо смуглее лицом, и борода его была чернее. Сильный казался чрезвычайно поражен этим сходством; он глядел то на того, то на другого, и наконец спросил: «Который же из вас Паша Сулейкский?» – «Я Паша Сулейкский!» отвечал пленный с гордостью. Сильный устремил на него взор строгий, ужасный, и долго рассматривал его в молчании; наконец дал знак, чтобы Пашу вывели вон из палатки. Потом, подошед к брату моему, разрезал кинжалом его узы и, указав ему подушку возле себя, велел сесть. «Мне жаль», говорил он Мустафе, «мне жаль, что я мог принять тебя за этого изверга! Но ты должен отнести этот случай к особенному определению Промысла допустившего, чтобы ты ехал в тот самый час, когда мы ожидали злодея; ваше сходство нас обмануло и ты попался в руки моих братий! – Мустафа просил у него одной только милости – позволить ему отправиться в путь немедленно, говоря, что малейшее отлагательство может быть для него пагубно. Сильный осведомился о причине такой поспешности, и брат мой рассказал ему обо всем. Тогда Сильный стал уговаривать Мустафу провести ночь у него в палатке, обещая указать ему на следующее утро дорогу, которая сократит ему полтора дня езды до Балсоры. Брат согласился остаться, был угощаем как нельзя лучше, и спал до самого утра в палатке разбойника.

Проснувшись, он увидел, что в палатке не было никого, но у входа слышны были голоса; казалось, что Сильный разговаривал с маленьким, смуглым стариком. Мустафа стал прислушиваться и, к ужасу своему, услышал, что старик настоятельно требовал, чтобы приезжего умертвили, дабы он не мог изменить им и открыть их убежища.

Мустафа догадался, что старик мстит ему за то, что он был невольной причиной вчерашнего худого с ним обращения. Сильный, подумав несколько минут, сказал: «Нет, я не нарушу законов гостеприимства, они для меня священны! Сверх того, я уверен, что он не захочет изменить нам!»

Сказав это, он отдернул занавес, служивший дверью палатки, и вошел ко мне. «Мир тебе, Мустафа!» говорил он; «Выпьем вместе утреннюю чашу и собирайся в путь!» Он подал брату кубок с шербетом, после чего они пошли седлать своих лошадей. Скоро выехали они из стана и следовали по широкой дороге, проложенной лесом. Сильный рассказал брату, что Сулейкский Паша дал им слово не тревожить их никогда, и позволить им спокойно проживать в подвластных ему землях, но что несколько недель тому назад он переловил храбрейших из людей его и перевешал их, после ужаснейших мучений. В возмездие за то Сулейкский Паша пойман, и нынче же должен умереть. Мустафа не осмеливался противоречить; он почитал себя счастливым, что ему удалось вынести собственную свою голову в целости из стана разбойников.

Выехав из леса, Сильный остановил свою лошадь, описал ему путь, по которому ехать и, пожав руку на прощание, сказал: «Мустафа! Ты по самому странному случаю сделался гостем разбойника Орбасана, я не стану требовать, чтобы ты не изменял мне, и не говорил ни слова о том, что видел и слышал! Ты совсем незаслуженным образом подвергался опасности лишиться жизни, ты вытерпел все ужасы смерти, и за то я обязан вознаградить тебя. Возьми на память этот кинжал; если когда-либо тебе нужна будет моя помощь, доставь его ко мне, и я не замедлю явиться. Вот еще кошелек, который также может быть тебе полезен.» Брат благодарил его за щедрость, взял кинжал, но кошелька не хотел принять. Орбасан еще раз пожал его руку и, бросив кошелек на землю, во весь дух поскакал в лес. Мустафа, видя невозможность догнать его, сошел с лошади и, подняв кошелек, изумился его тяжести; он весь был набит золотом. Брат мой благодарил Бога за свое избавление, просил Его ниспослать милость Свою великодушному разбойнику, и с веселым сердцем продолжал путь свой в Балсору.»

Лецах замолчал и посмотрел на старого Ахмета, как бы вопрошая его: «Если это так», сказал Ахмет, «то, конечно, я обязан переменить мнение насчет Орбасана! Поистине! Он благородно поступил с твоим братом!»

«Он показал себя честным, хорошим мусульманином!» воскликнул Мулей. «Но я надеюсь», продолжал он, «что ты окончишь свою повесть! Мы все любопытны знать, что сделалось с твоим братом, Фатьмой и Зораидой.»

«Если вам не скучно слушать меня», отвечал Лецах, «я охотно буду продолжать! Похождения брата моего очень любопытны!»

«На седьмой день, около полудня Мустафа въехал в Балсору. Прибыв в караван-сарай, он спешил осведомиться скоро ли начнется продажа невольников, которая производится там только однажды в год. К ужасу своему, он услышал, что опоздал двумя днями. О нем сожалели и говорили, что он много потерял; что в последний день были выведены на площадь, две невольницы такой чудесной красоты, что глаза всех покупщиков были ослеплены. За них было много спора и даже драки, и они были проданы за очень высокую цену, которой никто не мог за них заплатить, кроме теперешнего их обладателя. Мустафа стал расспрашивать подробнее и убедился, что эти красавицы были те самые несчастливицы, которых он искал. Он узнал также, что купивший их богач живет за сорок часов езды от Балсоры, и что его зовут Тиули-Козом; что он человек знатный, старый и был некогда у султана Кабудан-Пашой. Теперь же, оставив службу, во время которой приобрел несметное богатство, он живет спокойно в своем поместье.

Сначала Мустафа хотел гнаться за Тиули-Козом но, размыслив хорошенько, он увидел, что такое предприятие было бы сумасбродством. Возможно ли было ему одному с успехом напасть на путешественника, окруженного многочисленною свитой? И как надеяться силой отнять молодых красавиц, вероятно хорошо охраняемых? – Он выдумал новый план. Пользуясь своим сходством с Пашой Сулейкским, которое едва не стоило ему жизни, он задумал под этим именем войти в дом Тиули-Коза и высмотреть нет ли какого средства спасти несчастных девиц. На деньги, подаренные ему Орбасаном, он нанял слуг и лошадей, купил для себя и своей свиты богатые одежды и поехал к замку Тиули-Коза. Через пять дней достиг он до замка, построенного в прекрасной равнине и окруженного высокими стенами, закрывающими все строение. Мустафа вычернил себе бороду и намазал лицо соком одной травы, которая придала ему более смуглости. Таким образом он сделался совершенно похожим на Сулейкского Пашу. Он послал одного из слуг своих в замок Тиули-Коза, просить позволения Сулейкскому Паше провести ночь в его доме. Братнин слуга скоро возвратился, вместе с четырьмя богато одетыми невольниками; они взяли за повод братнину лошадь и повели ее на двор замка. Там помогли ему сойти с лошади, а четыре другие невольника, подхватив брата под руку, взвели на мраморную лестницу в покои Тиули-Коза.

Хозяин, веселый старик, принял брата с большими почестями и потчевал всем, что у него было лучшего. После стола Мустафа нечувствительно склонил разговор к невольницам; Тиули хвалил необыкновенную красоту новокупленных девиц только жаловался на их неутешную печаль. Брат был очень доволен сделанным ему приемом, и лег спать с самыми веселыми надеждами.

Он спал уже около часа, когда был разбужен светом лампады, блеснувшей ему прямо в глаза. Приподнявшись на постели, он еще думал, что видит сон; смуглый, малорослый старичок, которого он видел в Орбасановой палатке, стоял перед ним с лампадой в руке и глядел на него с отвратительной, насмешливой улыбкой. Мустафа протирал себе глаза, таскал себя за нос, думая разбудить себя, чтобы избавиться от неприятного видения; но старик все стоял перед ним, и он убедился, что видит не сон. «Что тебе надобно? Зачем стоишь ты у моей постели?» вскричал Мустафа, пришед несколько в себя. – «Не беспокойся, государь!» отвечал старик: «Я угадал зачем ты здесь! Я очень помню твое лицо, но, конечно, принял бы тебя за Сулейкского Пашу, если бы я не помог собственными руками его повесить. Я хочу спросить у тебя нечто!»

«Прежде всего скажи, как зашел ты сюда?» прервал его Мустафа с гневом. – «Изволь!» отвечал старик, «Я все расскажу тебе! Я доле не мог ужиться с Сильным и потому убежал от него. Ты, Мустафа, был причиной нашей ссоры и потому ты должен выдать за меня сестру свою; на этом условии я помогу тебе увезти ее отсюда. По если ты не согласишься выдать ее за меня, то я расскажу моему новому господину историю Сулейкских Пашей, старого и нового.»

Мустафа был вне себя от страха и гнева. В то время, когда он мнил уже достигнуть до цели, этот бездельник явился, чтобы уничтожить все, что он сделал! Оставалось еще одно средство оградиться от предательства – убить предателя! Он бросился с постели, чтобы схватить малорослого урода; но тот, вероятно предвидя нападение, бросил лампаду на землю, погасил ее и, спасаясь в потемках, кричал во все горло: «Разбой! Сюда! Сюда! Помогите! Помогите!»

Надобно было на некоторое время забыть о девицах и помышлять о собственной безопасности. Мустафа подошел к окну, чтобы увидеть нельзя ли будет из него выпрыгнуть. Окно было довольно высоко, а по ту сторону окна возвышалась стена, через которую должно было перелезть. Он размышлял, стоя у окна о том, что делать, как вдруг услышал множество голосов, приближающихся к его горнице; уже начали отпирать дверь... Мустафа в отчаянии поспешил набросить на себя одежду, заткнул за пояс кинжал и выпрыгнул в окно. Он крепко стукнулся о землю, но, к счастью, ничего не переломил! Тут побежал он опрометью к стене, окружающей двор и, к удивленно всех преследовавших его, искусно взобрался на стену, а оттуда спустился благополучно вниз и очутился на свободе. Он бежал до небольшого лесочка, где выбившись из сил упал на землю, чтобы отдохнуть. Тут размышлял о том, что предпринять. Лошади его и люди остались в замке, но деньги были спасены; они были у него в поясе. Изобретательная голова его указала ему еще один путь к спасению. Он пошел далее в лес, в конце которого находилось небольшое селение; там купил он дешевую лошадь и на ней доехал до ближайшего города, где стал осведомляться о лучшем лекаре. Ему указали старика, который за одну золотую монету дал ему такое питье, которое могло ввергнуть в сон, уподобляющийся смерти, а другое средство в одну минуту оживляло спящего. Потом купил он для себя длинную фальшивую бороду, черный талар и множество маленьких коробочек и скляночек, как бы какой странствующий врач. Он навьючил пожитки свои на осла и направил путь к замку Тиули-Коза. Мустафа был уверен, что его никто не узнает; фальшивая борода так изменила лицо его, что он сам себя не узнавал. Прибыв к замку Тиули-Коза, он велел доложить, что у ворот его стоит знаменитый врач Хакаманкабудибаба, и все случилось точно так, как брат того и ждал. Великолепное им принятое имя так пленило старого дурака, что он тотчас пригласил приезжего к своему столу. Хакаманкабудибаба явился к хозяину, и не прошло еще часа, как старик решил, что мудрый врач должен сделать общий смотр всем его невольницам. Мустафа с трудом мог скрыть радость, помышляя, что он увидит свою любезную Зораиду и милую сестру; сердце его сильно билось, когда он шел за Тиули-Козом, провожающим его в гарем. Они вошли в прекрасно убранную но совершенно пустую комнату. «Хамбаба! Или как тебя зовут, не выговорю! Любезный доктор!» говорил Тиули-Коз, «Пожалуйста, подойди к этому отверстию в стене; каждая из моих невольниц будет просовывать в него руку и, пощупав пульс, ты можешь сказать, которая больна, которая здорова.» Сколько ни убеждал Мустафа показать ему не одни руки, но и самих невольниц, говоря, что нужно пересмотреть и языки, но Тиули-Коз на это никак не соглашался. Он вынул из-за пояса длинную цидулку и громким голосом начал делать перекличку своим невольницам. При каждом имени сквозь отверстие стены просовывалась рука и врач щупал пульс. Шесть невольниц были объявлены совершенно здоровыми; после чего Тиули провозгласил имя Фатьмы – и маленькая, беленькая ручка просунулась сквозь отверстие стены. С радостным трепетом схватил Мустафа эту ручку и, приняв на себя важный вид объявил, что пульс означает опасную болезнь. Тиули казался очень беспокойным и приказал мудрому Хакаманкабудибабе как можно скорее изготовить лучшее свое лекарство. Врач вышел вон из горницы и написал следующую записку: «Фатьма! Я избавлю тебя от неволи, если ты согласишься принять лекарство, от которого в течение двух суток будешь казаться мертвою. Я имею средство опять оживить тебя. Если ты решишься на это, скажи только, что питье, которое теперь тебе посылаю, не сделало никакой пользы; тогда я буду знать, что ты согласна и пришлю тебе другое питье!»

Возвратясь в ту горницу, где ожидал его Тиули-Коз, он принес с собою ничего не значащее безвредное питье, еще раз пощупал пульс больной своей, неприметным образом заткнул ей за рукав свою записочку и подал питье сквозь отверстие стены. Тиули очень беспокоился о Фатьме, и отложил смотр прочих невольниц до другого дня. Вышед вместе с Мустафой, он печально говорил ему: «Хадибаба! Скажи мне правду, что думаешь ты о Фатьминой болезни?» – Хакаманбудибаба отвечал со вздохом: «Государь! Да ниспошлет великий пророк утешение душе твоей! У нее очень опасная горячка, от которой она может умереть!» – Тиули вскричал с жестоким гневом: «Что сказал ты, проклятая собака, а не врач? Умереть! Ей умереть как корове! Ей, за которую я заплатил тысячу золотых! Если ты не спасешь ее, то не уцелеет и твоя голова!» – Брат мой догадался, что поступил глупо, предупредив старика о смерти его невольницы; он подал ему некоторую надежду. Пока они еще разговаривали, вошел черный невольник и сказал врачу, что лекарство его не сделало никакой пользы.

«Смотри, Хакамдабабельба!» вскричал Тиули-Коз, «Употреби все свои старания, чтобы помочь больной! Ты знаешь, что я заплачу тебе по заслугам!» Он был в отчаянии, думая, что даром пропадает у него столько денег! – «Я дам ей такое лекарство, которое вылечит ее совершенно!» сказал врач. – «Да! Пожалуйста! Постарайся ее совершенно вылечить!» говорил Тиули-Коз рыдая. Мустафа принес свое усыпительное питье и отдал его черному невольнику, рассказав как должно принять его; потом просил у Тиули-Коза позволения сходить на берег моря, чтобы там набрать некоторые нужные ему целительные травы; его выпустили за ворота замка. Пришед к морю, Мустафа сорвал с лица фальшивую бороду, с плеч докторский наряд и бросил все в море, а сам, спрятавшись в кусты, ожидал ночи, чтобы, в потемках прокрасться к кладбищу, находящемуся близь ворот замка.

Спустя около часа после братнина отсутствия, пришли сказать Тиули-Козу, что Фатьма умирает. Он послал нескольких невольников на берег моря, чтобы отыскать и привести к нему как можно скорее врача; но посланные возвратились, рассказывая, что бедный врач утонул, что видели на морских волнах его черный талар, и что даже и длинная густая его борода иногда всплывала к верху. Видя, что негде искать спасенья, Тиули начал проклинать и себя и весь свет, рвать свою бороду и стучать головою об стену. Но отчаянье его ни к чему не послужило! Фатьма умерла на руках прочих женщин гарема. Узнав о ее смерти, Тиули-Коз приказал скорее изготовить гроб, потому что он не мог терпеть мертвых в своем доме, поспешить вынести труп на кладбище в нарочно приготовленное строенье и оставить там до времени погребения. Невольники отнесли гроб, спешили поставить его на землю и побежали прочь не оглядываясь; они испугались, услыша вздохи и стоны, раздающиеся среди могил. То был брат мой; он, спрятавшись между гробниц, обратил невольников в бегство своим стоном.

Оставшись один, Мустафа зажег лампаду, которую нарочно принес с собой; потом достал скляночку с питьем, долженствовавшим разбудить Фатьму. Но как описать его ужас, когда сняв крышу гробовую, он увидел, при свете своей лампады, лице совершенно ему незнакомое? Это была не сестра его и не Зораида! Он несколько минут колебался, думая оставить незнакомку на веки в этом гробе; однако жалость превозмогла! Он влил в уста умершей принесенное питье, и она вздохнула, открыла глаза, но несколько времени не могла ничего припомнить. Напоследок память ее совершенно возвратилась, она вышла из гроба и бросилась к ногам Мустафы. «Существо благотворительное!» воскликнула она; «Как могу я возблагодарить тебя! Ты избавил меня из ужаснейшего заточения!» Мустафа, прервав изъявление ее благодарности, спросил: как это случилось, что он спас ее вместо сестры своей Фатьмы? – Девица пристально на него посмотрела и сказала: «Теперь я понимаю, почему ты захотел освободить меня! До сих пор это было для меня непостижимо! Здесь в замке мне дали имя сестры твоей, ты принял меня за нее, и дал мне спасительное питье вместо Фатьмы, сестры твоей!» – Мустафа просил незнакомку дать ему какое-нибудь известие о сестре и о Зораиде и узнал, что они обе находятся в замке, но что, по обычаю принятому Тиули-Козом, имена их переменены: одну назвали Миразой, а другую Нурмагалой.

Спасенная невольница видя, что брат мой был чрезвычайно огорчен своей неудачей, старалась утешить его. Она обещала научить его средству спасти обеих девиц. Ободренный надеждой, Мустафа просил ее открыть это средство немедленно и невольница сказала ему:

«Я жила пять месяцев в неволе у Тиули-Коза, и с самого того времени, как попалась в дом его, не переставала изыскивать средств к моему спасению. Но без посторонней помощи мне было невозможно привести в исполнение моего намерения. Во внутреннем дворе замка ты, конечно, заметил фонтан, который через десять труб изливает свою воду в водоем; на этот фонтан обратилось все мое внимание. Я помнила, что в доме моего родителя есть точно такой же фонтан, который снабжается водою, посредством обширных водопроводов. Чтобы увериться такого ли устройства и этот фонтан, однажды я очень хвалила его в присутствии Тиули-Коза, и спрашивала кто был строителем этого великолепного фонтана. «Я сам строил его;» отвечал Тиули; «то, что ты видишь здесь, еще ничего не значит! Вода проведена из одного источника, отстоящего отсюда, по крайней мере, на тысячу шагов, и трубы, в которых она идет, так просторны, что человек можете в них помещаться! И вся эта работа произведена под моим надзором и по собственному моему распоряжению.» – «Узнав это, мне часто хотелось обладать силою мужчины, чтобы иметь возможность приподнять хотя один камень в своде водопровода; тогда я могла бы уйти.» «Я покажу тебе этот водопровод! Через него ты можешь войти во внутренность замка и освободить любезных тебе пленниц. Но для сего нужно иметь, по крайней мере, еще двух человек, которые могли бы надзирать за невольниками гарема, в то время, когда ты будешь действовать для освобождения пленниц.»

Так говорила невольница, и Мустафа, хотя и был уже два раза обманут в своих ожиданиях, призвав на помощь Аллаха, решился попробовать своего счастья в третий раз по совету невольницы. Он обещал дать ей средство возвратиться в отечество, если она поможет ему войти в замок. Одно только беспокоило его: где найти людей, на усердие и верность которых можно было бы положиться? – Размышляя об этом, он вспомнил о кинжале, полученном от Орбасана и об его обещании явиться на помощь его, когда будет нужно! Он вышел вместе с Фатьмой из кладбища и пошел искать разбойника.

В том же городе, где преобразился он врачом, Мустафа купил на последние свои деньги клячу и нанял для Фатьмы горницу в предместье у одной бедной старухи; потом поспешил в горы, туда, где видел Орбасана в первый раз. Через три дни он приехал туда, скоро нашел знакомую палатку и вошел в нее. Орбасан принял его ласково. Мустафа рассказал ему о всех своих неудачах; слушая его, Орбасан не мог удержаться, чтобы иногда не улыбаться: но когда дело дошло до того, что брат выдал себя за врача Хакаманбудибаба, то Орбасан расхохотался. Измена малорослого старика его чрезвычайно рассердила; он поклялся повесить его собственными своими руками. Брату же обещал быть в готовности ехать с ним, требуя, однако же, чтобы он прежде хорошенько у него отдохнул и провел ночь в его палатке. Мустафа с благодарностью принял его предложение, а на рассвете взяв с собой трех храбрейших из товарищей своих, Орбасан вооружился. Все сели на коней и отправились в путь. Через два дни они приехали в тот город, где оставалась Фатьма; Мустафа взял ее с собой и все спешили в тот лесок, который был близко от замка Тиули-Коза. Там расположились они ожидать ночи. Как скоро смерклось, то они под предводительством Фатьмы прокрались к тому ручью, от которого веден был водопровод. Фатьма осталась тут под защитой одного из разбойников, тут остались также и лошади их; сами же они старались спускаться во внутренность водопровода. Прежде, нежели сойти туда, невольница еще раз повторила, что этим водопроводом достигнут они до внутренности замка, что там направо и налево есть две башни, что шестая дверь от башни, стоящей на правой стороне, ведет в жилище Фатьмы и Зораиды, и что эта дверь охраняема двумя черными невольниками. Взяв с собою оружие и все нужные инструменты, Мустафа, Орбасан и двое из их товарищей спустились в водопровод. Они шли по пояс в воде и через полчаса достигли до фонтана; тогда начали они работать своими инструментами. Стена была толста и крепка, но не могла долго противиться соединенным силам четырех сильных человек; скоро проломали они отверстие, через которое могли свободно выйти. Орбасан вылез первый и помогал другим. Выбравшись на двор замка, они осмотрели его со всех сторон, чтобы найти ту дверь, которую описала им невольница. Несколько времени стояли они в нерешимости, которую дверь им должно отпирать, ибо, начав считать с правой стороны, они нашли одну дверь совсем закладенную стеной и не знали входила ли она в счет невольницы или нет. Но Орбасан не долго думал: «Мое оружие отопрет всякую дверь!» сказал он, и пошел к шестой двери; все последовали за ним. Они отперли дверь и увидели шестерых черных невольников, спящих на полу; они хотели уже без шума отступить назад, заметя, что ошиблись дверью, но знакомый голос начал кричать, призывая к себе на помощь людей: это был малорослый старик, убежавший от Орбасана. Прежде нежели он успел опомниться, Орбасан бросился к нему, разорвал надвое его кушак, одной половиной заткнул ему рот, а другой связал назад руки; потом обратился к прочим невольникам, из которых некоторые были уже перевязаны Мустафой и людьми его; всеми ими скоро овладели. Приставив к груди невольников кинжалы, спрашивали: где Нурмагала и Мираза? Испуганные невольники объявили, что они находятся в близлежащем покое. Мустафа бросился туда и нашел, что произошедший шум разбудил Фатьму и Зораиду. Они поспешили собрать свои пожитки и последовали за Мустафой. Между тем оба разбойника, бывшие с Орбасаном, предложили разграбить замок. Но Орбасан отвечал им: «Я не хочу, чтобы могли сказать, что Орбасан вкрадывается ночью в дома с тем, чтобы грабить!» Мустафа и спасенные девицы спустились в водопровод, куда и Орбасан обещал скоро за ними последовать. Оставшись на дворе замка он, с помощью одного из разбойников, вытащил из горницы малорослого старика; обвязал около его шеи шелковый шнурок, которым нарочно для того запасся, и повесил его возле фонтана, на одном из самых высочайших столбов, находившихся тут. Наказав таким образом изменника, все спустились в водопровод. Девицы благодарили со слезами великодушного Орбасана за свое избавление, но он, прервав изъявления их благодарности, просил поспешить бегством, ибо должно было ожидать, что Тиули-Коз разошлет за ними погоню во все стороны. На другой день Мустафа и подруги его расстались с Орбасаном с растроганными сердцами. О, конечно, они никогда не забудут его! Освобожденная же невольница пошла в Балсору, чтобы там нанять место на корабле и отплыть в отечество.

Родственники мои скоро и благополучно прибыли домой. Отец мой едва не умер от радости, увидев опять детей своих. На другой день по их возвращении он дал великолепный пир, на который приглашен был весь город. Брат мой, в присутствии многочисленного собрания родных, приятелей и знакомых должен был рассказать свои похождения и все единодушно превозносили похвалами благодетельного разбойника.

По окончании братниной повести отец, встав с места, подвел к нему Зораиду и сказал: «Я слагаю проклятие, тяготившее твою голову! Вот жена, которую я даю тебе; ты заслужил эту награду твоими трудами и неусыпностью; вместе с ней даю тебе мое родительское благословение. Да процветает наш родной город и да не переводятся в нем люди, подобно тебе, исполненные мужества, усердия и братской любви!»

Караван достиг конца пустыни, и путешественники с восхищением приветствовали зеленый дерн и тенистые дерева, которых так давно уже не видали. В прекрасной долине находился караван-сарай, в котором они и расположились ночевать; хотя тут и не находили они всех удобств, каких бы можно было ожидать, но все были веселее и доверчивее обыкновенного. Мысль, что они превозмогли все опасности и трудности пути, располагала сердца их к радости. Мулей, младший из купцов, плясал перед ними, пел и веселостью своей выманивал улыбку даже и у Цалевкоса, унылого грека. Но, не довольствуясь забавлять товарищей шутками, он предложил рассказать им в свою очередь повесть и, отдохнув от прыжков и пляски, начал таким образом:

В отечестве моем, городе Никее, жил один человек, которого все называли Маленьким Муком. Хотя я был еще и мал, но очень его помню, особливо потому, что однажды батюшка высек меня за него почти до полусмерти. Маленький Мук был уже пожилой человек когда я знал его; но ростом он был не много выше трех пяденей, и к тому же еще имел очень странную наружность. На стройном, маленьком его туловище присажена была голова совершенно взрослого человека. Он жил один одинехонек в доме преогромном, сам стряпал свое кушанье и в городе никто не знал бы жив ли он или умер, если бы не видали около полудня густого дыма, выходящего из трубы его дома. Он выходил со двора только однажды в месяц. Правда, иногда можно было видеть, как вечером он прохаживался по кровле своего дома; тогда снизу казалось, что одна голова бегает взад и вперед по крыше. Я и товарищи мои, все большие шалуны, готовые на всякого рода проказы, не пропускавшие случая раздразнить и осмеять кого можно; считали за праздник те дни, когда выходил из дома маленький Мук. В этот знаменитый день мы собирались к его дому и ожидали его появления. Когда отворялась дверь дома и из нее выставлялась прежде всего большая голова в огромной чалме, когда, в след за головою, появлялось крошечное туловище, закутанное в изношенную, старую епанчу, в широких шароварах и прешироком кушаке, за которым был заткнут кинжал такой длинный, что трудно было догадаться кто кого носит – Мук ли кинжал, или кинжал Мука; тогда раздавался наш радостный крик, – мы бросали кверху наши фески и прыгали около него как сумасшедшие. Маленький Мук раскланивался с нами очень важно и тихими шагами продолжал свое шествие вдоль по улице. Шедши, он пресмешно шмыгал ногами по земли и хлопал своими туфлями, которые, по росту его, были непомерно велики и широки. Мы, мальчишки, бежав за ним, кричали ему вслед: «Маленький Мук! Маленький Мук!» У нас была также сложена про него песенка, которую мы распевали, провожая карлика. Я и теперь еще помню ее.

«Маленький Мук! Маленький Мук!

Ходишь улицей туфлями стук!

Голова твоя с гору,

Вовсе тебе уж не впору!

Было б лучше наш крошка

Если б ты крался как кошка!

Видно, ты любишь стучать,

Стуком нас ребят забавлять.

Маленький Мук, Маленький Мук!

Ходишь улицей туфлями стук!

Так тешились мы над карликом и, к стыду моему, я должен признаться, что я надоедал ему больше всех; я щипал его, дергал за епанчу и однажды, зашед сзади, наступил на его длинные туфли, отчего бедняжка упал. Мне было это очень смешно, но смех мой не прошел мне даром. Маленький Мук пошел к отцу моему, прямо вошел в его горницу и долго сидел с ним. Я спрятался за дверь и видел, как почтительно отец провожал маленького Мука до самых ворот, как он с ним вежливо раскланивался. Мне что-то страшно стало и я не показывался никому на глаза до тех пор, как голод выгнал меня из моего убежища. Голод был для меня страшнее побоев! Я вошел к отцу с поникшей головой и смиренным видом. «Ты вздумал досаждать доброму Муку и насмехаться над ним!» сказал отец строгим голосом. «Я расскажу тебе его приключения, тогда верно у тебя пройдет охота над ним шутить; но прежде ты получишь обыкновенную награду за дела твои!» – Эта обыкновенная награда была двадцать пять ударов розгами, плетью, или чем попало. На этот раз батюшка взял свой длинный чубук, снял с него янтарный мундштук и глиняную трубку и обработал меня препорядочно.

Отсчитав мне полновесных двадцать пять ударов, отец приказал мне слушать внимательно историю маленького Мука и начал следующим образом: «Настоящее имя его есть Мукрах; отец его был здешний никейский уроженец; он был человек рода знатного но беден и жил почти также уединенно, как теперь живет сын его, которого он не терпел за маленький рост. Он стыдился его и ничему не учил. На шестнадцатом году маленький Мук был веселый мальчик, а отец его человек угрюмый, который ворчал на него беспрестанно говоря, что он уже не ребенок и что пора уж ему бросить детские забавы.

Старик однажды упал и так расшибся, что от того и умер, оставя маленького Мука в бедности и невежестве. Родные, которым отец Муков был должен более, нежели чего стоило все имение, оставшееся после него, безжалостно выгнали бедного мальчика из дома и советовали ему искать счастья в свете. Маленький Мук отвечал, что он готов отправиться в путь только просил родных, чтоб они отдали ему отцовское платье, на что они и согласились. Отец его был высок и толст; платье его не годилось малютке; но он приду мал как все уладить. Он урезал то, что было слишком длинно, и не делая другой перемены надел на себя отцовскую одежду; о ширине он и не заботился. Точно также он и теперь одевается и вот почему он кажется так странен. До сих пор он носит еще отцовскую чалму, его широкий кушак, его шаровары и его синюю епанчу; все это принадлежало Мукову отцу, равно как и длинный кинжал, заткнутый за его поясом. Нарядясь таким образом, Мук взял тросточку и пошел вон из дома.

Он шел весело целый день ожидая, что наткнется где-нибудь на счастье. Блеснет ли где на дороге обломок стекла или камушек – он прятал его в карман думая, что нашел алмаз. Возвышался ли где купол, или минарет – он радостно спешил туда полагая, что видит храм счастья. Заметя вдали озеро тихое, гладкое как зеркало, он побежал к нему опрометью полагая, что достиг до края очарований. Но при его приближении все эти очарования исчезали! Усталость и голод убедили его, что он еще находится на земле населенной смертными существами а не бесплотными духами. Таким образом провел он двое суток мучимый голодом и горестью; он уже отчаивался найти счастье! Дикие плоды и коренья были единственной его пищей, земля постелью, а кровом свод небесный. На утро третьего дня увидел он большой город. Полумесяц на минаретах блистал от солнечных лучей, пестрые флаги развевались над кровлями домов; казалось они манили к себе маленького Мука. Он остановился на возвышении и с удивлением смотрел на город и его окрестности. «Конечно там найду я свое счастье!» подумал маленький Мук, превозмог свою усталость и, вспрыгнув, сказал: «Там, или нигде!» Собрав последние силы, он пошел в город. Идти было не далеко, и до города легко бы можно было достигнуть прежде полудня, но Муковы маленькие ножки отказывались служить ему, и он принужден был сесть еще раз в тень пальмового дерева, чтобы отдохнуть. Наконец около вечера пришел он к городским воротам; тут оправил он свою епанчу, хорошенько повязал кисею на чалме, еще шире растянул на себе кушак, а длинный свой кинжал заткнул еще кривее; потом вытряхнул из туфлей пыль, обтер их, взял свою тросточку и бодро вошел в городские ворота.

Он прошел уже несколько улиц, но нигде не отворялась перед ним гостеприимная дверь, никто не сказал ему приветливо: «Войди, маленький Мук! Утоли голод и жажду и отдохни здесь!»

Бедняжка озирался во все стороны; вдруг увидел он, что в одном большом доме отворилось окно, из него выглянула старая женщина и нараспев, протяжно и громко кричала следующие слова:

«Сюда, сюда бегите!

Ко мне друзья спешите!

Уж стол для вас накрыт,

Здесь кушанье стоит!

Сюда, сюда бегите!

Ко мне друзья спешите!»

После этого приглашения дверь в дом отворилась и Мук увидел множество кошек и собак, бегущих в дом. Несколько минут стоял он в недоумении, принять ли ему это радушное приглашение или нет! Однако он осмелился вступить в дом. Перед ним шла пара котят и он последовал за ними, полагая, что им известна дорога.

Мук взошел на лестницу и встретил ту самую старуху, которая глядя в окно, распевала. Она сердито на него посмотрела и спросила, что ему надобно? – «Ты созывала гостей говоря, что для них готово кушанье!» отвечал маленький Мук: «Я голоден и пришел на твой зов!» Старуха захохотала и сказала: «Откуда пришел ты, странный гость? Весь город знает, что кроме собственных моих любезных кошек, иногда их соседок и нескольких собак я никого не угощаю!» Маленький Мук рассказал старухе о всех случившихся с ним бедах после смерти отца его и просил у нее позволения поужинать вместе с ее кошками. Старуха была тронута простосердечием малютки, позволила ему остаться у себя в доме, напоила и накормила его. Потом посмотрев пристально на Мука, сказала: «Останься служить у меня; дела тебе будет мало, а содержание хорошее!» Маленькому Муку понравилось старушкино кушанье, и он охотно остался ее слугой. Должность его была легка, но очень странна: у старухи Ахавци было два кота и четыре кошки; всякое утро он должен был расчесывать их шерсть и намазывать разными драгоценными благовонными мазями. Когда хозяйка отлучалась, маленький Мук был обязан в ее отсутствие иметь надзор за котами и кошками; должен был кормить их, раскладывать для них кушанье на особые тарелочки; а ночью их надобно было укладывать на шелковые подушки и накрывать бархатными одеялами. У старушки было также нисколько маленьких собачек и им он должен был служить; но с этими было меньше хлопот, нежели с кошками, которых старуха Ахавци любила, как детей своих. Мук жил очень уединенно и не видал никого, кроме хозяйки, ее кошек и собак. Несколько времени все шло хорошо и хозяйка была им довольна; но мало-помалу кошки начали баловаться. Когда хозяйка отлучалась, они бегали и прыгали как угорелые, все в горнице опрокидывали и перебили несколько хорошей посуды. Но лишь только слышали, что хозяйка всходит на лестницу, все укладывались на свои подушки как ни в чем не бывало и увидев ее мурлыкали и помахивали хвостиками. Старая Ахавци сердилась, находя такой беспорядок в своих комнатах; она во всем обвиняла маленького Мука, сколько он ни клялся в своей невинности. Старуха не хотела верить, чтоб милые ее кошки, лежащие так смирно на своих подушках, могли боле проказничать, нежели слуга ее.

Маленький Мук грустил думая, что и здесь ему не удалось найти своего счастья; он вознамерился оставить дом старушкин; но узнав на опыте, что путешествовать без денег неприятно, он положил непременно достать каким бы то ни было средством заслуженные им у старой Ахавци деньги, которые она всегда обещала отдать ему, и в которых, однако, всегда отказывала. В старушкином доме была одна горница, которую она всегда держала на замке; маленький Мук часто слыхал, что хозяйка там возится и ему чрезвычайно хотелось знать, что у нее там спрятано. Думая, как бы достать на дорогу денег, ему приходило в голову, что вероятно в этой горнице хранится старушкина казна; но дверь всегда была заперта и добраться до сокровища не было возможности.

Однажды поутру старая Ахавци вышла со двора. У нее была одна собачка, которую она любила меньше прочих и часто бивала, за то маленький Мук ласкал ее больше других и приобрел особенную любовь благодарного этого животного. Эта собачонка, прибежав к нему, дергала его за широкие шаровары и разными прыжками и телодвижениями звала его за собой. Мук пошел за нею и собачка привела его в спальню хозяйки, где нашел он маленькую потайную дверь, которой прежде никогда не замечал; эта дверь была даже не совсем притворена и он с величайшим удивлением и радостью увидел, что она ведет в ту самую горницу, которая так давно была целью всех его мечтаний. Он осматривал все, но нигде не находил денег! Тут валялись только старые платья и стояли какие-то старинные сосуды необыкновенной формы. Один из этих сосудов в особенности привлек его внимание. Он был хрустальный с прекрасными вырезанными изображениями. Он взял этот сосуд, рассматривал его со всех сторон, но, к несчастию, не заметил, что на нем была крышечка ничем не прикрепленная. Поворачивая этот сосуд, Мук уронил крышечку, и она разбилась в дребезги.

Долго стоял он неподвижно от ужаса; участь его была решена; ему непременно было надобно бежать из дома, иначе старуха прибила бы его до смерти. Он вознамерился отправиться в путь немедленно и, озираясь вокруг себя, чтобы увидеть не попадется ли ему на глаза, что нужное для дороги, он увидел в углу пару огромных туфлей. Они были не красивы; но как собственный его туфли, совершенно изношенные, были уже ни на что не годны, то он и решился взять эти, не взирая на их огромность. Вследствие этого благоразумного намерения, он поспешил сбросить свои маленькие туфельки и надеть найденные им огромные туфлищи; он взял также хорошенькую тросточку с прекрасно вырезанной головкой, и поспешил выйти из горницы. Зашед к себе, он надел на голову отцовскую чалму, на плечи епанчу, заткнул за пояс кинжал и побежал, не оглядываясь, сперва из дома, а наконец и вон из города. Страшась погони от своей хозяйки, он бежал все далее и далее до тех пор, пока от усталости едва мог переводить дыхание. Никогда еще не случалось ему бежать так скоро; ему невозможно было остановиться, какая-то невидимая сила влекла его вперед. Наконец он догадался, что туфли его были какого-то особенного свойства, и что они-то и тащили его. Он всячески старался остановить их, но все безуспешно; напоследок, выбившись из сил и не зная, что делать, он закричал на них как на лошадей: «Тпррру! Тпррру! Стой!» – Туфли остановились и Мук в изнеможении упал на землю.

Приобретение туфель восхищало его! Итак, ему удалось найти вещь, которая может доставить ему счастье! – Не взирая на такую радость, он заснул от усталости, ибо маленькое его туловище, на котором была присажена такая огромная голова, не могло выносить больших трудов. Во сне увидел он любимую свою собачку, оставшуюся в доме старой Ахавци, ту самую, которая привела его к туфлям; она сказала: «Любезный Мук! Ты еще не знаешь настоящего употребления своих туфлей: знай, что если ты повернешься три раза на каблуке, то можешь полететь куда тебе угодно; а посредством тросточки ты можешь находить клады. – Где зарыто золото, там твоя тросточка ударит трижды по земле, а где зарыто серебро, там ударит она два раза.» – Проснувшись, маленький Мук размышлял о своем чудесном сне; ему захотелось испытать, обман ли это воображения или нет. Он надел на себя туфли, приподнял одну ногу и старался повернуться на каблуке. Туфли были так велики, особливо для Муковой ножки, что повернуться три раза на каблуке было очень трудно; неудивительно покажется, что это ему никак не удавалось, особливо при необычайной огромности его головы, которая перетягивала его то на ту, то на другую сторону.

Бедняжка падал несколько раз на нос, но все не бросал своего испытания, и наконец так хорошо приноровился, что ему удалось повернуться три раза на каблуке. Он закружился как колесо, и пожелал перенестись в ближайший большой город. Туфли подняли его на воздух и принялись шагать по облакам. Мук не успел еще опомниться, как очутился на площади большого города. Эта площадь была кругом обстроена лавками, и множество народа ходило туда и сюда; всякий был занят своим делом. Он также начал было толкаться между народа, но скоро заметил, что для него гораздо лучше отойти подальше от толпы, потому что ему беспрестанно наступали на туфли, от чего он едва не падал; да и сам он беспрестанно задевал своим кинжалом то того, то другого, и от этого был всякий раз в опасности, чтобы его кто не прибил.

Маленький Мук долго размышлял, каким бы образом ему выработать несколько денег. – У него была тросточка, которая могла обозначать ему, где зарыт клад. – Но как найти такое место? Ему бы можно было показывать себя за деньги, но Мук был слишком горд, чтобы решиться добывать деньги таким унизительным образом. Наконец, ему пришло в голову прибегнуть к скорости ног своих. «Может статься», думал он, «туфли мои доставят мне средство содержать себя!» – И положил предложить свои услуги кому-нибудь в качестве скорохода. Ему казалось, что такого рода служба нужнее всех султану того города, где он находился и потому он пошел прямо во дворец. У ворот стоял часовой, который спросил: что ему надобно? – Мук отвечал, что хочет вступить в султанскую службу и часовой указал ему где найти надзирателя невольников. Пришед к нему, Мук объявил, что желает быть принять в число султанских скороходов, для разноса повелений его Светлости, куда надобно в самом скорейшем времени. Надзиратель невольников, осмотрев его с ног до головы, сказал: «Ну возможно ли принять тебя с твоими маленькими ножками в султанские скороходы? Убирайся отсюда! Со всяким дураком мне болтать некогда!» – Маленький Мук уверял, однако, что никто скорей его не бегает и предложил сделать опыт. Надзирателю это показалось забавно; он приказал ему готовиться в тот же вечер бегать взапуски с другими скороходами; отвел его на поварню и велел хорошенько накормить и напоить, а сам пошел к султану и рассказал ему о предложении карлика. Султан был человек веселый и ему понравилось, что надзиратель невольников выдумал для него новое увеселение; он приказал все устроить для бега на лугу, находящемся позади дворца, пригласил на это зрелище всех придворных и требовал, чтобы карлика хорошенько угостили. Султан рассказал также принцам и принцессам своего дома о зрелище, которое приготовляется к вечеру; те сообщили своим служителям, служители уведомили о том родню и приятелей, так что перед вечером весь город собрался на луг, смотреть как будет бежать карлик.

Когда Султан со всеми детьми своими расположился на устроенном нарочно для того возвышенном месте, то маленький Мук, выступя из толпы народа, очень ловко и почтительно ему поклонился. При виде малютки раздалось всеобщее радостное восклицание, никто еще не видывал такой фигуры. Маленькое туловище с огромной головой; необъятной ширины и епанча и шаровары; длинный кинжал, заткнутый за широкий пояс; крошеные ножки, обутые в огромные туфли, – все это казалось так смешно, что все многочисленное собрание хохотало без памяти. Но маленький Мук, встреченный таким громким смехом, нисколько от того не смутился. С гордостью опершись на свою тросточку, он ожидал противника. По собственному желанию маленького Мука, надзиратель невольников избрал лучшего скорохода, который стал рядом с карликом и ожидал сигнала. Принцесса Амарза подала условный знак, махнув своим покрывалом – и бегуны пустились по лугу, как из лука стрела.

Сначала Мук позволил своему противнику опередить себя на значительное пространство; но потом, погнав свои туфли, поравнялся с ним, опередил его и бодро стал у цели, до которой противник его добежал гораздо после и едва переводя дыхание. Все зрители были поражены удивлением. Султан первый стал рукоплескать, а вслед за ним и вся толпа, восклицая «Да здравствует маленький Мук, победитель в беге!»

Между тем маленький Мук был приведен пред султана; он пал ниц и сказал: «Великий государь! Я показал только небольшой опыт моего искусства, но могу сделать несравненно более! Угодно ли тебе будет принять меня в число твоих скороходов?» – Султан отвечал: «Ты будешь служить при моем лице, любезный Мук, и никогда не должен от меня отлучаться. Я назначаю тебе жалованья по сто золотых в год, и ты будешь иметь стол с первейшими моими чиновниками.»

«Наконец нашел я счастье, которого так долго искал!» думал маленький Мук. Он радовался, что понравился султану, который употреблял его на все тайные посольства, требовавшие поспешности; Мук исполнял приказания своего государя с величайшею исправностью.

Придворные не могли терпеть карлика, сделавшегося любимцем султана, только за то, что скорее всех бегал. Они составляли против него разные заговоры, но не один не удавался, потому что султан имел величайшую доверенность к первому своему скороходу.

Козни, затеваемые против Мука, не могли от него скрыться; но имея доброе сердце, он не только не думал мстить своим недоброжелателям, но старался изобретать средства как бы снискать их дружбу. Он вспомнил о забытой своей тросточке и думал, что она поможет ему найти благосклонность врагов его. Давно уже дошел до него слух, что отец теперешнего султана зарыл где-то свое сокровище, скрывая его от вторгнувшегося в его землю неприятеля; скоро после того он умер, не объявив сыну о своей тайне. Мук вознамерился носить всегда при себе тросточку в той надежде, что если случится ему нечаянно набрести на то место, где зарыто сокровище то, конечно, тросточка укажет его. Однажды вечером ему случилось быть в отдаленной части дворцового сада, которую редко посещал; вдруг тросточка вырвалась из руки его и стукнула три раза по земле. Он знал уже, что это значило! Вынув свой кинжале, он переметил им вокруг растущие дерева и пошел во дворец; там достал он себе заступ и лопатку и ожидал ночи.

Отрывать сокровище было очень трудным делом для маленького Мука. Руки его были и малы, и слабы, а заступ и велик, и тяжел. Он проработал часа два, не вырыв земли, и на две пядени в глубину. Наконец, однако, заступе его стукнул о что-то твердое, зазвеневшее, как металл. Он стал трудиться с новым прилежанием и скоро дорылся до железной крыши. Мук влез в вырытую им яму, чтобы хорошенько рассмотреть крышку и нашел, что она покрывала большой котел, наполненный золотыми деньгами. Но Мук не имел довольно силы, чтобы вытащить котел; итак, он положил денег куда только мог в широкие шаровары, за пояс, насыпал их в епанчу, сколько под силу было поднять, а остальные прикрыл землею и сухими листьям и пошел во дворец. Если бы не было на ногах его чудесных туфлей, то он, конечно, не в силах был бы сдвинуться с места, будучи так навьючен золотом. Однако кое-как он добрался до своей горницы и спрятал золото под подушки своей софы.

Маленький Мук, видя себя обладателем такого богатства вообразил, что купит на него приязнь своих врагов. Уже из этого одного можно заключить, что добрый Мук не имел ни малейшей опытности. Деньгами приобрести друзей! О! Если бы он догадался тогда же повернуться трижды на каблуке своей туфли и лететь подальше се своим сокровищем!

Маленький Муке начал сыпать золото пригоршнями и тем возбудил зависть в придворных служителях. Главный повар, Ахули, говорил: «Он делает фальшивую монету!» Надзиратель невольников Ахмет говорил: «Он выманил эти деньги у султана!» Казнохранитель, Абдул, злейший из его врагов и часто сам себя наделявший деньгами из султанской казны, говорил: «Он обокрал казну!» Все они, включив в их общество и главного мундшенка Корхуза, сделали заговор против маленького Мука. Корхуз притворился очень печальным и так выказывал свое уныние перед султаном, что тот спросил наконец, что с ним сделалось? «Ах!» отвечал Корхуз: «Я печален, потому что лишился твоих милостей, о государь!» – «Что это за вздор!» воскликнул Султан; «С которых пор солнце моего благоволения перестало освещать тебя своими лучами?» – Корхуз отвечал, что Султан осыпает золотом своего главного скорохода, а прочим верным слугам своим не жалует ничего.

Это известие очень удивило Султана; он приказал рассказать себе о щедрости маленького Мука и заговорщикам нетрудно было навлечь подозрение на бедняжку; они дали чувствовать, что вероятно он обокрал казну. Больше всех радовался казнохранитель оборотом, какой приняло это дело; он знал, что казны недостает и боялся, чтобы не потребовали у него отчета. Султан приказал надзирать за каждым шагом маленького Мука, желая поймать его на деле. В следующую ночь маленький Мук взял свой заступ и пошел тайком в сад; принесенное им золото было уже все истрачено; он щедро оделял им всех своих знакомых и ему понадобился новый запас. Главный повар Ахули и казнохранитель Абдул последовали за ним, и в то самое время, как он хотел насыпать золота из котла в свою епанчу, они бросились на него, связали ему руки и привели перед султана. Его Высочество рассердясь, что прервали сон его, принял очень немилостиво своего главного скорохода, и тотчас приказал допросить его. Котел был вырыт из земли и принесен перед султана вместе се заступом и епанчей, наполненною золотом. Казнохранитель сказал, что он поймал Мука в то время, когда он зарывал в землю котел с золотом.

Султан спросил у обвиненного: правда ли это, и где он взял такое множество золота?

Маленький Мук с полным чувством невинности не запинаясь, отвечал, что нашел этот котел в саду, и не зарывать его хотел, а старался вырыть из земли.

Все присутствующие смеялись этому извинению а Султан, раздраженный мнимой дерзостью карлика, воскликнул: «Как, мерзавец! Мало того, что ты обокрал своего государя, ты хочешь еще его обманывать! Смеешь перед ним лгать! Казнохранитель Абдул! говори: такой ли суммы не достает в моей казне, как та, которую ты здесь видишь?»

Казнохранитель отвечал, что он готов присягнуть, что это казенные деньги, ибо с некоторого времени он заметил большой недостаток в султанском сокровище.

Тогда Султан приказал оковать маленького Мука и посадить его в тюрьму, а золото отдать казнохранителю, чтобы отнести его в сокровищницу султанскую. Абдул, обрадованный таким счастливым для него окончанием этого дела, отнес домой котел и стал пересчитывать блестящие золотые монеты. Но злодей не знал того, что на дне котла лежала записка следующего содержания: «Неприятель вторгнулся в пределы моего государства, и потому я зарываю часть моей казны. Кто найдет ее и не отдаст тотчас моему сыну, того постигнет проклятие небесное, призываемое на него Султаном Сади.»

Маленький Мук, сидя в тюрьме, предавался горестным размышлениям; он знал, что за покражу казны по законам, должен быть наказан смертью, но, не смотря на то, не мог решиться открыть султану тайну своей тросточки боясь, чтобы не лишиться также и туфлей. К несчастью, во время заточения туфли были для него вовсе бесполезны; сколько он ни старался повернуться на каблуке, но тяжесть оков ему препятствовала! На другой день ему объявили смертный приговор и Мук размыслил, что лучше жить без тросточки, нежели умереть позорной смертью, и потому просил, чтобы доложили султану, что он хочет открыть ему важную тайну. Султан допустил его к себе и Мук объявил ему о свойстве тросточки. Сначала султан не хотел верить, но Мук предложил сделать над тросточкой опыт, прежде нежели окончат над ним казнь. Султан согласился и приказал тайно от Мука зарыть в землю несколько золота; потом повел с собой карлика, приказав ему взять свою тросточку. Через несколько минут зарытое золото было отыскано; тросточка, вырвавшись из рук, три раза ударила по земле. Тогда султан убедился, что казнохранитель его обманул, и послал ему, как водится на Востоке, шелковый шнурок, чтобы он им удавился; а маленькому Муку сказал следующие слова: «Я даровал жизнь тебе; но ты, как я замечаю, открыв мне свойство тросточки, не совершенно обнаружил свою тайну, и потому осуждаю тебя быть заключену в темнице до тех пор, пока ты не объявишь мне, от чего ты бегаешь так скоро?» – Единственная ночь, проведенная в тюрьме, внушила Муку такое отвращение от дальнейшего там пребывания, что он тотчас признался, что все искусство его заключается в туфлях; однако он утаил от султана что, повернувшись три раза на каблуке, можно летать. Султан надел на себя туфли для пробы и как бешеный принялся бегать по саду; ему хотелось остановиться, но не знал что делать, чтобы удержать туфли; а маленький Мук, желая отмстить Султану, не говорил ни слова и султан бегал до тех пор, что наконец упал от усталости без чувств.

Опомнившись, султан ужасно рассердился на маленького Мука, который допустил его бегать до такого изнурения. «Я обещал тебе свободу и жизнь», сказал он; «но если через двенадцать часов ты не выберешься вон из моих владений, то я прикажу тебя повесить. Туфли и тросточка были отнесены в султанскую сокровищницу.

Маленький Мук оставил владения султана в прежней бедности; он оплакивал свою безрассудную расточительность, вовлекшую его в напасть, тогда как он мог бы остаться очень значительным человеком при дворе султана. К счастью, владения, из которых он был изгнан, были не обширны, и через восемь или десять часов, он успел перебраться за границу, хотя уже и отвык ходить без своих больших туфлей.

Переступив за границу, он свернул с большой дороги и вышел в самую чащу густого леса, где хотел остаться жить далеко от людей, которых ненавидел. Он нашел в этом лесу место, совершенно ответствующее его желаниям. Прозрачный ручей, осененный фиговыми деревьями, мягкий дерн, казалось, приглашали его к отдохновению; тут бросился он на землю, с твердым намерением уморить себя с голода. В ожидании смерти он заснул, а выспавшись ему захотелось есть. Маленький Мук рассудил, что умирать с голода очень мучительно, и стал оглядываться, чтобы увидеть не найдется ли вблизи чего съестного.

Он увидел на том дереве, под которым лежал, прекраснейшие спелые фиги. Взобравшись на ветку, он нарвал их и съел с величайшим удовольствием; потом пошел к ручью напиться. Но как описать его ужас, когда в зеркале прозрачного ручья он увидел, что лице его украсилось огромным носом, а голова предлинными ушами! Он в отчаянье схватил себя за уши и убедился, что они были длиною в локоть.

«О! Я заслуживаю ослиные уши!» вскричал он; «Как осел растоптал ногами свое счастье!» – Печально прохаживался он в тени дерев и снова проголодавшись, должен был опять прибегнуть к фигам; потому что не было никакого другого плода, годного к употреблению в пищу. Съевши вторую порцию фиг, ему вздумалось надеть на голову свою огромную чалму, чтобы видеть спрячутся ли под нее его длинные уши; но дотронувшись до ушей, ему показалось, что они исчезли. Мук побежал к ручью, чтобы посмотреть на себя и удостовериться, и увидел, что в самом деле и нос, и уши его приняли прежний вид. Тогда заметил он хорошенько первое фиговое дерево, от плодов которого вырастают нос и уши необычайной величины, и то, от которого они принимают прежний вид. С восхищением узнал он, что благодетельная судьба еще раз посылает ему случай приобрести счастье. С каждого из этих дерев нарвал он плодов, сколько возможно было нести, и пошел обратно в то государство, из которого был изгнан. В первом городе он так переоделся, что его невозможно было узнать и поспешил идти в столицу султана.

Все это происходило в такое время года, когда плоды были еще очень редки. Зная, что главный повар охотно покупает для султанского стола всякие редкости, маленький Мук сел с товаром своим у ворот дворца. Он не долго там сидел; скоро вышел и главный повар. Он пересмотрел всю провизию, снесенную разными торговцами к воротам дворца, и заметил наконец Мукову корзинку с фигами. «Вот редкость!» воскликнул он: «Его Светлость очень обрадуется! Эй, мальчик! Что просишь ты за всю корзинку?» Маленький Мук потребовал очень умеренную цену и тотчас получил ее без торга. Главный повар отдал корзину невольнику, чтобы отнести на поварню и пошел далее, а маленький Мук поспешил скрыться, чтобы не быть вблизи дворца в то время, когда султанский нос и уши отрастут боясь, что его станут отыскивать, как виновника беды.

Султан был очень весел во время обеда и несколько раз изъявлял свое благоволение главному повару за то, что он всегда умеет находить редкости для его стола; а главный повар, зная какой лакомый кусок приготовлен для закуски, сказал с видом самодовольными «Это еще не все, Ваша Светлость! Конец дело венчает!» Всем принцам и принцессам любопытно было знать, что такое еще было приготовлено, и когда подали на стол полное блюдо прекрасных спелых фиг, раздалось всеобщее громкое восклицанье: «Ах! Какие спелые, какие прекрасные фиги!» – Султан, подозвав к себе главного повара, уверил его в особенной своей милости; после чего начал оделять из собственных своих рук всех присутствующих. Каждому принцу и каждой принцессе он дал по две фиги, придворным же только по одной, а все остальное сберег для себя и стал кушать с величайшей жадностью.

«Батюшка!» воскликнула принцесса Амариза: «Что с тобой сделалось?» Все глаза устремились на султана и с неописанным удивлением увидели пару длинных ушей, приподнявших его чалму, и длинный нос, повисший через губы на бороду. Все собеседники с изумлением и ужасом глядели друг на друга; все имели такое же украшение, хотя не столь огромное, потому что меньше съели фиг.

Можно себе представить в каком смятении был весь двор! Тотчас разослали собирать всех врачей; они пришли толпами, прописывали пилюли пудами, микстуры ведрами, порошки четвериками, – ничто не помогало! Ни носы, ни уши не уменьшались! Одному из принцев сделали операцию: отрезали нос и уши; но его уши и нос опять выросли!

Мук оставался спрятанный в городе и слышал обо всем случившемся. «Теперь наступило мое время!» подумал он. На деньги, вырученные за фиги, он купил одежду ученого и подвязал длинную козлиную бороду; в таком наряде он был вовсе не похож на себя. С мешком, наполненным фиг, пришел он в Султанский дворец и предложил свои услуги, называя себя заезжим врачом. Сначала ему не хотели верить, но маленький Мук уговорил одного из принцев съесть только одну фигу; принц послушался и его нос, и уши пришли в обыкновенное положение. Все прибегали к чужестранному врачу и просили его помощи. Султан же взял его за руку молча и повел в свой кабинет. Пришед туда, он отпер дверь, ведущую в его казнохранилище; ввел туда маленького Мука и сказал ему: «Вот все мои сокровища перед тобой. Бери что хочешь и сколько хочешь; все отдаю тебе, только избавь меня от такого постыдного уродства!» Эти слова были приятнее всякой музыки для маленького Мука! Входя в казнохранилище, он тотчас увидел свои туфли, стоящие на полу, а возле них свою тросточку. Он кругом обошел обширную палату, как бы выбирая достойное для себя награждение и рассматривая султанские сокровища; но подошед к туфлям, он поспешно сунул в них свои ножки, схватил тросточку, оторвал свою длинную бороду, и показал султану коротко знакомое ему лицо изгнанного Мука. «Вероломный государь!» сказал он, «Ты заслуживаешь свое безобразие, ибо вернейшие твои слуги вместо награды получают обиды и наказание. Я оставляю тебе твои длинный уши и нос! Пускай они ежедневно напоминают тебе о маленьком Муке!» – Сказав это, он повернулся три раза на каблуке, пожелав возвратиться на родину и улетел прежде нежели Султан успел позвать кого-нибудь к себе на помощь. С тех пор он живет в изобилии, но очень уединенно, потому что презирает людей. Опытность сделала его мудрым и, не взирая на странную свою наружность, он заслуживаем твое почтение, а не насмешки.»

Так рассказывал отец мой; я изъявил раскаяние в неприличных моих поступках против маленького Мука, и батюшка простил меня. Я сообщил товарищам слышанное мною о чудесной судьбе маленького Мука, и мы все так полюбили его, что не только никогда над ним не насмехались, но всегда оказывали ему еще больше почтения, нежели кадию или муфти.

Путешественники вознамерились провести целый день в этом караван-сарае, чтобы дать хорошенько отдохнуть как себе, так и скотам своим. Все были веселы и забавлялись разными играми. После обеда позвали они пятого купца, за которым была очередь рассказывать повесть. Али Зицах сказал, что жизнь его была бедна приключениями, и что с ним никогда не случалось ничего замечательного, но что он расскажет им слышанную повесть о Ложном Принце.

Быль один исправный честный малый, подмастерье портного, по имени Лабакан. Хозяин, у которого он жил, слыл искуснейшим портным во всей Александрии. Нельзя было сказать, чтобы Лабакан был ленив или не искусен: он работал хорошо, скоро, но в нем было что-то странное: иногда он шил так проворно и прилежно, что игла горела в руках его, а нитка так и свистела; работа его была так чиста и хороша, что никто не мог с ним сравниться; а иногда, и это случалось чаще, он сидел по целым часам погруженный в задумчивость, уставив глаза на одно место. В это время в лице его и всей наружности изображалось что-то необыкновенное, величественное, так что глядя на него, хозяин и прочие ученики говаривали между собою: «Наш Лабакан опять принял на себя знатный вид!»

По пятницам, когда набожные мусульмане, окончив свои молитвы, возвращались домой из мечетей, Лабакан являлся в прекрасной одежде, которую он с величайшим трудом и бережливостью приобрел; он выступал важно и медленно и, если встречался ему кто из товарищей, или знакомых и говорили ему: «Здорово приятель! Как поживаешь?» то Лабакан вместо ответа милостиво кивал головой. При таких случаях хозяин говаривал: «Право, Лабакан, тебе бы надобно было родиться принцем!» – Подмастерье на это отвечал с восторгом: «Так и ты это заметил, хозяин? Я давно так думаю!»

Таким образом Лабакан жил уже несколько времени; хозяин терпел его дурачества, потому что он был лучший его работник и добрый человек. Случилось однажды что Селим, брат Султана, прибыл в Александрию. Он послал к портному одно из своих праздничных платьев для поправки; портной отдал его перешивать Лабакану, как искуснейшему из своих работников. Вечером, когда хозяин и все работники разошлись отдыхать, после трудов дневных, Лабакан, увлеченный каким-то непреодолимым желанием, возвратился в мастерскую, где висело платье султанского брата. Он долго смотрел на него в задумчивости: то любовался блеском и великолепием шитья, то красотою шелковой ткани. Он не мог удержаться, чтобы не примерить этого платья и удивился, найдя, что оно как по нем сшито. «Чем же я хуже принца?» говорил он, расхаживая взад и вперед по горнице; «И хозяин говаривал часто, что мне бы надобно было родиться принцем!» Вместе с царским нарядом явились у Лабакана и царские затеи. Он вообразил себя каким-то неизвестным царским сыном; вознамерился путешествовать и оставить город, населенный таким глупым народом, который не умеет оценить его и распознать его сокрытого величия. Он вздумал, что какая-то благодетельная волшебница послала ему этот великолепный наряд и никак не хотел с ним расстаться. Собрав все свое имущество, под кровом ночи Лабакан вышел из Александрии.

Наш новый принц возбуждал всеобщее удивление, где ни показывался. Его богатая одежда, его важная, величественная наружность, вовсе не были приличны для пешехода. Если кто спрашивал у него, почему он странствует пешком, то Лабакан отвечал с таинственным видом, что имеет на то свои причины. Заметя, однако, что его пешеходство казалось смешно, он купил себе дешевую клячу, которая была ему очень пригодна, потому что всегдашнее ее смирение не подвергало его необходимости показывать себя искусным всадником , что было совсем не его дело.

Однажды он ехал тихим шагом на Мурфе¹, как вдруг услышал, что его догоняет другой всадник. Приблизясь, незнакомец просил позволения ехать с ним вместе, чтобы разговором с товарищем сократить время. Всадник был молодой человек, привлекательной наружности и приятного обхождения. Скоро начался разговор между ним и Лабаканом. Говоря о том, о другом, проезжий объявил о себе, что зовут его Омаром, что он племянник Эльфи-Бея, несчастного Каирского Паши, и едет теперь для того, чтобы исполнить одно изустное завещание, сделанное ему дядей на смертном одре. Лабакан не так был откровенен; он дал чувствовать, что будучи очень высокого происхождения, он путешествует для своего удовольствия.

Молодые путешественники понравились друг другу и продолжали ехать вместе. На другой день их знакомства, Лабакан спросил у своего товарища Омара: в чем состоит завещание дяди, принуждающее его путешествовать? К удивленно своему узнал он следующее: «Эльфи-Бей, Паша Каирский, воспитывал Омара с самого младенчества, и Омар никогда не знавал своих родителей. Неприятель напал на Эльфи-Бея и разбил его в трех сражениях. Эльфи-Бей, получив смертельную рану, принужден был обратиться в бегство. Чувствуя приближение смерти, он открыл, что Омар ему не племянник, но что он сын одного сильного государя, который, будучи напуган предсказаниями какого-то астролога, удалил юного принца от своего двора, взяв клятву, чтобы сын не показывался ему на глаза прежде того дня, в который ему наступит двадцать второй год. Эльфи-Бей никогда не объявлял ему имени отца, но приказал, чтобы он непременно в четвертый день месяца Рамадана, день, в который наступит его двадцать второй год, был у славного столпа Эль-Серуях, отстоящего от Александрии на четыре дня езды; там он должен был подать свой кинжал тем людям, которых найдет возле столпа и сказать им: «Я здесь тот, кого вы ищите!» – Если в ответ на это скажут ему: «Хвала пророку, сохранившему тебя!» – тогда он должен следовать за ними, потому что они отведут его к отцу.

Это повествование удивило Лабакана; он с завистью смотрел на принца Омара, которого судьба назначала быть сыном сильного владельца, тогда как он, одаренный всеми качествами, могущими украсить принца, осужден проводить век свой в низкой доле. Он начал сравнивать себя с принцем и не мог не признаться, что Омар был прекрасен лицом, имел живой, умный взгляд, правильный нос, с небольшой горбинкой, приятную, кроткую улыбку, одним словом, все, что только можно пожелать для красоты мужчины: не смотря на то, Лабакану казалось, что царственный отец скорее бы избрал себе в сыновья его, портного подмастерье, потому что он был гораздо похожее на принца.

Эта мысль преследовала Лабакана целый день; с нею он и заснул. Проснувшись на другое утро, первый взгляд его упал на беспечно спящего Омара. Вид его был ясен, казалось, он мечтал о ждавшем его блаженстве. В сердце Лабакановом родилась мысль овладеть силой или обманом тем счастьем, в котором ему отказывала судьба. Признак, по которому должно было узнать возвратившегося принца, был кинжал, заткнутый за поясом спящего. Лабакан осторожно вынул его, в намерении пронзить им грудь Омарову; но мысль об убийстве ужаснула миролюбивого подмастерье портного, которого руки привыкли владеть не оружием, а иголкой. Он заткнул кинжал за свой пояс, сел на ту лошадь, которая была быстрее на бегу, и прежде, нежели Омар успел проснуться и заметить, что все надежды его исчезли, вероломный его товарищ успел уже далеко уехать.

Лабакан обокрал принца в самый первый день месяца Рамадана; следственно ему оставалось четыре дня для достижения до известного ему столпа Эль-Серуях, который отстоял не более как на два дня езды. Лабакан, опасаясь, чтоб настоящий принц не опередил его, поспешал к назначенному месту.

В конце второго дня увидел Лабакан столп Эль-Серуях. Он стоял на небольшом возвышении среди обширной равнины; оставалось еще часа два или три езды. Сердце Лабаканово сильно забилось; в течение двух дней он имел довольно времени, чтобы обдумать как бы лучше сыграть свою роль, хотя совесть и смущала его. Однако подумав, что он рожден быть принцем, Лабакан ободрился и поехал прямо к своей цели.

Вся окрестность около столпа Эль-Серуях была необитаемая пустыня и новый принц был бы в величайшем затруднении найти средства для пропитания, если бы не запасся на несколько дней. Итак, он расположился вместе с конем своим в тени нескольких финиковых дерев и ожидал того, что пошлет ему судьба.

Около половины следующего дня увидел он множество лошадей и верблюдов, идущих к столпу Эль-Серуях. Все расположились у подошвы пригорка, на котором возвышался столп. Раскинули богатые шатры, и казалось, что все это принадлежало или какому богатому паше или шейху. Лабакан догадался, что все это множество народа собралось здесь для него, и он готов был предстать пред них как будущий их повелитель: однако, умерив несколько свое нетерпение быть принцем, он ожидал следующего утра, долженствовавшего вполне удовлетворить его желания.

Утреннее солнце разбудило счастливого портного. Настала важнейшая минута его жизни, долженствующая вывести его из низкого состояния и представить перед лицом царственного отца. Правда, седлая лошадь свою, чтобы ехать к столпу, ему иногда приходило на мысль, что поступок его не очень честен, что он похищает счастье у настоящего принца, что он ввергает его в скорбь и бедствия...; но жребий был брошен, невозможно было возвратить прошедшего; а самолюбие нашептывало ему, что он так прекрасен, что и славнейший из царей не отрекся бы иметь его сыном. Ободренный этого мыслью, вспрыгнул он на коня, вооружился всей своей смелостью, пустил лошадь в полный галоп и, менее нежели через четверть часа, был уже у подошвы холма. Он сошел с лошади и привязал ее к одному из кустов, растущих вокруг холма; потом, вынув кинжал принца Омара, взошел на холм. У столпа стояло шесть человек, окружавших старика, ростом высокого и видом величественного. На нем был великолепный кафтан из золотой парчи, опоясанный белой кашемировой шалью; белая его чалма вся блистала драгоценными камнями и все доказывало, что он был знатен и богат.

Лабакан пошел прямо к старику, почтительно ему поклонился и, подавая кинжал, сказал: «Я здесь тот, кого вы ищите!»

«Хвала пророку, сохранившему тебя!» отвечал старец с радостными слезами. «Любезный мой сын Омар! Обними престарелого твоего отца!» Добрый портной был очень тронут этими торжественными словами; он с каким-то смешением радости и стыда бросился обнимать старцевы колена.

Но Лабаканово радостное вступление в новое состояние было скоро возмущено; едва успел старец выпустить его из своих объятий, как увидели всадника, поспешающего к холму. И всадник, и конь казались очень странны. Усталый конь упрямился и не хотел идти; он спотыкался и поступь его нельзя было назвать ни шагом, ни рысью; а всадник погонял его плетью, бил и руками, и ногами. Скоро узнал Лабакан собственную свою клячу, ленивую Мурфу, а на ней настоящего принца Омара; но злой дух лжи вселился в сердце его, и он решился показывать медный лоб и всеми силами поддерживать свой обман.

Издали видны были знаки, подаваемые всадником; наконец, не взирая на леность и упрямство своей лошади, он подъехал к подошве холма, спрыгнул с своей клячи и взбежал на холм. «Стойте! Стойте!» воскликнул он. «Кто бы вы ни были, остановитесь! Этот подлец вас обманывает! Я принц Омар и никто другой не должен сметь называться моим именем.

Удивление изобразилось на всех лицах, особенно старик был поражен оборотом, какой принимало это дело. Он в недоумении смотрел то на того, то на другого приезжего, но Лабакан с видом спокойным, величественным сказал: «Государь и родитель мой! Не обращайте никакого внимания на этого человека; я его знаю! Это сумасшедший подмастерье одного Александрийского портного и зовут его Лабаканом; он заслуживает более ваше сожаление, нежели гнев.»

Эти слова привели принца в совершенное бешенство; он хотел броситься на Лабакана, но предстоящие удержали его, а старик сказал: «Правда твоя, любезный сын! Вижу, что это сумасшедший! Свяжите его и посадите на одного из моих дромадеров! Может статься, еще и возможно будет помочь этому несчастному!»

Гнев молодого принца несколько укротился; он бросился со слезами к ногам старика и воскликнул: «Голос сердца моего говорит, что ты отец мой! Именем моей матери заклинаю тебя: выслушай меня!»

«Да сохранить нас пророк от бед!» сказал старец; «Он уже опять начинает безумствовать! Как могла прийти этому человеку такая мысль!» – Сказав это, он оперся на Лабаканово плечо, и с его помощью стал сходить с холма. Оба сели на прекрасных коней, покрытых богатыми попонами и поехали впереди своей свиты; а на несчастного принца Омара наложили оковы, привязали его на дромадера и два всадника, которым был поручен надзор за мнимым безумцем, ехали по бокам смотря за каждым его движением.

Царственный старец быль Саауд, султан Вехабитский. Он долго был бездетен; наконец у него родился сын. Созваны были гадатели и астрологи; их вопрошали о будущей судьбе младенца и они объявили, что до двадцать второго года он должен страшиться врага, который будет всячески стараться погубить его; и чтобы укрыть принца от этого врага, султан отдал его на воспитание своему старинному испытанному другу Эльфи-Бею, лишив себя утешения видеть сына до того дня, когда ему исполнится двадцать один год.

Вот что рассказал султан мнимому своему сыну, который очень ему понравился как наружностью, так и обращением.

Прибыв во владения султана, они были встречены с восторгами радости всеми его подданными, которые были уже извещены о возвращении принца Омара, наследника султанского престола. Везде, где они ни проезжали, были устроены триумфальные ворота, украшенные зеленью и цветами; окна домов были убраны пестрыми коврами, блестящими яркими красками. Народ громкими мольбами воздавал хвалу Аллаху и пророку, благодаря их за дарование такого прекрасного принца. Все это наполняло восторгом гордое сердце честолюбивого портного. Тем несчастнее был настоящий принц окованный, привязанный к дромадеру и едущий в безмолвном отчаянии за этим торжественным шествием. Никто о нем не заботился, хотя тысячи голосов провозглашали его имя с любовью. Все почести, принадлежавшие ему, относились к другому! Если случалось какому любопытному осведомляться кто этот скованный человек, привязанный на дромадере; тогда принц с ужасом слышал равнодушный ответ одного из своих сторожей: это сумасшедший портной!

Наконец прибыли в столицу. Тут султан был принят еще великолепнее. Султанша, пожилая почтенная женщина, вместе со всеми придворными ожидала приезжих в великолепнейшей палате дворца. На полу был разостлан огромный ковер; стены были завышены голубою тканью, убранною золотым галуном, кистями, шнурками и бахромой, – все это было поддерживаемо крючьями из чистого серебра.

Когда шествие достигло до дворца, на дворе уже смерклось и потому палата была освещена множеством шаровидных лампад из разноцветного хрусталя, которые превращали мрак ночи в ясный день; но еще ярче блистала разноцветными огнями та сторона палаты, где султанша сидела на троне. Четыре ступени из чистого золота, украшенные аметистами, вели к трону. Четыре знатнейшие эмира держали над головой султанши красный шелковый балдахин, а шейх Медины обмахивал ее опахалом из павлиньих перьев.

Так ожидала султанша супруга и сына. И она не видала принца с минуты его рождения; но чудесные сны так ясно изображали ей желанного, что она узнала бы его из тысячи. Послышался шум приближающейся толпы; звуки труб и барабанов сливались с восклицаниями народа и топотом конским. Наконец шаги идущих раздались и в самом дворце; дверь палаты растворилась; слуги султанские пали ниц на землю. Султан прошел мимо их, держа за руку юношу и, став перед троном супруги и матери, сказал: «Вот тот, о котором ты столько лет мечтала и плакала! Я возвращаю его тебе!

«Это не он, это не сын мой!» воскликнула султанша, перебивая речь супруга: «Не его образ являл мне великий пророк в моих сновидениях!»

Султан не успел еще выговорить ни одного слова укоризны, как снова дверь отворилась с шумом и принц Омар, преследуемый стражей, ворвался в палату и в изнеможении упал на землю у ступеней трона. «Здесь хочу умереть!» воскликнул он: «Жестокосердый отец! Прикажи умертвить меня; я не могу доле сносить стыда и унижения!» Все были поражены этой речью; все теснились вокруг несчастного и стража хотела уже опять оковать его и вытащить вон, когда султанша, смотревшая на все с безмолвным удивлением, сошла со ступеней трона и воскликнула: «Остановитесь! Это сын мой! Хотя и невидали его глаза мои, но сердце узнало его!»

Стражи не смели прикоснуться к Омару, но султан повелел им с гневом связать безумца, говоря: «Один я имею право повелевать и решать. Кто осмелится полагаться на бабьи сны и бредни! Я сужу по достоверным признакам! Вот сын мой!» продолжал он, указывая на Лабакана; «Он привез мне кинжал от друга моего Эльфи и сказал условленную речь.»

«Он украл этот кинжал!» воскликнул Омар. «Он слышал от меня условленную речь! Он воспользовался моею беспечной доверенностью и во зло употребил ее!» – Но султан не слушал голоса своего сына; он был упрям и полагался только на свою собственную проницательность и благоразумие. Несчастного Омара вытащили насильно из палаты, а султан, вместе с Лабаканом пошел в свои покои; он был ужасно рассержен на супругу, с которою прожил двадцать пять лет в совершенном согласии.

С своей стороны Султанша была чрезвычайно огорчена этим происшествием; она была совершенно убеждена, что сердцем султана овладел обманщик и что скованный несчастливец есть истинный ее сын, тот самый, который являлся ей в сновидениях.

Когда первые порывы горести несколько успокоились и она почувствовала себя способной размышлять; тогда стала она придумывать каким бы средством открыть супругу несправедливость его. Это было, без сомнения, очень трудно, ибо обманщик, передавший Султану кинжал, выведал от Омара все подробности его жизни, так что ему не трудно было принять на себя его роль.

Султанша, созвав к себе всех сопровождавших ее супруга к столпу Эль-Серуях приказала им рассказать подробно все, что там ни случилось; после того в тайне советовалась с любимой своей невольницей. Они придумывали вместе то одно, то другое; наконец Мелехсала, старая разумная черкешенка, сказала: «Милостивая Повелительница! Тот, который отдал кинжал, называет другого молодого человека, Лабаканом, сумасшедшим александрийским портным. Так ли я слышала?» – «Точно так», отвечала Султанша; «но что же ты из этого заключаешь?»

«Мне кажется», отвечала невольница, «что обманщик называет вашего сына собственным своим именем! И если это так, тогда мы имеем прекрасное средство изобличить самозванца; мы уловим его в собственные сети! Я объявлю вам это как тайну, вам одной!» – Султанша преклонила ухо к невольнице, и та сообщила ей свои мысли; после чего султанша тотчас пошла к своему супругу.

Султанша была женщина мудрая; она хорошо знала слабую сторону своего мужа и благоразумно пользовалась этим знанием. Она притворилась, что соглашается с мнением супруга и признает привезенного им сына; только просила султана принять одно условие. Султан, который уже раскаивался в гневе своем на жену принял условие, какое бы они ни было, и султанша сказала: «Мне хотелось бы испытать обоих молодых людей и видеть их искусство. Другая на моем месте предложила бы скачку, или опыт в искусстве стрельбы, силы оружия; но все это такие вещи, в которых упражняется каждый юноша. Я хочу предложить им опыт, для которого потребны догадливость и соображение! Пускай каждый из них сошьет по кафтану и по паре шаровар. Увидим, чья работа будет лучше!»

Султан засмеялся и сказал: «Правду сказать, умное ты дело затеяла! Но как же нашему сыну сравняться в искусстве шить кафтаны с твоим сумасшедшим портным? Полно об этом думать; это сущий вздор!»

Султанша напомнила ему данное обещание согласиться на всякое условие, и султан, свято хранивший верность данному слову, уступил ей на этот раз хотя поклялся, что как-бы не искусно был сшит кафтан сумасшедшим портным, но он все-таки не решится признать его своим сыном.

Султан пошел сам к мнимому своему сыну и просил его удовлетворить прихоть матери, которая не иначе хочет признать его сыном, как увидев сшитый им кафтан. Добрый Лабакан хохотал от всего сердца; он чрезвычайно радовался этой прихоти. «Если ей только нужен хорошо сшитый кафтан», думал он; «то госпожа султанша будет мною довольна.»

Отвели две комнаты, одну для принца, другую для Лабакана; там они должны были работать; им доставили все нужное: шелковые ткани, ножницы, иголки и нитки.

Султану очень любопытно было знать какова будет работа его сына; но сердце султанши трепетало от страха, думая, что хитрость ее может быть безуспешна. Назначены были два дня для окончания работы; на третий день султан призвал супругу свою, послал за кафтанами и за обоими работниками. Лабакан вошел с торжествующим видом и с гордостью, разостлав свой кафтан перед глазами удивленного султана, сказал: «Взгляни, дражайшая родительница, не мастерская ли это работа? Сравните ее с искуснейшей работой лучших ваших портных, и вы увидите, что эта превосходнее.»

Султанша улыбнулась и, обращаясь к Омару, сказала: «И ты, сын мой, также принес свою работу?» – Омар с досадой бросил на землю шелковую ткань и ножницы и отвечал: «Меня учили владеть конем, саблей, метать дротик, стрелять в цель, а не шить платье! Никогда иголка не бывала в моих руках; это занятие недостойно питомца храброго Эльфи-Бея, Паши Каирского.»

«Ты истинный сын моего супруга!» воскликнула султанша; «Поди в мои объятия, любимец сердца моего!» Потом, обратясь к султану, продолжала: «Супруг мой и повелитель! прости мне эту хитрость! Теперь ты ясно можешь видеть, который из них принц, и который портной! Выдающий себя за сына твоего так искусно сшил кафтан, что я готова спросить у какого мастера он учился; я уверена, что он всю жизнь свою не занимался иным делом!»

Султан погрузился в задумчивость и смотрел недоверчиво то на жену свою, то на Лабакана, который тщетно старался скрыть свое смущение и неудовольствие на самого себя за то, что так глупо вдался в обман и изменил сам себе. «Это еще ничего не доказывает» сказал наконец Султан. «Но благодарение Аллаху! я знаю средство открыть истину!»

Сказав это, он приказал подвести себе самого рысистого коня, сел на него и поспешил в лес, недалеко отстоящий от города. Предание гласило, что в этом лесе жила благодетельная волшебница по имени Адолзаида, покровительница султанского рода; она являлась только в час нужды с советом и помощью. К ней-то поехал Султан.

В средине леса находилась поляна, окруженная высокими кедрами. Говорили, что там живет волшебница и смертные редко дерзали приближаться к этому месту, огражденному каким-то священным ужасом, который отцы внушали детям.

Прибыв туда, султан сошел с коня, привязал его к дереву, взошел на средину поляны и сказал громким голосом: «Если это правда, что ты подавала благие советы моим предкам в час нужды, то не отвергни и моего прошения, о благодетельная Адолзаида! Объясни мне то, что слабому человеческому уму кажется непостижимо!»

Едва успел он произнести эти слова, как один из кедров разверзся и оттуда вышла женщина в белой одежде, с ног до головы закрытая покрывалом. «Султан Саауд!» сказала она; «Я знаю зачем ты ко мне пришел! Требование твое справедливо и потому ты можешь надеяться на помощь мою! Возьми эти две коробочки; пусть оба молодые человека, называющие себя твоими сыновьями, выбирают для себя любую. Каждый из них выберет то, что ему прилично; я это знаю! И ты по сделанному ими выбору узнаешь своего сына.» – Так сказала волшебница и подала султану две небольшие коробочки из слоновой кости, богато оправленные в золоте и украшенные жемчугом; на крышах были надписи, выложенный алмазами. Султан никак не мог открыть коробочек.

Едучи домой султан думал: что бы такое могло быть в коробочках? Открыть их было невозможно, а надписи ничего не объясняли. На одной было написано алмазными буквами: честь и слава, а на другой: богатство и счастье. Султану казалось, что выбор между двух предметов, одинаково привлекательных, должен быть очень затруднителен.

Возвратясь во дворец, он призвал к себе султаншу и сообщил ей обо всем слышанном от волшебницы. Сердце матери исполнилось надежды; она была уверена, что тот, которого она почитала своим сыном, изберет коробочку, доказывающую его высокое происхождение.

Поставили стол перед троном Султана; на него султан собственными руками положил коробочки и подал знак невольнику, чтобы отворить двери тронной палаты. Перед султана предстали все собравшиеся по его повелению эмиры и паши; они сели на богатых подушках, разложенных около стен.

Когда все посетители поместились таким образом, султан подал вторичный знак, по которому явился Лабакан. Он шел с уверенностью и гордо. Бросясь ниц перед престолом султана, он сказал: «Что повелевает мой государь и отец?»

Султан встал и говорил следующее: «Сын мой! Возникли подозрения о твоем происхождении и о самом имени, которое ты носишь! В одной из этих коробочек заключается объяснение всему: выбирай любую; я уверен, что на твою долю достанется та, которая тебе следует.»

Лабакан подошел к коробочкам; он долго колебался в выборе, наконец сказал: «Дражайший родитель! Что может быть возвышеннее счастья быть твоим сыном? что может сравниться с богатством твоих милостей? Я избираю коробочку с надписью счастье и богатство.»

«Мы после узнаем хорош ли твой выбор; пока сядь на этой подушке, возле Паши Мединского!» сказал султан и опять подал знак своим невольникам.

Ввели в палатку Омара; вид его был мрачен, на лице изображалась горесть, и он возбудил всеобщее участие. Также и он повергнулся перед троном и молча ожидал приказания Султана.

Султан велел ему выбрать одну из коробочек и Омар подошел к столу.

Он прочитал со вниманием обе надписи и сказал: «Эти протекшие дни научили меня как неверно счастье, как ненадежно богатство; они также научили меня, что честь есть благо неизменное, живущее в груди храброго; они научили меня, что блестящая звезда славы не скрывается вместе со счастьем. Жребий брошен! Хотя бы выбор мой и лишил меня царского венца, но я избираю честь и славу!»

Он уже наложил руку на избранную им коробочку, но султан остановил его и подал знак, чтобы также и Лабакан подошел к столу. Лабакан подошел и наложил руку на свою коробочку.

Султан приказал принести себе сосуд с водой, зачерпнутой из священного источника Меккского, называемого Цемцем; сошед со трона, он омыл перед молитвой руки и, обратясь на Восток, повергся на землю и молился так: «Бог отцов моих! Ты, от века содержавший под святым твоим покровом род мой! Ты, сохранивший его в чистоте, не допусти, чтобы недостойный племени Абассидов выдал себя за моего сына, в сей торжественный час великого испытания!»

Окончив свою молитву султан опять взошел на ступени трона; в палате царствовало глубочайшее молчание; присутствующее едва смели переводить дыхание; можно было бы слышать полет мухи: так напряжено было всеобщее внимание! Сидевшие позади вытягивали шеи, чтоб смотреть через головы передних. Наконец, султан сказал: «Откройте коробочки!» и крышки, которых никакая сила, никакое искусство не могли приподнять, отскочили сами собой.

В Омаровой коробочке лежала бархатная подушечка, а на ней маленькие золотая корона и скипетр, а в Лабакановой – иголка со вдернутой в нее ниткой. Султан приказал принести перед себя обе коробочки. Он взял в руки подушечку, на которой лежали прекрасно сработанные маленькая коронка и скипетр, и все в руках его приняло настоящий вид, – золотой скипетр сделался обыкновенной величины, золотая корона сделалась так велика, что ее можно было надеть на голову, а подушка стала так велика, что для двух этих вещей на ней было довольно места. Султан надел корону на голову Омара и подал ему скипетр. Омар преклонил колена перед отцом, который поцеловал его в голову, объявил истинным своим сыном и приказал сесть возле себя по правую сторону. Потом, обратясь к Лабакану, сказал: «Есть старинная пословица, которая говорит: всяк сверчок знай свой шесток! По всему видно, что тебе назначено знать свою иголку. Ты не заслуживаешь никакого помилованья, но за тебя вступился тот, кому я ни в чем не могу отказать сегодня, и вот почему дарую тебе твою презренную жизнь, присовокупив к тому добрый совет: поспешай выбраться из моих владений, где после того, что случилось, ты не можешь остаться в безопасности!»

Пристыженный, уничтоженный портной не в силах был выговорить ни одного слова; он бросился к ногам принца Омара, слезы полились из глаз его, и он воскликнул: «О, государь! Можете ли Вы простить меня?» – «Верность друзьям, великодушие врагам – вот свойства Абассидов!» отвечал принц, поднимая его, «Иди с миром!» – «О! Ты истинный сын мой!» сказал растроганный султан, прижимая к сердцу принца Омара. Все эмиры, паши и прочие чиновники государства, встав с мест своих прокричали громогласное многолетие сыну своего государя; во время этого шумного торжества, Лабакан украдкой ускользнул вон, неся свою коробочку под мышкой.

Он пошел в султанскую конюшню, отыскал там свою клячу Мурфу, оседлал ее и отправился в Александрию. Жизнь его в образе принца казалась ему сном; только богато украшенная алмазами, жемчугом и золотом коробочка убеждала его, что все было истинно.

Прибыв в Александрию, он поехал к дому бывшего своего хозяина, сошел с лошади и, привязав ее у ворот, вошел в мастерскую. Хозяин не вдруг узнал его и, приняв за знатную особу, спросил: что угодно ему приказать? Но рассмотрев своего посетителя и узнав в нем Лабакана, созвал всех своих учеников. Все, как бешенные, бросились на бедного Лабакана, не ожидавшего такой встречи, принялись бить его жгутами, аршинами, колоть иголками, пырять ножницами до тех пор, что он, обессилев, упал на кучу лежавшего тут платья.

Тогда хозяин стал бранить лежащего за покражу платья; напрасно уверял Лабакан, что он возвратился в намерении вознаградить за все с лихвою, хозяин ничему не верил и снова, вместе с учениками, принялся бить его! Наконец, избив несчастного до полусмерти, вытолкали за ворота. Изувеченный, оборванный Лабакан кое-как взлез на свою Мурфу и поехал в караван-сарай. Там склонил он к покою свою усталую голову и размышлял о бедствиях жизни, о ничтожности земных благ, о непостоянстве счастья, о неблагодарности людей и о том, что заслуги редко награждаются и достоинства истинные остаются не узнанными. Он заснул с твердым намерением отказаться от всех почестей и жить просто, честным гражданином.

Проснувшись, на другой день, Лабакан не переменил своего намерения; казалось, что тяжелые руки хозяина и учеников его выбили все мечты о величии.

Он продал ювелиру за дорогую цену свою коробочку, купил себе дом, устроил мастерскую, над которой выставил вывеску с следующей надписью: Лабакан портной. Усевшись под окном, он взял иголку со вздернутою ниткой, найденную им в волшебницыной коробочке, и принялся починять свое платье, которое жестокосердый мастер с учениками своими немилосердно изрезали и изорвали. Кто-то вызвал его на улицу, и он должен был на несколько времени покинуть работу. Как же он удивился, когда возвратясь увидел, что иголка работает себе препроворно одна одинехонька и так прекрасно, что и самому Лабакану никогда еще не удавалось так работать.

Должно признаться, что и малейший дар волшебницы есть уже драгоценность, способная приносить величайшую пользу. Сколько ни работала чудесная иголка, вдернутая в нее нитка никогда не исшивалась.

Лабакан сделался известнейшим и лучшим портным во всей Александрии. Ему только стоило скроить платье и начать шить своею иголкой, потом волшебная иголка работала одна, без отдыха и работа шла с невероятной скоростью. Почти весь город обратился к портному Лабакану; он шил скоро, прекрасно, за работу брал дешево; одно только удивляло александрийских жителей: у портного Лабакана не было ни одного ученика, ни одного работника, и он всегда работали один, запершись в своей горнице.

Таким образом исполнилось над ним обещание коробочки. Счастье и Богатство достались в удел портному несмотря на то, что он остался в низком состоянии; и когда молва о славе султана Омара, везде гремящего своими великими делами, доходила до Лабакана, когда он слышал, что этот храбрый государь был предметом любви и гордости своего народа и ужасом врагов; тогда он думал: «А все-таки лучше быть портным! Слава и почести сопряжены с великими опасностями!» – Лабакан жил спокойно, довольный собой и уважаемый своими согражданами, и если иголка не потеряла своей силы, то, вероятно, шьет и теперь своей неисшиваемой ниткой, вдернутой рукой благодетельной волшебницы Адолзаиды.

При солнечном восхождении караван тронулся с места и скоро достиг до Биркет-Эль-Гад, или фонтана странников, отстоящего от Каира на три часа езды. Все уже ожидали возвращения каравана, и путешественники скоро были обрадованы свиданием с друзьями, прибывшими из Каира нарочно, чтобы их встретить. Все въехали в город воротами, называемыми Бебель-Фалх. Возвращаться из Мекки этими воротами, почитается счастливым предзнаменованием, потому что сам пророк въезжал в Каир теми же воротами.

Приехав на площадь, четыре купца распростились с чужестранцем и с греком Цалевкосом; каждый поехал в свой дом. Цалевкос указал чужестранцу хороший караван-сарай и пригласили его туда, чтобы вместе отобедать. Чужестранец охотно согласился, но прежде обеда хотел переодеться.

Между тем грек сделал все нужные приготовления, чтобы хорошенько угостить посетителя, с которым подружился во время путешествия. Когда все кушанья и напитки были расставлены в надлежащем порядке, Цалевкос сел и ожидал своего гостя.

Тяжелые и медленные шаги послышались в переходе, ведущем в его покой. Цалевкос встал, чтобы встретить гостя на пороге, но в ужасе отскочил от двери, страшная красная мантия стояла перед ним! Он думал, что призрак обманывает его; но видел явственно тот же образ, ту же величественную осанку, ту же маску, из-за которой блистали черные глаза, ту же красную золотом шитую мантию, напоминающую ему самые страшные часы его жизни!

Горестные чувства стеснили грудь Цалевкоса; этот вид пробудил воспоминание давно прощенного зла, и прежние раны его сердца опять открылись. Все часы мучения, отравившие лучшие годы его жизни, в эту минуту опять предстали душе его.

«Зачем пришел ты, ужасный?» вскричал Цалевкос, смотря на привидение, стоящее у двери: «Скорей сокройся от глаз моих, чтобы я не стал проклинать тебя!»

«Цалевкос!» сказал знакомый голос из-под маски; «Цалевкос! Так ли ты принимаешь званого гостя?» Пришлец снял маску, сбросил мантию – это был товарищ путешествия, чужестранец Селим Барух.

Но Цалевкос долго не мог успокоиться; ему было страшно видеть в госте своем того самого незнакомца, которого встретил на Ponte-Wecchio; однако вкоренившийся обычай гостеприимства одержал верх над непроизвольным отвращением; он молча указал посетителю почетное место за столом.

«Я отгадываю твои мысли», сказал гость, заняв свое место; «ты желаешь слышать от меня объяснение! – Мне бы должно было молчать и не показываться тебе на глаза; но я чувствую необходимость оправдаться перед тобою и потому решился подвергнуться даже твоему проклятию, представ перед тебя в настоящем моем виде. Ты сказал мне: вера отцов моих повелевает любить врагов моих, и он, конечно, несчастнее меня! Ты прав, друг мой! Выслушай мое оправдание!»

«Я родился в Александрии от христианских родителей. Отец мой, младший сын одного известного французского семейства, был французским консулом в Александрии. На десятом году меня отправили во Францию, к брату моей матери, у которого я и воспитывался. Я выехал из Франции вместе с дядей во время революции. Не могши долее оставаться в отечестве, дядя решился переплыть море, чтобы искать убежища в доме моих родителей. Мы пристали к берегам Александрии, с надеждой найти мир и спокойствие, которых лишило нас возмущение Франции; но и в доме отца моего мы не нашли чего желали. Правда, туда еще не достигли ужасы этого бурного времени, но другое неожиданное семейное несчастие поразило сердца родных моих. Брат мой, молодой человек, подававший самые блистательные надежды, был первым секретарем консульства при отце моем. Незадолго перед нашим приездом, он женился на одной молодой девице, дочери флорентинского дворянина, жившего в нашем соседстве. За два дня до нашего прибытия, она исчезла, так что ни ее отец, ни наше семейство не могли открыть следов ее. Напоследок заключили, что она, во время прогулки, зашла слишком далеко и попалась в руки разбойников. Даже и эта ужасная мысль была утешительнее для брата, нежели горестная истина, которую мы скоро узнали. Вероломная ушла с одним молодым неаполитанцем, воспитывавшемся в доме ее отца и отплыла с ним в Италию. Брат мой, взбешенный таким поступком, употреблял все возможные старания, чтобы отыскать виновных и наказать их; но все было тщетно. Его происки возбудили внимание в Неаполе и Флоренции и навлекли ужасные бедствия на все наше семейство. Флорентинский дворянин возвратился в свое отечество с обещанием вступиться за права моего брата; но вместо того он искал всячески повредить всем нам. Он не только уничтожил все меры, взятые братом для возвращения жены, но ему удалось еще посредством самых низких происков привести отца моего и брата в подозрение у нашего правительства; их обоих потребовали во Францию, где они и были казнены смертью. Бедная мать моя лишилась рассудка и через десять месяцев после того смерть освободила ее от всех страданий. Однако, незадолго до кончины своей она пришла в память. Я оставался один на свете, и одна мысль овладела моей душой, одна мысль услаждала мою горесть; эта мысль была как пламя, излитое в меня матерью, в последнюю минуту ее жизни.»

«Я сказал тебе, что перед кончиною она совершенно пришла в себя. Она позвала меня и спокойно разговаривала со мною о нашей участи и приближающейся смерти. Потом, выслав всех из своей комнаты, она приподнялась на смертном одре своем и сказала торжественным голосом, что я иначе не могу получить ее благословение, как дав ей клятву исполнить последнее завещание ее. Слова умирающей меня поразили, я клятвенно обещался ей исполнить все, что бы она ни приказала. Тогда она осыпала тысячью проклятий флорентийца и его дочь, и требовала, чтобы я отмстил им за все несчастия, нанесенные нашему дому, угрожая мне своим проклятием, если я не исполню последней ее воли. Она скончалась на моих руках. Желание мстить, и без того, давно уже таилось в душе моей, теперь оно возбуждено было с новой силой. Я собрал остатки отцовского имения и поклялся сам себе или отмстить за мое семейство, или погибнуть.»

«Я поспешил во Флоренцию, где скрывался сколько мог. Новые затруднения возникли против меня. Флорентиец был сделан губернатором, и имел средства уничтожить все мои планы, если бы только мог подозревать их. Случай помог мне. Однажды вечером увидел я человека в знакомой мне ливрее; он шел по улице; неверная его походка, мрачный вид и вырывающееся восклицание: maledetto diavolo, тотчас привели мне на память старого Пиетро, слугу флорентийца, теперешнего губернатора, которого я знал еще в Александрии. Я был уверен, что он за что-то сердит на своего господина и вознамерился воспользоваться этим гневом. Пиетро очень удивился, увидев меня; начал жаловаться на свои несчастья и на своего господина, говоря, что с тех пор, как он был сделан губернатором, ему ничем не угодишь. Досада старика и мое золото скоро произвели желаемое действие. Пиетро совершенно предался мне. Одно из важных препятствий было отклонено; я имел человека, который мог ввести меня в дом врага моего во всякое время. Размышляя как бы лучше отмстить моим злодеям, я нашел, что жизнь старого флорентийца слишком ничтожна, и не может мне заплатить за истребление всего моего семейства. Я предпочел лишить его того, что всего драгоценнее для его сердца, – я хотел лишить его дочери, той самой Бианки, которая была главною причиною погибели моего семейства. Я узнал, что Бианка выходит вторично замуж, и осудил ее на смерть. Сам я ужасался совершить это убийство, а на Пиетро не мог положиться; я не доверял его силе и потому искал человека, который бы мог исполнить мое намерение. Я не смел ввериться ни одному флорентинцу; ни один не решился бы войти в заговор против губернатора. Пиетро предложил мне тебя, как иностранца и врача; я одобрил его план. Ты знаешь, что случилось после.»

«Пиетро отпер нам дверь губернаторского дома он же и вывел бы нас оттуда но, заглянув в щелку двери, он испугался, увидев окровавленный труп и убежал. И я, гонимый раскаянием и страхом, отбежав шагов на двести от дома, упал на ступенях одной церкви. Пришед в себя, первая мысль моя была о тебе, и о той ужасной участи, которая тебя ожидает, если бы тебя нашли в доме.»

«Я прокрался в губернаторский дом, но не нашел там ни тебя, ни Пиетро; дверь была отперта, из чего я заключил, что ты убежал.»

«Преследуемый страхом и раскаянием, я не мог оставаться во Флоренции; с появлением дня я отправился в Рим. Скоро дошли и до Рима слухи о злодеянии, совершенном во Флоренции; все говорили об этой ужасной новости, присовокупляя, что убийца был приезжий грек, и что он уже схвачен. С мучительным беспокойством поспешал я обратно во Флоренцию. Если и прежде мщение мое казалось мне слишком жестоким, то теперь я проклинал его, думая, что оно будет стоить тебе жизни. Я прибыл во Флоренцию в тот самый день, когда тебе отрубили руку. Не стану описывать того, что я чувствовал, когда видел тебя всходящего на эшафот и геройски перенесшего незаслуженную казнь. Смотря на льющуюся кровь твою, я дал обет пещись о тебе во весь остаток жизни твоей. Тебе известно, что случилось после. Остается только объяснить почему я непременно хотел быть с тобою во время этого путешествия.»

«Мысль, что ты еще не простил меня, была мне мучительна, и мне хотелось нисколько времени пожить с тобой, чтобы заслужить твою дружбу и потом оправдаться, сколько можно, в глазах твоих.»

Цалевкос выслушал в молчании повествование своего посетителя, потом с кротким видом подал ему уцелевшую правую руку и сказал: «Я знал, что ты несчастнее меня! Воспоминание об этом ужасном убийстве, вероятно, преследуете тебя всюду и отравляет всю жизнь твою! Я прощаю тебе от всего сердца! Но позволь мне еще спросить у тебя: каким образом явился ты среди пустыни и в этом одеянии? Что было с тобою после того, как ты купил для меня дом в Константинополе?»

«Я возвратился в Александрию», отвечал посетитель. «Я ненавидел весь род человеческий, особенно ненавидел те земли, которые называют просвещенными. Мои мусульмане казались мне гораздо лучше! Скоро по возвращении моем в Александрию французы сделали высадку на тот берег.»

«Я видел в них не соотечественников, но палачей моего отца и брата и собрав нескольких молодых людей, одинаково со мной мысливших, мы присоединились к мамелюкам, которые так часто бывали ужасом французской армии. По окончании кампании я не мог решиться пристать к мирному берегу. С малым числом моих товарищей я вел жизнь блуждающую, непостоянную, посвященную ужасам сражений и звероловству. Я живу приятно с моими товарищами, которые признали меня своим начальником. Правда, азиаты мои не так просвещены, как европейцы, зато они не знают ни зависти, ни клеветы, ни эгоизма, ни честолюбия!»

Цалевкос благодарил своего гостя за все сообщенное ему, но заметил, что избранный им образ жизни не соответствует ни образованию его, ни христианской религии, в которой он воспитан. Цалевкос умолял гостя своего возвратиться в общество и жить вместе се ним.

Эта просьба тронула незнакомца. «Теперь», сказал он, «я вижу, что ты искренно простил меня и что ты любишь врага своего! О! Благодарю, благодарю тебя!» – Сказав это, он вскочил с места и стал перед Цалевкосом во всем своем величии и воинском убранстве. Черные глаза его блистали необыкновенным огнем и таинственный голос его внушал какой-то ужас, когда он стал говорить Цалевкосу, «Благодарю тебя! Это предложение, конечно, прельстило бы всякого другого, но я не могу принять его. Конь мой уже оседлан; мои люди ждут меня! Прощай Цалевкос!»

Незнакомец и Цалевкос, так странно сведенные судьбой, обнялись на прощанье. «Как звать тебя, таинственный мой гость тебя, который вечно останешься в моей памяти?» спросил Цалевкос.

Незнакомец долго смотрел на него в молчании, пожал еще раз его руку и сказал: «Меня зовут владыкой пустыни, я разбойник Орбасан.»

Нибур говорит в одном письме к приятельнице своей Генцлер, что пишет для своего Марка рассказы из греческой мифологии. Любопытно видеть как человек, каков Нибур, перекладывает в детские сказки сказания, сделавшиеся достоянием ученых, и как его гений приноравливается к понятиям четырехлетнего ребенка. Сын его, отдавая публике свое сокровище, желал, чтобы оно доставило многим детям такую же радость, какую принесло некогда ему. Мы не смели заменить русскими именами итальянские, приведенные для сравнения, и довольствовались краткими примечаниями, оставляя наставникам дальнейшие толкования.

Жил в Греции один государь, которого звали Атамас, а жену его звали Нефела. У них было двое детей: сын и дочь; они были очень добрые дети и очень любили друге друга. Сына звали Фрикс, а дочь Гелла. Отец их был злой человек, он прогнал жену свою Нефелу, мать этих добрых детей, и женился на другой жене, которую звали Инона. Эта Инона была тоже злая и очень дурно обходилась с бедными детьми, одевала их в дурные платья, кормила мало, и хотя они были очень послушны, но она била их часто за то, что они плакали но матери своей. Инона была очень злая мачеха. Наконец ей вздумалось принести в жертву маленького Фрикса. Когда его поднесли к алтарю, то вдруг явился прекрасный, большой овен; на нем была золотая волна, и он умел бегать по облакам. Бог Гермес, который прислал этого овна, посадил на него Фрикса и сестру его Геллу, и велел им идти по воздуху в страну, называемую Колхидой.

Овен знал дорогу. Дети держались одною рукою крепко за рога его, а другою обнявшись друг за друга. Но Гелла отняла руку и упала в море. Фрнкс горько плакал о смерти бедной сестры своей, однако держался крепко, ехал далее и приехал в Колхиду. Там принес он в жертву овна, а золотое руно его прибил к большому дубу.

Впоследствии в Фессалии был другой государь, которого звали Пелий. У него был брат Эзон, а у этого брата сын, по имени Язон. Язон был молод и очень храбр он жил с отцом своим за городом. Вот кто-то предсказал королю Пелиасу, что человек, который придет к нему об одном башмаке, отнимет у него государство. Случилось, что король Пелиас давал пир и пригласил на оный Язона. Язону надобно было перейти речку, чтобы прийти в город, а чрез эту речку не было моста. Ночью была большая гроза и шел сильный дождь, речка наполнилась водой и текла очень быстро, как помнишь в Албано², когда был большой дождик. – Когда Язон проходил речку вброд, то завязки его обуви развязались и он потерял в воде башмак и пришел во дворец об одном башмаке. Пелий, увидев это, очень испугался и сказал Язону, чтоб он шел вон из его государства и не возвращался, покуда ни принесет ему золотого руна.

Язон не струсил и не огорчился. Он пригласил с собой всех храбрых мужей той земли, потому что для получения золотого руна должно будет сражаться с лютыми зверями и со злыми людьми.

Язон построил большой корабль для себя и своих товарищей. Богиня Минерва, которая любила его, помогала ему и подарила ему дерево на мачту: когда Язон спрашивал что-нибудь у мачты, то мачта говорила ему, что делать надобно.

Корабль назывался Арго, а те, кто на нем были, аргонавтами. Между этими аргонавтами был Геркулес, еще два брата, которые имея крылья, могли летать по воздуху, и еще один богатырь, по имени Поллукс. Он побеждал всех, кто дрался с ним на кулачках.

Вот они приплыли к одной земле, которой государь назывался Амикус; этот Амикус заставлял с собой драться всех чужестранцев, приезжавших в его землю и всегда убивал их, потому что был очень силен. Поллукс поборол его и убил за то, что он был злой государь.

После этого аргонавты на корабле своем Арго приплыли к городу, которого звали Самидесса. Там жил государь по имени Финеас. Этот Финеас прогневал как-то Юпитера, и Юпитер в наказание ослепил его и всякой раз, когда он садился за стол обедать, прилетали мерзкие большие птицы, которых звали гарпиями. У этих гарпий была кожа железная, как панцирь и когда слуги слепого Финеаса стреляли в них или били палками, то не могли их ранить. Напротив, гарпии большими железными когтями своими царапали и рвали тех людей, которые хотели прогнать их. Когда на стол ставили кушанье, то они тотчас являлись и уносили все, что могли, а чего не могли унести, то загаживали так, что от вони нельзя было дотронуться до блюда. Бедный Финеас никогда не мог порядочно поесть и почти умирал с голода. Когда наши герои приехали к нему, он рассказал им свое несчастие и со слезами просил, чтобы они помогли ему. Герои сели с ним за стол и как скоро поставили кушанье, то гарпии прилетели. Язон и все его спутники обнажили мечи и стали рубить их, но это не помогло. Тогда сыновья Борея: Цетус и Калаид, у которых были крылья, поднялись на воздух; гарпии испугались и полетели прочь; оба героя вслед за ними. Гарпии от испуга сделались совсем смирны, потом упали в море и утонули. Цетус и Калаид воротились назад, а бедный Финеас с той поры стал спокойно кушать.

Когда ветер сделался благоприятен, то герои сели опять на корабль Арго и поплыли в Колхиду. Финеас, прощаясь с ними, обнимал их, благодарил очень за то, что освободили от горькой беды его, и в знак признательности дал им добрый совет. На том большом море, по которому они должны были проезжать, плавали две огромные скалы, так точно, как плавают ледяные горы там, где не бывает лета, а все одна зима. Эти скалы были вышиной с Монте Каво³, и когда они сталкивались друг с другом, то разбивали в дребезги все, что между ими находилось: рыба ли переплывала в воде, – они убивали рыбу; птица ли летела по воздуху, – они сталкивались и убивали птицу; корабль ли спешил пройти между ними, – они допускали его до самой средины, потом сходились и раздробляли в мелкие куски и убивали всех людей, на нем сидевших. Юпитер пустил в море эти скалы для того, чтобы ни один корабль не мог приплыть в Колхиду. Но Финеас знал, что столкнувшись однажды, скалы эти должны были разойтись далеко, и что они всегда сталкивались, если рыба хотела проплыть, или птица пролететь, или корабль пройти между ими.

Вследствие этого, дал он аргонавтам мудрый совет, и они ему последовали и прошли счастливо между скалами. Я расскажу тебе, что они сделали.

Когда они подошли к тому месту, где плавали скалы, то скалы эти были так далеко друг от друга, как Монте-Каво от Рима, и тотчас начали сближаться. Аргонавты направляли путь на самую средину скал, и когда были уже почти подле самых, то один из плавателей пустил голубя, которого держал в руках и нарочно для того приготовил. Скалы должны были столкнуться, как скоро что-нибудь живое находилось между ими, а потом далеко, далеко разойтись. Голубь быстро полетел между скал, богиня Минерва помогла ему, это был прекрасный белый голубь. Скалы оторвали у него только хвост, но перья опять скоро выросли. – Столкнувшись, скалы разошлись далеко, все герои гребли изо всех сил и счастливо успели переплыть, прежде нежели скалы опять столкнулись, так что они ударили и оторвали один только маленькой край корабля. Голубь прилетел опять на палубу и совсем не был сердит на аргонавтов. Минерва взяла его после к себе и посадила на небо; он и теперь там виден в прекрасном созвездии.

Аргонавты проехали счастливо Силплегатты и, наконец, вошли в реку Фазис, протекающую через Колхиду. Некоторые из них остались на корабле, а Язон и Поллукс и многие другие пошли в город, где жил государь Колхиды. Его звали Аэт, у него была дочь, которую звали Медея. Язон сказал королю Аэту, что Пелиас прислал его за золотым руном и просил, чтоб он его отдал. Аэт не хотел лишиться золотого руна и не мог отказать Язону, потому что давно определено было отдать руно тому, кто за ним приедет из Греции. Вот он и сказал Язону, что отдает ему руно с тем, однако, условием, что прежде Язон впряжет в плуг чугунных быков, вспашет ими большую поляну и посеет на ней драконовы зубы. Этих чугунных быков сделал Вулкан. Они ели, двигались и жили как настоящие живые быки, только ртом и носом извергали огонь и пламя, и были гораздо сильнее и злее настоящих быков. Конюшня их была построена из больших камней и железа, и они стояли прикованные крепкими цепями.

А драконовы зубы, когда покрывались землей, как семена ржи, когда посеют рожь, то из-под земли вырастали железные люди, вооруженные копьями и мечами, и убивали того, кто их посеял. Следовательно, король Аэт хотел, чтобы злые быки убили Язона, а если бы они не убили, то он уверен был, что убьют его железные люди.

Дочь короля Медея видела Язона у отца своего и полюбила его; ей стало очень жалко, что Язон должен погибнуть. Она умела варить волшебные соки и для того села в колесницу, запряженную летучими змеями, и полетела по воздуху набирать трав; она собрала все, что ей нужно было по горам и по долинам, по берегам рек и морей, по степям и болотам; потом все различные свои зелья истолкла, выжала сок и приготовила его. После сего, потихоньку от отца, пошла к Язону, отдала ему этот сок и велела натереть им лице, руки, ноги и все вооружение – шлем, панцирь, щит, копье и меч. – Таким образом становился он на целые сутки сильнее вдвое всех прочих героев: огонь не жег его, железо ему не вредило и не могло пробить ни щита его, ни панциря, между тем как его меч и его копье рубили всякое железо как тесто.

Назначили день, в которой Язон должен запрячь быков и посеять зубы; рано, рано утром, еще до восхождения солнца, пришел король Аэт со своей дочерью, с министрами, с генералами, камергерами и со всеми своими придворными и сел на трон, приготовленный подле того места, где Язон будет пахать; все другие сели вокруг на скамьях, как бывает на Корсо⁴, когда скачут лошади. Из города вышли все жители смотреть как пойдет дело, а мальчики взлезли на деревья, чтобы лучше видеть.

Язон натер себя и оружие свое тем соком, который дала ему Медея, и пришел на поляну. Конюшня, в которой заперты были быки, стояла у того места. Отперли двери и Язон храбро пошел в конюшню, без малейшего страха отвязал быков, снял с них цепи, схватил каждого одною рукою за один рог и вытащил вон. Быки ревели ужасно, а из носа и изо рта пыхали пламенем и выпускали столько дыму, что можно было подумать, что горит дом или Везувий⁵ извергает пламя. Злой король Аэт очень этому радовался, но те из зрителей, которые были добрые, видя, что Язон так молод и так храбр, очень о нем жалели и боялись, что его убьют. Они не знали, что Медея помогает ему. Язон прижал головы быков к земле, они стали брыкать задними ногами; но Язон придавил их еще крепче, и они принуждены были пасть на колена.

Плуг, в который их надобно было впрячь, был тоже весь железный; Поллукс притащил его, набросил на шею быкам ярмо, а на рога тяжелую цепь: Язон между тем держал их морды так крепко к земле пригнутыми, что они не могли пускать огонь и пламя. Когда же Поллукс окончил свое дело, то отпрыгнул далеко прочь; Язон взял в одну руку цепь, другой стал править сошником и выпустил рога. Освободясь, быки хотели убежать, но Язон держал их так крепко, что они принуждены были идти медленно и пахать, как следует, порядочно. Их запрягли на восходе солнца, а к полудню вся поляна была уже вспахана. Тогда Язон снял с быков ярмо и отпустил их. Перепуганные быки пустились бежать как трусливые кошки без оглядки и ушли на горы. Если бы не пришел Вулкан, не поймал их и не увел с собой, то могли бы они зажечь все леса и все города.

Вспахавши всю поляну, Язон пошел к королю Аэту за драконовыми зубами. У драконов и у змей весь рот наполнен маленькими зубами, этих-то зубов Аэт дал Язону целый полный шлем. Язон брал их из шлема рукою и, ходя взад и вперед по вспаханному полю, разбросал их во все борозды. Потом взял копье, разбил им большие куски земли и уравнял все поле, как делает садовник, когда что-нибудь посеет. После этого ушел отдыхать до вечера, потому что от великих трудов он очень устал.

Перед захождением солнца пришел он опять на поле; железные люди начали уже вырастать из земли. Некоторые выросли до самых ног, иные до колен, другие еще до пояса, иные до плеч, у иных же видны были одни только шлемы и начало лба, остальное все было еще под землею. Так как в картине мироздания в ложах⁶, у лошади видна одна только голова, из земли выходящая. Те, у коих освободились руки, махали уже мечами и грозили копьями; а те, которые вытаскивали ноги, готовились уже броситься на Язона.

Тогда Язон, по совету друга своего, Медеи, взял большой камень и бросил его на средину поля. Как скоро железные люди увидали камень, тотчас бросились всё к нему. Вероятно, это был прекрасный кусок мрамора. Каждый хотел его взять себе; они начали ссориться, потом драться и рубиться; едва только освобождали они из земли ноги, тотчас бежали к камню и начинали рубить и убивать друг друга до смерти. Язон между тем ходил по полю, и рубил головы тем, которые начинали выходить из земли. Таким образом погибли все железные люди; король Аэт чрезвычайно сердился, а Медея, герои и все зрители очень радовались.

На другое утро, Язон пошел к королю Аэту и требовал золотого руна: король, однако, не отдал и велел приходить на другой день, а сам хотел между тем убить его. Медея рассказала о том Язону, и сказала ему также, чтоб он взял руно сам, иначе его никогда не получит. Золотое руно прибито было к дубу, а у корня дуба лежал дракон, который никогда не спал и пожирал всех, кто дотрагивался до руна, выключая одного короля Аэта. Дракон этот был бессмертен, и потому Медея не могла дать Язону средства убить его, но, по счастью, он охотник был до сладких пирожков, и Медея дала Язону пирог с медом, в который положила сонного зелья. Язон пришел с пирогом своим и бросил его дракону; глупый дракон съел весь пирог и тотчас заснул. Язон перешагнул через него, клещами вынул все гвозди, которыми руно было к дубу приколочено, снял руно с дерева, завернул его в епанчу и унес на корабль. Медея пришла к нему также, и вышла за него замуж и уехала с ним в Грецию.

Аэт думал, что аргонавты, на корабле своем Арго, возвращаться будут той же дорогой, которой приплыли в Колхиду, и выслал множество кораблей для того, чтобы взять их в плен. Но аргонавты выбрали другой путь, они поплыли вверх по реке Истре, потом па плечах перенесли корабль свой в океан, обтекающий всю землю, и так, окружа около всей земли, пристали наконец в Иолкос. – Колхидоняне ждали их между тем у скал Симплегадов, которые, уже не плавали, а стояли твердо, и, не дождавшись, возвратились домой. Король Аэт ужасно сердился, и было за что. Он лишился золотого руна, чугунных быков, драконовых зубов, и даже своей дочери, со многими сокровищами и к тому же все люди над ним смеялись.

Когда Медея прибыла в Фессалию с Язоном, то возвратила молодость старому отцу его Эзопу; седые его волосы стали опять черны, все зубы выросли снова, он стал здоров и крепок как юноша, и жил еще много лет. Пелиа Медея умертвила, и Язон царствовал на его месте в Фессалии.

Геркулес был сын Юпитера и Алкмены; Амфитрион, король Фивский, был муж Алкмены и отчим Геркулеса, но любил его как родного своего сына. У Амфитриона и Алкмены был еще сын, брат Геркулеса, его звали Ификл.

Геркулес и Ификл спали не в колыбели, а в большом чугунном щите; мать постлала им там постельку и, когда они ложились спать, качала их в этом щите. Геркулес никогда не плакал. Когда он был маленький, его звали не Геркулесом, а Алкеем или Алкидом.

Юнона ненавидела Алкмену, мать его, и потому хотела убить Геркулеса. Однажды в полночь Амфитрион и Алкмена спали, оба младенца спали также на щите своем, который стоял подле постели матери. Вдруг две огромные змеи вползли в комнату, в щель, которая была под дверью, и прямо поползли к щиту. Глаза их светились так ярко, что казалось, будто вся спальня освещена была большим огнем. Они подняли головы на той стороне, где лежал Геркулес и стали вползать в середину щита, чтобы Геркулеса ужалить. Щит закачался, Ификл проснулся, очень испугался и принялся кричать во все горло. Алкмена проснулась от крика и, увидев освещенную комнату, разбудила мужа. Амфитрион вскочил и снял со стены меч, который висел у его постели.

Когда Геркулес увидел змей, он не испугался и не закричал, а засмеялся и схватил каждой рукой обеих змей за горло, и сжимал их очень крепко. Они никак не могли ужалить его, а обвили все его тело своими хвостами. Геркулес давил их так крепко, что они издохли. Как скоро они померли, то глаза их потухли и перестали светить, и в комнате сделалось так темно, что Амфитрион, пришедши на помощь, ничего не мог разглядеть. Он приказал принести огню и тогда Геркулес показал ему мертвых змей и смеялся, глядя на них.

Еще ребенком, Геркулес был очень велик ростом, ел много мяса и хлеба, а сластей и лакомства совсем не любил. Он выучился читать и писать, ездить верхом, править бигой, т.е. парой лошадей и квадригой, т.е. четверкой в ряд, стрелять из лука, бросать дротиком в цель, бороться и метать цест. Один добрый кентавр по имени Хирон научил его узнавать звезды, травы и растения. Геркулес очень охотно слушал его рассказы и учился всему прекрасно. У него было сердце предоброе, только один порок портил все: он был так вспыльчив, что рассердившись, был точно бешеный, не помнил себя и делал много дурного; потом, опомнившись плакал о том, что много злого наделал, но раскаяние не помогало, и поправить сделанное было невозможно. Алкмена и Амфитрион не наказывали его, когда он был маленьким ребенком. Один музыкант Лин учил его играть на гитаре, Геркулес однажды без внимания слушал его урок. Лин прибил его, за что Геркулес так рассердился, что схватил гитару и так сильно ударил ею по голове Лина, что тот умер.

Тогда Амфитрион не захотел держать его доле в своем доме, и отослал на гору Китерон пасти стада быков его. Гора эта недалеко от Фив была вся покрыта лесом, и в нем-то паслись стада государевы. В этом лесу жил большой лев, очень лютый; он поел многих быков и пастухов, и других людей, Геркулес убил его железной палицей. После этого Амфитрион позволил ему возвратиться в Фивы и к себе в дом.

Фивяне платили каждый год королю минийцев дань, из ста быков состоящую. Геркулесу это не понравилось: он захотел освободить свой город от дани, и когда король минийцев прислал герольдов за быками, то Геркулес отрезал им носы и уши и прогнал прочь. За то король Эргиний с большим войском пошел на Фивы. Царя фивского звали тогда Креоном; он был трус, боялся войны и потому-то и платил дань. Он сделал Геркулеса начальником своего войска, фивяне были тому очень рады, и с великим мужеством пошли на войну. Минерва подарила Геркулесу панцирь. Меркурий дал ему меч, а Аполлон лук и стрелы, а панцирь, которой Минерва подарила, был весь золотой. Геркулес и фивяне победили своих неприятелей, убили короля их Эргиния, и минийцы, которых главный город назывался Орхоменом, обязались ежегодно платить фивянам двести быков. Креон выдал дочь свою Мегару замуж за Геркулеса; он жил несколько лет в Фивах очень счастливо, и радовался тремя детьми, которые в течение этого времени у него родились. Юнона, которая все его не любила, послала ему болезнь; он стал как будто бешеный, детей своих принял за диких зверей, схватил лук и застрелял их до смерти. Потом, когда увидел, что это его дети и узнал их, то не мог утишиться и убежал из города в леса.

Древние, всякой раз, когда не знали, что им делать и как быть, ходили к оракулу и спрашивали совета у Аполлона. Оракулами назывались храмы, где сидели жрец, или жрица, и этим жрецам Аполлон подсказывал то, что они отвечали. Когда король какой хотел начинать войну, то посылал к оракулу, и если Аполлон скажет, что ему победы не будет, то война и не начиналась.

Главный оракул был в Дельфах; там, в храме сидела жрица на треножнике, и отвечала всем, кто ее спрашивал. Когда они послушны были оракулу и была им в делах удача, то дарили во храм золотые или серебряные, или иные драгоценные вещи, так что весь храм был полон всяких сокровищ. Жрицу называли Пифия, а Дельфы находятся в Греции, у подошвы горы Парнасса.

Бедный Геркулес, пришед в Дельфы, пошел в храм и спросил Пифию что ему делать и как вылечиться от несносной грусти, которую чувствовал, убивши детей своих. Пифия сказала ему, чтобы он шел в город Тиринт и служил царю Эврисфею, и терпеливо исполнял все, что тот ему прикажет. Она сказала ему также, что Эврисфей велит ему совершить двенадцать подвигов, так опасных, что при каждом может он лишиться жизни; но если он будет бодр, мужествен и терпелив, то боги ему помогут; сделавши эти двенадцать подвигов, он снова будет спокоен и весел, а после смерти попадет сам в боги.

Король Эврисфей был злой и дурной; сам ничего не делал хорошего и ненавидел тех, кто делал добрые и храбрые дела. Геркулес с покорностью пришел в Тиринт, стал перед королем Эврисфеем, и сказал, что Аполлон, через Пифию, приказал служить ему, и что он будет исполнять все то, что угодно ему будет приказать.

Тогда король Еврисфей сказал ему, чтобы он пошел в Немею и убил льва. Немея была долина между высоких гор, поросшая густым лесом, во владениях Эврисфея. В лесу жил очень злой лев; кожа его была такая твердая, что никакое железо не могло его ранить, и когда пастухи бросали в него копья, то они отскакивали от льва, не причинив ему ни малейшего вреда, а лев бросался на них и разрывал их. Геркулес стал в лесу за деревом, как делают охотники, чтобы хищный зверь не видал их, когда они стрелять станут. Наконец лев пошел мимо его через лес. Он только что съел нескольких быков, его пасть и грива были все в крови; он шел, облизываясь большим языком своим и ревел. Когда лев ревет в лесу, то рев его раздается как гром и земля дрожит. Он махал хвостом и стукал им о деревья. Геркулес выстрелил, стрела его отскочила. Геркулес выстрелил в другой раз, стрела опять отскочила, не пробивши твердой львиной кожи; если бы Геркулес с такой силой выстрелил в человека, то пробил бы насквозь всего, какой бы крепкий панцирь на нем ни был. Тут лев увидел Геркулеса и прыгнул на него. Когда лев прыгает, то он весь сгибается, грудью прижимается к земле, а хвост прячет между задних ног; таким образом он прыгает дальше, чем через эту горницу. Геркулес обернул левую руку мантией, чтобы удержать льва, а правой взял большую дубину, которую он срубил в лесу, и ударил ею льва по голове. Лев не умер от этого удара и стоял на ногах, но очень уже испугался. Тогда Геркулес вскочил на него, схватил его обеими руками за шею, поднял и задушил: ногами стал он на задние лапы льва. Когда лев умер, Геркулес снял с него кожу и надел себе на плечи. Пасть его положил себе на голову, вместо шлема, а кожу с передних лап застегнул на шее. Дубина его изломалась, когда он ударил льва по голове: таковы-то были кости у зверя. Он срубил себе другую дубину или палицу и с тех пор ходил уже всегда с палицей и в коже львиной.

Геркулес возвратился в Тиринт и велел сказать королю, что лев убит. Это внушило такой страх Эврисфею, что он велел сделать себе под землей чугунную комнатку, куда он прятался всякой раз, когда приходил Геркулес. Там была решетка, через которую говорил он с Геркулесом, и велел ему идти и убить гидру Лернскую. Гидра была огромная змея, величиной с корабль; на ней было девять голов, и она жила в Лерне, в болоте. Геркулес сел в колесницу, друг его Иолай стал править лошадьми и они поехали вместе в Лерну.

Гидра спряталась от Геркулеса; Геркулес взял смолы, серы и сала, скатал шарик, надел на стрелу, зажег и выстрелил им в ту нору, где была гидра. Гидра выскочила оттуда прямо на Геркулеса. Геркулес схватил ее одной рукой за шею, на которой торчали девять голов, а гидра длинным хвостом своим обвилась вокруг его ноги. Геркулес бил своей палицей по головам, но как скоро разобьет он одну голову, тотчас на ее место вырастут две другие.

Тут еще приполз престрашный, большой морской рак, и защипнул своими клешнями ту ногу, которую обвила змея, это было очень больно Геркулесу.

Рак был друг гидры и хотел помочь ей, но Геркулес наступил на него другой ногою и раздавил совсем. Между тем он все бил по головам и головы все вырастали, и никогда бы ему с ними не справиться, если б с ним не было друга его Иолая. Иолай срубил нисколько деревьев и развел большой огонь; потом взял горящее полено и, когда Геркулес срубит голову, он прижжет ее огнем, после чего они уже и перестали вырастать. Гидра умерла, когда ей сбили все головы, Геркулес обмочил концы стрел своих в ее крови. Она была так ядовита, что человек, или даже зверь умирал, как только оцарапнут этими стрелами кожу. Это был второй подвиг Геркулеса, совершенный им по приказанию Эврисфея и из покорности Аполлону.

После того, Эврисфей приказал ему поймать оленя Киринейского и принести живого. У этого оленя были золотые рога, и он бегал так скоро, что ни одна лошадь, ни одна собака, не могли догнать его. Геркулес также скоро бегал, как был силен; он целый год бегал за оленем, покуда догнал, схватил, положил на плечи и принес в Тиринт. Это был третий подвиг.

После того Эврисфей потребовал, чтоб он принес живого дикого кабана Эримантского. Гора в Аркадии называется Эримант, там-то жил этот кабан, бегал по садам и по засеянным полям и истреблял их; когда же люди с копьями выходили против него, он опрокидывал людей и ранил большими своими клыками, отчего все умирали. Геркулес пошел на гору Эримант, по дороге зашел он вечером в пещеру, где жил кентавр Фол и хотел провести у него ночь. На этой горе жили многие кентавры, у них была большая бочка с вином в пещере Фола; когда они сходились в пещеру, то пировали и пили вино вместе. Другого вина у Фолуса не было, и когда Геркулес поужинавши, попросил у него вина, то Фол сказал, что не смеет достать из бочки, боится, чтобы кентавры не пришли и не убили его. Геркулес сказал, что вероятно этого не случится, взял кружку и нацедил себе сам вина. Но это вино было не такое, какое мы все пьем, его подарил Бахус кентаврам; оно пахло самыми душистыми розами, и благоухание это так было сильно, что когда доставали вино из бочки, то запах распространялся так далеко, как только человек видеть может. Вот кентавры тотчас и почуяли запах вина и прибежали в пещеру убить Фола. Одни оторвали большие куски каменных утесов, другие вырвали из земли сосен и елей; кентавры никогда мечами и копьями не сражаются и редкие стреляют из лука. Геркулес стал у входа пещеры, сперва бросал в кентавров горящими поленьями, потом натянул лук и стал стрелять теми стрелами, которых кончик омочен был в крови гидры Лернской; всё, до кого стрела касалась, умирали тотчас, как будто сама гидра их кусала. Тогда все оставшиеся убежали. Фол удивлялся, как может такая крошечная стрела убить такое огромное творенье; вытащил одну стрелу из тела умершего кентавра, смотрел на нее и так был неосторожен, что уронил из рук. Стрела упала ему на ногу и он умер в ту же минуту. Геркулес преследовал в это время бегущих кентавров; когда возвратился, нашел бедного Фола мертвым. Тогда он очень огорчился, что не уважил его просьбы и достал вина из бочки: он сжег его тело и схоронил кости и пепел.

Потом пошел на Эримант и ожидал, что кабан бросится на него, как и на прочих охотников, и готовился схватить его; но кабан убежал от него испугавшись. Геркулес побежал за ним, кабан все далее и далее, наконец от страха прыгнул в глубокую рытвину, наполненную снегом. На горах Аркадии еще больше снегу, чем на Альпах, Геркулес взял тогда сетку, связанную из крепкого каната, набросил на ноги и на все туловище кабана и притащил к себе покуда тот барахтался, чтобы выползти из ямы. В этой сетке взвалил он кабана на плечи и понес в Тиринт. Кабан лежал ногами вверх, а спиной вниз и хрюкал всю дорогу. Это был четвертый подвиг.

Тогда Эврисфей приказал ему вычистить в один день Авгиеву конюшню. Авгий был король Элиды; у него было три тысячи быков; конюшня их была огромный двор, величиною с Палатин⁷; окружена была высокими стенами со сводами; на этот двор пригоняли быков с полей, где они паслись. Слуги короля Авгия были все ленивые и не выбрасывали навоза и там его так скопилось много, что скотина не могла уже подойти под своды, и в целый год нельзя было бы двор вычистить и навоз оттуда вывести. Вот Геркулес вырыл глубокий канал до самых стен двора, а в канал пустил воду двух рек, которые с необычайной быстротой падали с гор; потом пробил в стене большую дыру, вода с великой силой полилась на двор. Тогда пробил он дыру с другой стороны двора, вода потекла вон и унесла с собою всю дрянь и весь навоз, и в один день конюшня и двор очистились совершенно, как мостовая на улицах в Албано, когда после проливного дождя из всех домов выметали на улицу дрянь и солому, чтобы все нечистое унес поток с собой. А тогда навозу была куча вышиной до наших комнат. Авгий обещал отдать Геркулесу десятую часть своей рогатой скотины, если он очистит от навоза двор его; но когда Геркулес все вычистил, то он слова не сдержал, потому что был дурной человек. Когда Геркулес исполнил все приказания Эврисфея и совершил все заданные ему труды, то пошел на Авгия войной и в наказание за его неправду убил его. Это был пятый подвиг.

Потом Эврисфей приказал ему выгнать птиц из болота Стимфальского. У этих птиц были носы железные и когти, как у гарпий; они людей и зверей заклевывали до смерти, заклюют, съедят и улетят опять в свое болото. Это болото похоже было на большее озеро, и казалось издали озером, с той только разницей, что на нем росло много деревьев и на озере стоял густой лес: в лодке нельзя было ехать по нем, воды было только сверху немного, а под водой густая тина; и пешком нельзя было идти, ноги увязали в грязи и тине. Геркулес не мог бы выгнать этих злых птиц, если б добрый Вулкан не помог ему. Вулкан сделал чугунную трещотку и подарил ее Геркулесу. Геркулес стал с этой трещоткой на гору подле болота и начал вертеть ее. Она так несносно шумела и гремела, что птицы перепугались и вон полетели. Тогда Геркулес взял лук свой и застрелил несколько птиц, прочие со страху улетели за море и никогда не возвращались. Это был шестой подвиг.

После этого Эврисфей приказал ему принести злого быка Критского. Геркулес поехал на корабле в Крит и просил Миноса, государя острова Крита, чтоб он позволил ему взять с собою быка. Минос очень охотно это позволил; бык был очень лют, опустошал землю и ни один человек не смел с ним сразиться. Геркулес схватил его за рога и потащил на корабль свой, привез в Пелопонес, потом опять за рога притащил в Тиринт. Нептун запретил убить этого быка, и так он опять убежал, и опять много приносил вреда на земле, покуда не убил его Тезей. Это был седьмой подвиг.

После этого приказал ему Эврисфей привести из Фракии коней царя Диомеда. Геркулес сел опять на корабль и приехал во Фракию. Кони эти были презлые и пожирали людей, и царь Диомед был презлой; он бросал коням своим всех иностранцев, которые приезжали в его землю: кони раздирали их и пожирали, как делают тигры и злые волки. Диомед не захотел отдать Геркулесу коней когда тот их потребовал. Геркулес убил его и бросил собственным его коням на съедение. Коней поставил на корабль и привез в Тиринт: однако Эврисфей их выпустил, они побежали в лес, где их разорвали хищные звери. – Это был восьмой подвиг.

Амазонками назывался целый народ женщин; он ездили верхом, вели войну и были так храбры, как герои. Королеву их звали Ипполита; ей Марс подарил драгоценный золотой пояс, весь украшенный бриллиантами. Эврисфей слыхал об этом поясе, и захотелось ему подарить его дочери своей Адмете, вот он и велел Геркулесу принести его. Геркулес повестил по всей Греции, что идет на войну с амазонками и пригласил всех храбрых мужей идти с ним вместе. Он поехал на корабле и всех, кто пришли к нему, взял с собою. Пришедши в землю амазонок, велел он объявить королеве Ипполите, зачем прислал его Эврисфей; Ипполита знала, что Геркулес должен повиноваться Эврисфею из уважения к приказанию Аполлона и хотела подарить ему свой пояс, но прочие амазонки этого ей не позволили, и стали воевать с Геркулесом и его спутниками. У них была большая битва, которая изображена на многих барельефах⁸. Амазонки сражались верхом, а Геркулес и товарищи его пешие. Если бы не было тут Геркулеса, амазонки победили бы всех; но Геркулес обратил этих женщин в бегство и взял Ипполиту в плен: однако же он ее отпустил тотчас только взял ее пояс.

Потом сел опять на корабль и поплыл назад в Грецию; у Трои бросил он якорь, вышел на землю и пошел в город. В то время Лаомедон был королем Троянским; он был очень богат и очень могуч, но Аполлон и Нептун наслали большие напасти на его государство, потому что были врагами государю. Вот как это случилось. Троя был очень обширный город, но стен около него не было. Аполлон и Нептун пришли к Лаомедону и сказали, что выстроят ему около города такие стены, которые никакой неприятель не разрушит, если только он заплатит им за работу. Король Лаомедон думал, что они простые люди и согласился дать им какую они пожелают награду, если обнесут город стенами. Аполлон и Нептун выстроили высокие стены из огромных обломков скал и когда кончили работу, то Лаомедон отказал им в награде и не дал ничего. Это было очень бесчестно; он знал, что никто не может уже разорить стен и не опасался, чтобы герои, какими почитал Аполлона и Нептуна, могли повредить ему. Но эти боги хотели только испытать солжет ли Лаомедон или сдержит слово. Нептун послал чудовище, которое каждой день выходило из моря, истребляло людей и зверей, так что ни один человек не смел уже из города выйти. Поля остались не засеяны, голод и нужда были жестокие и трояне хотели убить Лаомедона, причинившего им столько зла. Король Лаомедон послал спросить оракула что ему сделать, чтобы чудовище перестало выходить из моря? Оракул приказал ему привязать к утесу на морском берегу дочь свою Гезиону, чудовище съесть ее и больше приходить уже не будет. В то время как Геркулес вышел из корабля своего в город, бедную Гезиону вели на утес, чтобы там привязать. Геркулес сказал королю, что ему нечего за дочь свою бояться, что он сразится с чудовищем и убьет его; когда же убьет, то просил Лаомедона, чтоб он отдал ему тех лошадей, которых подарил ему Юпитер. Лаомедон обещал, что отдаст ему лошадей. Тогда Геркулес велел всем людям идти назад в город, а сам остался один с Гезионой. Когда чудовище выскочило из моря и хотело броситься на Гезиону, он схватил его и убил до смерти, а Гезиону привел живую к отцу. Лаомедон такой был бесчестный, что не отдал ему лошадей. Геркулес рассердился, но не хотел начинать войны, не окончив всех подвигов, богами ему определенных. Он велел сказать Лаомедону, что накажет его после, а сам поплыл в Тиринт и отдал пояс Эврисфею. Это был девятый подвиг.

Недалеко от Испании есть остров, на котором построен теперь большой город Кадикс, тогда звали этот остров Эрифиа и там не было города, а были прекрасные луга, с превосходной травой; там паслись быки короля Ириона. Эти быки необыкновенно были красивы, и все до одного красные; их стерегла двухголовая собака, которую звали Орфа; она была так сильна, что могла сразиться в одно время с двумя волками и победить их. Король Ирион сам как будто сросся из трех великанов; у него было три головы, шесть рук и шесть ног. Нелегко же было отнять у него быков даже и тому, кому удалось бы убить собаку: Эврисфей подумал, что если пошлет туда Геркулеса, то он непременно погибнет. Геркулес пошел один, взял только с собой лук свой и палицу. Он пошел через Ливийскую степь; солнце там жжет несносно. Геркулес рассердился на солнце, что оно с колесницей своей так близко от земли едет, и сказал ему, чтоб оно подальше поехало и не жгло так сильно. Бог солнца, которого по-гречески звали Гелиос, засмеялся и отвечал, что едет обыкновенной своей дорогой. Геркулес еще больше рассердился и натянул лук свой, чтобы выстрелить в Гелиоса. Он был тогда простой еще человек и не мог бы победить Гелиоса. Гелиос порадовался, видя, как Геркулес храбр, и сказал ему, чтоб он не сердился, что он дает ему свой собственный золотой корабль и перевезет его через море в Эрифию. Между степями Ливии и Европой течет большое море, и две большие горы по двум противоположным берегам называются еще до сих пор Геркулесовы столпы. Когда Геркулес переезжал океан, то бог океана хотел узнать испугается ли он его и поднял жестокую бурю; Геркулес опять натянул лук, океан струсил сам и успокоил волны.

Геркулес вышел на остров Эрифию, убил собаку Орфу и пастуха Эвритиона, который заслужил это, потому что приучил быков Ириона есть людей, как то делали кони короля Диомеда. Потом повел быков с собой. Король Ирион услышал, что быков уводят и приехал драться с Геркулесом, но Геркулес застрелил его.

Геркулес погнал быков через Испанию и через Лигурию. Лигурийцы сошлись вместе все, несколько тысяч, чтобы отнять у него быков, стали стрелять в него стрелами и бросать каменьями. Геркулес убивал всех, кто к нему приближался, но они близко не подходили, а бросали в него издали стрелы и каменья, и потому он сам мог не иначе попадать в них, как стреляя из лука. Их было очень много у него стрел не достало, и они конечно бы его убили, если бы отец его Юпитер не пришел к нему на помощь. Юпитер пустил на Лигурийцев каменный дождь и перебил этим многих; Геркулес же сбирал между тем каменья в кучу и бросал ими в неприятелей, таким образом победил их. Во Франции, в Провансе, видно до сих пор поле, покрытое каменьями, это поле называется Крао.

Потом Геркулес погнал быков через Альпы и пролагал им дорогу по снегам и по льдам; пришел с ними к Тибру, где теперь Рим стоит. Тогда тут города не было; под горой Авентином была пещера, в этой пещере жил злой великан, по имени Какий; он выпускал пламя ртом и носом и много вредил живущим около него людям. Этот великан пришел ночью, украл самых лучших быков и спрятал их в свою пещеру; а для того, чтобы Геркулес не узнал, что он их туда спрятал, притащил их в пещеру за хвост, и по следам казалось, будто быки шли из пещеры , а не в пещеру.

Геркулес искал всюду украденных быков, но не нашедши, пошел с остальными в назначенный путь. Когда он проходил мимо Авентина, один из быков замычал, украденные, услышав голос товарища отвечали ему также мычаньем. Какий загородил вход в пещеру огромным утесом, Геркулес отодвинул его. Какий зачал дуть на него огнем и пламенем, но Геркулес не испугался и убил его до смерти.

Когда он был на Перешейке, недалеко от Тиринта, и шел узкой дорогой между морем и высокими скалами, то вдруг напал на него злой великан, по имени Алкиней, и бросил таким тяжелым камнем, какого двадцать четыре буйвола не могли бы свезти с места, если б он лежал на повозке; Геркулес, по счастью, посторонился, и подставил под камень свою палицу; камень лежит еще и теперь там, где упал тогда. На другой день пришел он в Тиринт, и отдал гадкому Эврисфею прекрасных быков. Это был десятый Геркулесов подвиг и стоил ему большого труда.

После того Эврисфей приказал ему принести золотых яблок Гесперидских. Когда Юнона праздновала свою свадьбу с Юпитером, то подарила ему золотых яблок. Юпитер посадил их в землю в саду нимф, называемых Гесперидами; из них выросли большие деревья, а на этих деревьях плоды были золотые. Многим хотелось унести это золотые яблоки; Геспериды должны были стеречь их сами, и держали для того дракона, у которого было сто голов. Геркулес совсем не знал, где найти ему этот сад, и долго у всех спрашивал, покуда наконец указали к нему дорогу.

На пути встретился ему Антей, сын Земли; он был чрезвычайно силен, боролся со всеми, кого встречал, и убивал всех. Причина силы его была вот какая: если кто в борьбе с ним ронял его на землю, то земля была мать ему; дотронувшись до нее, вставал он в четверо сильнее, нежели был; а если сам кого поборал, то вставать не давал, а убивал тотчас. Геркулес приметил, что Антей поднимался с земли гораздо сильнее, нежели на нее падал, поднял его на воздух так, чтоб и ноги не касались земли, сжал в руках и задушил совсем.

Потом пришел он в Египет. Царь Египетский Бусирид приносил в жертву всех иностранцев, в его царство приезжающих, вместо быков и ягнят. Геркулесу связали руки, он дал себе завязать глаза, посыпать, как жертвенному волу, соли и муки на голову, и позволил повести к жертвеннику; но как скоро жрец взял нож и хотел его зарезать, то он разорвал веревки, которыми был связан, убил жрецов и жестокого царя Бусирида до смерти.

Геркулес был велик и силен, и потому не мудрено, что много ел: однажды, когда он был очень голоден, повстречался ему мужик, который вез плуг, запряженный двумя волами. Геркулес попросил у него чего-нибудь поесть, мужик отказал ему и не захотел ничего дать. Геркулес тотчас рассердился, прогнал мужика, выпряг волов, одного зарезал, разломал в кусочки плуг, развел из него огонь, зажарил на нем вола и скушал его дочиста!

Потом пришел он на Кавказ; там, на востоке есть очень высокая гора; на одной стороне самого крутого утеса, куда ни один человека не мог никогда взобраться, Юпитер приковал цепями Прометея, и каждый день прилетал орел и клевал ему бок, Геркулес напряг лук, застрелил орла и упросил Юпитера освободить Прометея; Юпитер исполнил его просьбу и взял Прометея на Олимп к прочим богам.

Наконец пришел он к Атланту, который стоял на самом конце земли и поддерживал плечами небесный свод для того, чтобы он не упал на землю и не раздавил ее. Атлант был брат отца Гесперид, потому Геркулес стал просить его, чтоб он уговорил своих племянниц подарить ему несколько яблок. Геркулес не боялся стоглавого дракона и убил бы его охотно; но ему не хотелось обидеть нимф, и силой отнять у них яблоки. Атлант пошел уговаривать племянниц, а Геркулес взял между тем небесный свод на свои плечи. Геспериды дали дяде три яблока и велели отдать Геркулесу с тем условием, чтоб он возвратил им через несколько времени яблоки назад. Геркулес обещал возвратить им яблоки, а они знали, что обещанью его верить можно. Когда Атлант пришел к Геркулесу, то ему хотелось заставить его всегда держать на плечах небесный свод; самому надоело; но Геркулес погрозил, что он его с себя сбросит, Атлант взял тогда на плеча небо, а ему отдал яблоки. Геркулес отнес их Эврисфею и сказал, что обещал возвратить опять Гесперидам. Эврисфей охотно удержал бы у себя яблоки, но знал, что Юпитер позволит тогда Геркулесу наказать его и потому отдал их назад, Геркулес отнес Минерве, а та переслала Гесперидам. – Вот это одиннадцатый Геркулесов подвиг.

Оставался еще один, и когда его совершит Геркулес, то будет совершенно свободен, и Эврисфей не властен уже будет повелевать им. Вот он и выдумал, чтобы Геркулес привел ему Цербера из подземного царства.

Геркулес пошел к Тенару. Так называется в Греции высокий мыс, в утесах которого есть глубокие расселины и пещеры; этими пещерами можно сойти в подземное царство. Геркулес сходил все ниже и ниже, покуда пришел к Стиксу реке, обтекающей вокруг всего подземного мира, над которым царствует Плутон. На этой реке нет моста, а через нее перевозит всех на лодке Харон, один разъезжая туда и сюда. Харон сказал Геркулесу, что он слишком велик и тяжел, и лодка его не поднимет, но принужден был его послушаться. Меркурий провожал его и указывал ему дорогу. Только что он переправился через Стикс, явилась перед ним голова Медузы, одной из Горгон; она превращала в камень всех, кто ее пугался; но Геркулес без всякого страха вынул меч и замахнулся на нее; она тотчас убежала. Цербер разорвал бы всякого живого человека, который бы перед ним явился; но как скоро увидел Геркулеса, принялся выть, и ползком спрятался под трон Плутона.

Геркулес, пришедши в подземное царство, захотел принести богам жертву. У Плутона были большие стада, Геркулес взял быка, чтобы заколоть его; Пастух Менетий прибежал, и стал бить Геркулеса и отнимать быка. Геркулес схватил Менетия и даванул так сильно, что переломал бы все кости, если бы за него не заступилась Прозерпина и не попросила пустить его. Плутон и Прозерпина ласково приняли Геркулеса и сказали, что отдают ему охотно Цербера с тем, чтоб он назад его прислал; если, впрочем, удастся ему сладить с Цербером. Цербер был ростом со слона; на огромном его туловище торчали три головы; на головах были гривы из змей, а вместо хвоста вилась большая змея. Геркулес надел латы, подаренные ему Вулканом, обернул около себя львиную кожу, схватил Цербера за шею и потащил вон; змея захвостная ужалила его, и продолжала жалить во все время; но Геркулес не выпускал Цербера из рук и вытащил из пещеры опять тем же следом, каким пришел. Когда Цербер увидел свет дневной, то совсем взбесился; пена пошла у него изо рта и везде, куда падала, вырастали ядовитые растения, от которых умер бы всякой, кто бы их отведал. Все, кому ни попадался Цербер, бежали от него с ужасом. Эврисфей уполз в свою чугунную комнатку. Геркулес, показавши, ему, повел назад адскую собаку и отдал Харону, который посадил в лодку и отвез через Стикс.

Это был последний, двенадцатый подвиг Геркулеса, после которого стал он свободен. Отец его не хотел однако, чтоб он жил спокойно, но, – употребляя силы, данные ему для наказания злых и на помощь притесненным, – он хотел, чтобы Геркулес трудился всю жизнь, и побеждал гнев свой, и принимал наказание всякий раз, когда что делает дурно, как принял он служение Эврисфею. Если же он до конца выдержит жизнь добрую и благодетельную то, взявши его на небо, Юпитер наградит его за все претерпенное на земле.

Геркулес мог бы наказать мерзавца Эврисфея за все мучения, которые он для него придумывал; но он знал, что рабство было ему дано в наказание, и пошел из Тиринта, не сделавши Эврисфею никакого неудовольствия.

На острове Эвбеи был город Охалия; король в этом городе назывался Эвритий; он стрелял превосходно из лука, и сыновья его также превосходно стреляли. Он велел сказать по всей Греции, что дочь свою Иолу отдает только за того, кто дальше его и дальше сыновей его попадет в цель. Иола была чудесная красавица, и многие приезжали в Охалию и пробовали стрелять из лука; но ни один не умел стрелять лучше Эврития и Эвритидов. Пришел Геркулес и стрелял гораздо лучше всех их; но Эвритий не сдержал слова и не отдал Иолу за него замуж. Геркулес очень рассердился; он сам всегда держал свои обещания и требовал, чтобы другие с такой же честностью исполняли оные. Однако же он победил гнев и ушел оттуда в Фессалию.

Король Адмет, в городе Фере, в Фессалии, был друг Геркулеса. Геркулес пошел к нему, чтобы у него пообедать и провести ночь. Когда пришел к нему в дом, нашел всех в слезах и в горе. Король Адмет был отчаянно болен и умер бы непременно, если б жена его Алкеста, которая была здорова, не упросила богов, чтобы они сделали милость – послали смерть ей, вместо ее мужа: так много любила она его. Она умерла, а Адмет выздоровел. Когда стал он совсем здоров и услышал, что жена умерла за него, то чрезвычайно огорчился и умер бы сам охотно для того, чтобы возвратить жизнь Алкесте. В это-то время пришел Геркулес, по счастью тело не было еще сожжено; он побежал бегом в подземное царство и так усердно просил Плутона, что тот, в угождение ему отпустил душу Алкесты. Она возвратилась опять в тело, тело ожило и Алкеста долго еще жила с мужем своим Адметом, оба благодарили Геркулеса и во всю жизнь свою почитали его своим благодетелем. Если б Плутон не согласился на просьбу Геркулеса, то он силою отнял бы у него душу Алкесты, а Плутона боялись даже все боги.

После того Ифит, один из сыновей Эврития, пришел к Геркулесу и стал просить, чтобы он помог ему отыскать быков отца, которых украл хитрый вор Антилик. Этот вор умел всему, что утащит, дать другой вид и другой образ, так что хозяин украденной вещи, глядя на нее, сам ее не узнает. Геркулес подумал, что это была просто хитрость Эврития, через которую он вздумал заманить его в Эвбею, рассердился и за то, как человек, который поступил с ним так дурно, требует без стыда от него услуги; и в первую минуту вспыльчивости схватил Ифита за руки и перекинул через городскую стену. Ифит упал на голову и умер. Юпитер в свою очередь рассердился, что Геркулес опять забыл необходимость укрощать гнев свой, и обязанность употреблять силу только на помощь людям, и наказал его сильной горячкой. Во время болезни своей, пришел он в бешенство и побежал в Дельфы, спросить у Аполлонова оракула как ему выздороветь. – Аполлон не хотел отвечать ему; тогда Геркулес выбросил треножник, на котором сидела Пифия, когда говорила оракулы, и собрался разорять храм. Аполлон выскочил из Адитума и направил лук свой на Геркулеса, а Геркулес свой лук на него. Юпитер бросил между ними гром свой и приказал Аполлону изречь оракул. Аполлон сказал, что если Геркулес даст продать себя на три года в рабство, то исцелится от болезни и от бешенства. Наказание жестокое! Но Геркулес сделался опять покорен и дал себя продать. Его купила королева Лидийская, Омфала. Она смялась над Геркулесом, одела его в женское платье, заставила прясть и сидеть с ее женщинами, а сама покрывалась его львиной кожей. Но она не так была зла, как Эврисфей, и не заставляла его делать опасные подвиги.

Три года прошли, Геркулес опять стал свободен и возвратился в Грецию. Там собрал он героев и других воинов, чтобы, вместе с ними идти наказывать царя Троянского Лаомедона. Он не мог разорить стен города, потому что их построили Нептун и Аполлон, но приставил к ним лестницы и по лестницам взошли на стены и сошли в город. Короля Лаомедона убили, а дочь его Исиону отдал Геркулес замуж за друга своего Теламона, который первый вместе с ним взошел на стену. Геркулес не разорил Трои, но сделал в ней царем Приама, сына Лаомедонова. Приам был отец того Парида, который увез прекрасную Елену и отец Гектора, защищавшего Трою в то время, как Агамемнон и Менелай с прочими греками осаждали Трою. – Приама убили после взятия Трои.

Потом Минерва позвала Геркулеса во Флегру; так называлась прекрасная земля около Неаполя, по сю сторону Везувия лежащая; там жили тогда дерзкие и неугомонные великаны, которые вели войну с богами. Геркулес стал на сторону богов и сражался с великанами. Наконец боги победили и Юпитер набросил остров Сицилию, на короля их Тифея, чтобы он лежал под ним и не мог никогда выйти наверх земли. Греки говорили, будто от того здесь в Италии бывают землетрясения, что он хочет выкарабкаться и сбросить с себя тяжелую ношу. Когда эта битва кончилась, Геркулес пошел опять в Грецию и пришел к Оэнею, королю Калидонии; у него была красавица дочь; ее звали Деианира. Геркулес хотел на ней жениться и Оэней охотно выдавал ее за Геркулеса; но в тоже время сватался за нее бог реки Ахелай и Геркулес должен был с ним сразиться. Он победил Ахелая; но тот обернулся тотчас в ужасного дракона. Геркулес схватил дракона руками за шею. Тогда обернулся он в огромного быка и стал бодать Геркулеса рогами; но Геркулес рога его схватил также руками и сломал ему один рог. Тогда Ахелай сознался побежденным и просил у Геркулеса помилования; Геркулес женился на Деианире и увез ее к себе в дом. В то время не употреблял он больше своей палицы, которую, победивши льва, срезал в лесу с дикой маслины; он посадил ее в землю и посвятил богам. – Она пустила корни, ветви и листы, и выросла прекрасным деревом, которое было еще живо во времена Марка Аврелия.

Геркулес повел Деианиру в город Трахин; на дороге должны они были переправиться через реку Эвену, которая от дождей разлилась широко и глубоко; лодки не было: Геркулес пошел в брод, а Деианиру взялся перевести один кентавр Нессий, который жил у берега и за деньги перевозил через реку путешественников. Но этот кентавр был мошенник, он хотел украсть Деианиру и убежать с ней в горы. Геркулес пустил в него стрелу, омоченную в крови гидры и злодей умер; но, умирая, сказал Деианире, чтобы она собрала кровь, текущую из его раны и когда подумает, что Геркулес ее больше не любит, то омочила бы этой кровью платье, которое Геркулес наденет; тогда он полюбит ее опять. Злодей хотел этим отмстить Геркулесу. По несчастью Деианира ему поверила, собрала кровь и ничего не сказала об этом Геркулесу.

Высокие горы Парнасс и Эта состоят из многих гор, разделенных прекрасными долинами; они похожи на тот ряд гор, которой ты видел за Тиволи. В этих горах жил храбрый, малочисленный народ, называемый дорийцы; они вели войну с другим многочисленным народом, которого звали дриопы. Король дорийский назывался Эгимий; он слыхал, что Геркулес охотно помогал слабым и защищал их от несправедливости сильных и стал просить его, чтоб он взял под свою защиту народ его. Геркулес тотчас пришел к нему на помощь, разбил дриопцев, и так их ослабил, что дорийцы жили с тех пор в мире и тишине в своих долинах. Эгимий был стар и бездетен и потому завещал, чтобы, после его смерти, Геркулес и потомки его царствовали над дорийцами. Дорийцы были этому очень рады, и в правлении гераклидов, из маленького и слабого народа сделались большим и сильным.

После этой войны Геркулес пошел в Трахин и жил с Деианирой и детьми своими у доброго старого короля Кеира, и отдыхал несколько времени от тяжелых трудов своих. Потом повестил он по всей Греции, что хочет идти на войну; услышав такое извещение, все храбрые из всех городов и стран сходились под его начальство. Когда войско его собралось, он отправился за море, которое между Трахином и Евбеей очень узко, и воевал на острове Евбеи против Еврития. Евритий со своими сыновьями погиб в битве. Охалия была завоевана, и Геркулес привел в Трахин плененную Иолу и других. Он хотел выдать ее замуж за Илла, своего старшего сына.

Геркулес пошел не прямо в Трахин, но хотел прежде, из благодарности за победу, принести Юпитеру жертву у подошвы горы Эты. Для жертвоприношения надобно одеться в чистые и новые платья: а как его одежда на войне замаралась кровью и запачкалась, то он и послал к себе домой в Трахин, чтобы принесли ему новую, чистую одежду. Тогда Деианира вспомнила о коварном совете злого Нессия, окропила его кровью рубашку и послала с слугой Геркулесу. Геркулес надел ее; но как скоро она согрелась, то крепко прилипла к телу, и яд с жестокой болью стал жечь Геркулеса. Он хотел рубашку снять, но уже это было невозможно; она вместе с ядом проникла внутрь, и Геркулес увидел, что должен умереть. Тогда нарубил он деревьев, сложил одно на другое, сделал сам для себя костер и просил друзей своих зажечь его. Тогда был с ним юноша, по имени Филоктен, сын одного из друзей его; Геркулес очень любил этого юношу и тот во всем был ему покорен: ему подарил Геркулес лук свой и стрелы и приказал зажечь костер. Юноша очень огорчился, однако не смел не послушаться. Это последнее страданье окончило все Геркулесовы несчастия. Как скоро костер загорелся, поднялась буря и посреди молнии и грома опустилось на костер облако, взяло душу Геркулеса и унесло на Олимп: тело его сгорело. Когда Геркулесова душа явилась на Олимпе, Юпитер обратил его в бога, и все другие, боги, которые всегда его любили, приветствовали его и обнимали, и сама Юнона, которая прежде его ненавидела, стала с ним добра и ласкова, и отдала за него замуж дочь свою прекрасную Гебу. – Во всех землях, где Геркулес так много сделал добра, истребил лютых зверей и злых тиранов, говорили о нем всегда с благодарностью и с великим почтением. С тех пор прошло много веков; но имя его все еще упоминают с любовью и уважением, а дурного, злого Эврисфея все презирают и ненавидят.

Эврисфей был такой злой, что после смерти Геркулеса преследовал детей его и хотел их убить: он знал, что они когда-нибудь накажут его за все зло, которое делал отцу их; старый король Эгимий не мог защитить их и они бежали в Афины. Тогда Эврисфей с сильным войском пошел на Афины и требовал, чтобы ему выдали ираклидов. Афиняне и царь их Тезей были столько же добры, сколько благородны, и захотели лучше отважиться на все, нежели поступить дурно. Иолай, друг Геркулеса, тогда уже умер; в подземном царстве услышал он, что дети его друга находятся в опасности; он выпросил у Плутона позволение прийти на один день на землю, чтобы помочь им, Плутон позволил. Афиняне в жестокой битве одержали победу, а Иолай своей рукой убил Эврисфея и возвратился в подземный мир. Ираклиды возвратились к королю Эгимию, и после смерти его, Илл сделался на его месте королем Дорийским.

Предки Алкмены царствовали в Аргосе; следовательно, Геркулес, а после него его дети и потомки имели право быть в Аргосе королями. После смерти Эврисфея Илл, с своими дорийцами, старался завоевать Пелопонес, но это ему не удалось. Король Аркадии Эхемий убил его на поединке, а сын его Клеодий возвратился со своими дорийцами опять на Парнасс. Пелопонес есть полуостров, то есть кругом его течет море, как кругом острова, выключая одного места, где узкая частица земли соединяет Пелопонес с остальной Грецией. Эта узкая часть земли называется перешеек (isthmus) и вся покрыта высокой горой, на которой нет дороги; а дорога идет у подошвы горы по берегу моря и в некоторых местах так узка, что не много людей нужно, чтобы защитить ее; а если некоторые будут на горе стоять и бросать оттуда каменьями, то решительно можно по дороге никого не пропустить. Пелопонес большая земля, наполненная высокими горами; на вершине многих гор лежат снег и лед даже летом; он почти также высоки как Альпы; другие покрыты лесами и паствами; долины, все плодоносны, там растет много всякого хлеба, оливок и винограда. В Пелопонесе было много прекрасных городов: Спарта, Аргос, Микина, Тиринт, Коринф, Пилос и многие другие.

По смерти Илла сын его Клеодий пошел еще раз на Пелопонес но не мог перейти перешеек; после его смерти также точно случилось и с сыном его Аристомахом. У Аристомаха было три сына: Кимен, Кресфонт и Аристодим. Они не унывали, видя, что ни отцу, ни деду, ни прадеду не было удачи, и помнили, что праотцу их Геркулесу много нужно было перенести напастей и бед, чтобы получить такую славу. Они собрали опять войско; дорийцы охотно вооружились; земли у них было мало и та не так плодоносна; следовательно, надеялись покоривши Пелопонес, получить много прекрасной земли. Но прежде всего ираклиды спросили оракула в Дельфах, что им надобно сделать для удачного похода? Аполлон отвечал, что им надобно взять в предводители трехглазого человека. Они этому совету очень удивились и с боязнью подумали, что никогда не найдут такого человека; но, выезжая из Дельф, повстречали они одного Оксила Этолийца; он уезжал из своего отечества Этолии, потому что нечаянно убил человека, играя в диск. Оксил был кривой; один глаз был у него выколот стрелой и ехал на муле, который глядел в оба глаза. Тут ираклиды отгадали, что им должно взять Оксила в предводители, и это было точно так. Оксил сказал им, что предки их напрасно старались перейти в Пелопонес через перешеек, что благоразумнее было бы построить корабли и идти на Пелопонес морем: тогда короли Пелопонеса не могли бы узнать, куда корабли их пристанут; следовательно не могли бы приготовить против них войска. Тогда ираклиды со всем своим войском пошли на берег, лежащий против северного берега Пелопонеса; там море очень нешироко. На горах растет там много деревьев. Они нарубили лесу, напилили его и построили себе суда, а очень большие деревья выдалбливали просто внутри, и делали из них лодки. Место, где они переправлялись, назвали после Навпакто, а теперь зовут Лепант. За 250 лет христиане разбили и истребили под Лепантом большой турецкой флот, который турки послали для завоевания Италии. Короли и народы Пелопонеса были не все между собой в согласии: ионийцы, жившие на берегу против Навпакты и аркадяне во внутренности полуострова заключили мир с ираклидами и дорийцами, и пропустили их перейти через их земли. Это было очень глупо, как ты сам после увидишь.

Менелай умер, не оставив наследника своему престолу: у Елены была одна только дочь Гермиона, а Мегапант был сын невольницы. У Агамемнона, короля Микинского, предводителя всех греческих царей во время осады Трои, был сын Орест. Он был еще очень мал, когда отец его, возвратясь от Трои, был убит Эгистом и вероломной женой своей Клитемнестрой. Эгист хотел убить и младенца-сына, но Электра, сестра его, которая гораздо была старее, спрятала его и отослала с верным слугой в Фокиду к приятелю отца их, которого звали Строфий. Строфий не сказал никому что мальчик, у него живущий, Орест: он боялся, чтобы Эгист не прислал убийц, и чтобы они мальчика не умертвили. У Строфия был сын по имени Пилад очень добрый и хороший; с ним вместе воспитывался Орест и учился всему, чему тот учился. Мальчики любили очень друг друга, и ничему не радовались, как скоро не были вместе; вырастая, все больше и больше дружились. А если два человека любят друг друга крепко, если каждый из них думает только о том, что другому приятно и добро, если все для него делает и жизни своей не щадит, то говорят о таких друзьях, что они похожи на Ореста и Пилада. Это говорят и до сих пор. Оба они были сильны, велики и храбры.

Когда Орест вырос и стал крепким юношей, то пошел в Дельфы и спросил оракула, что ему делать, чтобы получить царство отца своего? Оракул велел отомстить за смерть отца и убить Клитемнестру и Эгиста; но одному, без войска, а употребив хитрость. Орест пошел в Микину; верный друг его Пилад с ним, также и старый слуга, приведшей его к Строфию. Орест и Пилад спрятались при входе в город на кладбище у памятника, а слуга, которого никто уже в городе узнать не мог, пошел во дворец, сказал, что он чужестранный путешественник и рассказал Клитемнестре и Эгисту, будто Орест на скачке в Дельфах опрокинут был из колесницы и убился до смерти. Они этому поверили и Клитемнестра была такая злая, и так не похожа на мать, что этому порадовалась. Ей совесть говорила, что она заслужила, чтобы сын отомстил на ней смерть отца своего и убил ее. Эгист и она учредили праздник от радости, что ничего уже им бояться мщения. На праздник пришли Орест и Пилад в город и требовали, чтобы король и королева допустили их к себе рассказать им подробности о смерти Ореста. Их впустили, и они обоих закололи. Хотя Орест убил мать свою по повелению оракула, но ни Аполлон, ни Минерва не могли защитить его от Эвменид. Эвмениды были ужасные богини, ходили всегда ос змеями с зажженными факелами и мучили тех преступников, которые убивали родителей, или братьев, или родных, или гостей своих. Когда Орест увидел Эвменид, то впал в отчаяние и убежал, Эвмениды преследовали его всюду, но Пилад и сестра его Электра не покидали его и делили с ним его тоску и отчаяние. Наконец, Орест убежал в Афины во храм Минервы, и Минерва не допустила Эвменид в храм к себе, а вместе с Аполлоном уговорили их спросить у судей Ареопага, имел ли Орест право убить мать свою, когда Аполлон ему именно это велел, и он не мог иначе отомстить за смерть отца своего? Судей в Ареопаге было двенадцать; перед ними стояла урна, и каждый судья держал в руке два камешка, один белый, другой черный. Кто обвиненного почитал виновным, тот клал в урну черный камень, кто считал его невинным, тот белый. Шестеро судей объявили Ореста невинным, потому что он повиновался богам, и отомстил за смерть отца; шесть других судей обвинили его, потому что Клитемнестра была ему мать. Когда опрокинули урну и стали считать камешки, то Минерва и Аполлон сделали чудо и превратили один черный камешек в белый, так что белых нашлось семь. Орест был оправдан, и страшные Эвмениды перестали к нему являться. После этого Орест и Пилад пошли странствовать по разным землям для того, чтобы Орест искупил чем-нибудь свое преступление. Пилад не покидал его нигде, а Электра возвратилась в Аргос.

Орест и Пилад пришли в Тавриду, это полуостров на Черном море. Греки называли это море Понт Эвксинской. С одной стороны этого большого моря лежит Европа, а с другой Азия; из этого большого моря идет к Константинополю широкий рукав, как будто огромная река, и называется Пропонтида, а от Пропонтиды море опять большим рукавом соединяется со Средиземным, около которого лежат в Европе Греция, Италия, Франция и Испания, а в Азии Анатолия и Сирия, в Африке же Египет и Ливия. Полуостров Таврида назывался Таврический Херсонес; он был прекрасный плодоносной и светлый край, но тавры был народ дикий и свирепый; они приносили в жертву Диане всех иностранцев, к ним приезжавших. Немногие приезжали добровольно, но кораблекрушения бросали многих на берега их. Плавание по Эвксинскому Понту очень опасно от сильных и частых бурь.

Ореста и Пилада привели к Дианиной жрице, чтобы она принесла их в жертву. Когда она узнала греков, то очень огорчилась, потому что сама была гречанка; она спросила: чьи они дети? Орест сказал, что он сын несчастного короля Агамемнона. Тогда жрица обняла его и сказала, что она сестра его Ифигения, о которой Орест думал, что она умерла.

А с ней вот что случилось: когда греки осаждали Трою, то корабли собрались в гавань Авлиды в Виотии и, когда все вместе съехались и хотели плыть к Трое, то невозможно было выйти из гавани от противного ветра. Тогда жрец Калхас возвестил, что Диана обижена Агамемноном при каком-то жертвоприношении, и что ветер не переменится и флот не придет никогда к Трое, если Агамемнон не принесет в жертву старшей дочери своей Ифигении. Агамемнон на это не согласился и хотел возвратиться без войны и распустить по домам всех греческих королей с их воинами, но греки этого не захотели, потому что было противно их чести, и принудили Агамемнона дать свое согласие. Ифигения сама решилась отдать себя добровольно на жертву, чтобы спасти честь своего народа и наказать Парида и Троян. Когда подвели Ифигению связанную и венчанную цветами к жертвеннику, то Диана накрыла жертвенник и ее темным облаком; а когда облако исчезло, то греки вместо Ифигении увидели белую лань, ее-то и принесли в жертву Диане. Ветер сделался тотчас благоприятен. Греки сели на корабли и счастливо приплыли к Трое. Диана между тем перенесла Ифигению по воздуху в землю тавров и сделала ее жрицей своего храма.

Когда Ифигения и Орест узнали, что они брат и сестра друг другу, то стали думать как бы им уйти вместе; Ифигения попросила усердно Диану, и Диана приказала королю тавров отпустить ее; таким образом Ифигения возвратилась в Микину с Орестом, который стал жить спокойно в своем отечестве. Пилад женился на Электре и жил всегда вместе с своим другом: Орест женился на Гермионе, дочери дяди своего Менелая; и когда Менелай отправился в Елисейския поля, то наследовал его королевством– Лакедемоном, так что был в одно время королем Микины и Лакедемона. После его смерти царствовал сын его Тисамен; он быль королем в то время, когда ираклиды с дорийцами вошли в Пелопонес. Тисамен со своими ахеянами пошел против ираклидов, но был разбит и ираклиды покорили все его царство. Тогда Тисамен собрал тех ахеян, которые не захотели быть подданными дорийцев, и пошел с ними против ионийцев за то, что они пропустили через свою землю дорийцев и ираклидов, и выгнал их совсем из земли их, и поселился там с своими ахеянами. Эта земля и называлась Ахаией до самых тех пор, пока турки покорили Грецию под свое иго. Таким образом ионийцы были наказаны за то, что впустили в Пелопонес чужой народ, не защищаясь против него.

У дорийцев было три короля в то время, когда они в Навпакте готовились переправиться в Пелопонес: Тимен, Кресфонт и Аристодим. Они все трое были братья ираклиды, сыновья праправнука Геркулесова, то есть Геркулес был дедушка их дедушке. Аристодим умер убитый молнией и оставил двух сыновей: Эврисфена и Прокла. Они были еще маленькие дети и опекуном их был брат их матери. Когда дорийцы завоевали землю Тисафена и землю короля Пилая, то не захотели жить под правлением одного короля, а хотели иметь трех королей, и землю разделили на три государства: Аргос, Лакедемон и Мессению. – Мессения была лучше прочих земель, и каждый из них желал взять ее себе и никак не могли между собой согласиться кому в ней царствовать, потому и решили предоставить жребию. Вот как они положили: тот, чье имя прежде вынется из урны, будет царствовать в Аргосе, другой, чье имя вынется после этого, в Лакедемоне, а кто останется в урне, тот получит Мессению. Тогда бумаги было мало, они писали имена свои на горшечных обломках; Тимен написал свое имя на таком обломке, и Тирас, дядя Эврисфена и Прокла, их имена на таком же обломке, и Кресфонт написал также свое имя; все три обломка положили в сосуд с водой, и отдали жрецу, чтобы доставал их из воды. Но Кресфонт написал свое имя не на обломке обожженной глины, которая в воде не расходится, а на кусочке высушенной земли, которая в воде распускается; и потому тот, кто доставал имена их из сосуда, не мог найти этого обломка, а вынул прежде обломок с именем Тимена. Тимену достался Аргос, потом, с именами детей Аристодима, им достался Лакедемон, а Кресфонту последнему осталась Миссения. За этот обман потомки королей Лакедемонских и потомки Кресфонта были в беспрестанной вражде между собою.

У Кресфонта был очень злой брат, которого звали Полифонтом; ему захотелось быть королем, он убил брата своего и всех его детей, выключая одного мальчика, по имени Эпидий. Его спрятала мать его Меропа и отослала к другу убитого своего мужа в Этолию; Этолия большое государство на берегу реки Ахелая. Эпид жил там и учился хорошо, а мать часто посылала в Этолию старого служителя, который отвозил Эпида к другу отца его, чтобы проведать здоров ли он и как живет. Эпид слыхал часто от своего хозяина и от старого слуги, что дядя его убил Кресфонта отца его, и решился отомстить за смерть отца. Когда вырос большой и собрался с силами, то пошел в Этолию, не сказавши никому что замышлял сделать; это было очень благоразумно, потому что не следует разглашать наперед не сделанного опасного предприятия. Он пошел через Ахаию и Элиду в Мессению, велел доложить о себе королю Полифонту, рассказал ему будто он этолиец, будто убил молодого Эпида, которого Полифонт столько же боялся, сколько Эгист боялся Ореста, и пришел к нему просить за то награды. Полифонт очень обрадовался, обещал ему богатую награду и велел жить во дворце во все время, покуда будет в Мессении. Потом обнародовал, что на завтра будет праздновать большой праздник, потому что получил очень радостное известие. Меропа услышала, что убийца сына ее живет во дворце; в тот же день воротился к ней посланный ею старый слуга из Этолии и сказал, что Эпида там не нашел, и что никто не знает куда он девался. Меропа и поверила, что сын ее убит, и что убийца его близко; стала плакать горько, рвать на себе волосы и бегать в отчаянии по всему дворцу. В одной из дворцовых галерей Эпид, усталый от дальней дороги, спал крепким сном, она посмотрела на него и не узнала. Сына своего отослала она маленьким мальчиком, а тут спал высокий, крепкий юноша; вот она схватила кинжал и хотела заколоть его. По счастью, старый слуга ее шел за ней, он узнал Эпида и сказал матери, что этот чужестранец сын ее. Меропа бросилась обнимать его и целовать, он проснулся и, услышавши от старого слуги, что это мать его, с великой любовью ее обнял, и все плакали от радости и сговорились вместе как отомстить Полифонту. На другое утро тиран приготовил все для праздника и для жертвоприношения и велел позвать чужестранца, чтобы он шел с ним во храм; он так был зол и безбожен, что не постыдился приказать Меропе идти также на праздник. Эпид шел подле Полифонта и просил позволения принести также одного быка в жертву. Полифонт принес в жертву целую гекатомбу. Он стоял рядом с Эпидом, и Эпид ударил его топором в голову, вместо быка. В то же время Меропа закричала страже и народу: «Это сын мой Эпид, государь ваш! Сын Кресфонта, вашего доброго короля! Он отомстил за смерть отца своего!» Народ любил Кресфонта и ненавидел его убийцу; ту же минуту провозгласил он Эпида государем своим, и потомки его царствовали после него в Мессении, и по его имени назывались эпидами.

Сыновья Аристодема Эврисфей и Прокл были маленькие дети в то время, когда ираклиды завоевали Пелопонес. Дядя их Тирас управлял государством, оба в одно время были королями Спарты, у обоих были сыновья, следовательно, в Спарте были в одно время всегда два короля. Кресфонт со всеми своими подданными был очень добр, но сыновья Аристодима обходились очень дурно и строго с лаконцами и подчинили их дорийцам с ними пришедшим; дорийцы одни повелевали в государстве, и отняли у старожилов много земли хлебопашной и другой. Жители большого города Илоса возмутились против этой несправедливости, к ним пристали многие другие лаконцы: но король Агис, сын Эврисфена победил их, разбил, и разорил совершенно город Илос. Все лаконцы, взявшие оружие против спартан, сделаны были их рабами. Они обрабатывали землю и обязаны были отдавать каждый год спартанцам половину всей жатвы и всех плодов, трудами их приобретенных. Если спартанец убивал илота, то не был за то наказан; когда спартанец брал илота на войну, то илот не смел носить другого оружия, кроме пращи и дротика.

Конец первого тома.