Библиотека для воспитания
1845. Часть 5. Отделение 1

Пела, пела пташечка

И затихла;

Знало сердце радости

И забыло.

Что, певунья пташечка,

Замолчала?

Как ты сердце сведалось

С черным горем?

Ах, убили пташечку

Злые вьюги;

Погубили молодца

3лые толки!

Полететь бы пташечке

К синю морю;

Убежать бы молодцу

В лес дремучий!

На море валы шумят,

А не вьюги –

В лесе звери лютые,

Да не люди!

Младой певец, дорогою прекрасной

Тебе идти к Парнасским высотам,

Тебе венок – поверь моим словам –

Плетет Амур с Каменой сладкогласной.

От ранних лет я пламень не напрасный

Храню в душе, благодаря богам,

Я им влеком к возвышенным певцам

С какою-то любовию пристрастной.

Я Пушкина младенцем полюбил,

С ним разделял и грусть, и наслажденье,

И первый я его услышал пенье

И за себя богов благословил.

Певца Пиров я с Музой подружил

И славой их горжусь в вознагражденье.

«Сегодня я с вами пирую, друзья,

Веселье нам песни заводит,

А завтра, быть может, там буду и я,

Откуда никто не приходит!»

Я так беззаботным друзьям говорил

Давно; но, от самого детства,

Печаль в беспокойном я сердце таил,

Предвестьем грядущаго бедства.

Друзья мне смеялись и, свежий венец

На кудри мои надевая,

«Стыдись», восклицали, «мечтатель–певец!

Изменит ли жизнь молодая!»

Война запылала, к родным знаменам

Друзья, как на пир, полетели:

Я с ними – но жребьи, враждебные нам,

Мне с ними расстаться велели.

В бездействии тяжком я думой следил

Их битвы, предтечи победы;

Их славою часто я первый живил

Родителей грустных беседы.

Года пролетали, я часто в слезах

Был черной повязкой украшен...

Брань стихла, где ж други? Лежат на полях

Близ ими разрушенных башен.

С тех пор я печально сижу на пирах,

Где все мне твердит про былое;

Дрожит моя чаша в ослабших руках:

Мне тяжко веселье чужое.

Солдат

Нет, не звезда мне из лесу светила:

Как звездочка, манил меня час целый

Огонь ваш, братцы! Кашицу себе

Для ужина варите? Хлеб да соль!

Пастухи

Спасибо, служба! Хлеба кушать.

Солдат

Быть так,

Благодарю вас. Я устал порядком!

Ну, костыли мои, вам роздых! рядом

Я на траву вас положу, и подле

Присяду сам. Да, верст пятнадцать

Ушел я в вечер.

1-й пастух

А идешь откуда?

Солдат

А из Литвы, из Виленской больницы.

Вот как из матушки-России ладно

Мы выгнали гостей незваных, я

На первой пограничной перестрелке,

Беда такая, без ноги остался!

Товарищи меня стащили в Вильну:

С год лекаря и тем, и сем лечили,

И вот каким, злодеи, отпустили!

Теперь на костылях бреду кой-как

На родину, за Курск, к жене и сестрам.

2-й пастух

На руку, обопрись! Да не сюда,

А на тулуп раскинутый ложися!

Солдат

Спасибо, друг, Господь тебе заплатит!

Ах, братцы! Что за рай земной у вас,

Под Курском! В этот вечер словно чудом

Помолодел я, вволю надышавшись

Теплом и запахом целебным! Любо,

Легко мне в воздухе родном, как рыбке

В реке студеной! В царствах многих был я!

Попробовал везде весны и лета!

В иных краях земля благоухает,

Как в светлый праздник ручка генеральши,

И дорого, и чудно, да не мило.

Не так, как тут! Здесь целым телом дышишь,

Здесь все суставчики в себя впивают

Простой, но сладкий, теплый воздух; словом,

И спать не хочется! Играл бы все

До солнышка в девичьем хороводе.

3-й пастух

И мы б, земляк, играть не отказались,

Да лих нельзя! Село далеко, стадо ж

Покинуть без присмотра, положившись

Лишь на собак, опасно, сам ты знаешь.

Как быть! Но вот и кашица поспела:

Перекрестяся, примемся за ужин,

А после, если к сну тебя не клонит,

То расскажи нам (говоришь ты складно)

Про старое свое житье-бытье.

Я чай, везде бывал ты, все видал –

И домовых, и водяных, и леших,

И маленьких людей, живущих там,

Где край земли сошелся с краем неба,

Где можно в облако любое вбить

Крючок иль гвоздь, и свой кафтан повесить.

Солдат

Вздор мелешь, малый! Уши вянут! Полно!

Старухи врут вам! Какие черти

Крещеному солдату захотят

Представиться? Да ныне ж человек

Лукавей беса! Нет, другое чудо

Я видел, и не в ночь до петухов,

Но днем оно пред нами совершилось!

Вы слышали-ль, как заступился Бог

За православную державу нашу.

Как сжалился он над Москвой горящей,

Над бедною землею, не посевом,

А вражьими ватагами покрытой;

И раннюю зиму послал нам в помощь,

Зиму с морозами, какие только

В Николин день, да около Крещенья

Трещат, и за щеки, и уши щиплют.

Свежо нам стало, а французам туго!

И жалко, и смешно их даже вспомнить!

Окутались от стужи, чем могли,

Кто шитой душегрейкой, кто лохмотьем,

Кто ризою поповской, кто рогожей;

Убрались все как святочные хари,

И ну бежать скорее из Москвы!

Недалеко ушли же. На дороге

Мороз схватил их и заставил ждать

Дня судного на месте преступленья –

У Божьей церкви, ими оскверненной,

В разграбленном амбаре, у села,

Сожженного их буйством! Мы, бывало,

Окончив трудный переход сидим,

Как здесь, вокруг огня и варим щи,

А около лежат, как это стадо,

Замерзлые французы. Как лежат!

Когда б не лица их и не молчанье,

Подумал бы, живые на биваке

Комедию ломают. Тот уткнулся

В костер горящий головой, тот лошадь

Взвалил, как шубу, на себя; другой

Ее копыто гложет; те ж, как братья,

Обнялись крепко, и друг в друга зубы

Вонзили, как враги!

Пастухи

Ух! Страшно, страшно.

Солдат

А между тем, курьерской колокольчик,

Вот как теперь, и там гремит, и там

Прозвякнет на морозе; отовсюду

Везут известья о победах в Питер

И в обгорелую Москву.

1-й пастух

Э, братцы,

Смотрите, вот и к нам тележка скачет,

И офицер про что-то ямщику

Кричит; ямщик уж держит лошадей:

Не спросят ли о чем нас?

Солдат

Помоги

Мне встать: солдату вытянуться надо...

Офицер (подъхав)

Огня, ребята, закурить мне трубку!

Солдат

В минуту, Ваше благородье!

Офицер

Ба!

Товарищ, ты как здесь?

Солдат

К жене и сестрам

Домой тащуся, Ваше благородье!

За рану в чистую уволен.

Офицер

С Богом!

Снеси ж к своим хорошее известье:

Мы кончили войну в столице вражьей;

В Париже русские отмстили честно

Пожар Московский. Ну, прости, товарищ!

Солдат

Прощенья просим, Ваше благородье!

(Офицер уезжает).

Благословение Господне с нами

Отныне и вовеки буди! Вот как

Господь утешил матушку-Россию!

Молитесь, братцы! Божьи чудеса

Не совершаются ль пред нами явно!

Дельвиг

Солнце скрылось в волны, и рать данаев почила от бранной тревоги. Трояне быстро сошли с ратного поля, и не мысля о покое или пище, собрались на совет. Никто сесть не дерзал, ужасаясь появления Ахилла². Наконец, мудрый Полидамас, друг Гектора, в одну ночь с ним родившийся, говорить начал: «Советую, дрýги, нынче же в город войти всему ополчению и не ждать зари в поле, близ судов. Если Ахиллес поутру застанет нас здесь, то многие достанутся добычей псам и хищным птицам. Ночь проведем мы со всем войском на площади в городе, а высокие стены и крепкие затворы будут нам крепкой защитой. С зарей вместе станем мы на башнях, и тогда горе надменному, если он, от судов удаляся, под стенами замыслит с нами сразиться».

Гектор взглянул на него грозно и отвечал: «Мне неприятны слова твои, Полидамас! Время ли отступать нам и заключаться в стенах, когда Юпитер даровал мне победу и когда ахейцев притеснил я к судам? Я не позволю троянам послушаться тебя! Повинуйтесь мне, дрýги! Соберитесь! Все отряд к отряду и вечеряйте, не забывая стражу ночную. Кто же из троян о богатстве своем крушится, пусть соберет и отдаст на народ! – Пусть наслаждаются свои, а не чужие ахейцы! Завтра же, на заре, мы решительно на суда нападем и, если правда, что Ахиллес восстал, худо ему будет! Я сам его, могучего встречу и с победной славой, или он, или я возвращуся!» – Трояне с шумными восклицаниями согласились все с Гектором; полезного совета Полидамаса никто не хотел слушать и сели все вечерять в поле.

Но мирмидонцы целую ночь провели над Патроклом, стеня и рыдая. Царь Ахиллес, положа грозные руки свои на грудь бездыханного друга, тяжко стонал, как лев, у которого ловчий похитил детей. «Боги, боги!» говорил он, «Бесплодное слово сказал я, когда утешал Менетея³-героя! Я обещал привести назад в Опунт славного сына, Трои рушителя, с пышной добычей! Не все помышления людей Зевс совершает! Обоим нам предназначено одну землю окровавить, здесь на Троянском брегу! И меня престарелый отец мой Пелей в доме отцов не увидит! Здесь моя могила. Но тебя, мой Патрокл, с честью погребу я! Принесу тебе голову и броню Гектора, гордого смертью твоей и двенадцать знатнейших сынов Трои обезглавлю у костра твоего. Ты же, Менетис⁴, покойся до тех пор у судов моих».

Тогда Ахиллес повелел друзьям в медном треножнике согреть воды и омыть тело Патрокла от запекшейся крови и праха. Тело омыли, умастили елеем, положили на одр и накрыли тонким полотном с ног до головы, а сверху одели покровом блестящим. Потом всю ночь мирмидонцы, стоя толпой вкруг Пелида⁵-царя, крушились о Патрокле, стеня и рыдая.

Между тем Фетида достигла звездных, нетленных чертогов Гефеста. Из блистательной меди сковал их себе бог хромоногий. Гефест, покрытый потом, трудился в то время над мехами. Двадцать треножников вдруг сковал он, под каждым устроил золотые колёса, на которых сами собой катились они в чертоги богов, и сами собой в дом возвращались, взорам на диво. Он приделывал ручки, и последние к ним ковал гвозди. Харита, молодая жена хромого бога, увидя входящую мать Ахиллеса, вышла к ней на встречу, ласково приветствовала и усадив на серебряном троне с легкой, подвижной скамьей, кликнула художника мужа. Гефест радостно воскликнул, увидя богиню: «Мощная, почтенная богиня у меня в доме! Ею мне жизнь спасена! Она, вместе с Евриномой приняла меня, когда я сброшен был с неба матерью Герой: жестокая мать захотела скрыть сына хромого. – Девять лет провел я в глубокой, подземной пещере; кругом ревел Океан неизмеримый, и ни единый Олимпийский житель не ведал обо мне, только Фетида бессмертная и сестра ее Евринома. Теперь, спасительница моя посетила дом мой! Чествуй ее, супруга моя, угощением пышным. Я не замедлю прибрать свои снаряды».

Сказал и от наковальни поднялся, медленно двигая слабые ноги. Мехи и снаряды уложил все в ларец, серебром окованный, потом мокрой губкой вытер лице и руки могучие, и шею, и перси; оделся, взял в руки толстый жезл, опираясь на прислужниц, прибрел колыхаясь. – Прислужницы его, из золота им самим скованные, во всем подобны были живым девам; молодость и разум, силу и голос даровал он им. – Подошедши к Фетиде, взял ее за руку и сказал: «Почтенная милая Фетида, чего желаешь ты, скажи? Ты редко мой дом посещаешь. Но все, что угодно тебе, исполню, если оно исполнимо».

Фетида, залившись слезами, просила его сжалиться над краткожизненным сыном ее Ахиллесом, и дать ему вновь и щит, и шелом, и поножи и латы. – Свои потерял он, как друг его верный пал от Троян! И теперь он над ним, на земле простертый, тоскует.

«Будь спокойна,» отвечал ей Гефест «и о том не крушися. О, если бы я мог Ахиллеса от смерти укрыть столь же легко, сколь легко мне для него изготовить доспехи!»

Сказал и тотчас приступил к работе. Двадцать мехов в огонь обратил он и повелел действовать. Сам же бросил в распыхавшийся пламень медь некрушимую, олово, серебро и золото; тяжкую наковальню посадил на столп, молот огромный взял в правую руку, клещи в левую и начал работу. Прежде всего сковал щит крепкий из пяти листов, с тройным ободом и сребристым ремнем. На круге обширном представил он землю, и море, и небо с солнцем, луной и звездами; – далее два цветущих города; в одном пиршества, свадьбы, торжища, полны народа, – и вестники, и старцы градские; другой город представил двумя войсками осажденный; внутри жены и юные дети, и старцы, мужи выходят сражаться и ведут их Арей и Паллада в доспехах златых, прекрасные, сущие боги! Подалее являлась битва, раненые воины и смерть, и сраженье около падших за их доспехи. В другой стороне представил Гефест широкое поле и пашню, землепашцев с волами, и ниву, чернеющуюся сзади орющих, что дивно из золота было. – Далее жатву, и под дубом широким готовый пир для жнецов. – Далее, сад виноградный, черные груды поддерживались серебряными подпорками, около саду вывел он ров темносиний и стену из белого олова. Девицы и юноши весело собирали виноград в корзины, среди них отрок бряцал на лире, они же неслись стройным хороводом. – Там же представил волов, бегущих к шумной реке: за ними четыре пастыря идут и девять псов быстроногих. На переднего вола два густогривых льва напали и рвут его, собаки лают издали, не слушают пастырей и не смеют ко львам подступиться. – Далее, в тихой долине, несчетное стадо серебряных овец, мирные кущи пастухов; – наконец Гефест изваял хоровод девиц в блестящих одеждах, с венками на головах и юношей с колотыми ножами на серебряных ремнях, через плечо висящих. Толпа поселян смотрит на их веселую пляску, а в середине круга два скомороха вертятся под лад песен. – На верхнем ободе щита изображен был Океан, который обвивал его волнами, словно змей.

Изукрасив таким образом крепкий щит, сделал Гефест и броню яснее огня, и шлем соразмерный главе Пелида, с золотым гребнем наверху; и поножи из гибкого олова. Когда же доспехи были готовы, то художник положил их на землю перед Фетидой; и мать Ахиллеса, как ястреб на добычу, бросилась на доспехи и помчала их к сыну.

Вместе с рассветом дня пришла она к Ахиллесу, который громко рыдал, распростертый над Патроклом. Многие друзья окружали его и плакали. Среброногая богиня, взяв сына за руку, положила перед ним на землю блестящие доспехи. Вздрогнули все мирмидонцы, ни один не посмел глядеть на пламенное вооруженье, но Ахиллес, взглянув на него, сильнейшим исполнился гневом и глаза из-под длинных ресниц засверкали. С радостно взял он доспехи и сказал матери: «Это дар мне бессмертного, творение бога: теперь же надену его; но сердце мое беспокойно, боюсь, чтобы мухи не проникнули в глубокие раны Патрокла, боюсь, чтобы образ его не исказился тлением!» – «Не заботься об этом,» отвечала ему Фетида. «Я буду отгонять мух и тело его останется невредимо, хоть бы год еще пролежало». – Так говоря, вдохнула Патроклу амброзию в ноздри и тихо в полуоткрытый рот влила нектар; божественная пища проникла его и тело осталось невредимо и прекрасно.

Ахиллес между тем пошел быстро по берегу моря, громовым голосом созывая ахеян. Все прибежали, даже кормщики корабельные, даже сторожи, все, услышав, что Ахиллес благородный вновь показался. Царь Одиссей и Тидид Диомед шли, хромая и опираясь на копья; за ними вслед пришел и Атрид, повелитель мужей Агамемнон, еще страдая от раны, Антеноровым сыном ему нанесенной.

Когда все Ахейцы сошлись на собрание, Ахиллес, став между ними, сказал: «Царь Агамемнон! В горе нашем забудем, что было прежде! О, для чего Артемида не пронзила стрелой деву, которую я, разоривши Лирнеес, выбрал себе между пленными! Не легло бы столько героев наших! Гектор и троянцы не веселились бы гневом моим! – Теперь я решительно гнев оставляю и всякую вражду! Веди нас скорее на троян! Хочу испытать, еще ли они намерены при наших судах ночевать!»

Радостные восклицания аргивян наполнили воздух. Царь Агамемнон встал, но на средину не вышел, а у своего места стоя, сказал: «Друзья! Вставшего надобно слушать и не заглушать шумным говором речей его. Слушайте все, как я объясняюсь с сыном Пелея. Часто винили меня ахейские мужи, часто и сам я горевал о моем проступке, по виновен я не был. Юпитер, и Судьба, и мрачная Эриннис потемнили мне ум, в тот злополучный день, когда я отнял у Пелида награду. Всему виновата богиня Обида, которая, не касаясь земли, по головам человеческим ходит. Когда Гектор истреблял сынов Греции у судов корабельных, сам не мог я забыть меня ослепившей Обиды. Теперь я хочу загладить свое прегрешенье, и дам тебе, Пелид, все чего пожелаешь. Воздвигнись, храбрый, на бой! А прежде слуги мои принесут тебе дары, которые от меня предлагал тебе Одиссей, и ты посмотри их.

«Славный Атрид⁶!» отвечал Ахиллес, «Ты властен прислать мне дары примиренья или удержать их, мне все равно! Но помыслим о битве, что медлить? Что время тратить? Пусть увидят Ахилла опять впереди, и кто хочет, за ним на врага».

Но многоумный Одиссей возразил Пелиду: «Нет, бессмертным подобный Ахиллес! Не веди ахеян голодных на битву! Вели им прежде насытиться в стане хлебом и вином, тогда в них дух будет бодр и крепок, и выдержать бой они могут. Покуда же будут готовить обед, пусть повелитель мужей Агамемнон представит дары пред собранье, чтобы видели их все данаи, а потом тебя угостит в куще своей. – Ты, Ахиллес, будь к нему благосклонен, а ты, могучий Агамемнон, вперед и к другому ахейцу справедливее будь. Властелину нет униженья примиряться с тем, кого оскорбил он». – «Радуясь, слушал я тебя, Лаэртид!» отвечал Агамемнон, «и готов все тобой сказанное исполнить. – Помедли, Пелид, и вы все ахейцы, помедлите! Взгляните на дары, которые с моих кораблей принесет сам Одиссей, с избранными им же благородными юношами. – А ты, Талфибий, скорее, найди в стане вепря и уготовь на заклание Зевсу и Солнцу».

Ахиллес ответствовал Атриду: «После, когда воротимся с битвы, вам лучше о пище заботиться, теперь перед нами лежат мертвецы, побитые Гектором. Уготовьте пир, когда отмстим поруганье. Мне никакое питье, никакая пища в уста не пойдет, пока бездыханный друг мой будет лежать среди моей кущи. В мыслях у меня не еда, а битва, и кровь, и стоны врагов умирающих!» – Но умный Одиссей, укрощая его, сказал: «Пелид, величайший воитель Ахейский! Ты знаменитее меня и сильнее, но я долее твоего жил и в советах поопытнее. Послушайся меня теперь: ахейцы не голодом должны крушиться о своих мертвых! Наш долг, поплакавши день над умершим, сохранять твердость в душе, и оставшемуся в живых подкрепить себя питьем и едой».

Так сказавши, взял с собой сынов Нестора, и Мериона, Мегеса, Фоаса, Меланина, Ликомеда и поспешил к царю Атриду в сени. Там взяли они семь треножников, двадцать блестящих лоханей, двенадцать коней, семь дев непорочных, искусных работниц и восьмую румяную Бризеиду. Одиссей, отвесив десять талантов золота, шел впереди, за ним следовали юноши с другими дарами; все их перед собранием положили. Тогда Агамемнон встал, Талфибий, держа руками вепря, подошел к владыке народа, царь Агамемнон, произнесши во всеуслышание клятву, мечем своим вепрю отсек гортань, а Талфибий бросил жертву в глубину моря. – Тогда задумчив встал Ахиллес и сказал данаям: «Зевс! Жестокие беды насылаешь ты мертвым! Если б не ты захотел, никогда бы не наполнилось сердце мое гневом на Агамемнона; никогда бы и он оскорбить меня не помыслил! Но спешите, дрýги, к завтраку, а после к сраженью!»

По слову Пелида все разошлись мирмидонцы, принявши дар примиренья, положили их под кущей героя; Бризеида, увидев Патрокла, с воплем бросилась на мертвого, и громко рыдала, и плакала. Стенали и прочие жены, казалось, о мертвом, но больше о собственном горе.

Между тем, все старейшие вожди ахеян пришедши, уговаривали Ахилла укрепиться пищей. Со стоном отвергал их Ахиллес: «Дрýги, молю вас, не просите меня! Я есть не могу, жестокая горесть меня раздирает». Вожди разошлись, с Пелидом остались оба Атрида, Одиссей, Нестор, Идоменей и Феникс. Напрасно они его утешали, он думал только об одном Патрокле. «Как часто, друг, ты сам спешил заботливо принести мне поесть, узнавши, что войско готовится к сражению! Теперь лежишь ты здесь убитый! И сердце мое кроме тоски по тебе, никакой пищи не примет! Бóльшее горе не могло поразить меня! Даже если б узнал я о смерти отца, бедного старца, лишенного помощи сына ради презренной Елены! Даже если б услышал о смерти сына, прекрасного моего Неоптолема! Прежде надеялся я, что умру здесь один вдали от отечества, но что ты возвратишься, привезешь из Скироса сына моего в дом, покажешь ему все наше владенье, и мои сокровища! Пелея, верно, уже нет в живых, думаю, что он грустный умер, ожидая губительной вести о погибшем сыне». – Так говорил он и плакал; кругом его плакали все вожди, вспоминая о том, что оставили милого дома. – Зевс с высоты глядя на Пелида, милосердствовал о нем и сказал Палладе Афине: «Или ты, сосем перестала заботиться о Пелиде? Вот он один сидит при кораблях и плачет о друге. Все аргивяне пищу вкушают, он один остается голоден и тощ. Поди! И светлым нектаром, и амброзией ороси ему грудь, чтобы не изнемог он в горе.

Быстро, как орел ширококрылый, с неба слетела Афина. Той порой ахейцы все вооружались в стане. Незримо самому Ахиллесу богиня оросила грудь его нектаром и сладкой амброзией и опять воротилась к Зевсу. Словно как густой валится снег, несомый ветром, так валили от кораблей сонмы ахейцев. Земля дрожала под стопами ратных мужей. Пелид ополчался посреди их. Зубы его скрежетали от гнева, как пламень светились глаза, но грусть раздирала сердце. –- Он облекся дарами Гефеста, прежде всего положил на быстрые ноги поножи, застегнутые серебряной пряжкой; потом надел на грудь латы, бросил меч на плечо; взял огромный щит, от которого, как от месяца, далеко свет разливался. Наконец, надел шлем, и как звезда сиял над головою шлем и грива золотая на нем волновалась. Вооружась таким образом, стал Ахиллес испытывать легки ли доспехи? – Свободно ли членам в них? – И доспехи как крылья, словно подымали его. Тогда достал он ясеневое копье отца своего Пелида, никто из героев ахейских двигать его не мог; Ахиллес же потрясал им легко. Между тем Автомедон и Алким снаряжали коней и впрягали их в красивую колесницу. Взявши в руки гибкий бич, вскочил в колесницу Автомедон; сзади, готовый к сражению, стал Ахиллес, как Гиперион лучезарный. «Кони мои бессмертные,» – крикнул он грозно отеческим коням, «когда кончим мы битву, постарайтесь вывезти вашего возницу, и не бросьте, как Патрокла, мертвым, на поле». Вдруг конь его Ксанф, опустивши голову к земле, заговорил человеческим голосом и сказал: «Сегодня, быстрый Пелид, вынесем мы тебя живого! Но день твой последний приближается. Не мы оставили Патрокла, но боги свергли его с колесницы и дали Гектору славу. Мы готовы лететь, не уступая в быстроте ветру. И тебе назначено роком скоро погибнуть». – Мрачен и гневен отвечал коню Ахиллес: «Что ты пророчишь мне смерть? Я сам знаю, что суждено мне погибнуть здесь, далеко от отца и от матери. Но прежде трояне насытятся кровавой бранью». Сказал, и с криком помчался вперед.

На Олимпе Зевс собрал всех богов и позволил сойти на землю и вступить в бой, помогая грекам или троянам, как кто пожелает. «Если боги не вступятся теперь за троян, говорил он, то страшусь, чтобы Ахиллес в гневе своем, не разорил Трои, вопреки судьбам. – Услышав такие слова, боги понеслись проворно на землю; к ахейским судам полетела Гера, Паллада Афина, Царь Посейдон и Гермес, податель полезного. За ними, хромая, тащился Гефест. К троянским ратям устремились Арей, Феб длиннокудрый, Артемида, их обоих мать Латона, бог реки Скамандра на Олимпе названный Ксанфом и Афродита.

В то время пока боги не приблизились к смертным, ахеяне, гордые присутствием грозного Ахиллеса, бодрствовали, а у троян сердце в груди трепетало, глядя на богоподобного героя. Но когда олимпийцы вмешались между воинами, то свирепая Эрида (богиня распрей) побежала между рядами; грозно вскричала Афина, страшно завыл Арей, и все воинство распалилось взаимной враждой. Сверху грянул страшно громами Зевс, а землю потряс Посейдон, так, что вершины горы Иды закачались, и Плутон, в подземном своем царстве, с ужасом спрыгнул с трона, опасаясь, чтобы мрачные жилища его не открылись смертным. Так все взволновалось, когда бессмертные сошлись на брань! Против Посейдона стал Аполлон с меткими стрелами; против Арея, голубоокая Паллада; против Геры, сестра Аполлона, Артемида с своим золотым луком, против Латоны стал Гермес, а Гефест против Скамандра.

Ахиллес же в толпе искал одного Гектора и с ним одним пылал сразиться: Аполлон, приняв на себя образ Ликаона, сына Приамова, послал против него Энея, вдохнув ему отважность и мужество. Гера увидела Энея, идущего вперед против Пелида и, поспешно созвавши богов, сказала им: «Царь Посейдон и ты, Афина Паллада, размыслите, что из этого будет? Видите, как наученный Аполлоном Эней идет против Пелида? Мы для того все с неба сошли, чтобы сегодня остался Пелид невредим; скоро претерпит он все, что ему непреклонная Участь (Парка) выпряла нитью при его рождении. Кому-нибудь из нас дóлжно немедленно идти к нему на помощь или удалить от него Анхизида». – «Опомнись Гера, отвечал ей Посейдон. Нам не прилично сходить в битву не только с людьми, но и с другими бессмертными. Мы их могуществом выше. Лучше отойдемте все и сядем на холме смотреть на сраженье. Но если Арей начнет нападенье, или Феб станет препятствовать Пелиду, тогда сойдем и мы, и заставим бессмертных скрыться опять на Олимпе». – Так говоря, черновласый царь пошел к валу Геракла, насыпанному в честь героя троянами и Афиной, для охранения города от волн морских. Там воссел Посейдон и с ним прочие боги, одевшись густым, непроницаемым облаком. Напротив, по вершинам Калликолонским расселись около Аполлона и Арея другие небожители и все вместе думали мрачную думу, готовые вступить в бой.

Все поле наполнилось ратью, задрожала земля от множества воинов; два знаменитых мужа вышли на середину, пылая сразиться: Эней, сын Анхиза и Пелеев Ахиллес. Страшно качался тяжкий шлем на главе Анхизида, щит держал он перед грудью и потрясал длинным копьем. Молодому, разъяренному льву был подобен Пелид; сверкая взором, закричал он Энею: «Зачем выступаешь ты из толпы, Эней? Или надеешься, чтo убьешь меня и получишь в награду наследство Приама? Но у старика сынов много и без тебя! Не обещали ли тебе трояне, богатый удел, если меня одолеешь? Тяжел, кажется, подвиг! Видно, ты забыл, как бежал однажды от копья моего! Забыл, как однажды гнал я тебя по Идейским горам? Ты бежал от меня без оглядки и спрятался в стенах Лирнееса. Но я в прах разорил город, множество жен полонил, а тебя спас Зевс от руки моей. Теперь тебя не спасет он, лучше прими мой совет, скройся в толпу и передо мной стоять не отваживайся!» – Эней отвечал Ахиллесу: «Напрасно ты меня как младенца, словами думаешь застращать; я говорить-таки умею. Мы друг друга знаем: Ты сын морской Нимфы Фетиды, я же сын Афродиты и правнук, по отцу, самого Зевса. Что же нам среди поля речами друг друга оскорблять, мы не дети! Изведай лучше остро ли копье мое!» – Сказал и всею силою бросил копье свое в противника. Громко зазвенел щит Ахиллеса, две полосы пробило копье, но их три еще оставалось; золотая полоса удержала копье. Ахиллес послал в ответ свою длинную пику, насквозь пробила она выпуклый задрожавшей щит Энея. Стремительно поднял Эней вверх щит свой, а сам пригнулся к земле. Пика, пробивши щит, засвистела у него над спиною и воткнулась глубоко в землю. В глазах у героя потемнело, когда увидел он как близко был от смерти. Ахиллес же, крикнувши страшно, выхватил меч свой и бросился на Энея; Эней поднял огромный камень и если бы только дотронулся им до щита или шлема Пелеева, то расстался бы, наверное, с душей своей. Но Посейдон увидел неминуемую гибель Энея: «Жаль будет Энея, сказал он быстро Гере, если он погибнет покорствуя велению Феба, и Зевс может за то раздражиться; он присудил роду Энея царствовать над троянами, сынам сынов его: решимся же спасем его от гибели». – Быстро, отвечала ему, Гера: «Решайся сам, Посейдон! Мы с Палладой клялись не помогать никогда троянам!»

Разговор богов продолжался менее, чем миг. Посейдон устремился к месту битвы и разлив черный мрак перед глазами героя Пелида вытащил из земли ясень его и положил перед его ногами; а Энея мощной рукой по воздуху перебросил через все поле и, поставив на самом дальнем конце, так ему говорил: «Кто из бессмертных ослепил тебя, Эней, что ты осмелился сражаться с любимцем богов? Если не хочешь, вопреки судьбе, сойти в Аид, убегай его. Сражайся смело после, когда Ахиллес рокового предела достигнет». – Сказавши такие слова, оставил Посейдон Энея и рассеял чудесный облак, покрывавший глаза Ахиллесу. Ахиллес ясно прозрев и кругом оглянувшись, гневно вздохнул и сказал своему благородному сердцу: «Боги, видно и Анхизид⁷ вам любезен! Пусть он скитается! Больше со мной не посмеет сразиться». – Потом прянул в ряды аргивян и возбуждал их своим восклицанием. Гектор ободрял троян, сам же спешил идти против Ахиллеса, но Феб, явившись ему, запретил выходить из толпы, и показываться, даже издали, Ахиллесу.

Сын Пелея как буря, ниспровергал все, что ему ни встречалось. Первого поразил Ифитиона, воеводу сильных дружин; потом Антенерову сыну Демолеону пронзил голову своей пикой; за ним в след бил Гипподамаса; потом Памона, сына Приамова. Когда Гектор увидел умирающего юношу-брата, то свет потемнел в глазах его и, забыв приказание Феба, бросился он против Ахиллеса. Ахиллес, увидев, как Гектор колеблет светящееся копье свое, с гордой радостью вскрикнул: «Вот человек, растерзавший мое сердце; ближе приди, Гектор; скорее к роковому пределу!» – Не смущаясь, отвечал ему Гектор: «Сын Пелеев! Знаю, сколько тебя я слабее, но у богов еще лежит на весах, не я ли тебе гордую душу исторгну! И мое копье остро!» – Сказал и пустил копье, но Афина духом отшибла его от Пелида и, прилетевши назад, упало оно к ногам Гектора. Ахиллес бросился на Гектора, но Феб Аполлон быстро осенил героя мраком глубоким. Три раза ударял Ахиллес огромным копьем и три раза вонзал его в глубокой мрак. Но в четвертый, налетевши, страшным голосом вскричал: «Опять ушел ты от смерти, пес! Ты привык молить Феба, и Феб тебя избавляет; если ж и мне есть кто из богов покровитель, то скоро я с тобою разделаюсь!»

Сказал и пошел на других, и вокруг него заструилось кровью черное поле. Как земледелец, когда молотит на гумне, стираются быстро колосья, так кони Пелидовы топтали бессчетные трупы, сраженные героем; забрызгался кровью весь высокий полукруг колесницы, как дождь брызги летели и крушил Пелид врагов без милости и сожаленья.

Обращенные в бегство трояне и преследующий их Ахилл достигли до берегов Скамандра. Здесь разрезал их Пелид на две части: одни устремилась было обратно к городу тем же полем, на котором вчера еще торжествовал Гектор, но Юнона рассыпала перед глазами их туман, заграждая им путь. Другие же, теснясь к берегу, обрывались и падали в реку; высоко и шумно заплескали волны от их падения, а трояне крутились в них подобно саранче, которая вдруг от зажженных на поле огней устремляется в воду. Река наполнилась и волнами, и конями их. Пелид, прислонив копье свое к ветвям мирики с мечем в руках стал рубить троянцев; вода обагрялась кровью и смертные стоны далеко разносились. Когда рука его утомилась от убийства, тогда он вывел 12 юношей из реки передал их почти бесчувственных от страха своим мирмидонцам, чтобы закласть их при погребении Патрокла.

Алкая новых убийств, Ахилл бросился было опять к потоку, но остановился, увидев выходящего на берег Ликаона, Приамова сына. Во время одного нападения, Ахилл увлек этого юношу из сада, где он обтесывал ветвь смоковницы на ободья для своей колесницы; на одном из Ахилловых кораблей он был отослан на остров Лемнос и продан Эвнею, сыну Язонову. У Эвнея перекупил Ликаона Геэтион, владетель Имбрский, за большую цену, и отослал его в Арисбу, но юноша нашел средство бежать оттуда и возвратился в Трою; здесь он пробыл только 11 дней, и снова попался Ахиллу, который говорил сам себе, глядя на юношу: «Боги! Какое чудо я вижу! Неужели и все другие, убитые мной трояне также выдут опять из подземного мрака, как этот сын Приамов, которого я отослал в Лемнос? Пусть же теперь испытает он острие копья моего! Посмотрю я, отдаст ли также земля мертвецов своих, как возвращает их море?» Но прежде, нежели Ахилл взялся за копье, Ликаон, упав к ногам его, схватился одною рукой за это страшное оружие, а другой обнял его колена. «Пощади меня, Ахилл,» воскликнул Ликаон, «ты уже получил за меня цену ста тельцов, а теперь дам за себя тройной выкуп. Только одиннадцать дней прошло с тех пор, как я возвратился в Трою после тяжкого плена, но видно Зевс осудил меня на гибель, когда опять предал меня в твои руки! Не умерщвляй меня: я сын Лаофои и не родной брат Гектору, который убил твоего друга!» Мрачно взглянул Пелид на юношу и сурово отвечал ему: «Не говори мне о выкупе, безумец! Сердце мое было склонно к милости, прежде смерти Патрокловой, но теперь ты не избежишь смерти. Умри же, друг! Не смотри на меня так жалостно. Патрокл также умер, смертный, несравненно тебя превосходнейший. Знай, что и сам я в цвете сил моих не избегну волн судьбы, и меня постигнет смерть утром ли, или в полдень, или ввечеру». Тогда Ликаон выпустил из рук копье, сел, распростря свои руки, и принял в шею удар меча. Ахилл, взяв за ногу убитого, бросил его в поток, воскликнув с насмешкой: «Посмотрим, спасет ли теперь тебя Скамандр, которому трояне столько приносили жертв».

Божественный Скамандр, державший сторону троян, был раздражен этой дерзкою речью; он стал волноваться думами, как бы удержать ужасного Ахилла и спасти троян, искавших в нем спасения. В это время Ахилл бросил копье в Астеропса, сына Пелегонова, который выходил из реки против него с двумя дротами; Скамандр, негодуя за беспощадное убийство, производимое Ахиллом, вдохнул мужество в этого вождя пеонян. «Кто ты таков?» вскричал Пелид, «Ты, отваживающийся мне противиться! Горе родителям, которых дети со мной встречаются!» Астеропей отвечал ему: «Для чего ты спрашиваешь меня о роде моем? Я внук божественного потока Аксия, давшего жизнь Пелегону, отцу моему. Быв союзником Приаму назад тому двенадцать дней, пришел я в Трою с моими пеонянами. Выходи же теперь на битву, гордый Ахилл!» Пелид поднял копье, но пеонец уже бросил в него оба дрота, ибо он мог действовать и правой и левой рукой. Первый вонзился в щит Пелидов, но остановился, не пробив золотого листа, другой пролетел мимо локтя правой руки и ссаднил кожу, так что полила кровь. Ахилл бросил копье в Астеропея, но оно, миновав его, вонзилось до половины в землю. Три раза пробовал Астеропей сильной рукой извлечь его, но напрасно; в четвертый раз снова он нагнулся, но тут Ахилл пронзил его мечем в чрево, и вождь пеонян упал мертвый на землю. Пелид снял с него доспех ратный, а тело опять бросил в реку на съедение угрям. Пеоняне в страхе бежали вдоль берега, он бросился за ними; шестерых поверг на землю и все еще хотел продолжать убийство, но Скамандр, гневный бог потока, в человеческом образе возник из волн, и воззвал к истребителю: «Пелид! Твои деяния выше человеческих, волны мои едва могут течь от трупов, сраженных тобой троян, но теперь остановись, или свирепствуй в поле». «Ты бог,» отвечал Ахилл, «и потому повинуюсь тебе; но рука моя только тогда опустит меч, когда я вгоню троян в город и сражусь с самим Гектором». Тут снова бросился он за бегущими, снова бежали они в воды Скамандра и Ахилл, забыв запрещение бога, прянул туда за ними. Забушевала река и яростно поднимая волны с глухим плеском начала извергать трупы на берег, и водный прибой налегал сильно на щит Ахиллов; победитель пошатнулся, ухватился за растущий на берегу толстый вяз, но корень этого дерева, подмыт был водой, и оно опрокинулось с частью берега и легло в поток, достигая вершиной своей другого берега. Ахилл выскочил из пучины и побежал по полю, но Скамандр, вылившись, ударил вслед за ним черноголовым валом, который стремительно тек за ним. Пелид несколько раз хотел обратиться назад, но волны хлестали его по плечам и били под ноги; и в трепете возопил он к отцу богов: «О, Зевс! Неужели никто из богов не захочет спасти меня от погибели? Стало быть, мать моя обманула меня, сказав, что я умру от стрелы бога Феба? Лучше бы мне было пасть от руки Гектоpa, храбрейшего из храбрых! Но теперь я погибну без славы, как младый свинопас при переходе через поток, усилившейся от осенних дождей».

Ахилл замолчал; внезапно ему явились Посейдон и Афина в человеческом образе, взяв его за руки, стали утешать его, говоря, что не этой смертью назначено ему погибнуть. Потом удалились боги, но Афина укрепила снова силы своего героя. Высоко скакал он и почти уже уходил от реки, но Скамандр, негодуя по-прежнему, стал призывать на помощь к себе, брата своего Симоиса: «Брат мой любезный, помоги мне обуздать неистовство этого мужа, иначе он сегодня же разрушит Трою! Помоги, бери с собой горные ручьи, подземные ключи! Выше поднимай волны, так чтобы они камни от кручи берегов отрывали! Тогда ни сила его, ни дивный доспех не спасут Ахилла: похороню его на дне моем; замечу тиной, илом и мелким песком; напрасно аргивяне будут искать костей его; зарою его у себя и данаям не нужно будет насыпать ему надгробного холма!» После этого воззвания яростный Ксанф снова устремился за Пелидом, клокоча и бушуя, хлестая в него и кровавой пеной и волной и выбрасывая за ним трупы убитых. Выше и выше воздымались ярые волны потока, несколько далее Симоис поднимался...

Видя все это, сама Юнона громко вскрикнула от страха и поспешно обратилась к Гефесту: «Милый хромоногий сын мой,» сказала она ему, «только твой подземный огонь остановит эту реку. Помоги Пелиду! А я воздвигну и западный ветер и южный, чтобы они несли огонь на Троян. Истребляй дерева на берегу и иссуши самый поток. Не смягчайся просьбами и не щади угроз! Скорее, чтоб шел огонь на воду!» Гефест возжег на поле пламя и сначала огонь попалил траву и сжег тела убитых троян. Поле иссохло и воды стали течь медленнее. Далее стали гореть растущие по берегу вязы, ивы, мирики и тростник; затомившиеся рыбы стали нырять туда и сюда в глубине вод. Наконец, река заклокотала в берегах и тогда бог Скамандр воскликнул умоляющим голосом: «Сильный бог огня, я не буду боле тебе противиться и отрекаюсь помогать Троянам!» Так говорил он, а воды его все убывали от жара, и Скамандр возопил наконец к матери богов: «Гера! за что сын твой Гефест, так жестоко мучит меня? Неужели я виновнее пред тобой, нежели прочие боги, помогающие троянам? Теперь в угодность тебе я буду спокоен, только дай пощаду!» Тогда Юнона сказала своему сыну: «Полно, Гефест! укроти свой огонь: не должно за смертных людей так долго мучить бессмертного бога». Гефест повиновался, укротил пламень, и снова заструились волны Скамандровы, и дальний Симоис сравнялся в берегах своих.

В сердцах других богов закипела свирепая злоба; с шумной тревогой бросились они в битву, воздух огласился как бы звуком труб, и земля застонала. Зевсово сердце затрепетало от радости, когда он увидел бессмертных, готовящихся к исполинской битве. Бог войны первый выступил с копьем своим против Паллады Афины и стал говорить ей обидные речи: «Ты, бесстыдная муха, ты своими смутами выводишь богов на сражение. Помнишь, как ты возбудила Тидида ранить меня, и сама направила блестящее копье его в мое бессмертное тело? Теперь за все мне поплатишься неукротимая!» Так говорил Арей и бросил копье в эгид, закрывавшей богиню, она уклонилась от удара и подхватив большой дикий камень, лежавший там на поле, бросила его в шею бога брани и поразила его так сильно, что он упал на землю, звеня медной своей броней, и тело его заняло собой семь десятин. Божественные кудри его покрылись прахом; улыбнулась, глядя на него Афина и сказала ему: «Безумный! Или досель не понимал ты сколько я превосхожу тебя силой, а ты отважился бороться со мной! Тебя бременит проклятие матери твоей Геры, она преисполнена на тебя гнева за то, что ты не помогаешь грекам и защищаешь троян вероломных». Окончив речь свою, Афина отвратила от него божественные, блестящие свои взоры. Арей едва мог собраться с духом и тяжко стонал от боли; Афродита, взяв его за руку, повела вон из сражения, но богиня Гера, увидев их идущих вместе, обратилась к Палладе, говоря ей: «Смотри как смело эта богиня слабых жен уводит из битвы губителя смертных, Арея. Скорее, скорее, преследуй их!» Дочь Зевсова исполнила повеление богини и сильной рукой поразила в грудь нежную богиню, которая упала на землю, увлекши с собой в падении Арея. «О, если бы так было со всеми, кто защищает троян,» воскликнула победительница, «давно бы Троя стала грудой развалин и для всех нас наступило бы время покоя!» Улыбка показалась и на устах Геры, увидев, что сделала Афина и слышав слова ее. Тогда колебатель земли, Посейдон, стал говорить Аполлону: «Феб! Что же мы стоим в отдалении, в то время, когда другие начали уже битву? Постыдно будет для нас возвратиться на Олимп, не изведав сил наших. Ты начинай; ты моложе. Что же медлишь? Позабыл ты сколько мы уже претерпели за Трою? Сколько времени по воле Зевса помогали мы гордому Лаомедону в строении стен ее и как были им обижены в плате? Ты забыл это и, может быть, потому не помогаешь нам в разорении города. Нет! Пусть погибнет народ гордого и вероломного Лаомедона!» «Повелитель морей,» отвечал Аполлон, «ты сам почел бы меня лишенным рассудка, если бы я стал сражаться с тобой за ничтожных смертных, которые, подобно листьям сегодня красуются, а завтра лежат во прахе». Феб страшился вступить в бой с братом отца своего, но Артемида, услышав такие речи, начала стыдить брата: «Ты бежишь от боя, говорила она ему, ты уступаешь Посейдону победу? Для чего же ты носишь лук свой? Разве как детскую игрушку?» Жестоко раздражилась Гера на Артемиду и стала говорить ей обидные речи: «И ты, бесстыдная, гордясь луком своим, и ты дерзаешь мне противиться? Лучше бы тебе было поражать в лесах оленей и диких коз, нежели идти против бессмертных! За дерзость твою ты будешь наказана моей же рукой». Сказав это, Юнона вдруг схватила левой рукой обе Артемидины руки, а правой сорвав с плеч ее колчан со стрелами, начала им бить по ушам Артемиду, которая старалась только отвратить лице свое, а стрелы все рассыпались по полю. Наконец, она вырвалась от Юноны и убежала в слезах, уподобляясь голубке, преследуемой ястребом. Мать ее Латона, поспешила было на помощь к обиженной Артемиде, но Гермес повстречался ей на дороге, и она остановилась. Тогда Гермес сказал ей: «С тобой Латона, я не буду сражаться: опасно начинать битву с женами, любезными Громовержцу. Отныне в кругу бессмертных ты можешь хвалиться, что меня победила». Так сказал он и Латона спешила подобрать дочернины стрелы и колчан ее, валяющийся в пыли, а потом удалилась вслед за ней на Олимп. Там плачущая Артемида села на колени отца своего и одежда ее, проникнутая запахом амброзии трепетала на ней от гнева, волнующего грудь ее. Юпитер нежно обнял огорченную богиню и спросил: «Кто из богов осмелился оскорбить тебя, нежная дочь моя?» «Родитель,» отвечала Артемида, «супруга твоя сделала это, Гера, которая между всеми богами раздор поселяет». Тут Зевс улыбнулся и стал говорить ей ласковые речи.

Между тем Феб вошел в город Приамов, опасаясь, чтобы данаи, вопреки судьбе, в тот же день не разрушили Трои. Прочие боги возвратились на Олимп, одни полные радости от победы, другие с чувством стыда и гнева, и все окружили отца своего, Зевса.

На самой высокой городской башне стоял седовласый царь Приам и смотрел оттуда на могущественного Пелида, гнавшего бегущих троян и не было им защитника ни из смертных, ни из богов. Жалостно рыдая, поспешил старец сойти с башни и дал повеление стражам городских ворот, отворить их для бегущих. Держите оба затвора, сказал Приам, пока все наши войдут в город и укроются от ярости гонящего их Ахилла, но когда войдут, то затворите скорее, чтобы этот губитель не ворвался за ними. Стражи отодвинули засовы, отворили створы ворот и спасительный вход был отверст.

Истомленные жаждой, покрытые пылью, поднимавшеюся с полей, трояне бежали к воротам, а Пелид так неистово их преследовал! Феб оставил город, желая отвратить напасть от сынов Трои, и вдохнул мужество в Агенора, сына Антенорова; сам же закрывшись темным облаком, стал недалеко от него, возле букового дерева. Агенор находился посреди бегущих, но вдруг остановился и стал размышлять сам в себе: «Тот, кто тебя преследует, Агенор, разве не такой же человек, как и другие? Разве тело его нельзя пронзить оружием? Не также ли он смертен, как и другие?» Так размыслив сам в себе, Агенор бестрепетно стал ожидать приближающегося Ахилла, оградил себя щитом и, наконец, воскликнул к нему, потрясая копьем: «Не надейся, Пелид, ныне разрушить Трою. Еще есть у нас мужи, готовые сразиться за жен, детей и старцев!» Тут бросил он копье свое в берцо ноги Ахилловой, которое ударилось в оловянную поножь героя и, не пронзив новой ковани, отскочило назад. Ахилл бросился на противника, но Аполлон закрыл его облаком и самому Пелиду очаровал очи, чтобы отвести от Трои; сам же, приняв на себя вид Агенора, пошел к равнине, засеянной пшеницей и лежащей вдоль берегов Скамандровых. Быстро бросился преследовать его Пелид, а между тем, трояне счастливо достигли до ворот и скоро бегущие толпы втеснились в город. Ни один из них не поджидал другого, ни один не оглядывался, чтобы увидеть, кто из товарищей пал, и кто спасся; всякий радовался собственному спасению и тому, что вобрался в стены. Несколько отдохнув, воины утолили жажду и потом рассыпались по стене, склонясь на забрала.

Греки же, подняв щиты на плечи, приближались густыми толпами к стенам. Из всех троян только Гектор остался за Скейскими воротами. Так судил ему рок! Пелид все еще гнался за Фебом, которого принимал за Агенора, но внезапно бог остановился и, обратясь к нему, сказал: «Для чего так упорно преследуешь ты меня, о Пелид! Гонясь за мною, ты забываешь истребление троян; думая, что преследуешь смертного, гонишься за Фебом, которого не можешь убить». Тут открылись глаза Пелидовы и он воскликнул во гневе: «Коварный бог! Ты отвел меня от бегущих троян! Еще многие из них пали бы под моими ударами прежде вступления в Трою. Ты похитил у меня славу победы и останешься без наказания! Если бы только я мог, я отомстил бы тебе».

Подобно необузданному, бурному коню, Ахилл снова обратился к городу. Приам, снова взошедший на башню, первый увидел его; Пелид казался подобным блестящему Ориону, гибельному для смертных, по тяжким, насылаемым им от него болезням. Приам горестно воскликнул и стал звать Гектора, стоящего за воротами и ожидающего Ахилла. «Милый мой сын, говорил царь, чего ты ждешь там один, разлученный с твоими? Ты сам предаешь себя гибели, ожидая того, кто лишил меня уже стольких сынов. Войди в город, защищай отсюда троянских мужей и жен! Не умножай смертью твоей громкой славы Ахилловой. Пощади себя для меня, несчастного отца твоего, для моего семейства. Меня Зевс осудил на величайшее горе: видеть погибель моих сыновей, неволю дочерей и невесток, опустошение и дома, и царства, и смерть низвергаемых со стен младенцев. Последним погибну я сам, пронзенный копьем у ворот моего дома; вскормленные мной псы придут и полижут кровь мою и унылые сердцем лягут на порог подле моего тела!»

Так вопил старец и рвал седые свои волосы; Гекуба, стоявшая подле него, рыдала и говорила Гектору: «Сын мой, вспомни, что грудь моя вскормила тебя, пощади нас! Отражай ужасного Пелида из города, но не вступай с ним в единоборство».

Ни слезы, ни призывы родителей не поколебали Гектора; опершись на щит свой он стоял неподвижно и ждал Ахилла. «В то время мог я отступить, говорил он, когда друг мой, Полидамас, подал мне совет вести рать троянскую в город. Тогда я не послушался и был виной гибели многих. Страшусь, что теперь и мужи, и жены троянские станут говорить обо мне: Гектор, понадеявшись слишком на свои силы, погубил почти все воинство. О, лучше мне победить или пасть в битве. Однако... что, ежели я, сложив на землю щит и меч и прислонив копье мое к стене, пойду навстречу к Пелиду и скажу ему, что возвращу атридам Елену, и все сокровища, какие Парис похитил вместе с ней и, сверх того, тут же придам и все наши? Если я скажу ему притом, что потребую от старейшин троянских клятвы, выдать все городские сокровища, ничего не скрывая и разделю их на две части. Одну... Но что говорю я? Какие мысли! Мне, безоружному подойти к Пелиду! Неумолимый убьет меня как женщину! Нет, теперь не время вступать с ним в мирные разговоры, какие может вести только юноша с молодой девицей. Нет, начнем битву и посмотрим, кому боги даруют победу!»

Ближе и ближе подходил Пелид, уподоблясь грозному богу войны; на правом плече его перегибалось страшное копье из ясеня горы Пелиона, медная броня блистала как распылавшийся огонь, или как восходящее солнце. Невольно устрашился его Гектор, не устоял на месте и побежал от ворот; Ахилл погнался за ним, как сокол гонится за голубем, который вьется туда и сюда, но не может избегнуть когтей сокола прямо и высоко над ним летящего, и вдруг падающего на добычу. Так бежал Гектор по колесничной дороге вдоль стен троянских, до двух потоков Скамандровых, одного теплого, а другого холодного и потом далее, кругом города. Сильный бежал впереди, но его преследовал сильнейший. Три раза обегали они вокруг Трои, и вечные боги взирали на них с вершин Олимпа. Решительный час наступил, сказал Зевс, размыслите боги: «Должно ли спасти Гектора или допустить его пасть в битве?» Паллада отвечала отцу: «Что ты замыслил отец? Смертного хочешь избавить от смерти; это их общий удел. Делай, что хочешь, но не ожидай, что бы все боги были на то согласны. Зевс склонился на мнение дочери, и она полетела как хищная птица на поле битвы».

Здесь Гектор все еще бежал от Пелида, а тот преследовал его подобно псу, поднявшему из логовища оленя, который напрасно хочет укрыться от него в кустах и оврагах. Ахилл подавал грекам знаки; чтобы никто из них не осмеливался бросать стрел в Гектора и не похитил бы у него славы, низложить храбрейшего из троян.

Уже в четвертый раз бежали они вокруг стен Трои и достигли потоков Скамандровых.

Юпитер, сидя на вершине Олимпа, взвесил на золотых весах два жребия смерти, Пелидов и Гекторов. Стрелка весовая закачалась и стала: чаша, в которой лежал жребий Гектора, опустилась к Аиду. В ту минуту оставил его Аполлон, а Паллада подошла к Ахиллу, «Остановись и отдохни,» сказала она ему, «я скажу тебе, когда устремиться на битву». Послушный богине Ахилл склонился на свое дебелое копье, а она, приняв на себя вид Деифоба явилась подле Гектора и сказала ему: «Пелид жестоко преследует тебя, любезный брат мой! Но станем здесь и начнем битву». Гектор приветливо взглянул на мнимого брата, и отвечал «Деифоб, ты всегда более прочих братьев был любим мной, а теперь я должен почитать тебя: ты один вышел мне на помощь!» Паллада, подняв копье, пошла вперед и Гектор воскликнул: «Сын Пелеев! Сразимся теперь. Сердце мое исполнилось мужества, и я твердо стану против тебя. Убью или буду убит! Но прежде дадим богам взаимную клятву: если Юпитер дарует мне победу, я не буду бесчестить твоего тела, доспех твой возьму, а тело дозволю взять аргивянам; поклянись в том же и ты».

«Между нами нет договоров,» отвечал мрачный Ахилл, «не может быть союза между агнцем и волком и с тобой не будет у меня дружества. Один из нас должен погибнуть! Припомни теперь все свое ратное искусство; ты должен быть искусным копьеборцем и вместе отличным воином. Но не избегнешь смерти! Ныне ты заплатишь мне за потерю моего друга». Так говорил Пелид и метнул копье, но Гектор упал на одно колено и копье, миновав его, вонзилось в землю. Его подхватила Афина и подала своему любимцу. С гневом бросил и Гектор свое копье, удар был верен, оно вонзилось в щит Ахиллов, но отскочило назад. Безоружный Гектор обратился к брату своему Деифобу, – нет Деифоба! Приамид понял, что его обманула Паллада, приняв на себя вид любимого его брата, понял, что роковой час его наступил и думал уже только о том, чтобы погибнуть со славой. Он извлек из ножен тяжелый меч свой и быстро бросился на соперника, подобно орлу, ринувшемуся с облаков на пугливого зайца или нежного ягненка. Пелид отпрянул и поставил перед собою светлый щит свой, шлем его заколебался, златая грива, украшавшая гребень шлема, заколебалась в воздухе; он потряс тяжким копьем своим, и оно заблистало как звезда вечерняя. Глаза его внимательно были устремлены на Гектора, ища места, где бы удобнее было поразить, но доспех Патроклов, бывший на Приамовом сыне покрывал все его тело, но самое опасное место для жизни было открыто там, где шею с плечами связывают ключи. Быстро направил туда Ахилл удар копья своего и так сильно поразил Приамида, что острие пронзило шею насквозь, только не тронуло гортани для того, чтобы умирающий мог промолвить несколько слов. Увидев Гектора, поверженного на землю, Ахилл громко воскликнул, торжествуя: «Ты думал, что останешься в живых по смерти Патрокла! Я мститель за него! Тело твое оставлю на съедение воронам, а тело Патроклово погребут аргивяне! Гектор, простертый во прахе, отвечал ему: «Заклинаю тебя, Пелид, и жизнью твоею, и твоими родителями, не отдавай тела моего на съедение псам мирмидонским. Требуй выкупу сколь хочешь, только возврати труп мой в дом отеческий, там мужи и жены троянские воздадут ему последнюю честь преданием огню».

Ахилл в знак несогласия своего покачал головой и говорил: «Не обнимай колен моих и не заклинай меня родителями моими; ты, убийца моего друга! Пусть псы терзают тело твое, ничья рука не будет отгонять их! И хотя бы трояне в десять крат умножили выкуп, и потом еще удвоили, и даже если бы Приам захотел выкупить тело твое на вес золота, не отдам его!» «Узнаю тебя, безжалостный, отвечал умирающий, предчувствовал я, что ты не тронешься, – в твоей груди железное сердце. Боги отмстят за меня! Пред Скейскими воротами ты падешь от стрелы Фебовой и тогда вспомнишь Гектора!» он кончил – и душа его отлетела к Аиду.

Ахилл вскричал к мертвому: «Умирай! Я же бестрепетно встречу смерть, когда боги пошлют ее!» Он извлек свое копье из тела, отбросил его в сторону и стал снимать с убитого кровью облитый доспех.

Вожди и мужи данайские, сошедшись, дивились росту и мужественному виду Гектора. Многие из них, трогая копьем тело его, говорили: «Теперь оно стало мягче, нежели тогда, когда он бросал огонь на корабли наши». Ахилл стал говорить данаям: «Дрýги и братья! Боги даровали мне победу над храбрейшим из троян; не теряя времени нападем на город! Но что говорю я? Патрокл, не оплаканный, не погребенный, лежит у судов моих! Греки, пойте победные песни, а мы пойдем к кораблям и повлечем с собой тело Гектора».

Сказав это, недостойное дело замыслил Пелид сделать с трупом Гектора. В обеих ногах он проколол ему сухие жилы и продев туда воловьи ремни, привязал к колеснице, сел в нее и погнал коней к кораблям, влача за собой тело. Пыль поднималась столбом, прекрасная глава Гектора оставляла след по дороге. Гекуба увидела это страшное зрелище, бросила с головы покрывало и громко стала рыдать. Горесть Приамова была беспредельна. Вопли троян и союзников их наполнили город. Едва могли удержать отца, который в исступлении горести хотел бежать из города вслед за убийцей. «Гектор! Гектор!» говорил, рыдая, отец; «Обо всех погибших детях моих я не столько плачу, сколько о тебе одном! О если бы смерть постигла тебя на руках родителей!»

Андромаха, супруга Гекторова, еще ничего не знала о случившемся; вестник не являлся к ней сказать, что муж ее остался за городскими воротами. Спокойно сидела она в тереме и ткала прекрасную пурпуровую одежду с цветными узорами. Служительницам своим она дала приказание развести огонь и изготовить баню для супруга, когда он, усталый возвратится с поля сражения. Вдруг вопли и крики раздались на башне: сердце Андромахи затрепетало; «Страшусь я,» говорила она, «чтобы Ахилл не отрезал Гектора от ворот! Супруг мой не останется в толпе, он станет сражаться с Ахиллом: иду на башню сама! Верные мои прислужницы следуйте за мной!» Она поспешно бросилась вон из своего дома и быстро вбежав на башню, увидала Пелида, скачущего на колеснице и влекущего за собой тело ее мужа. Без чувств упала она на руки свекрови; драгоценная повязка спала с головы ее, а также и златотканый покров, свадебный дар богини Афродиты. Долго держали ее невестки и золовки, бесчувственную, убитую скорбью; наконец, Андромаха опомнилась и так говорила, рыдая: «Горе мне бедной! О, Гектор! Оба мы родились на горе. Сын мой, ты уже не увидишь отца твоего, и не будешь ему отрадой! В горе и нужде возрастет сирота; к друзьям отцовским придет он просителем, и робко прикасаясь к краю одежды их, будет стараться обратить на себя их внимание. Кто-нибудь из них, сжалясь, разделит с ним чашу вина, по чаще будет он слышать от сытых и довольных счастливцев грубое слово: «Оставь нас! Отца твоего здесь нет». В горе придет он к своей матери, к вдове злополучной, а у ней, при жизни супруга, в доме и псы были сыты. Милый супруг мой! Сколько прекрасных одежд изготовила я тебе моими руками. Теперь все сожгу: на что мне они? Гектор их не наденет и не будет в них красоваться».

Так говорила Андромаха и с ней рыдали троянские жены.

Достигши до кораблей греческих, Ахилл распростер тело Гекторово, лицом к земле, подле одра Патроклова. Данаи же слагали с себя доспехи и садились рядами близ кораблей Пелидовых для изготовленного им похоронного пира. Множество волов, овец и коз пало под ударами железа и всем предложено было обильное угощение. Самого же героя, вожди данаев, несмотря на его сопротивление, отвлекли от тела Патрокла и увели в шатер Агамемнона царя. Здесь, на пылающем огне поставлен был огромный котел воды для омовения; но Ахилл никак не соглашался чтобы, хотя капля воды омочила его главу; на просьбы Агамемнона он отвечал страшной клятвой: «Клянусь самим Зевсом, что я не приму омовения, даже не омочу головы моей прежде, нежели сам не возложу тело Патроклово на погребальный костер, не насыплю надгробного холма и в последний дар другу не обрежу волос моих. Пока еще скитаюсь я между живыми, не буду чувствовать в другой раз такой горести. Я не могу ныне присутствовать на этом пире! Повели навозить лесу для костра и все изготовить для погребения. Окончим скорее начатое, чтобы скорее идти снова на битву».

Все покорились воль Ахилловой и потом сели за трапезу, при наступлении ночи каждый спешил успокоиться в шатре своем и только один Пелид не пошел в свой шатер, где лежало Патроклово тело, и лег на песчаном берегу моря посреди своих мирмидонян.

Долго не спал он и думал о друге потерянном и сердце терзалось, наконец сон закрыл его очи. В сонном видении предстала пред ним душа Патроклова, призрак, подобный живому во всем: тоже величие, те же прекрасные очи, и тот же милый, сердцу знакомый голос. Тень остановилась у изголовья и говорила Пелиду: «Позабыл ты меня, сын Пелеев! Живаго ты любил меня, неужели будешь равнодушен к мертвому? Погреби же тело мое, вот все, чего прошу я; погреби, чтобы я мог взойти в обитель Аида. Тень моя без погребения моего тела не может войти во врата, стражи ее отгоняют. Душа моя не найдет покоя прежде, нежели тело мое будет предано пламени. Дай мне, печальному руку, и твой час близок, и ты падешь у стен Трои. Устрой же, так, чтобы кости наши положены были вместе, как вместе мы возрастали в доме отца твоего, Пелея.

«Исполню твое желание и клянусь тебе в том,» вскричал Пелид, и простер руки к призраку, желая обнять его, но душа Менетида подобно легкому дыму скрылась от глаз его. Смущенный герой воспрянул от сна и говорил с горестью: «Итак, действительно души живут в обителях Аида? Но, ах, эта жизнь безжизненна! Как живо представилась мне в эту ночь душа Патроклова, печальная и просящая погребения своему телу».

Все, окружавшие Ахилла, слыша рассказ его, стали заботиться о скорейшем совершении обряда. Едва только показалась румяная заря, Агамемнон повелел многим из воинов под начальством Мериона идти для рубки и привоза лесу. Воины повиновались, гоня перед собою мулов, неся топоры и веревки. На вершине горы Иды нарубили множество деревьев, веревками привязали к мулам, а другие бревна дровосеки несли на плечах. На морском берегу, там, где назначил Ахилл, навалили страшную громаду леса. Мирмидоняне по приказанию вождя оделись в доспехи, а конники впрягли коней в колесницы. Цари и вожди заняли там места свои и началось шествие. Колесницы впереди, пешие сзади, в средине друзья и ратные братья несли на руках Патроклово тело, все покрытое волосами друзей его, принесенными в дар умершему, Ахилл сам поддерживал голову своего друга.

Достигши до места, опустили на землю одр и быстро наметали огромный костер; тогда Пелид обрезал свои прекрасные темные волосы и, обратясь к морю, стал говорить таким образом: «О, воды Сперхия, воды моей родины! Пелей клялся вам посвятить эти кудри, если я возвращусь в дом его; кроме того, он обещал принести вам в жертву пятьдесят овнов на жертвеннике, посвященном вам в прибережной роще! Бог потока! Ты отверг мольбы его. Не гневайся же на меня, если я теперь посвящаю мои кудри Патроклу и что он возьмет их в могилу». Так сказал Пелид и положил кудри свои в руки Патрокла, все предстоящие подняли плачь; но скоро Ахилл обратился к Агамемнону и говорил ему: «Повели, Атрид, разойтись воинам; после печалью насытятся, теперь же пусть подкрепят себя пищей, мы же с вождями озаботимся погребением».

Агамемнон дал повеление и все разошлись; у костра остались только цари и вожди ахейские. Окружность костра устроили в пятьдесят шагов со всех четырех сторон. Множество заклали волов и овнов, обрядили их и кожи разостлали на костер, на них положили Патроклово тело, обложив его жиром, снятым с животных, и обставили кувшинами с маслом и медом. Четырех закланных коней и двух обезглавленных домашних Ахилловых псов повергли у ног его, потом вместе с ними двенадцать юных троян, пронзенных тут же мечами. Так ужасно мстил Пелид за смерть своего друга.

Он велел зажечь костер, а сам говорил к умершему: «Да сопутствует тебе мир в могилу, Патрокл! Исполняю мое обещание. За тебя двенадцатерых троян пожрет пламя, но Гектора оно не коснется! Тело его да будет добычей псов!»

Но к мертвому Гектору псы не касались. День и ночь отгоняла их Афродита богиня: благовонной мазью из роз умастила она тело его, чтобы иcцелить бывшие на нем язвы; Феб закрыл его темным облаком, для защиты от зноя солнечного.

Между тем костер Патроклов не разгорался. Ахилл обратился с мольбой к ветрам Борею и Зефиру, обещая им принести жертву, и в тоже время возливая в честь им вино из золотого кубка. Ириса отнесла к ветрам мольбы его. С шумом и свистом понеслись ветры, донеслись до костра, и неистово дуя, целую ночь разжигали огонь. Ахилл во всю ночь не преставал делать им возлияния за душу своего друга. К рассвету утихли ветры, угасло пламя и костер явился кучей пепла. Посреди углей лежали отдельно кости Патрокловы, кости троян и животных лежали смешанные с краю. Ахилл повелел залить тлеющие уголья багряным вином; со слезами собрали ратные товарищи кости Патрокловы, положили их в золотую урну и, переложив двойным слоем жира, и отнесли в палатку Ахиллову. Место костра обложили камнями и насыпали высокий надгробный холм.

Ахилл удержал всех, пригласив на похоронные игры. Сели данаи и составили обширный круг. Из палатки Пелидовой вынесли назначенные в награду победителям медные треножники, серебряные сосуды, злато и железное изделие, вывели коней, мулов, волов круторогих и пленных жен-рукодельниц, одетых в дорогие одежды, вышитые золотом. Игры начались ристанием на колесницах, но Ахилл не принимал в них участия: тот, кто часто управлял его колесницей, лежал во гробе. Явились на состязание: Эвмел, отличный возница меж ахейцами, сын Адмета; Диомед, на похищенных им конях Энеевых; Менелай, у которого впряжены были конь его Подарг и Агамемнонова кобылица Эта; наконец, юный Антилох, сын Несторов, наставленный от мудрого отца как управлять колесницей; пятый явился Мерион, на пышногривых конях своих. Бросили жребии в шлем, и сам Ахилл вынимал их, чтобы знать в каком порядке ехать состязателям. Первый жребий вынулся Антилоху, второй Эвмелу, потом Менелаю, Мериону и последний уже Диомеду. Судьей спора назначил Пелид седовласого Феникса, в юности бывшего оруженосцем Пелея, отца его. Разом герои подняли бичи на коней, хлестнули вожжами, разом все крикнули и помчались их кони! Пыль поднималась столбом, конские гривы развевались от ветра, колесницы то глубоко входили в землю, то высоко подпрыгивали вверх. Возницы стояли и у каждого билось сердце, жаждая славы. Приближаясь к мете, каждый погнал быстрее коней своих, и кони Эвмеловы понеслись вперед; густой пар валил от них; но Диомедовы кони неслись так близко за ними, что верно обскакали бы, если бы враждующий Феб не вышиб из руки Диомедовой бича, но Паллада, подхватив бич, подала опять герою. В отплату она сломала у коней Эвмеловых ярмо и дикие кони вдруг бросились в сторону, опрокинув возницу своего на землю. Диомед пронесся мимо, за ним скакал Менелай, близко за ним гнался Антилох, возбуждая криком своих коней. Двое последних почти съехались на узкой, изрытой рытвинами дороге, Менелай стал сдерживать коней, опасаясь, что колесницы сшибутся, но Антилох, нарочно устрашая его, гнал своих и обскакал его.

Сидящие в кругу ахейцы старались разглядеть сквозь пыль чья впереди колесница и заводили споры о том меж собой. Диомед оставил всех позади и достиг до цели на своей, златом и оловом блистающей колеснице. Пена покрывала бурно дышащих коней его. Диомед спрыгнул на землю и привесил бич к запрягу; друг его Сфенел принял за него назначенную ему в награду пленницу и треножник ушатый, передал все то служителям, а сам распрягал колесницу. За Антилохом прискакал и Атрид Менелай; расстоянием на один лет копья следовал за ним Мерион; позади всех тащилась изломанная колесница Эвмелова, да и сам правитель ее пострадал от падения. Ахилл, видя, что он не получил успеха от воли богов и зная, что он был очень искусный возница, хотел было дать ему вторую награду, но Антилоху это показалось обидно. «Мне принадлежит этот прекрасный, необъезженный конь,» говорил он, «но если ты жалеешь Эвмела, то у тебя много добра, дай ему что хочешь, хоть вдвое, теперь или после». Ахилл улыбнулся посоветовался с Фениксом и дал Эвмелу прекрасный воинский доспех. Менелай, со своей стороны, стал обвинять Антилоха в том, что он хитростью остановил бег коней его и требовал, чтобы он доказал противное клятвой Посейдону. Пристыженный юноша признался в своем проступке и отдал коня Атриду: сердце Атрида смягчилось и он снова возвратил данную награду сыну Нестора, а сам взял рукомойник блестящий. Мерион получил два золотых таланта; пятую же награду, двусторонний фиал⁸, пронес Ахилл по рядам данаев и предложил ее Нестору в память о Патрокле.

Начался рукопашный бой; первой наградой назначили мула, второй двудонный фиал. Вышел вперед сильный Эпей, сын Панопея. Положив руку на мула, он вскричал: «Моя награда; бери, кто хочет фиал; наперед говорю, что размозжу тело противника, и кости ему переломаю!» Молчанье было ответом на вызов, наконец вышел Эвриал, сын Микизигеев. Переплелись руки подвижников, кулаки стучали по челюстям, пот катился ручьями; наконец Эпей так сильно ударил Эвриала по щеке, что этот упал на землю. Эпей сам тотчас поднял поверженного, а друзья повели его из круга, извергающего кровь из гортани и с поникшей головой.

Третья игра была борьба. Огромный медный треножник, оцененный в двенадцать отличных волов, назначен был победителю, а побежденному искусная в рукоделии пленница. Выступили Аякс и Одиссей. Последний крепко обхватил огромного ростом Аякса, как плотник смыкает стропила на кровле. Пот лился с них градом, хребты трещали, но ни тот, ни другой не одолевал; соскучась, ахеяне начинали роптать; вдруг Аякс приподнял Одиссея, но тот ударил его пятой под колено и так крепко, что силач растянулся по земле, но не выпустил, однако, из рук Одиссея, который стал ему коленом на грудь и, в свою очередь, хотел поднять противника, но не одолел. «Вы равные победители», вскричал Ахилл, «и должны получить равные награды».

Начался бег пеших. Награда тому, кто превзойдет других в скорости была следующая: серебряный, украшенный отличной резьбой сосуд, в шесть мер вина; второму из бегунов, – вол круторогий, третьему полталанта золота. Вышли на поприще локриец Аякс, Одиссей и Антилох. Ахилл подал знак: Аякс пустился бежать, за ним по пятам Одиссей, как бегает цевка в руках у пряхи, между основой на ткацком станке и самой пряхой. Приближаясь к цели, Одиссей воззвал к Афине, и она вдохнула легкость в члены его, Аякса же навела на нечистоту, оставшуюся от закланных тельцов, локриец поскользнулся и ринулся ниц лицом. Все данаи громко засмеялись, когда Одиссей, прибежав к цели, схватился за сосуд, а локриец, изблевывая нечистоту, при падении наполнившую рот его, ухватил вола за рога. Третью награду получил Антилох и, смеючись сказал: «Боги венчают честью старших: Аякс конечно, хотя немногим, но меня постарее, Одиссеева же старость еще зелена». «Ты говоришь без зависти друг,» отвечал Ахилл, «к награде твоей прибавляю полталанта золота».

Потом вынес Ахилл отличное Сapпедоново копье, щит и шлем его, добытые Патроклом. Двое бойцов, облеченных в доспехи ратные, должны были сразиться и вместе получить предложенную награду; победителю же Ахилл назначил, сверх того, меч Астеропея, украшенный серебряными гвоздями. Грозно сверкая очами, выступил Теламонид Аякс и Диомед. Трижды сходились они друг против друга; Аякс пронзил щит Диомедов, а Тидид едва не поразил в шею Аякса. Ахейцы, заботясь о своем герое, постарались развести сражающихся, но меч Астеропея получил Диомед.

Наконец, Ахилл повелел принести отнятый им у Гетиона, царя Фивского, огромный, самородный круг железа; он обещал отдать его тому, кто покажет больше силы в бросании этого круга. Эпей подхватил круг и бросил очень далеко, а данаи весело смотрели на разные опыты сил. Леонтей и мощный Аякс перебросили этот новый мяч далее назначенной меты, но Полипот кинул его далее всех и получил награду.

За меткость в стрелянии из лука определил наградой Пелид десять двуострых секир и десять обыкновенных. На тонкой бечевке привязали голубя к корабельной мачте. Стрелок, уметивший в голубя, получал первые десять секир, а попавший в бечевку, вторые. Вызвались на стреляние из лука Тевкр и Мерион. Тевкру досталось стрелять прежде; он спустил тетиву, но Аполлон отвел удар, и стрела перервала бечевку, на которой висела птица, и та, почувствовав себя на свободе, взвилась на воздух. Мерион взял стрелу и лук, и обещал за успех принести Аполлону жертву; он спустил тетиву, и стрела перешибла у голубя на лету крыло. Раненный спустился он на мачту, склонил к груди голову и скоро упал мертвый на землю. Мерион получил первую награду, а Тевкр вторую.

За ловкость в метании копья в цель назначил Пелид дрот и расцвеченный сосуд. На это вызвался царь Атрид, а за ним Мерион; но Ахилл сказал: «Благородный Атрид! Всем известно по битвам превосходство твое над другими в метании копья; предоставь же дрот Мериону и возьми без сражения чашу». Агамемнон исполнил его желание и тем окончились игры.

Цари ахейские и воины разошлись по шатрам и каждый спешил подкрепиться пищей и сном. Только Ахилл не мог спать, думая о своем друге; беспокойно метался он во все стороны на ложе своем, потом вскочил и пошел бродить по берегу. Рано на заре впряг он коней в колесницу, и привязав к ней тело Гекторово, три раза объехал вокруг могилы Патрокловой, потом снова оставил мертвого лицом к земле. Но Аполлон покрывал Приамида золотым эгидом⁹ и охранял от повреждения. Все боги Олимпа были тронуты жалостью, исключая богини Геры. Зевс послал позвать Фетиду, мать Ахиллову и повел ей идти к стану ахеян известить сына, что все боги и сам он на него негодуют, видя, что он так ругается над мертвым. Фетида повиновалась, достигши стана данаев вошла к сыну, села подле него и тихо лаская рукой сказала: «Милый мой сын, для чего так долго терзаешь, ты сердце свое слезами и вздохами? Если бы ты мог этим возвратить жизнь Патроклу, я не стала бы тебя удерживать; но тебе самому уже не долго жить на свете: грозная судьба скоро тебя постигнет. Я пришла передать тебе слова Зевсовы, повинуйся им: все боги разгневаны на тебя за то, что ты ругаешься над телом Гектора; отдай его и прими богатый выкуп!» Ахилл поднял голову, взглянул на мать и сказал: «Да будет так; исполню то, что Зевс и совет бессмертных судили! Кто принесет выкуп, пусть возьмет тело».

В тоже время отец богов послал божественную вестницу Ирису в дом к царю Приаму. Там нашла она плач и рыдание. На широком дворе кругом царя–отца сидели сыновья его, и одежды их были мокры от слез. Пеплом осыпана была голова Приамова; завернувшись в мантию лежал он, лицом к земле; в доме рыдали царица, дочери их и невестки. Внезапно явилась Ириса и коснулась рукой Приама; он взглянул, и трепет объял его при виде божественной вестницы; она же, чтобы ободрить его стала говорить тихим голосом: «Не бойся, сын Дарданов, не зловещей вестницей пришла я к тебе; Зевс умилосердился над тобой, и повелевает тебе идти к Ахиллу и предложить выкуп за тело Гектора. Но ступай один; никто из троян не должен идти с тобой, выключая престарелого вестника Идея, который будет управлять колесницей для привезения тела. Иди, не страшись ничего: Меркурий будет охранять тебя и приведет к Пелиду. Пелид не безумен и не поднимет на тебя руки, но скорее сам защитит тебя от всякого».

Приам, выслушав слова богини, повелел сыновьям своим запрячь мулами колесницу особенного устройства, а сам пошел в опочивальню, где стены обиты были тесом из благовонного кедрового дерева и где стояли сундуки с дорогими одеждами и разной утварью. Он позвал туда и супругу свою Гекубу и так говорил ей: «Бедная мать! Знай, что мне явилась вестница Олимпийская и возвестила мне веление Зевсово идти к Пелиду и выкупить тело нашего сына. Сердце мое влечет меня не медля ни мало идти к кораблям данаев. Что говорит твое сердце?» Гекуба отвечала ему рыдая: «Горе мне, Приам! Верно, рассудок твой, которым ты столько славился, оставил тебя. Тебе ли, старцу, идти одному в стан данаев и явиться к тому, кто лишил нас стольких сыновей! Неужели ты думаешь, что этот кровопийца, увидев тебя, почувствуете сострадание? Нет, лучше станем дома оплакивать нашего сына; видно, судьба обрекла его быть растерзанным псами». «Не удерживай меня,» сказал Приам, «не будь для меня домашней зловещей птицей; пусть ожидает меня у кораблей смерть, пусть жестокий убьет меня, только бы мне насытить душу слезами над телом любезного сына». Так сказал царь и подняв крышки бывших в покое ларей, вынул оттуда двенадцать дорогих праздничных одежд, столько же простых, двенадцать ковров, равное количество тонких хитонов и дорогих мантий; потом отвесил десять талантов золота, взял четыре серебряные блюда, два треножника и даже тот драгоценный кубок, который был поднесен ему во Фракии, где он был некогда посланником. Так сильно желал он искупить тело милого сына! Но собравшимся около царского дома его троянам Приам грозил с крыльца жезлом своим и жестоко поносил их за то, что они также хотели удержать его. «Прочь,» говорил им старец, «прочь, презренное племя! Или мало у вас в домах печали, что вы пришли сюда огорчать меня? Как можете вы меня удерживать? Или вам кажется маловажной горесть моя о потере моего лучшего сына? Вы будете за то наказаны! Но вы, милосердые боги! Низведите прежде меня во ад, чтобы глаза мои не видали разорения Трои». Потом, негодуя на медленность сыновей, сурово закричал на них: «Скорее, негодные дети! Лучше бы все вы погибли, вместо моего Гектора. Погибли все добрые; остались лжецы, скоморохи и плясуны, хищники стад народных, стыд моего дома! Скоро ли запряжете вы мне колесницу и уложите выкуп? Скоро ли я поеду?» Устрашенные сыновья спешили повиноваться, запрягли мулов и уложили в короб выкупные дары; седовласый Идей, уже занял возницей свое место. Печальная Гекуба принесла супругу золотую чашу, для возлияния богам, перед отъездом, но прежде того служительницы подали царю блюдо и кувшин с водой, для омытия рук. Омыв длани, он принял жертвенную чашу, стал посреди покоя и возливая вино, воззвал к Зевсу: «Отец богов, властитель Олимпа! Дозволь мне обрести сострадание и милость в сыне Пелеевом к тебе! Пошли мне какой-нибудь знак в уверение, что я безопасно дойду до кораблей мирмидонских».

Едва сказал он эти слова, как перед домом пронесся ширококрылый черный орел. Трояне обрадовались, увидев Зевсову птицу и старец, исполнясь надежды, сел на свою колесницу, запряженную бодрыми конями; а другой, четырехколесной же возовой колесницей, запряженной мулами, правил Идей. На нее поставили и короб с дарами; Приам простился со своими детьми, которые все вышли провожать его и плакали о нем, как плачут об идущем на смерть. Оба старца, проехали через город и скоро очутились в поле, близ надгробного памятника царя Ила; тут остановили коней своих и мулов, чтобы напоить их в светлом ручье. Наступал уже вечер и поля покрывались мраком. Вдруг Идей увидел вблизи в тумане человеческий образ и в страхе в так говорил Приаму: «Государь! Будь осторожен! Видишь ли ты этого человека? Это, верно, какой-нибудь убийца! Нам должно или воротиться назад, или преклонив колена, молить его о пощаде». Приам также испугался и волосы на голове его стали дыбом, но страх его был напрасен: видимый призрак был бог Меркурий, или Гермес, посланный Зевсом для охранения Царя. Подошед к Приаму в виде прекрасного юноши, посланник богов ласково взял его за руку и спросил: «Почтенный старец! Куда гонишь ты коней и мулов твоих в такую темную ночь, когда все люди предаются сладкому сну? Разве ты не страшишься жестоких ахеян? Если кто-нибудь из них увидит тебя в ночной тиши, везущего такие сокровища, и захочет отнять их у тебя, что ты станешь делать? Ты стар и слаб, провожатый твой также. Но меня вы не бойтесь: я не только не стану обижать вас, но еще готов защищать против всех и каждого. Как походишь ты, старец, на отца моего! Но скажи мне, по правде, куда везешь ты такие сокровища? Верно, хочешь скрыть их в соседних землях? Или вы уже совсем оставляете Трою по смерти храброго ее защитника, который никому из греков не уступал в мужестве?» Приам со вздохом отвечал ему: «Вижу я, что боги меня охраняют, послав мне такого, разумного и доброго спутника, который так прекрасно говорит о смерти моего сына. Но кто ты, неизвестный друг, и кто твои родители?» «Имя отца моего Поликтор,» отвечал Гермес, «я младший из семи сыновей его, мирмидонец родом и ратник Ахиллов. Часто видал я Гектора в битвах, видел его и в тот день, когда он отразил к кораблям бегущих аргивцев. В то время мы окружали нашего гневного вождя и дивились издали Гектору». «Если ты из числа воинов Ахилловых,» сказал поспешно Приам, «то скажи мне: еще ли тело сына моего лежит при кораблях ваших, или уже отдано псам на растерзание?» «Нет,» отвечал Гермес, «оно лежит еще у судов и тление не коснулось его, хотя уже в двенадцатый раз заря восходила со дня смерти твоего сына, и хотя Пелид безжалостно всякий день влачит его вокруг могилы Патрокловой. Ты увидишь сам, и возблагодаришь богов».

Утешенный Приам взял свой драгоценный кубок и подал Гермесу: «Прошу тебя,» сказал он, «прими этот дар, а меня одари за то твоей охраной и проводи к самому Ахиллу». Меркурий отвечал, что не смеет принимать даров без ведома своего царя, вспрыгнул в колесницу Приамову, схватил вожжи, ударил бичом по коням и скоро достигли они до гробницы Патрокловой и потом к ограде жилища Ахиллова. Привратные стражи собирались ужинать, но мановение бога погрузило их в глубокий сон; от одного прикосновения руки его спал с ворот засов. Дом Ахиллов был за стеной, срублен из толстых еловых бревен и крыт камышом, кругом устроили широкий двор, огороженный плотным частоколом; ворота во двор запирались еловым засовом; трое ахеян с трудом вдвигали и отодвигали этот замок, а Пелид отодвигал один. Такие-то ворота благодетельный Гермес отворил для колесниц Приамовых. Въехав во двор, посланник богов объявил царю Троянскому, кто был его спутник и, возносясь на Олимп, дал наставление старцу умолять Ахилла именем отца и матери и преклонить пред ним колена.

Приам, сошед, поспешно с колесницы, поручил Идею коней и мулов и вошел в тот покой, где сидел Ахилл. Друзья его сидели в отдалении, но двое из них, Автомедон и Алким стояли возле стола, на котором еще стоял ужин. Державный старец, никем не примеченный, повергся вдруг к ногам Пелидовым, обнял его колена и схватив его руку, поцеловал ее, ту руку, которая умертвила стольких детей его. С изумлением смотрел на него Пелид и друзья его, а Приам стал говорить таким образом: «Вспомни об отце твоем, богоподобный Ахилл! О старце, таком же как я; может быть теперь и его теснят враги, может быть, и он в горести и заботе, как и я; но, по крайней мере, зная, что ты жив, каждый день он утешает себя надеждой, что милый сын возвратится. Я же несчастный! Пятьдесят было у меня сынов до нашествия греков, девятнадцать из них были от одной матери! Все погибли на брани; оставался храбрейший, который один защищал и семью, и город. Для него-то пришел я к тебе: я пришел выкупить тело моего Гектора и принес тебе дорогой выкуп. Убойся богов, Пелид! Вспомни о твоем отце и сжалься надо мной. Я более достоин жалости: я делаю то, чего не делал еще никто из смертных: я целую ту руку, которая лишила меня детей моих».

Так говорил Приам и возбудил в сердце героя грустное воспоминание о Пелее, тихо пожал он руку у старца и отклонил его от себя. Оба начали плакать, один от воспоминания о сыне, другой об отце и о друге; долго рыдали они, наконец, Пелид удержал себя, вскочил со своего места и поднял старца. «Несчастный,» говорил он ему с состраданием «много изведал ты горя! И теперь, сколько нужно было тебе твердости, идти одному в стан ахеян и предстать перед того, который был виной смерти стольких детей твоих? Железное, видно, у тебя сердце. Но успокойся и сядь; заключим горесть в сердце. Такую судьбу назначили нам боги: страдание – участь людей! Две урны стоят на пороге жилища Юпитерова: одна с дарами бедствий, другая – счастья; кому владыка богов уделяет из обеих, тот попеременно видит в жизни своей и горесть, и радость; иному же дается на долю одна скорбь, и он терпит презрение, голод и холод. Боги даровали Пелею счастливую участь: богатство, могущество и богиню в супруги; но горе также не минует его: единственный сын его увянет в цвете лет и не будет подпорой его старости. И теперь я сижу здесь один, далеко от него, не покою отца, а тебя и твоих огорчаю. И ты, старец, был счастлив, а ныне бессмертные послали на тебя несчастья и с тех пор в стенах твоего города свирепствует смерть. Сноси же с терпением скорбь твою и не сокрушайся непрестанно: ты не воскресишь благородного Гектора».

Приам отвечал: «Не принуждай меня сесть, любимец Зевса, пока сын мой лежит непогребенный. Дозволь мне скорее видеть его. Богатый выкуп привез я тебе; прими его и да пошлют тебе боги счастливый возврат на родину, а меня отпусти скорее, когда уже ты даровал мне пощаду.

Чело Пелидово помрачилось гневом от слов Приамовых и он сказал ему так: «Не раздражай меня, старец! Я сам хотел отдать тебе сына твоего: мать моя возвестила мне, что такова есть воля Юпитера. Понимаю также, что бог привел тебя ко мне, потому что и самый отважный из юношей не мог бы усыпить наших стражей и отворить мои ворота. Не огорчай боле моего смущенного сердца, иначе я преступлю повеление богов и не пощажу и тебя самого, старец!»

Устрашенный Приам замолчал. Ахилл, как молодой лев прянул в дверь, Автомедон и Алким, после Патрокла любимые друзья его, бросились в след за ним; вышедши на двор они все вместе выпрягли коней и мулов и ввели Идея в покой к Приаму. Потом сняли с колесницы короб с выкупными дарами, оставив по приказанию Пелида хитон и две мантии, чтобы из Ахиллова стана отпустить тело прилично покрытое. Тело омыли, и намазали благовонного мазью; но все это делали не в глазах Приама, чтобы сердце его не терзалось. Сам Пелид поднял Гектора и положил на одр, покрытый пурпуром, когда же Автомедон и Алким стали поднимать одр, чтобы положить его на колесницу, тогда Ахилл, обратясь к могиле Патрокловой громко говорил: «Не ропщи на меня, Патрокл, если ты и во мраке Аида внемлешь нам; не сетуй, что я отдаю тело Гекторово отцу его: немаловажный принес он выкуп; от него и тебе принесу я достойную тебя долю».

Сказав это, Пелид возвратился в покой, сел напротив царя и сказал: «Ты искупил сына, старец! Возвращаю тебе тело его, оно лежит убрано на одре. Когда появится заря, ты увидишь его и повезешь в Трою, но теперь помыслим о пище, у тебя довольно будет времени на оплакание твоего Гектора по возвращении в город, и он достоин слез ваших».

Ахилл опять вышел, сам заколол тучную овцу, а товарищи его, совершив над ней должные обряды, разрезали на небольшие части, и втыкая их на рожны, обжаривали на огне. Когда кушанье было готово, тогда Автомедон принес хлеб в прекрасных корзинах, а мясо раскладывал каждому сам Ахилл. Все вместе подкрепились пищей и питьем. Старец Приам удивлялся величественной красоте Ахилловой и росту его, но и Пелид также дивился Приаму, глядя на почтенное исполненное благородства лицо его и внимая мудрым речам старца. По окончании ужина Приам сказал своему хозяину: «Любимец Зевсов, благородный Ахилл, дозволь мне теперь подкрепиться сном; еще ни разу не смыкал я глаз моих с тех пор, как сын мой окончил жизнь свою и в первый раз еще вкусил я и хлеба, и вина».

Ахилл тотчас повелел своим служителям и рабыням устроить в сенях две постели, покрыть их пурпурными покрывалами, сверху положить мягкие ковры и шерстяные мантии для того, чтобы старцам одеться. Пленницы вышли с пылающими светочами в руках, и все изготовили, как было сказано. Тогда Пелид ласково говорил своему гостю: «Ляг здесь, почтенный старец! Может быть, кто-нибудь из данаев или даже из царей их, вдруг придет ко мне для каких-нибудь советов, если они увидят тебя в моем покое и уведомят о том Агамемнона, тогда не скоро возьмешь ты уже искупленное тело твоего сына. Еще одно слово: скажи мне, дарданид! Сколько дней нужно тебе для погребения славного твоего сына? На столько времени я сам не выйду в битву и не допущу выходить других». Приам отвечал: «Когда ты столько уже благосклонен ко мне, благородный Пелид, то я прошу на совершение погребения одиннадцать дней. Мы осаждены в городе, за лесом должно ездить на горы, довольно далеко. Девять дней желал бы я оплакивать в доме моего Гектора, в десятый совершить погребение и учредить похоронный обед, в одиннадцатый день насыпем надгробный холм, а в двенадцатый, если так должно, выйдем сражаться». «Да будет но твоему желанию,» сказал Ахилл, «на столько времени я остановлю данаев». Так говоря, он коснулся до правой руки старца; чтобы совершенно изгнать страх из его души, и потом все в эту ночь предались успокоительному сну, как люди, так и самые боги.

Но благодетельный и заботливый Гермес один бодрствовал: он думал о том, каким бы образом проводить обратно в священную Трою царя Приама, неприметно для греков. Снова сошел посланник богов с высот Олимпа и стал у изголовья постели Приамовой; «Ты спишь, старец,» говорил он ему, «ты не думаешь об опасности находясь среди врагов; Пелид пощадил тебя, но если Агамемнон или другие цари ахейские проведают о том, что ты здесь, то задержат тебя, и дети твои должны будут дать за тебя тройной выкуп».

Устрашенный Приам, выслушав Гермесову речь, поспешно встал и разбудил Идея; Меркурий сам запряг об колесницы и царскую и возовую, которою правил Идей. Никем не примеченные быстро проехали старцы и с ними Гермес стан греческий и когда достигли до берегов Ксанфа, тогда посланник богов оставил их.

Приам и вестник Идей продолжали путь к Илиону. В крепости все еще покоилось сном, и никто не видал приближения царя к воротам Скамандрским, но Кассандра, встав на заре, пошла на крепость Пергамскую и в дали еще увидела своего отца, стоящего в царской своей колеснице, а за ним Идея, и на колеснице, им управляемой, тело Гектора. Зарыдала Кассандра п громко стала кричать: «Трояне и жены троянские! Выходите на встречу Гектору! Он возвращается в Трою, но ах, мертвый, а не живой! Трояне! Прежде вы встречали его с радостью, когда он возвращался победителем, теперь воздайте честь умершему!» Все трояне и троянки, услышав эту весть, бросились бежать навстречу тела; сердца всех объяла несказанная горесть. Перед воротами остановилась большая толпа народу, мать и жена Гекторова опередили всех и, бросясь к колеснице, заставили остановиться Идея. Обе, громко рыдая, поверглись на мертвое, тело, целовали голову Гектора, и рвали на себе волосы. Народ, также проливая слезы, окружил их и толпа беспрестанно умножалась; печальная колесница простояла бы у ворот до вечера, если бы наконец Приам не воскликнул к народу: «Дайте дорогу, друзья! Пропустите мулов. Будет нам время наплакаться, когда Гектор мой будет у меня в доме!» По царскому повелению народ расступился и колесницы въехали в город.

По приезде к дому Приамову, тело Гекторово сняли с колесницы и положили на богатый одр. Призвали тотчас похоронных певцов, начинателей плача, которых печальное пение соединялось с воплями жен. Первая подошла к мертвому цветущая красотою Андромаха, горько рыдая, и обняв руками голову своего мужа, стала она причитать жалобно: «Друг мой прекрасный! Рано ты умер, рано оставил меня вдовой, рано младенец мой узнает имя сироты. Не возрасти ему без отца! И Троя погибнет без тебя, храброго своего защитника. Повлекут в неволю жен и детей и меня также. Милый мой сын! С матерью вместе ты испытаешь тяжкую неволю у сурового господина, с ней вместе изнуришься в работе; а может быть, кто-нибудь из греков в отмщение за смерть сына или брата, сраженного Гектором, сбросит тебя с башни на землю! Многих лишил жизни в битве Гектор, много будет и мстителей. Гектор! Какую печаль нанес ты своему отцу и матери, мне же, несчастной, более всех! Если бы ты умер в доме твоем, то, лежа на смертном одре, подал бы мне твою милую руку и на прощанье сказал бы заветное, мудрое слово, а я бы во дни и в ночи его повторяла, обливаясь слезами».

Тут подошла мать Гекторова, и так говорила: «Любимое дитя мое! Всеми любимый и людьми, и богами! Боги и по смерти сохранили от повреждения тело твое: пронзенный копьем, по камням и праху влачимый, ты лежишь пред нами свеж и невредим, как будто бы ты принял смерть от золотой стрелы Фебовой, пущенной незримо для всех!» Так говорила мать, сама себя утешая, а между тем слезы катились из глаз ее.

Елена подошла после нее к одру с сердечной печалью: и так говорила: «Добрый мой сродник, Гектор, любимый брат мой! Изо всех братьев второго моего мужа ты был добрее всех для меня, и я любила тебя более всех. 20 лет прошло с тех пор, как я оставила Спарту: ты во все это время не сказал мне обидного слова. Свекор всегда был ко мне так милостив, как отец; но часто и деверья, и золовки и даже свекровь меня попрекали; ты, Гектор, всегда смягчал их, при тебе всех становились добрее. В тебе я потеряла отраду и друга, теперь все меня возненавидят».

Вся семья царская и народ долго плакали; наконец Приам сказал троянам: «Ступайте друзья, и рубите лес для костра. Не бойтесь аргивцев: знаменитый Ахилл обещал мне не тревожить нас одиннадцать дней, пока не совершим погребения».

Трояне поспешили исполнить волю Приамову, запрягли в возовые колесницы лошаков и волов подъяремных и целые девять дней возили лес в город. В десятый день, рано на заре, с воплем и слезами положили на костер тело Гектора и предали пламени. В одиннадцатый день рано собралось множество народа к сгоревшему костру; братья и друзья Гектора залили тлеющие уголья багряным вином, собрали белые кости героя, положили в золотой ковчег, покрыли его пурпурным покровом и опустили в могилу. Сверху обложили место большими камнями и наметали высокий курган. В это время кругом расставлена была стража, на случай внезапного нападения греков. В этот же день был отправлен блистательный похоронный обед, а потом все разошлись по домам.

Так погребли Трояне своего защитника Гектора¹⁰.

Источник, из которого мы можем почерпать первые известия о хорватах, есть сочинение греческого Императора Константина Багрянородного (945–59) «Об управлении Империей». Он рассказывает, что они в 630-х годах утвердились в Северной Далмации, куда пришли под предводительством пяти князей братьев, Клукаса, Лобела, Косенца, Мухла, Хорвата и двух сестер их Туги и Буги. Это происшествие не дóлжно относить к целому народу хорватов, а только к нескольким или, может быть, даже к одному роду, призванному или пришедшему властвовать над оседлыми там уже прежде славянскими общинами. Часть этих хорватов отделилась и заняла Иллирию и Паннонию: под последней разумел, вероятно, Константин страну между Кульпой, Савой и Дравой. В самом деле, мы позднее находим хорватов в этих границах разделенными на два отдельных союза – хорватов Далматских и Посавских. Столицей первых был Белград на Адриатическом море; его развалины видны доселе недалеко от Задра; у вторых Сисек при впадении Кульпы в Саву.

Далматские хорваты были разделены на одиннадцать общин, коих имена почти все сохранились: как Ливна, Цетиня, Имота, Приморье (у Константина Παραϑαλασσία), Брибирь, Нона, коей развалины тоже видны близ Задра, Книн и др. Кроме этих одиннадцати, еще три другие общины (Кърбава, Лика и Гацко) находились под управлением одного князя, называвшегося Баном и подвластного Великому Князю Хорватскому.

Отдельно от этих общин существовали некоторые приморские города и острова прибрежные: Rausium или Ragusa, у славян Дубровник, – Трагуриум, у славян Трогир, у итальянцев Трау, – Zadera, Задар, Zara, остров Арба или Раб и др. Они находились под непосредственным владычеством императоров Византийских и преимущественно назывались Далмацией, в отличие от земель, подвластных Князю Хорватскому, а жители их римлянами, хотя вскоре и их население сделалось почти исключительно славянским. Хорватские князья, хотя не были прямо подвластны греческим императорам, но сначала находились, однако ж, в некоторой зависимости от них и платили им дань.

В то самое время, когда возникли хорватские княжества, император Ираклий уже заботился о введении между ними христианской веры. Тогда не было еще разделения между церквами Западной и Восточной; и та и другая следовали постановлениям Вселенских Соборов. Императоры Восточные после разрушения Западной Империи считали себя верховными владыками над землями, некогда принадлежавшими Западной половине Империи. К тому же нижняя и частью средняя Италия еще находились тогда в прямой зависимости от Императора Восточного. Страна, занятая хорватами, принадлежала к Патриархату Римскому и потому весьма естественно, что Ираклий Римскому Патриарху или Папе, как он тогда уже называл себя, поручил обращение их к христианству. К несчастью, Папы уже тогда обнаруживали стремления, образ действия, противные духу церкви Христианской. К язычникам обращались они не с тем учением духовным, которое легко проникает в сердца и умы не гордящихся образованностью язычников; они начинали прямо с внешнего устройства, с учреждения епископств, с подчинения иерархии и внешнему единству.

На востоке Священные книги были переводимы на все языки, исповедовавшие Христа; Христианское богослужение совершалось у каждого новообращенного народа на его языке родном: кроме греческого и еврейского, на сирийском, армянском, коптском, славянском, арабском и др. В странах же, подчиненных духовной пастве Патриарха Римского, – на одном латинском. Папам не было нужды, понимали ли этот язык племена, обращаемые ими в христианство: того требовало внешнее единство древнего Рима. Не на святости своей жизни, или чистоте учения Папы основывали свои притязания, а на величии и гордости Рима языческого. На Западе еще жили во всей силе все предания древнего мира и Римский Папа перенес на себя понятие о всемирном владычестве Римского Императора и захотел осуществить его в области церковной и, даже, гражданской.

Константин Багрянородный рассказывает о договоре, заключенном между Папой Иоанном IV и хорватским князем Поргой, сыном одного из пяти братьев. Порга, будто, обещался клятвенно не предпринимать никаких войн с соседями без дозволения Папы, и ввериться вполне его покровительству и охране как преемнику святого Петра. Учение христианское представлено было хорватам под видом Папской охраны, вместо духовного назидания человека. Но хорваты пока еще не нуждались в чужом покровительстве, – народ не принял такого христианства, и самые князья скоро от него отступились. Сохранились одни епископства там, где они были уже и прежде, в древних колониях Римских. Архиепископство в Сплите (Spalatro) перенесено было туда из древней Салоны, разрушенной аварами.

Вместе с зависимостью от Папы исчезла также и зависимость от Императоров Восточных. За князьями хорватскими освободились от нее и приморские города Далмации. Хорваты мирно занимались хлебопашеством и торговлей на кораблях своих посещали они рынки уже возникавшей тогда Венеции. Более полутораста лет молчат о них историки, которых обыкновенно мало занимает спокойная жизнь народов. Но из свидетельств Константина Багрянородного можно заключать, что в это время значительно увеличилось их число и благосостояние. Он считает в их сухопутном войске до 160000 человек; а морскую силу полагает в 80 кораблей больших, по 40 человек на каждом, и в 100 меньших, от 20 до 10 человек. Этим благосостоянием – плодом своих трудов и внутреннего благоустройства, – подобно Северо-Западным своим братьям на берегу Балтийском, пользовались они до тех пор, пока не коснулся их натиск народов западных, которого не могли они долго выдерживать. В их внутреннем устройстве, основанном на началах семейных и общинных, но без внешней государственной крепости, крылись уже, может быть, причины внутренних пагубных раздоров и скорого упадка так же, как и причины их временного благосостояния, привязанности к миру, труду и общежительству.

Уже при первом занятии стран Иллирийских князья хорватские пришли в соприкосновение с дружинами германскими. Их западные единоплеменники, венды или, собственно называемые словенцы, были уже с 631 года подчинены Маркграфу Фриульскому. Положение хорватов в этом отношении было гораздо невыгоднее, чем положение сербов и болгар. В конце 8-го столетия их достигло оружие франков. После того как Карл Великий победил лангобардов и византийцев в Италии, свергнул баварского князя Тотилу, завладел Фриулем и землями словенцев, хорваты Посавские не могли ему долее противиться. Карл поставил своих маркграфов во Фриуле и Истрии, и подчинил им туземных князей Посавских хорватов (789 г.). В последствии и Далматские хорваты также признали над собой власть франков (806 г.). По смерти Карла Великого, когда в Германии властвовал сын его Людовик Немецкий, посавцы, угнетаемые графом Фриульским, не могли дольше сносить ига. Не удачно было их восстание под предводительством великого жупана Людевита. Он должен был бежать к хорватам Далматским; но в князе их он нашел союзника франков, и был убит его происками. Разделение хорватов на Посавских и Далматских тогда исчезло; жестокости франков увеличились. Константин Багрянородный рассказывает, что их неистовства против порабощенных славян доходили до того, что они убивали младенцев и бросали их на съедение псам. Народ убил, наконец, князей, поставленных над ним франками и под предводительством князя Порина начал войну (825–830): она кончилась совершенным их освобождением. Порин управлял с тех пор всей занятой ими землей. Только страна между устьями Савы и Дравы, называющаяся теперь Сремом, в это несчастное для хорватов время, отошла во власть болгар, после сербов. Город Задар избрал себе особенного правителя, названного Дуждем, от лат. dux, итал. doge.

При постоянно угрожавшей опасности от нападений со стороны франков князь хорватский Порин, увидав нужду в покровительстве Папы, уверил Григория IV в своей преданности и возобновил с ним договор, заключенный Поргой с Иоанном IV. Но и он, и народ его были также мало христианами, как и предшественник его за двести лет перед тем.

Можно сказать утвердительно, что несмотря на то, что латино-немецкие проповедники уже с VII-го столетия посещали земли славянские, что вся Богемия (Чехия) была крещена в 845 году, – в это время, однако ж, искренними христианами между славянами были только те, которые получили крещение от церкви Восточной.

Славянские семьи, уже с IV столетия начавшие селиться в пределах Восточной Империи, приняли христианство, как скоро вошли в общение с греками. Источник, из которого выходила проповедь христианская от Византии, была любовь христианская: ей не могли противиться простые сердца язычников, не омраченных гордостью дряхлого образования древнего мира. Мимо всех соблазнов, мимо всех обещаний, она действовала прямым учением духа, пользуясь одними чистыми и духовными средствами к его распространению.

Около 860 года два брата родом из Солуня (Фессалоники), города в то время полуславянского, полугреческого, Константин, в монашестве названный Кириллом, и Мефодий, видя, что единственное препятствие к распространению слова Божия между славянами заключалось в том, что слово Божие не передается им на языке понятном, предприняли святое дело – перевести богослужение и нужнейшие книги Священного Писания на славянский язык, для чего и составили славянскую азбуку с помощью греческой, к которой прибавили несколько букв, не достающих в ней для выражения звуков славянских. – Жизнь и труды этих двух первоучителей должны составить предмет особой статьи. Как скоро переведена была литургия, как скоро послышалось учение Евангельское на языке славянском, оно вдруг распространилось по всем землям славянским. Некоторые князья присылали сами ко двору Византийскому просить учителей веры. Кирилл утвердил христианство в Хозарии (в юговосточных пределах нынешней европейской России), вместе с Мефодием в Болгарии и Моравии. В это же время оно утвердилось в Сербии и русские с Аскольдом и Диром принесли новые семена христианства из Царьграда в Киев. Тогда и хорваты при князе своем Сдеславе в 868 г. отошли от Папы и присоединились к патриаршеству Константинопольскому. Отсюда должно полагать их истинное обращение к христианству.

В это же самое десятилетие начался совершенный разрыв между западной и восточной церковью. Папы стали употреблять еще большие усилия, чтобы отторгнуть наиболее земель и народов от паствы патриарха Цареградскаго. Болгарию они уже утратили безвозвратно. Их старания обратились тогда преимущественно на ближайшую к ним Хорвацию. Много имели они средств к исполнению своих намерений. Отношения народов к Западной и Восточной Церкви еще не успели определиться. Недавно еще не было никакого видимого разделения между церквами; Римского Папу признавали и на Востоке старшим из епископов; еще недавно Западные епископы обращались к Восточным для разрешения спорных вопросов. Отсюда видно, как легко было проникать соблазну, с которым обращались Папы к старшинам светским и духовным, предлагая им выгоды западной аристократии, западного феодализма и иерархии. Раздоры между славянскими князьями много помогали папам. Одно славянское богослужение для тех народов, которые имели счастье получить и удержать его, еще было крепкой связью с Православием.

Уже в 879 году Сдеслав был убит князем Бранимиром, который отдался под покровительство папе. Иоанн VIII в письме своем хвалит его, между прочим, и за то, что он запретил славянский язык в богослужении. Такое же увещательное, если не похвальное, письмо писал он к духовенству Солинскому. Бранимир послал в Рим для посвящения в епископы диакона Нинского; ибо ни Иоанн, протопресвитер Солинский, ни Виталий, епископ Задарский, ни Доминик, епископ Озерский, не хотели получать посвящение из Рима. Упреки папские подействовали так мало, что в это же время новый архиепископ Сплитский (Spalatro), Марин, был поставлен в этот сан Патриархом Аквилейским, подчиненным Цареградскому. Папы продолжали, однако ж, свои происки. Князья были слабы: спокойствие земли было иногда возмущаемо нападениями могущественных болгар. С другой стороны, около этого времени начали уже свои нападения венгры, или угры, народ племени чудского (венгры сами себя называют мадьяры), в конце 9-го столетия овладевший Паннонией, издревле заселенной славянами. Между самими князьями хорватскими происходили междоусобия. В начале 10-го столетия Бан хорватский, начальник трех отдельных общин, восстал на Великого Князя и овладел престолом. Эти смуты содействовали как нельзя лучше всем намерением пап. Их сторону держала часть жителей приморских городов, происходившая от древних римских колонистов, и особенно поставленные в эти города римские епископы. Они жаловались папе Иоанну X, что Григорий, хорватский епископ в Ноне, везде вводит славянское богослужение и посвящает людей, не знающих ни иоты по латыни. Папа тотчас отправил послов и в 925 году состоялся собор в Сплите, коим запрещено было впредь посвящать или возвышать в какую-либо духовную степень людей, знающих один славянской язык. Григорий Нонский объявил папе свое неудовольствие. На новом соборе, в 928 году, в Салоне прежнее постановление было подтверждено; но Григорию дозволено учредить три новых епископства для хорватов, в Скрадине, Сисеке и Дувне. Таким образом совершалось уже тогда резкое отделение между жителями внутренней и горной страны и жителями городов приморских, отличие, которое мы можем проследить чрез все последующие столетия до нашего времени. У летописцев первых крестовых походов в описании Далмации народ внутренних сел и городов изображается варварским, а города приморские образованными, что повторяют и многие описания новейших времен. Такое же разделение было сначала и между епископами. Некоторые еще долго держались стороны народа.

Князья хорватские находились между тремя силами, с которыми они должны были бороться или ладить. С одной стороны, императоры Византийские, еще имевшие владения в нижней Италии, с другой, короли Венгерские и Папы. В конце X столетия после побед Цимийского воскресло на некоторое время могущество Империи Восточной. Князь Хорватский Держислав, 990 г., отдал себя под покровительство императоров Василия и Константина (при коих крестилась Русская земля) и получил от них титул короля, который удержали и его наследники. При нем и при Кресимире III (как Король I) возмужавшая Республика Венецианская стала распространять свои владения на счет приморских городов Далмации.

Дож Венецианский, Петр Урсеол II, овладел городами Задром, Трогиром, Сплитом и островами Кърком, Рабом и Корчулой. Сильнейшим королем хорватским был Кресимир II, внук первого. С помощью венгров он успел около 1050 г. на некоторое время возвратить отнятые еще в 995 г. венецианцами города, и принял название Короля Хорватского и Далматского. Он учредил два новых епископства в Белграде и Книне. Епископ Книнский был назван Хорватским и считался высшим сановником при королевском дворе. Его епархия простиралась до самой Дравы.

При этом Кресимире II был в 1059 году знаменитый собор в Сплите. Города далматские жаловались Папе Николаю II, что, несмотря на запрещение Иоанна X, в земле Хорватской продолжают отправлять богослужение на языке славянском. Папа отправил игумена Монте-Кассинского Майнарда, который созвал собор в Сплите. Решение этого собора отличалось от прежних гораздо большею дерзостью. Повелено было славянские церкви запереть, славянская литургия была запрещена, письменность славянская предана проклятью, а Мефодий объявлен еретиком. В это время уже забыли в Риме, что Кирилл и Мефодий самим Папой были поставлены в епископы, что Мефодий тремя Папами был подтвержден в этом сане и пользовался их защитой против врагов своих немцев. Пишут, будто король подтвердил постановления синода! Но народ собрался в долине близ Сеня, выбрал двух уполномоченных – одного игумена, другого епископа, именем Цедеду, и отправил их в 1061 году с жалобой к Папе Александру III. К ним присоединен был переводчик, священник Ульфила, вероятно из немцев. Папа собственноручно выдрал бороду у Цедеды. Ульфила объяснил епископу, что Папа этим действием утвердил его в его сане. По возвращении из Рима Цедеда остался при своей должности и славянской литургии. В 1063 году был еще созван собор в Салоне: Ульфила по решению этого собора публично высечен, заклеймен и осужден на вечное заточение. Цедеда, осужденный на изгнание, с помощью народа удержался, однако ж, на своем месте до самой смерти. После него, кажется, богослужение по греческому обряду не совершалось более между хорватами, но язык славянский в нем сохранился. До сих пор еще в некоторых местах Хорватии и на некоторых Далматских островах служат Римскую Мишу на славянском языке по книгам, печатанным или писанным особенной азбукой, названной Глаголитской и изобретенной, вероятно, после запрещения Кириловской. (Не надо забывать, что здесь мы говорим об одних хорватах. В последствии, особенно во время владычества турецкого, в Далмации поселилось много сербов; теперь хорватское наречие не существует даже и в Северной Далмации, везде взяло верх сербское; четвертая часть жителей этой страны православные и богослужение у них производится на церковно-славянском языке, по древне-писанным или в России печатанным, книгам).

В одиннадцатом столетии земля хорватская подверглась нападениям норманнов, поселившихся в Южной Италии. Они грабили страну и уводили пленных в противолежащую Апулию. Князья Хорватские искали союза и покровительства королей Венгерских и Папы, неблагоприятных народу. Отделяясь от народа, они теряли в нем единственную надежную опору. Несогласия между великим князем и удельными довершили падение королевства, которое к концу этого столетия подпало под власть короля Венгерского Владислава. Против наследника его Коломана восстал, однако ж, один хорватский жупан, желавший восстановить независимость страны; но он был предупрежден другими вельможами, желавшими, напротив, воспользоваться еще возможностью предать страну на выгодных для себя условиях. Когда Коломан приблизился с войском, 12 сильнейших владетелей, коих имена имели после большое значение в этих странах, как, напр., Качичи, Шубичи и др., предали ему князя Петра, а сами, заключили с ним договор, по которому отдали ему во владение страну, выговорив себе личные права и преимущества. Коломан в 1102 г. архиепископом Сплитским был коронован в Белграде: Шубичи сделались графами Корбавскими.

Эти графы пользовались распрями, возникшими между Венгерскими королями и Венецианской республикой за Далмацию. В войнах, продолжавшихся между ними несколько столетий, они принимали то ту, то другую сторону и, таким образом, приобретали иногда совершенную независимость. Самое же королевство Хорватское, ограниченное древним владением Хорватских Банов и страной между Кульпой, Савой и Дравой, становится с этих пор частью королевства Угорскаго и до сей минуты управляется наместниками королей Венгерских (императоров Австрийских). Эти наместники и теперь называются Банами Хорватскими.

В.П.

Хотя и нельзя было надеяться, чтобы Иоанну скоро освободили; но следовало ожидать, что с ней будут обращаться, как с военнопленной, по законам рыцарской чести. Ее ожидала, однако ж, совершенно иная участь. Из французских военачальников один бургундский герцог захотел видеть ее, но и то из одного любопытства; а граф Линьи, в руках которого она находилась, хотя и показал вначале некоторое участие к ней по просьбам своей благочестивой супруги; но, – как скоро епископ Кошен-де-Бове, парижские члены университета и инквизитор Мартен стали настоятельно требовать ее выдачи, а Английский король предъявил на Иоанну свои права, основанные на ленных обычаях, и подкрепил свои требования 6000 франков и ежегодной арендой в 300 франков, – Линьи немедленно выдал Иоанну.

Тогда Кошен издал окружное послание, в котором осыпал Иоанну ругательствами и дерзкими клеветами, и тогда обнаружилось, чего ей надо было ожидать в будущем.

В то же время Кошен отнесся к Парижскому университету, инквизитору Мартену и Руанскому капитолу, что производство процесса над Иоанной принадлежит ему по праву, ибо Иоанна поймана в его епархии и что ее необходимо осудить как еретичку и колдунью, чтобы таким образом запятнать в понятиях народа всю противную партию и самого Карла VII как защитников дьявольского учения и сподвижников самого дьявола.

Между тем Иоанна, заключенная в замке Боревуар (в Пикардии), предчувствуя, может быть, свою судьбу, думала найти спасение в бегстве и бросилась с тюремной башни, но так больно ушиблась при падении, что была найдена без чувств, схвачена и отвезена в Руан. Здесь заключили ее снова в башню, вменив ей в новое преступление ее попытку освободиться; заковали ноги ее в оковы; провели цепь вокруг пояса и прикрепили к огромной деревянной колоде. Заказана была даже железная клетка, куда думали впоследствии запереть ее, но не успели привести в исполнение.

Кошен надеялся посредством своих шпионов собрать в родине Иоанны доказательства ее виновности; но собранные ими сведения послужили только к большей чести Иоанны и засвидетельствовали всю ее невинность.

Хотя англичане и считали Иоанну преступницей и желали ее осуждения, никто из них, однако ж, не принял участия в суде; но, к стыду Франции, нашлось для этого постыдного дела 113 французов, и в том числе доктора богословия, множество духовных лиц и юристов, члены Парижского университета и проч.

Таким образом, поели долгих приготовлений, бесполезных переговоров, начался, наконец, суд над Иоанной дʼАрк. Едва ли когда-нибудь законы правосудия были так бессовестно нарушаемы, как в этом чудовищном процессе. 21 Февраля 1431 года открыто было первое публичное заседание. В просьбе Иоанны – выслушать наперед божественную литургию – было ей отказано, как недостойной, по причине ее ереси и преступлений. – Ока поклялась сказать всю правду о том, что относится к ее вере и к суду над ней, но отказалась наперед от всяких показаний на счет короля. Ея обвинитель, Иоанн Эстивель, глава капитула в Бове, один из тех, которые всех более были ожесточены против Иоанны, тоже присягнул в том, что в обвинении своем он не будет руководим лицеприятием, мщением, страхом или ненавистью. Судьи объявили, что ими руководить будет благочестие и кротость, ибо имеют в виду не мщение или наказание, а только научение и наведение на путь спасения. Иоанна отвечала: «Благодарю Вас и всех предстоящих за Ваше желание наставить меня в вере и направить на путь спасения; но я никогда не уклонялась от путей Господних, ибо все, что ни делала, делала по Его внушениям».

После всего этого, можно было, по-видимому, ожидать нелицеприятного суда. Но вместо того, в самом обвинительном акте, написанном еще до следствия, мы находим следующее: «Иоанна весьма подозрительного поведения и причиняет соблазн всем добрым людям. Ее должно объявить колдуньей, лжепророчицей, заклинательницей злых духов, отвергающей святую католическую веру, ибо произносит хулы на Бога и Святых Его угодников; она возмутительница, нарушающая мир и спокойствие; она возжигает войну и жаждет крови; забыв приличия своего пола, она носит одежду воинов. Одним словом, она отвержена Богом и людьми, преступница всех божественных и церковных законов, соблазнительница царей и народов, еретичка и богоотступница; давая целовать свои руки и одежды, она присваивает себе божескую честь».

Таким введеньем в обвинительный акт уже довольно обозначили себя и обвинители, и судьи; но, сверх того, мы должны прибавить, что два человека – Кошен-судья, и Эстивель-обвинитель – были вооружены, в продолжении всего процесса беспримерной злостью и жаждой мщения. Вопросы были делаемы таким образом, что самый опытный законоведец мог запутаться в ответах. Ничто, однако ж, не могло привести Иоанну в замешательство. Необыкновенная простота, ясность и прямота ее ответов легко бы убедили всякого в ее совершенной невинности, если бы здесь дело шло об убеждении. Но ее приговор был заранее решен и не доставало только, чтобы он был облечен в канцелярскую форму. Сами судьи, однако ж, не раз принуждены были дивиться благородству и уму в ее ответах. Когда спросили, каким колдовством одушевляла она воинов, Иоанна отвечала. «Я говорила им, – идите на англичан, я пойду первая, – и они следовали за мной». Когда сделан ей был вопрос: находится ли она под благодатью? Иоанна, не запинаясь, отвечала: «Если я нахожусь под благодатью, то да сохранит меня в ней Господь; если же нет, то да низойдет Его благодать на меня, ибо лучше мне умереть, нежели быть вне любви Божией».

Враги ее подослали к ней в темницу шпионом одно духовное лицо – Лоазелёра, под видом военнопленного: он вкрался к ней в доверенность, и она поверила ему многое, чего не открыла бы иначе. Во время их бесед, два писца в потаенном месте записывали каждое ее слово. Но и в этой откровенной беседе Иоанна оказалась такой же невинной, как и в публичных допросах.

Процессу тянулся, и дело наросло до того, что найдено было необходимым сделать из него извлечение. Извлечение было сделано в 12 обвинительных пунктах; но эти 12 пунктов были составлены таким образом, что все обвинения представлены были, как будто доказанные. Затем они были посланы в Парижский Университет, где множество богословов и юристов их исследовали и, принимая все обвинения за доказанные, объявили Иоанну виновной. Большая часть Руанских докторов и магистров пристала также к решению Парижского университета. Потом передали дальнейшее производство дела в руки нескольких сановников, которые должны были требовать от Иоанны, чтобы она подчинилась суду церкви и отреклась от дел своих.

Эти требования должны были, во всяком случае, оказать Иоанну виновной. Если она откажется признать над собой суд церкви, то тем самым обнаружит свою ересь; если же признает над собой ее суд, то с тем вместе признает наперед и всякий приговор, какой бы ни был произнесен над ней. Даже если она не отречется от дел своих, то будет подлежать наказанию за свое ослушание; если же отречется, тем самым признает себя виновной во всех взводимых на нее преступлениях.

Судьи решились, наконец, прибегнуть к другим средствам, ибо видели, что угрозы и льстивые увещания на нее не действовали. Она постоянно отвечала на те и другие одним и тем же: «У меня никогда не было в намерении говорить, или делать что-либо, противное христианской вере и церкви. Напротив, желаю искренно исправлять в себе всякое заблуждение, жить и умереть, как следует доброй христианке. Что же касается до слов моих и дел, то поручаю себя Богу, Которого я люблю всем сердцем. Он внушал мне дела мои и откровения мои, и не знала я никакого посредника между Ним и собой (ибо ее обвиняли в колдовстве и пр.). Если меня осудят и возведут на костер, то и среди пламени, до последней минуты, я останусь верной себе, тому, что раз сказала и во что доселе верила».

Тогда епископ Бовеский и его помощники решились произвести торжественный суд над Иоанной и вынудить от нее то, на что она не соглашалась добровольно.

Мая 24 дня, 1431 года, Иоанну привели на кладбище. Там приготовлены были два больших возвышения. На одном находились епископ Бовеский и Контский, кардинал Винчестерский и 33 прочих членов суда, на другом – Иоанна и при ней доктор Богословия Вильгельм Эрард. Вокруг толпилось множество народа, а в стороне на повозке, запряженной четырьмя лошадьми, сидел палач, готовый вести Иоанну на место казни. Эрард сказал длинное обвинение против Иоанны. Пока его обвинения касались ее одной, Иоанна слушала с кротостью и молчала; но, когда Эрард воскликнул: «Говорю тебе, Иоанна, что твой король еретик и раскольник». Иоанна не выдержала и сказала: «Простите мне, если я осмеливаюсь говорить, но клянусь жизнью во истине всех слов моих, что король мой благороднейший из христиан, что он верен церкви и вовсе не таков, каким вы его считаете». Но в ответ на эти слова ей велено было молчать.

После обвинительного слова, следовало то, что называли тогда ласковым увещанием. Когда ей стали читать отречение, на которое она должна была дать свое согласие, Иоанна сказала: «Я не понимаю смысла этих слов». Наконец, после долгих увещаний, отдаться на суд церкви, ради ее же спасения... «Да будет так», сказала Иоанна, «я отдамся на суд церкви, пусть она решит, должна ли я отречься, или нет».

Тогда, поймав ее тотчас на слове, Эрард воскликнул: «Тотчас же отрекись, или же сегодня ты будешь на костре». Ей прочитали отречение, которое содержало в себе одно обещание не носить оружия и мужеского платья. Иоанна, однако ж, все еще колебалась тем более, что она не умела ни читать, ни писать. Но, наконец, угрозами и обещаниями – немедля освободить ее, если подпишет, – вынудили ее подпись. Но, при подписывании бумаги, отречение, которое было ей прочитано, заменено было другим, в котором пространно изложены были, как доказанные, все прежние 12 обвинительных пунктов.

Лишь только Иоанна подписала, епископ Бовеский торжественно сказал ей: «Иди же в вечное заключение на горькую пищу хлеба и воды; оплакивай свои прежние преступления и благодари Бога, что лишена возможности посягать на новые».

Ее опять отвели в прежнюю тюрьму. Однако же, многие были недовольны этим, по их мнению, слишком кротким решением, и обвиняли епископа Бовеского и прочих судей. Но один из судей успокоил их, сказав: «Не бойтесь, мы ее опять поймаем».

В тюрьме с ней обходились еще строже и оскорбительнее прежнего. Однажды утром, Иоанна, прикованная к своей постели, не нашла своей женской одежды. Она была с намерением унесена и на место ее положено мужеское одеяние, которого Иоанна обещала не носить более. Заметив это, Иоанна сказала страже: «Вы знаете, что эта одежда мне запрещена». Но ее не слушали и, наконец, стыдливость принудила Иоанну прикрыть себя хотя мужеским платьем. Тотчас известили об этом судей, и судьи, не слушая никаких оправданий, объявили, что Иоанна вновь впала в прежнее преступление, что она неисправимая еретичка, недостойная сообщества людей и никакой пощады. Ее осудили быть сожженной.

30 Мая 1431 года Иоанна, которой едва, исполнилось 20 лет, была отвезена, под прикрытием многочисленной стражи, на место казни. Мартын Лоазелёр, мучимый раскаянием, хотел пробраться до ее повозки, чтобы вымолить ее прощение и свидетельствовать за нее перед народом; но стража не допустила его, и он должен был бежать из города.

Несметная толпа собралась смотреть на ужасное зрелище. Доктор богословия Николай Миди, составитель 12 обвинительных пунктов, под видом проповеди, снова начал обвинять Иоанну и жестоко упрекал ее в мнимом ее вторичном падении. Епископ Бовеский прочитал приговор. Услыхав его, Иоанна пала на колена и молилась так горячо, что многие из окружавших, даже некоторые судьи и духовные лица, тронуты были до слез; но главные судьи оставались непреклонными и сказали Иоанне: «Церковь не может тебя защищать более, иди с миром! Мы передаем тебя в руки светской власти и просим ее, чтобы ее приговор не был смертелен».

Эти, по-видимому, милостивые слова были одной насмешкой.

Светский начальник Руана велел палачу делать свое дело. Тогда надели ей на голову шапку, на которой крупными буквами написаны были слова: «Еретичка, неисправимая преступница, богоотступница, идолопоклонница». На доске, близ эшафота, на котором стояла Иоанна, была следующая надпись: «Иоанна, называющая себя девственницей, обманщица, соблазнительница народа, опасная богоотступница, идолопоклонница, сообщница дьявола и еретичка».

В продолжение всей этой сцены Иоанна не показывала ни малейшего смущения. Душевная кротость, чувство своей невинности и преданность воле Божией ее поддерживали. Она чувствовала всю несправедливость людей к себе, но не только торжественно прощала всем врагам своим, но и у всех просила прощения, если чем кого обидела. Взошедши с духовником своим на костер, она просила подать ей распятие. Один из предстоящих сложил ей крест из двух палочек: она взяла его и положила на сердце. Принесли и другой крест из церкви. Она просила духовника держать его пред ней. Иоанна снова помолилась и поцеловала крест. Тогда палач зажег костер; скоро пламя обняло со всех сторон молодую мученицу; но глаза ее все еще были устремлены на распятие и она продолжала молиться; наконец, последнее слово, вырвавшееся из груди ее, было: – Спаситель мой! – и она склонила голову.

Скоро костер потух. Народ молчаливо разошелся.

На площади осталось только несколько праздных англичан и французов, исполнителей казни. Когда все было уже кончено, палач в ужасе подошел к бывшему духовнику Иоанны и сказал ему: «Мне не получить от Бога прощения, что я наложил руку на эту женщину». Секретарь английского короля стоял над дымившимся пеплом и, заливаясь горькими слезами, сказал: «Мы все погибли, ибо мы сожгли Святую, которой теперь уже душа покоится в руце Божьей». Один англичанин, который незадолго пред тем сам носил дрова для костра, так был тронут концом Иоанны, что когда она произнесла свое последнее слово, имя Спасителя, он упал без чувств; потом объявлял ее Святой и рассказывал, что он видел, как белый голубь воспарил к небу из пламени.

Кардинал Винчестерский, из предосторожности, велел бросить в Сену пепел и кости Иоанны, дабы они не сделались предметом благоговейного почитания. Так быстро превращается любовь в ненависть, и ненависть в любовь в непостоянной и слепой людской толпе! Были, однако ж, такие, которые предавались злобной радости; но их радость не находила более сочувствия. Окружное послание английского короля ко всем государям римско-католической Европы, содержавшее оправдание этой казни, произвело всюду самое неблагоприятное впечатление.

В 1449, 1452 и 1455 годах, три раза дело, по просьбе матери и родных несчастной, было переисследовано с дозволения самого Папы, и каждый раз вполне была доказана вся ее невинность. 1-го июля 1456 года славнейшее духовенство и ученые Франции издали объявление, что суд над Иоанной был исполнен жестокой клеветы, противен истине и всем человеческим и божеским законам. Это объявление торжественно и всенародно было прочитано в Руане; а на месте казни был поставлен крест, в знак искупления преступного дела, здесь совершенного.

Отдав Иоанне эту необходимую дань справедливости, Франция скоро забыла о своей избавительнице. Иоанна не была ни княжеского, ни графского рода, – и благородное французское дворянство не сохранило о ней благоговейной памяти. И потому не удивительно, если первый французский писатель XVIII столетия мог безнаказанно ругаться над ее чистым именем и святым подвигом. Но поруганная память Орлеанской Девы нашла защиту в Германии. Шиллер понял всю красоту поэтического образа Иоанны и облек его во весь блеск и полноту своей стройной и богатой фантазии и Орлеанская дева германского поэта навсегда останется бессмертным произведением его поэтического гения (с которым нас так прекрасно познакомил Жуковский) и лучшим воздаянием памяти Иоанны, какое она когда-либо могла получить от людей. Так, немец воскресил для Франции лицо Иоанны, может быть, прекраснейшее во всей ее истории. Так, для того, чтобы спасти от разрушения ее домик в Реми, единственный памятник остававшийся после нее, надо было, чтобы, во время занятия Франции союзными войсками, чужестранцы своим любопытством и благоговейным вниманием к этому памятнику указали на него французам, его забывшим. Дошло до того, что один из иностранных генералов предложил владельцу домика 6000 франков, но он отказался. Самолюбие французов было пробуждено, и через несколько лет Вожский департамент, в котором находился маленький городок Реми, купил этот домик; наконец, Людовик XVIII велел восстановить его в прежнем его виде, и вместе с тем открыть подписку по всей Франции на сооружение памятника Иоанне. На собранные деньги, возле домика Иоанны, учреждена была школа для бедных девиц, а на площади Дом–Реми поставлен фонтан с мраморным бюстом Орлеанской Девы.

В комнате, где, по преданию, родилась Иоанна дʼАрк, положена мраморная доска с надписью об Иоанне.

В недавнее время принцесса Мария Орлеанская, дочь Людовика Филиппа, настоящего короля французов, – художник, несмотря на свой высокий сан, – изваяла прекрасную мраморную статую Орлеанской Девы, которую считают одним из лучших произведений французского ваяния. Ее может видеть всякий в галереях Версаля и этот памятник, говорит французский биограф, познакомил еще больше народ французский с благородным лицом Иоанны дʼАрк.

Эта статья была во многом дополнена по новейшим разысканиям Раучера в его Историческом альманахе. Труд его привел к тому результату, что очистил совершенно память Иоанны и представляет нам ее в еще большем свете и более чистом образе. Не так бывает со многими другими историческими личностями, которых долго сопровождала слава людская и удивление людской толпы; но – чем доступнее становились их дела для науки, чем ближе могла она поднести к ним светильник истины, – тем более тускнела их слава. Не такова была Иоанна, и потому она навсегда и останется одним из самых чистых и высоких лиц в истории человечества.

К 1511 году относится несколько Мадонн Рафаэля, в том числе и Мадонна Альбы, которая теперь украшает галерею Эрмитажа. Но всех славнее Мадонна ди Фулиньо: она блещет ныне между картинами Ватикана, а прежде составляла славу маленького городка Фулиньо, куда перенесена была наследницей того Сигизмунда Конти, который был секретарем при Папе и заказал Рафаэлю этот запрестольный образ Богоматери, по обещанию, когда был избавлен от явной опасности каким-то небесным явлением. Это одно из превосходнейших созданий кисти Рафаэля.

Богоматерь и Младенец Иисус представлены на картине как небесное видение. Легкие облака служат для них престолом и подножием. Крýгом солнечным и сонмом херувимов осенена эта чистая красота Любви божественной. Слегка Матерь придерживает Младенца; одна Его ножка уперлась в колено Пречистой, а другая скользит по облакам. Он, кажется, выходит из-под Ее покрова, чтобы взглянуть на дольний мир и озарить его Своей небесной улыбкой. Кроткий взгляд Пречистой простирается долу и умиленно падает на коленопреклоненного старца, который молится Ей: это портрет самого Конти, давшего обет изобразить видение. Блаженный Иероним, со львом, всегдашним своим спутником, поручает старца небесному покрову. С другой стороны, так же на коленях, стоит Франциск, но гораздо замечательнее лик Святого Иоанна Крестителя. Он прямо пришел из пустыни; он принес ее с собой. Она зноем истощила его тело; ее звериная кожа едва прикрыла его наготу; ее пост прорыл бразды по всем чертам лица его; она восторженной молитвой зажгла его очи и устремила его руку на Того, Кого он возвещает. Для нас особенно дорого это изображение Иоанна Предтечи, потому что в нем воссоздан кистью Рафаэля тип нам родной, чисто византийский. Это Предтеча, по преданиям греческой церкви, давший мысль великому художнику и в красках принявший плоть от его кисти. Внизу, в середине между двумя боковыми группами, стоит маленький крылатый ангельчик и держит дощечку, а сам глядит на небо. Он как – будто слетел оттуда на землю; это один из тех, которых миллионы там, в облаках, окружают и их Чистейшую. Никто, как Рафаэль, не умел живописать их. Одной кроткой душе его объявлялись эти невидимые. Словами нельзя его изобразить. Скажу: это чистая мысль, это молитва, посланная с неба на землю и принявшая свежее тело невинного младенца.

В то время как Рафаэль начинал славиться в Риме, там же работал другой, уже славный живописец, соперник его по искусству, Микель Анжело Буонаротти. Чудную силу вложила природа в этого человека. Он владел равно тремя искусствами: циркуль, резец и кисть были одинаково ему покорны. Ему суждено было и строить храм Святого Петра, и ваять огромную статую Моисея, и живописать картину Страшного Суда. Все являлось этому человеку в самых необыкновенных размерах. Мир, как он есть, казался для него слишком мал. Можно было подумать, что этот гений родился на высотах Монблана, где все пропорции так колоссальны и с тем вместе так стройны, так соразмерны друг другу, что огромное кажется сначала естественным, а вырастает над вами по мере того, как вы к нему подходите и с ним сравниваете свою ничтожность. Необъятная льдина похожа издали на обыкновенный кусок льда: подошли, она поднялась над вашей головой, как огромный дворец. Такое же точно действие бывает над вами, когда вы смотрите на произведения М. Анжело. С гигантской силой гения соединена была в нем такая же сила характера. Он нашел средство противостоять гордому и воинственному Папе Юлию II. Рассердившись на него за то, что не мог два раза найти к нему доступ, М. Анжело уехал из Рима во Флоренцию. Несмотря на троекратные угрозы Юлия II, художник не возвращался – и Папа сам нашел его в Болонье, где помирился с ним и заказал ему свою статую, величиной в три раза против обыкновенного роста, с мечом в руке. Так всемогущие Папы дорожили тогда художниками, во власти которых была их слава, и склоняли свою гордость перед искусством гения. Такое сознание своего достоинства имели и великие художники. Конечно, над всеми силой воли возвышался Микель Анжело. В его лице находили что-то, похожее на льва. Видно, особую печать могущества положила природа на самой его наружности. Его кисть равнялась силой его характеру.

Ровно девятью годами Микель Анжело был старше Рафаэля: первый находился уже во всей поре своего развития, когда слава второго только что просияла. Микель Анжело тогда был снова в ладу с Папой Юлием II. По его поручению во дворце Ватиканском, в капелле Сикстовой, он расписывал альфреско потолок и верхние части стен, к нему прилежащие. Сотворение мира и человека, Пророки Иерусалима и Сивиллы составляли предмет его кисти. Самые чудные, исполинские образы творила его фантазия – и они покорно выступали на потолке и на стенах. Тут Господь Саваоф носился над мирозданием; окруженный сонмом Ангелов, Он прогонял хаос и мрак; колоссальное тело Адама обретало жизнь и душу от прикосновения Божия; Ева, сотворенная, благодарила Творца за жизнь; вот пала первая чета; вот она изгнана из рая; там носится ковчег Ноя; там совершилось, преступление Хамово... Так вся ткань Священной Истории развивается здесь в чудных картинах, до самых пророков, которые то плачут над Иерусалимом, как дивный Иеремия, то вместе с Сивиллами¹¹, величаво возвещают Грядущего. В двадцать месяцев исполнились все эти чудеса кисти. Поднятый на огромных лесах к потолку храма, неутомимо работал художник. Никто не смел нарушать его уединения, расстраивать дум его своенравной фантазии, которая предавалась всей силе своих порывов. Говорят, что будто бы даже ни мальчика не было при нем для растирки красок. Один только Папа имел право, по особой лестнице для того устроенной, подниматься в святилище художника и следить постепенность, или лучше быстроту, с какой совершались живописные чудные видения погруженного в мысль свою художника.

Конечно, в Риме много было любопытных, которые желали напрасно проникнуть в тайну Сикстовой капеллы. Но кому же могло так сильно этого хотеться, как не Рафаэлю? О! Уж, верно, мысль его часто-часто устремлялась туда. Он благоговел перед великим, старшим мастером кисти. Он хотел бы перенять у него всю силу его созданий. Скромный Рафаэль никогда не сознавал своего врожденного первенства в живописи. Он, казалось, все учился, все подражал, и в то же время превосходил все образцы своего учения и подражания. Никогда ни малейшее чувство гордости и самодовольства не останавливало его стройного развития. Он склонялся перед другими, – а искусство тотчас же его над ними возвышало. Он ненасытно поглощал все прекрасное на пути своем к идеалу живописи – и незаметно достиг до цели, но не гордостью, не самосознанием, а чудным смирением и силой свыше, которая его осеняла.

Есть предание, что архитектор Браманте, имевший большую власть во дворце Ватиканском, доставил Рафаэлю возможность увидать труды Микель Анжело однажды, во время его отсутствия. Наконец, в 1512 году 1-го ноября, в день Всех Святых, были сняты леса в Сикстовой капелле, и открылся подвиг Микель Анжело. Много народу приходило во храм; но в этой многолюдной толпе всех безмолвнее смотрел, всех глубже понимал Рафаэль то, перед чем стекался, изумленный Рим. Слава Микель Анжело нисколько не подавила двадцатидевятилетнего художника. Конечно, тогда-то в первый раз сказал он про себя те достопамятный слова, которые и после повторял часто: «Счастлив я, что родился во времена Микель Анжело; он открыл мне такой род живописи, какого не знали прежние мастера».

Необыкновенная сила прибыла в кисти Рафаэля, когда он прозрел в тайну Микель Анжелевых созданий. Немедленно в церкви Святого Августина он изобразил пророка Исаию и показал на нем силу своей кисти. В другой церкви Maria della Расе, явились также его вдохновенные Сивиллы. И в Афинской школе статуя Аполлона, украшающая храм, обнаружила то же влияние. Но должно сказать, что Рафаэль, сколько ни изучал всех лучших художников своего времени, сколько ни заимствовал все прекрасное ему современное в итальянской кисти, – однако всегда оставался самим собой и все чужое умел так превращать в свое собственное бытие, что на нем совершенно исчезали следы подражания, а блистала только одна печать его властительного гения. Сила кисти, под рукою Микель Анжело, извращавшая всячески нагое тело человеческое, доходила до грубости; но у Рафаэля эта сила у мерялась чудной, непринужденной прелестью. Человеческий характер обоих художников выражался в их живописи. И в картине, как в поэзии, нельзя разнять человека от живописца, от поэта. Означим здесь черты и того, и другого: тогда нам яснее будут и их картины.

Нельзя не удивляться твердости характера Микель Анжело, когда он борется с папой Юлием II и власть своего гения ставит в соперничество с гордой папской властью. Здесь он велик и славен. Но не таков он в своих отношениях к художникам, где его твердость переходит уже в грубость. Еще мальчиком, в саду Лаврентия Медичи, играл он с товарищами, издевался над ними и рассердил их до того, что они разбили ему нос, признак чего остался до конца его жизни. Строят Флорентинский собор: архитектору Баччио дʼАньоло хочется довершить его купол: кто противится тому? – Микель Анжело. – В 1504 году, он выставил свою прекрасную статую Давида, на площади Герцога, во Флоренции: толпа ваятелей, оскорбленных художником, хотела закидать ее каменьями, и только одной силой стража могла охранить статую. Все старые мастера терпели обиды от самовластного художника. Пиетро Перуджино, Рафаэлев учитель, жаловался на М. Анжело перед судом за то, что он назвал его невеждой в искусстве. В Болонье открывали статую Юлия II; Франческо Франчиа был тут и похвалил литье, не сказав ни слова об искусстве ваятеля; М. Анжело обиделся и оскорбил художника жестким словом, а потом его сыну, прекрасному лицом, сказал: «Живые фигуры отца твоего лучше, чем писанные». При Папе Льве X он вытеснил Леонардо да Винчи из Рима. Хотели строить фасад церкви Святого Лаврентия во Флоренции: М. Анжело не мог поладить ни с одним из художников, и фасад остался не достроен. Так во всем виден был крутой нрав великого мастера.

Оба художника сами себя живописали. Опишем портреты их словом, поскольку оно может передать кисть. На лице М. Анжело видна и сила его гения, и его черствая твердость. Жесткие, взъерошенные его волосы означают жесткость его характера. На широком челе видна власть и обширная дума гения. Тройная морщина на нем и худощавость лица означают труд неутомимый. Большие глаза под навислыми бровями заняты своей мыслью и не расположены смотреть на чужое. Сплюснутый нос – память строптивого детства – прибавляет к сходству его со львом. Уста сжаты, не растворены к улыбке; раздвоившаяся борода довершает суровость выражения. Простая одежда соответствует строгой воздержности художника. Она лишь прикрывает наготу тела, которая, в глазах М. Анжело, только искажалась одеждой.

Во всем противоположен ему Рафаэль. Красота сияет на всех чертах художника, который призван был Провидением разгадать ее во всех образах человека и природы. Мягкость и кротость – подруги красоты – стройно сливаются с ней на всем лице его. Чело его, прикрытое беретом, светло и ясно. Брови выведены дугой над глазами, в которых глубокая мысль гения не мешает сиять ласке доброго человека. Нос очерчен правильно, как у Аполлона Бельведерского. Полные и открытые губы готовы улыбнуться и подарить дружелюбным поцелуем все прекрасное. Нижняя волнистая линия лица проведена рукою гениального рисовальщика. Вьющиеся длинные волосы осеняют высокую и стройную шею. Красивая одежда, накинутая на плечи, показывает, что художник не пренебрегал наружностью и любил облекать свои стройные члены в изящно сложенные ткани.

Это милое, прекрасное лицо выражало такую же милую, прекрасную душу. Ученик самого Микель Анжело, Вазари, передал нам нравственный портрет Рафаэля: он должен быть верен тем более, что написан ревностным приверженцем его соперника. Все художники, говорит Вазари, самые своенравные и самолюбивые, работая в товариществе с Рафаэлем, жили в таком соединении и согласии, что всякая неприятность при взгляде на него исчезала, все распри около него погасали, всякая низкая мысль невольно убегала от его окружения. Никогда ни в какое другое время, художники не жили так ладно между собой как при нем. Всех побеждала его любезность, его искусство, а еще более его нежная, восприимчивая душа, которая до того простирала любовь свою и на человека и на природу, что, казалось, не одни люди, но и животные чувствовали к нему уважение. Рассказывают, что каждому живописцу, знал ли бы он его, не знал ли, стоило попросить у Рафаэля рисунка, и он немедленно покидал свою работу, чтобы исполнить его желание. Множество молодых людей у него занималось: всем он помогал, всем давал советы любя их, не как художников, но как детей своих. За то, когда ходил ко двору, от самого дома его до Ватикана, провожало его всегда не мене пятидесяти живописцев, самых лучших, и все они теснились в его свите, чтобы почтить в нем первого гения кисти и доброго человека. Он жил не художником, можно сказать, а государем – и живопись могла тогда почесть себя счастливой, когда возвышал ее до неба Рафаэль, совместивший в себе искусство и любящее сердце. Счастье было тогда и всем художникам! И величие Юлия II, и щедрость Льва X, склонялись перед Рафаэлем, который и на них простирал власть высокого гения и доброй души своей. Счастливы те, которые работали под его оживляющим взглядом: всем был успех, всем удача, – и все, глядя на Рафаэля, в первый раз поняли, как прекрасно бывает слияние художника и человека вместе, как искусство славить тогда жизнь и жизнь одушевляет искусство. Могла умереть и вся живопись, когда умер Рафаэль, – так говорит Вазари. Ослепла она, когда закрылись его светлые очи. Передавая этот рассказ Вазари о Рафаэле, нельзя не вспомнить о нашем Пушкине, который умер …

˂…˃¹²

…жит к числу произведений, писанных Рафаэлем в Риме. Папа так изображен на этом портрете, что если вы видели сей последний, то как будто знали самого Папу. Вазари очень простодушно говорит: на него смотришь – и его боишься. Папа написан, однако, нисколько не страшным; но видно из слов Вазари, какое грозное чувство внушал даже художникам глава Римского церковного государства в лице Юлия II.

Рафаэль, как ни был уже славен, но не мог не искать себе новых образцов для изучения. От Микель Анжело он перешел к Джиорджионе, художнику Венецианской школы, который отличался живостью колорита. Он даже никогда не знал его лично, но так пленился его портретами, что начал подражать ему, по своему обычаю. Есть во Флоренции, в трибуне, портрет одной прекрасной женщины.

Многие приписывают его Джиорджионе – и правда, что он писан точно его колоритом и в его стиле. Но, несмотря на то, Джиорджионе никогда бы не удалось так написать: это он же, да перешедший через душу и кисть Рафаэля.

Юлий II понимал художника, и все шире и шире открывал поле для его деятельности. Новые залы в Ватиканском дворце ждали того, чтобы их оживила кисть художника. Четыре новых огромных картины, кроме малых, одна вслед за другой, свидетельствовали, как Рафаэль шел вперед и завоевывал все поприще живописи; то были: Илиодор, изгнанный из храма, Больсенское чудо, Петр, освобождаемый Ангелом из темницы, и Атилла, поражаемый Апостолами Петром и Павлом. Опишем первую и последнюю, в которых сила кисти торжествует и виден вполне возмужавший художник. Могучие образы Микель Анжело здесь получили стройность и жизнь. Художник не метит на силу, но владеет ею.

Третья глава второй книги Маккавеев дала предмет для первой картины. Илиодор был послан Селевком, царем Сирийским, в Иерусалим для того, чтобы из храма взять сокровище, принадлежавшее вдовам и сиротам. Похитителя постигла казнь Божия. Юлий II хотел, чтоб библейское событие получило применение ему современное и, чтобы в лице Илиодора казнены были все, посягавшие на церковное государство Рима. Кроткий художник должен был повиноваться самовластному Папе, который и на искусство налагал свои политические цели.

Картина изображает внутренность Иерусалимского храма: семисвечник, стоящий на алтаре, доносит о том зрителю. Первосвященник Ониа преклонил перед ним колена и поднял руки и глаза к небу, моля Бога защитить казну сирот и вдовиц. Его окружают священники, вместе с ним молящиеся или рассуждающие о преступлении. По левую сторону от зрителя, прекрасные группы детей и жен представляют толпу обиженных. Их лица невинны и светлы. Все они под защитой храма и незримого Бога. Над ними возвышается гордая фигура папы, носимого на своем престоле. Юлий II равнодушно, с жестокой улыбкой, смотрит на казнь, которая совершается на другой стороне картины. Гневный всадник в золотых доспехах направляет коня своего на поверженного Илиодора. Опрокинутый сосуд с деньгами свидетельствует преступление грабителя. Откуда явился этот всадник? Конь во храме показывает, что какая-то чрезвычайная сила внесла его сюда. При нем двое юношей: они не касаются земли и, будто слетевшие с неба, несутся вооруженные хлыстами на преступника. Илиодор пал – и, чувствуя вину свою, не защищается. С раскаянием принимает он небесную кару. Не таковы его клевреты. Они думают о спасении и влекут вон из храма сокровища. Но уж видно, что скоро и их настигнет Божия десница.

Есть предание в летописях Римских, что когда грозный Аттила со своими гуннами шел на Рим, император Валентиниан III выслал к нему с послами Папу Льва I. Есть еще другое предание, что воителю предстали Апостолы Петр и Павел на конях, с обнаженными мечами. Рафаэль употребил эти предания в материал для своей картины, но он вложил в него свою мысль и согласно с ней изменил несколько подробности.

Апостолы, с нагими мечами, несутся по воздуху против силы вражеской. Под их осенением, спокоен и величав, на белом муле, сидит папа Лев, окруженный своей свитой и предшествуемый крестом. Всадник, держащий булаву, представляет, как говорят, портрет Перуджино, Рафаэлева учителя. Папа выехал из Рима, который вдали обозначен полуобрушенной громадой Колизея и цепью водопроводов.

На другой стороне дикая сила, в лице Аттилы и его воинства, смятая небесной грозой, уступает силе духовной. Черные тучи висят над ней. Ветер рвет знамена, которых не в силах удержать воины. Всадники, в чешуйчатых латах, не справятся с конями. Трубачи бьют отбой и повернули назад. Царь – бич земли – на черном коне несший меч и огонь на столицу мира, поражен небесным видением и, покоряясь его дивной власти, простирает руки назад и как будто не может отвлечь взоров от воздушной четы.

Прекрасную мысль выразил здесь Рафаэль, как сила меча падет перед силою духа. Мрак и свет, буря и тишина, тревога и покой, резкими гранями отделили и ту, и другую. Но и в этой картине Рафаэль принужден был заплатить дань веку и власти. Юлий II сошел уже с престола в могилу; ему наследовал Лев X Медичи, который потребовал от художника, чтобы он, в виде Льва I представил его, Льва Х-го, и чтобы эта картина была также применена к современному событию, к победе Папы над французами и Людовиком XII в 1513 году. Так Римские государи обязывали искусство служить себе и своим политическим видам. Они понимали, что без него не будет и им славы.

Юлий II, при всей своей гордости любил и уважал Рафаэля. Эти чувства к художнику перешли и на его наследника, Льва X, при котором совершил Рафаэль последние великие подвиги своей кисти.

С. Шевырев