№ 9. Май. Книжка первая

Ше́дше научи́те всѧ̀ ѧ҆зы́ки, крⷭ҇тѧ́ще и҆́хъ во и҆̀мѧ Ѻ҆ц҃а и҆ Сн҃а и҆ Ст҃а́го Дх҃а.

(Мф.28:19).

К 1 января 1895 года в Японской Православной церкви состояло:

церковных общин 220,

христиан в них 22.000,

священнослужителей 28; в том числе: епископ 1, священников 21, диаконов 6; из них русские: епископ, 1 священник и 1 диакон; из японских священников 1 с академическим образованием;

причётников – учителей церковного пения 17, проповедников 154.

Крещено за 1894 год: 983 человека.

В учебных заведениях миссии состояло:

1) в Токио: в Катехизаторском училище 21 ученик,

в Семинарии 55,

в Причётническом училище 5;

в Женском училище 81 ученица.

Учащих в сих заведениях было 26; из них 7 с академическим образованием.

2) В Хакодате, в училищах для приходящих мальчиков и девочек, было 121 учащихся, при 7 учащих.

В обществе переводчиков религиозных книг состояло 7 переводчиков и 2 редактора периодических изданий Миссии: 2-х недельного «Сейкёо-Симпо» (Православный Вестник) и месячного, издающегося при Женском училище, «Уранисики» (Скромность). Третий духовный журнал, ежемесячный, «Синкай» (Духовное море) редактируется учителями семинарии – академистами.

В находящейся при Женском училище иконописной мастерской, снабжающей иконами наши церкви, работали в продолжение года две иконописицы.

* * *

Личный состав Миссии состоял, по-прежнему, из епископа – начальника оной, священника Сергия Глебова и диакона Димитрия Львовского; последние два в то же время состоят при Посольской церкви.

Из японских священнослужителей умер священник Никита Мори, заведовавший церквами южной части острова Ниппона и половиной церквей острова Сикоку. Как прежде он был поставлен священником для того, чтобы разделить не в меру большой приход Осакского священника, так ныне его приход оказался до того большим и неудобным для одного священника, что на минувшем соборе, в Осака, найдено было необходимым разделить его на два, для чего, взамен умершего Мори, были избраны и поставлены два священника: Симеон Мии, кандидат Киевской академии, и Павел Морита, кончивший курс в здешней семинарии и проходивший доселе учительскую и проповедническую должности. Оба они, до приобретения достаточной опытности, подчинены руководству священника Осакской церкви, Иоанна Оно, в качестве благочинного. Симеону Мии поручено заведовать церквами южной части Ниппона, и вместе помогать священнику Оно, по причине его болезненности, в посещении и обзоре его церквей. Местом жительства для Мии назначено не Окаяма, где жил священник Мори, а Киото, по причине важности сего города, и при соображении, что прошедшая ныне по восточному берегу Ниппона на юг железная дорога делает некоторую отдалённость Мии от своего прихода почти незаметной. Киото же, действительно, можно назвать центральным городом, или сердцем Япония. Это то же, что в России Москва, или даже важнее её, потому что здесь, и в окрестностях, в продолжение двух тысяч лет была столица государства, и отсюда строилась и формировалась Япония. К сожалению, по той же причине здесь ныне и самое трудное место для водворения христианства; город полон кумирнями, знаменитыми или своей древностью, или грандиозностью, или разными другими достопримечательностями, – и тень от них густым облаком лежит на всём окружающем населении, делая склонности и нравы его недоступными постороннему влиянию и непроницаемыми для веяний благодати. К сему нужно прибавить то, что препятствовало даже проповеди св. Апостола Павла в Ефесе, именно, что половина жителей Киото существует ремёслами, торговлей и другими заработками, связанными с существованием многочисленных кумирен. От таких причин и происходит следующее: миллионная благотворительность американских христиан и усердная деятельность американских протестантских миссионеров воздвигли здесь великолепный христианский университет, с богословским факультетом во главе, но влияние его на жителей Киото не заметно; наполняют университет уроженцы других мест, и расходятся они, по окончании курса, для проповеди в другие места, не оставляя по себе никакого следа в Киото; католическая миссия также не имеет заметных успехов; о нашей проповеди следует сказать тоже, хотя существует она здесь уже несколько лет, и хотя жил здесь и миссионер; несколько христианских домов у нас есть, но коренных жителей почти ни одного, всё пришлые из других мест – по службе, или по торговле и ремёслам. Всё это, однако, не значит, чтобы мы смотрели на Киото, как на место безнадёжное для проповеди. Оттого теперь и водворён там священник, и притом из имеющихся у нас, по нашему мнению, наиболее надёжный для успеха проповеди там.

Священник Павел Морита поставлен для церквей острова Сикоку, которые доселе были разделены между священниками Никитой Мори и Иоанном Оно. На соборе рассказы священника Оно и представителей от христиан Сикоку о неудобствах заведывания церквами, отделёнными морем, и о том, что до сих пор только двое христиан Сикоку умерли с напутствием, прочие же так и умирают не напутствованными от священника, а только собирая около себя родных и завещая им паче всего хранить веру Христову, так растрогали всех, что единогласно и без всяких возражений решено было поставить одного священника исключительно для Сикоку.

К числу проповедников в отчётном году прибавилось 6 человек, кончивших курс в Катехизаторском училище, но за смертью, по болезням, по домашним обстоятельствам и другим причинам выбыло 11.

Служащие церкви не без благословения Божия занимались своим делом. Число крещений в отчётном году было меньше сравнительно с прежним годом потому, что во втором полугодии возникшая у Японии война с Китаем много мешала спокойному делу проповеди. Но эта война, несомненно, в свою очередь принесёт пользу делу христианства в стране. Патриотическое одушевление, охватившее Японию и делающее из миллионного народа точно одно лицо, готовое всем жертвовать для отечества, если в ком особенно сильно высказывается, то именно в христианах всех исповеданий. Все они до сих пор были подозреваемы в недостаточности патриотизма, чему приписывался переход их на сторону иноземных верований, и все, поэтому, стараются воспользоваться нынешними обстоятельствами для заявления своей любви к отечеству, в виду всей страны; в армиях они образцово исполняют свой долг заслуживая общую похвалу¹⁸⁴, дома – делают всевозможные пожертвования деньгами и вещами в пользу воюющих своих братий¹⁸⁵. Всё это выходит в печать и разносится газетами по всей стране, служа к исправлению общественного мнения в пользу христиан и их верований.

Моим главным занятием в продолжение года был перевод Богослужения. Беру смелость сказать несколько слов о процессе сего занятия. Главные части общественного и частного Богослужения у нас до сих пор, конечно, существовали, но почти все в незрелых или скороспелых переводах, которые могли удовлетворять гнетущей нужде, но которых собственно и в расчёт принимать нельзя. И потому ныне делается перевод такой, какой только возможен для наличных здесь сил. Я хотя служу здесь 35 лет, но считаю себя некомпетентным, как для одноличного установления Богослужебных и других религиозных терминов и составления новых слов для новых понятий и названий, так особенно для решения трудных грамматических вопросов такого запутанного языка, каков Японский, в состав которого целиком вошёл весь китайский, со своими бесчисленными идеографическими знаками, как средством письменности, и со своей грамматической конструкцией, обратной Японской. И потому, при переводах, обок со мной неизменно сидит мой сотрудник, по имени Павел Накаи, японско-китайский учёный (и вместе, что мне особенно приятно сказать, искренне-благочестивый христианин, что даёт нам возможность совместно начинать наши занятия призыванием помощи Божией). Предо мной лежат славянский и греческий тексты Богослужения, с книгами, под рукой, способствующими правильному уразумению его. (При переводе же Апостолов и Евангелий, имеются ещё вульгата и тексты английский, французский и немецкий, в которые иногда полезно заглянуть, чтобы укрепиться в убеждении, что оттенок речений понят верно). У моего сотрудника под руками – китайские и японские лексиконы и грамматики; а также пред нами – китайский текст Богослужения, заимствованный нами из Пекина от нашей Миссии. Смотря в славянский текст и проверяя его греческим, я диктую перевод, стараясь выразить смысл с буквальной точностью, а мой сотрудник записывает китайскими иероглифами, вперемежку с японскими алфавитными знаками. Трудность перевода в этой стадии заключается в том, что японская грамматика противоположна нашей; т. е, по-японски, поставив подлежащее впереди, между ним и сказуемым должно вместить всё, что есть в периоде: сколько бы ни было придаточных и вводных предложений, все они должны стоять впереди главного сказуемого; в каждом придаточном и вводном в свою очередь тоже расположение частей. К разрешению этой трудности иногда нельзя найти никакого другого средства, кроме разложения сложного периода на несколько самостоятельных, при чём, к сожалению, не может отчасти не изменяться оттенок мысли оригинального текста. Когда песнь или молитва продиктована, и синтаксическое отношение частей её установлено, тогда начинается отделка написанного, при чём моя главная забота не дать, по возможности, ни на йоту уклониться от смысла текста; сотрудник же мой с не меньшей заботой хлопочет в интересах правильности и изящества грамматической и стилевой конструкции речи. Эта часть работы самая трудная и кропотливая. Тут-то особенно нужна китайско-японская учёность; потому что, во-первых, нужно отчётливо знать смысл каждого китайского знака, как для того, чтобы не употребить знак с оттенком смысла, не идущим в данном месте¹⁸⁶, так и для того, чтобы из многих однозначащих знаков выбрать наиболее употребительный и понятный; здесь нам много помогает перевод наших пекинских миссионеров; во-вторых, нужно обсудить, оставить ли за знаком китайское произношение, или дать ему японское; потому что знаки, переходя из Китая в Японию, принесли с собой китайское однозвучное чтение, которое остаётся за ними и доселе, и которое в полном объёме доступно глубоким учёным, но которое, градациями сокращаясь и опускаясь вниз, в значительной степени проникло до самых низших слоёв народа; в то же время почти каждый знак переведён по-японски и имеет своё японское чтение. Чему следовать? По-видимому, нужно бы держаться чисто японской речи; но весьма часто случается видеть, что японское чтение знака даже для необразованных людей бывает менее понятно, чем китайское. В-третьих, нужно подумать и о том, оставить ли знаки без японской алфавитной транскрипции, или, по трудности знаков, либо по двусмысленности их, подставить её, и в какой мере. Одним словом, нужно решить, какой язык усвоить переводу? При мысли о важности того, что мы переводим, любезен нам самый почтенный язык учёный, который не стесняется много ни знаками, ни произношением их и не нуждается ни в какой транскрипции; но этот язык был бы неудобопонятен и для средне-учёных, а для малоучёных совсем непонятен. При мысли о том, что переводимое нами должно быть доступно всем, и что в этом именно и должно состоять его главное достоинство, влечёт нас к себе язык массы, язык народный: но тогда перевод наш вышел бы до того вульгарным, что им сразу пренебрегали бы все, не составляющие простонародье. Положено нами употреблять язык средний, который на устах образованного народа, в новых научных сочинениях, в переводах иностранной литературы и т. п. Этому стараемся и следовать, хотя по неопределённости признаков и неясности границ здесь широкое поле для нескончаемых споров, в которых я всячески стараюсь отстаивать наибольшую общепонятность, а мой сотрудник защититься от вульгаризмов и соблюсти изящество речи. Когда, наконец, все эти трудности одолены, текст перевода установлен, и переведена вся книга, – мы вновь её проходим, тщательно сверяя с оригинальным текстом, и наблюдая, чтобы по всей книге для одних и тех же оригинальных слов и выражений были употреблены одни и те же переводные иероглифы и чтения. Затем перевод переписывается в нескольких экземплярах, и раздаётся на просмотр священникам и другим нашим учёным. Они делают свои замечания и советы на книге, и когда экземпляры возвращаются к нам, мы все сличаем и обсуждаем, и если находим что лучшим нашего, беспристрастно и с благодарностью принимаем это, отбрасывая своё. Когда вновь наш немало исчерченный перевод бывает переписан, мы опять сверяем его с оригинальным текстом, из опасения, не извращён ли где смысл его. Кончив это, в последний раз прочитываем перевод, но уже отложив оригинал в сторону, а как бы в свою очередь тоже оригинальную японскую книгу, потому что она для японского народа должна быть не переводом, а просто богослужебной книгой. Так переведён и напечатан ныне Служебник; так же переведён и ныне окончательно готовится к печати Требник. Затем положено приступить к переводу Евангелия и Апостола и из Ветхого Завета паремий. До сих пор при Богослужениях мы употребляли Священное Писание в китайско-японских протестантских переводах, которых существует несколько; но на нынешнем соборе в Осака наша церковь, через своих представителей, заявила ясно сознанную нужду в возможно скором исполнении нашего собственного православного перевода Священного Писания, так как в ныне употребляемом протестантском и «имена непонятны, и перевод плох, опущения и извращения в протестантском духе есть». К общему удовольствию заседавших на соборе было объявлено, что к сему переводу, по напечатании Требника, приступить уже решено; а каков будет перевод, предложено судить по сделанным опытам; и прочтено было из перевода Требника несколько апостолов и евангелий; для сравнения были прочтены те же места из протестантского перевода. Все нашли, что наш перевод лучше: и общепонятен, и не звучит вульгаризмами.

Из событий прошедшего года нельзя не отметить весьма сильного землетрясения, случившегося 8 июня. В Токио больше 2.500 зданий было разрушено или повреждено; в том числе почти ни одного каменного здания не осталось без трещин, или других важных повреждений; иные же совсем рассыпались. В числе весьма немногих вполне уцелевших каменных зданий были наш собор и оба каменные дома. Только крест на колокольне погнулся, что свидетельствует и о страшной силе происшедшего удара: бронзовый крест в 1 япон. дюйм 2 линии (почти вершок) толщиной погнулся в основании только потому, что не поспел, в силу инерции, наклониться вместе с колокольней. Благодарно приписывая это сохранение Миссии от бедствия милости Божией, в то же время не можем, к удовольствию христолюбивых жертвователей, не указать на то, что постройка собора и других миссийских зданий была произведена с надлежащей тщательностью.

Считаю долгом донести Совету Общества, что в прошедшем году Миссия получила весьма дорогое для неё и для всей Японской церкви пожертвование от настоятеля обители Благовещения Пресвятые Богородицы на св. горе Афонской, схимонаха Парфения с братией, именно:

1) в четырёх серебряных позлащенных крестах: две частицы животворящего древа Креста Господня, двадцать одну частицу св. мощей разных угодников Божиих и пять частей камней от Гроба Господни и других св. мест;

2) на кипарисных досках прекрасно написанные четыре большие иконы, из коих три Пресвятой Богородицы и одна св. великомученика Георгия. Да будет это упоминание мной о сем трогательном участии к делу миссии означенной св. обители и о сем драгоценном даре её знаком искреннейшей и глубочайшей благодарности ей от меня и от всей здешней миссии и церкви!

* * *

Имею честь почтительнейше представить при сем Совету общества приходо-расходный отчёт миссии за 1894 год. Из отчёта явствует, что в прошедшем году произошёл значительный остаток миссийской суммы, – это благодаря исключительному обстоятельству именно прошедшего года – необыкновенному упадку ценности серебра сравнительно с золотом, и вместе тому, что некоторые суммы присланы были в Миссию по расчёту на золотую валюту. Это случайное обстоятельство дало Миссии возможность восполнить в строительной на Семинарию и Катехизаторское и Причётническое училища сумме то, что было заимствовано из оной на постройку части ограды вокруг Миссии и здания для библиотеки и склада печатаемых миссией книг;

Почтительнейше препровождаю также на воззрение Совета следующие книги и брошюры, отпечатанные миссией за прошедший год:

1) Служебник, – двумя красками. Перевод епископа Николая и Павла Накаи.

2) Евангелие от Луки, с объяснениями архим. Михаила. Перевод Саввы Хорие.

3) Изъяснение Божественной Литургии. Митрополита Киевского Арсения. Перевод Исаака Кимура.

4) О ходатайстве за умерших. Изд. Коневского монастыря. Перевод Алексея Китагава.

5) Изъяснение воскресных и праздничных Евангелий, – для училищ. Перев. диакона Сергия Судзуки.

6) О обязанностях юношей. Брошюра. Перевод Григория Камия.

7) Слово о покаянии. С греческого перевёл Канели. Брошюра. Перевод Иоанна Ито.

8) Извлечение из сочинения Иннокентия, архиеп. Херсонского: «Последние дни земной жизни Г.Н. Иисуса Христа». Брошюра. Перевод Иоанна Овата.

9) Извлечение из книги: «Бог в природе». Брошюра. Перевод Иоанна Овата.

10) Благодарственное молебное пение. Перевод Епископа Николая и Павла Накаи.

11) О чудесах. Сочинение Николая Како. Брошюра.

12) Протоколы заседаний Японской Православной церкви в Осака, в 1894 году.

* * *

Из подробного денежного отчёта о приходе и расходе сумм по содержанию Японской православной миссии за прошедший 1894 г. приводим здесь общие итоги (в металлических рублях).

(По поводу книги покойного о. архимандрита Макария Глухарева: «Мысли о способах к успешнейшему распространению христианской веры между евреями, магометанами и язычниками в Российской державе». Москва. 1894 г.)

Обозрев состояние вопроса о приготовлении миссионеров в России, мы, прежде чем делать окончательные выводы, взглянем, как решён рассматриваемый нами вопрос на Западе. Остановимся здесь на примере Церкви Римской, так как её миссионерская деятельность наиболее развита и систематична.

Как известно, римско-католическое миссионерство состоит в ведении особого учреждения Римской церкви, основанного в 1622 году папой Григорием XV и называемого «Sacra congregatio cardinalium de propaganda fide». В 1862 году, т. e. почти через два с половиной столетия, буллой папы Пия IX от 6 января, для усиления означенной конгрегации была ещё учреждена «sacra congregatio de propaganda fide pro negotiis rituum orientalium». Эта последняя зависит от главной конгрегации, и её председатель – тот же кардинал, который председательствует в главной конгрегации. Деятельность той и другой конгрегации совсем различна: – первая стремится к тому, чтобы обращать в римско-католичество разные народы, а вторая стремится главным образом к совращению в унию восточных христиан, – к тому, чтобы христианские народы, хранящие восточные обряды, привести к признанию папы и всех новых догматов Римской Церкви, позволяя им, смотря по обстоятельствам, более или менее свободное хранение восточного обряда.

Не касаясь деятельности второй конгрегации, обратим всё внимание на учебные заведения главной конгрегации, как возбуждающие живой интерес при разработке нашего вопроса.

Со времени своего основания и по настоящее время конгрегация пропаганды проявляет изумительно энергичную деятельность. Находясь под управлением иезуитов, она приобрела чрезвычайно крепкую внутреннюю организацию, раскинула свои ветви по всему земному шару, наводняя все страны света своими миссионерами, и располагает всеми средствами, чтобы весь римский миссионерский организм сохранить в хорошем порядке и обеспечить ему продолжительное существование. Нет у неё недостатков ни в деньгах, ни в хорошо подготовленных и дисциплинированных миссионерах, одушевлённых, всецело, без всяких ограничений, преданных своему призванию и готовых на всякие жертвы. Для подготовки таких работников конгрегацией создано множество учреждений, находящихся в надёжных руках. Так как римские миссионеры по составу бывают двоякого рода: одни из белого духовенства и другие, принадлежащие к различным монашеским орденам, то, применительно к особенностям тех и других, учреждены особые коллегии. Коллегии для приготовления миссионеров из белого духовенства называются вообще collegia saecularia; коллегии же, подготовляющие миссионеров из монахов, именуются collegia regularium. Некоторые из этих коллегий заключают в себе и интернаты, и вместе учебные заведения; некоторые же представляют из себя одни лишь интернаты, а обучаются воспитанники их в училищах других коллегий.

По отчёту пропаганды от 9 апреля 1887 года для миссионеров из белого духовенства существуют 21 collegia saecularia: –

1) Collegium Urbanum de propaganda fide основан папой Урбаном VIII в 1627 году. В эту коллегию принимаются молодые люди из всех стран мира, где только есть римские миссии, а главным образом из тех национальностей, для которых нет в Риме своей особой коллегии. Кроме ректора, проректора, духовника и эконома, в ней 24 наставника.

2) Collegium ss. Apostolorum Petri et Pauli de Urbe основан 21 июня 1874 года папой Пием IX для молодых итальянцев, желающих посвятить себя миссионерству. В коллегии нет училища, а воспитанники её слушают лекции в римской коллегии (Universitas Gregoriana)¹⁸⁸.

3) Collegium anglicum de Urbe учреждён буллой папы Григория XIII от 1 мая 1579 года. И этой коллегии воспитанники слушают лекции в римской коллегии.

4) Collegium hibernicum de Urbe основал кардинал Людовизи, племянник папы Григория XV. В эту коллегию принимаются молодые люди из Ирландии, чтобы после быть проповедниками римской веры между своими соотечественниками. Слушают лекции в Урбановой коллегии.

5) Collegium Scotorum de Urbe основан буллой от 5 декабря 1600 года папы Климента VIII. Цель этой коллегии – чтобы её воспитанники утверждали римскую веру в Шотландии. Воспитанники слушают лекции по философии, богословию и церковному праву в римской коллегии.

6) Collegium pro Statibus fœderatis Americæ de Urbe основан в 1859 году папой Пием IX для распространения римской веры в Соединённых Штатах Америки. Воспитанники учатся в Урбановёой коллегии.

7) Seminarium Lugdunense pro missionibus inter Afros основан в Лионе в 1856 году для миссионерства в Африке. В связи с этой семинарией находятся три апостольские школы в Clermont-Ferrand (во Франции), Cork (в Ирландии) и Bugedo (в Испании). В Лионской коллегии преподаются философские и богословские науки, да ещё те науки и языки, которые затем будут нужны миссионерам по различию мест их служения.

8) Seminarium Mediolanens pro missionibus exteris основан в 1850 году папой Пием IX в Милане. Есть в коллегии и своё училище, в котором приготовляются миссионеры для различных стран мира.

9) Seminarium Parisiense pro missionibus exteris основан в 1663 году в Париже по благословению папы Александра III для распространения римской веры вне Европы. В настоящее время 773 миссионера, которые воспитывались в этой семинарии. Воспитанников же бывает обыкновенно свыше 200. Принимаются по окончании гимназии, а в самой семинарии слушают: философию, догматическое и нравственное богословие, исагогику с экзегетикой, литургику и церковное право. Для управления, воспитания и преподавания наук есть в семинарии 24 лица.

10) Seminarium Vermense pro missionibus inter Nigritos основан в Вероне в 1867 году для миссионеров между неграми.

11) Collegium pontificium Albænse основан в 1858 году латинским епископом в Скадре Иоанном Топич и вверен иезуитам. В этой коллегии воспитываются молодые люди для римского миссионерства в Албании, Македонии и сербских землях. В настоящее время шесть иезуитов заведуют коллегией и приготовляют воспитанников для миссионерства. Воспитанников 30, из которых 24 содержит австро-венгерское правительство.

12) Collegium Americanum Immaculatse Conceptionis основан в Лёвене в Бельгии в 1857 году. В него принимаются молодые люди из Бельгии, Германии и Голландии, приготовляются для миссионерства в Соединённых Штатах Америки. Принимаются такие, которые окончили гимназический и философский курс, и остаются в этой коллегии три года, изучая богословские науки и что нужно для миссионерства. Некоторые науки слушают кроме этого в Лёвенской иезуитской коллегии, а некоторые в Лёвенском университете.

13) Collegium Anglicum Utyssiponense основан одним португальским рыцарем в Лиссабоне для распространения римской веры в Англии, утверждён в 1622 году папой Григорием XV и затем папой Урбаном VIII в 1627 году. В коллегии преподаются классические языки и французский, естественные науки, философия и богословие.

14) Collegium Anglicum Vallisoleti основан в 1589 году иезуитом Парсоном в Валадолиде для приготовления римских миссионеров в Англии. Утверждена эта коллегия в 1592 году папой Климентом VIII и вверена иезуитам.

15) Collegium Brignole-Sale основан в Генуе в 1855 году и утверждён папой Пием IX. Цель коллегии приготовление миссионеров для различных стран, а восемь воспитанников назначаются утверждать потом по вере итальянцев в провинциях Генуи, Монферата, Пьемонта и Милана.

16) Collegium hibernicum Parisiis основан в XVI веке и приготовляет миссионеров для Ирландии. В коллегии 100 воспитанников. Науки слушают в самой коллегии.

17) Collegium generale de Pulo Pinang зависит от парижского миссионерского общества, основан в 1666 году для приготовления миссионеров в Азии. Воспитанников 125, из двенадцати миссионерских провинций Азии. Науки слушают в самой коллегии.

18) Collegium Sacrae Familiae в Неаполе, основан в 1725 году и одобрен папой Венедиктом XIII, затем Климентом XII. Воспитываются в этой коллегии молодые китайцы и индейцы для миссионерства в своих странах.

19) Collegium Scotorum Vallisoleti основан в 1627 году в Валадолиде для приготовления миссионеров в Шотландии.

20) Seminarium S. Iosephi de Mill – Hill pro missionibus exteris, близ Лондона, основан в 1866 году для приготовления миссионеров вне Европы. В связи с этой семинарией Collegium S. Petri близ Ливерпуля. В первом заведении 33, а во втором 22 воспитанника.

21) Collegium Steylense pro missionibus exteris близ Teгелена в Голландии, основан в 1875 году для приготовления миссионеров между неверными. В коллегии 203 воспитанника, приготовляющихся главным образом для хангтонской миссии¹⁸⁹.

Из перечисленных коллегий первые шесть в Риме, а прочие вне Рима, но все в зависимости от конгрегации пропаганды.

Во всех этих коллегиях приготовляются в настоящее время до 1.300 молодых людей. Во главе каждой коллегии есть свой ректор, лицо, имеющее полное доверие пропаганды, и он руководствует во всём воспитанников не только во время их пребывания в коллегии, но и потом, когда они отправляются в миссии: находится с ними в постоянных сношениях, получает сведения о их деятельности, даёт им нужные инструкции и т. д. Сам же он состоит в непосредственной и безусловной зависимости от пропаганды.

Воспитанники получают даровое содержание в своих коллегиях и пользуются известными привилегиями сравнительно с воспитанниками немиссионерских коллегий, – как-то: они могут быть рукоположены во всякое время без отношения к летам возраста, не обязаны проходить всего установленного времени в одной иерархической степени для получения высшей, им не нужны отпускные листы от их епископов для рукоположения, могут быть рукоположены и без назначения (sine titulo) и, наконец, не имеет значения для них их происхождение. Взамен этих привилегий, они принимают на себя некоторые особенные обязательства, сравнительно с воспитанниками других – не миссионерских коллегий. Обязательства эти закрепляются особой присягой, формула которой окончательно установлена и утверждена папой Александром VII 8 апреля 1661 года. По этой формуле каждый воспитанник заявляет, что ему известны правила коллегии и что он готов им подчиняться во всём; затем обещает торжественно, что никогда не поступит ни в какой орден без дозволения пропаганды, что примет рукоположение, как только это ему пропаганда прикажет, что, если останется в Европе, то каждый год, будет точно извещать пропаганду о себе, своих занятиях и месте пребывания, что по приказанию пропаганды сейчас же возвратится в своё отечество и всеми силами будет стараться о спасении своих соотечественников, и, наконец, изъявляет, что принимает эту присягу и с предписаниями её будет всегда соображаться.

На воспитание и обучение воспитанников в миссионерских коллегиях обращается строгое внимание. Коллегии эти посредственно или непосредственно в руках иезуитов, а они уже хорошо знают, как нужно приготовлять надёжных проповедников учения римской церкви и распространителей в мире их теорий о церкви и главе церкви. Бесчисленные exercitia spiritualia и разного рода exhortationes в самых интернатах с одной стороны, с другой же систематическое и искусно направленное преподавание истории, богословия и церковного права в римском смысле и духе под руководством иезуитов, – приготовляло и приготовляет на самом деле – и энтузиастических проповедников, и фанатических распространителей папской идеи, готовых на всякую жертву ради этой идеи¹⁹⁰.

(Продолжение следует).

(Из личных наблюдений)

Смешанные селения, как условие, наиболее благоприятствующее мусульманскому влиянию на черемисов.

Смешанные селения играют весьма важную роль, как первые проводники магометанства в инородческую среду; поэтому образование и дальнейшая их судьба заслуживают особенного внимания. Живыми и наглядными примерами могут служить деревни Каракулино¹⁹² (Мензел. у.) и Новая Ямурзина (Бирского у.). Черемисская Каракуль основана в XVII в. выходцами черемисами из Вятской губ. и со всех сторон окружена татарскими и башкирскими селениями. Жители этой деревни в конце прошлого и в начале нынешнего столетия были православными, писались и назывались старо-крещёными черемисами, ходили в черемисском костюме; многие из них поныне состоят в родстве с крещеными черемисами Сарапульского и Елабужского уу. (Вятск. губ.), хотя уже и прекратили с ними всякие родственные отношения. Лет 30–40 тому назад несколько семейств отпало в магометанство при руководстве к тому тайно принявшего магометанство, окончившего курс в удельном училище, черемисина Михаила по прозванию «Чёрный мешер», который и принял на себя обязанности муллы. По смерти его, в качестве негласного муллы в Каракули поселился башкирец деревни Ильтемировой. Вскоре некоторые из обратившихся в магометанство расселились по татарским и башкирским деревням, вместо них в Каракуль переехали на постоянное жительство татары в числе 6 дворов. Время сблизило и сплотило татар и черемис; ныне Каракулинцы по внешнему виду и языку «оборотились» в татар; как мужчины, так и женщины носят татарский костюм, исполняют все магометанские обряды, в житейском быту руководствуются предписаниями Корана и шариата; редкий кто из подрастающего поколения знаком с родным языком; черемисы женятся на татарках и сами выдают за татар своих дочерей. Так совершается слияние черемис с татарами; пройдёт, может быть, 10–15 лет – о существовании черемис, ныне уже с гордостью называющих себя мусульманами, останется одно лишь смутное воспоминание.

Не менее яркий пример превращения смешанного селения в татарское¹⁹³ представляет деревня Новая Ямурзина. Соседняя с ней Старо-Ямурзина по преданию считается одним из древнейших черемисских поселений среди башкир. Несколько человек из предков нынешних Старо и Ново-Ямурзинцев породнились с башкирами, через них усвоили магометанские обычаи, приняли обрезание, стали посещать мечеть. За отступничество от прадедовских обычаев они получили прозвище «обрезанных собак», принуждены были переносить насмешки, издевательства, нередко и насилия. Потомки омагометанившихся черемис, воспитанные в новой религии, при помощи со стороны богатых башкир деньгами, лесом и проч. основали в 2-х вёрстах выселок, названный ими Ново Ямурзиным. Так как они официально считались язычниками, то и не могли добиться разрешения на постройку мечети, о чём особенно усердно хлопотали окрестные магометане, в видах утверждения выселенцев в новой религии и совращения старо-ямурзинцев. Но настойчивые и твёрдые в преследовании своих целей, магометане не остановились на полпути. Для приобретения права на постройку мечети и открытие прихода с определённым по закону количеством душ, несколько семейств башкир однообщественников соседних деревень, по совету единоверцев, переселились в Ново-Ямурзину. Таким образом рядом с черемисским поселением возникла смешанная черемисско-башкирская деревня. В ней в первое время большинство жителей состояло из черемис; ныне, с ежегодным увеличением башкир, уменьшается число черемис, да и те мало чем отличаются от магометан. Деревня стала вполне башкирской, имеет мечеть с начальным при ней училищем (мектэбе), которые также усердно посещаются черемисами, как и башкирами-магометанами. Эти примеры не единичны. Можно указать на многие другие магометанские селения, образовавшиеся из смешанных деревень путём слияния входящих в них народностей языческого и магометанского вероисповеданий. На процесс превращения смешанных селений в татарские с черемисскими названиями указывают и местные предания. Так, в Мензелинском у. деревня Сармашева (татарская, выговаривается Сярмыш-аул = черемисская деревня) и Булякова (тептярская), по словам старожилов, были населены черемисами, лет 50–60 тому назад в каждой из этих дерев. оставалось по 3–4 черемисских двора; в настоящее же время о предках черемис указанных деревень свидетельствует разве тип жителей, действительно сильно напоминающий черемис, а также незначительные в сравнении с окрестными татарами, различия в костюме. В Бирском уезде подобная же судьба постигла селения Иликово, Кадырметево, Маты и др., бывшие некогда черемисские деревни, жители которых издавна отрекаются от какой-либо связи с черемисами.

Общее число смешанных селений не постоянно; оно прогрессивно увеличивается на счёт черемисских или других инородческих деревень. За последние 20–30 лет таких селений в одном Бирском уезде возникло не менее 8–10. Условия, при которых они возникают, повсеместно более или менее одинаковы: в них магометанский элемент вначале является в незначительном числе, – основываются 2–3 двора. Проходят годы, магометанское население увеличивается частью путём перекрёстных браков, частью выселенцами из соседних магометанских деревень. Одновременно с возникновением сожительства двух национальных элементов в одном и том же селении и культурное воздействие магометан на язычников начинает сказываться сильнее. Черемисы понемногу забрасывают костюм, обычаи; они заимствуют вместе с религией не только вкусы и привычки магометанина, но и язык. Обособляясь от своих единоплеменников – язычников складом физическим, складом своего ума, особенностями характера и быта, они делаются магометанами со всеми свойственными последним качествами – слепой ненавистью ко всему немусульманскому, строгостью в исполнении мелочных обрядностей, лицемерием, ханжеством и проч. Таким образом, в смешанных селениях черемисы постепенно сливаются с магометанами и самые селения в конце концов превращаются в магометанские с мечетями и школами при них.

Распределение местности, населённой черемисами, по степени подчинения их мусульманскому влиянию. Изменения на татарский лад во внешней обстановке и костюме черемис.

Территория, занимаемая черемисами в Уфимской губ, в отношении степени влияния на них магометантства, представляется в виде трёх концентрических кругов; из них центральный, обнимающий Кутеремскую волость и часть Черауловской и Касевской волостей, почти исключительно населён черемисами; густота и сплочённость способствовала большему сохранению их самобытности в отношении религиозных представлений, типа и языка; влияние магометан, только изредка попадающихся на этом пространстве, отразилось лишь на некоторых сторонах внешнего быта. Быт и обстановка черемис, населяющих круг селений, смежных с названными волостями, в существенных чертах складывается под влиянием соседей – русских, татар и башкир. В Касевской волости черемисы живут бок о бок с русскими и нередко в одном и том же селении; принятие большинством их православия и соседство русских оказывают благотворное влияние не только на них, но и на язычествующих черемис. Среди последних не говоря уже о крещёных, заметно влечение ко всему русскому; тут и белые русские избы и то же внутреннее убранство, что и у русских; русские слова слышатся чаще; в костюме заметно подражание русским, семейный быт и отношения обставлены также на русский лад. В более южных и восточных волостях Бирского узда смесь татарского с черемисским в языке, утвари, частью в религиозных понятиям составляет отличительную черту черемис. Большинство мужчин, особенно из молодых, бреется, носит тюбетейки, татарские камзолы; хотя знакомство их с магометанской религией можно сказать ничтожное, но зато они обладают значительным запасом знаний легендарных, дающих им достаточные сведения из области чужой религии. Эти черемисы по степени усвоения элементов татарско-магометанской жизни занимают середину между прикамскими сородичами и единоплеменниками области расположения смешанных селений. Последняя занимает большую часть площади Бирского уезда, по обеим сторонам рр. Белой, Таныпа, Биря и населённые черемисами местности Мензелинского, Белебеевского и Уфимского уу.; на этом пространстве живёт до 70% черемис из общего количества племени в пределах губернии. Здесь широкой волной вливаются татарско-магометанские элементы в жизнь черемисского народа. Вместо правильно расположенных селений прикамских черемис с красивыми русскими избами, нередко с щеголеватой резьбой карнизов, ставень, чаще и чаще встречаются деревни с низенькими, грязными, небрежно построенными избами, напоминающими татарские или башкирские. Если бы не рощи (керемети и места общественных жертвоприношений), возвышающиеся около каждой черемисской деревни, то трудно было бы сказать, какая деревня – татарская или черемисская. Внешнему виду избы вполне соответствует и внутреннее убранство, во многом напоминающее обстановку татарской избы. Черемисская изба, как и её прототип, состоит из 2 половин – чистой и грязной. Чистая половина занавеской «чаршау», как у магометан, разделяется на 2 части – мужскую и женскую; в обеих половинах избы нет другой мебели, кроме широких во всю переднюю стену нар, покрытых войлоком и с грудой подушек в ситцевых или холщовых наволоках из любимых татарами ярко-зелёных и жёлтых цветов. В такой избе непременно красуется, смотря по зажиточности хозяина, 2–3 кумгана, необходимые магометанину для ежедневных омовений, черемисину же совершенно не нужные; он их часто приобретает, как и многое другое, из желания иметь в своей домашней обстановке всё то, что сближает его с татарином. Длинная холщовая рубаха с широким откидным воротником, чапан татарского покроя из белой или синей сукманины, камзол, тюбетейка, татарская шапка или шляпа, бритые губы и подбородок вполне превращают черемисина области расположения смешанных селений в татарина. Только изредка встречаются единичные личности из пожилых стариков, не поддающиеся общему увлечению татарским костюмом, в особенности тюбетейкой. Хотя они по обычаю и бреют головы, но тюбетеек не носят, считая их за необходимую принадлежность только магометан. Масса населения оказывает на подобных личностей подавляющее действие, им часто приходится становиться в противоречие между собственным убеждением и требованиями общепринятых условий внешнего быта и костюма. Не желая с одной стороны поступиться своим, и с другой рискуя быть осмеянными каким-либо встречным татарином, а то, может быть, своим же братом черемисом, они надевают тюбетейку, когда предстоит встреча с татарином и прячут в пазуху, когда минует надобность.

Татарский костюм и тюбетейка с каждым годом распространяются всё более и более; даже в таких местах, как Касевская и Кутеремская волости, где черемисы менее всего подвержены влиянию татар в отношении внешнего быта и костюма, в последнее время тюбетейка начинает становиться необходимою принадлежностью семьи; здесь в обыкновенное время редко кто носит тюбетейку, на свадьбу же и в гости многие являются в дорогих, вышитых серебром, тюбетейках. Среди всеобщего перенимания татарского костюма исключение составляют лишь женщины; они, как элемент более консервативный, большей частью сохранили основные формы общечеремисских, вышитых по груди и подолу белых рубах, удержали тип головных уборов. Впрочем, в позднейшее время влияние татар начинает сказываться и на костюме женского пола, особенно из молодого подрастающего поколения; взамен вышитых рубах и белых зиланов с борами женские рубахи татарского покроя с высокими оборками и длинными широкими рукавами, казинетовые зиланы с позументами и галунами постепенно входят в моду. Заимствование одного костюма непременно влечёт за собой перенимание и другого; так с женской татарской рубахой головной убор замужних черемисок «шина шовычо» не гармонирует, поэтому постепенно выходит из употребления и заменяется или платком, или башкирско-татарским «тарпаном», а у более достаточных и шёлковыми колпачками. Девушки почти перестают носить белые рубашки и кафтаны, головные уборы, украшения шейные и грудные целиком заимствуются от татарок; платки заменяются или «часпаками» (узкая головная повязка с позументом и бахромой), представляющими собой видоизменение шёлковых колпачков татарок или «такьей» – вроде татарской тюбетейки с нанизанными мелкими серебряными монетами.

Пренебрежение национальным костюмом имеет более важное значение, чем кажется с первого взгляда, так как с ним связаны религиозные взгляды черемис; по верованию их, сам Бог через разные случаи и знамения указал на их костюм, как на угодную Ему одежду; поэтому в былые времена заимствование чуженародного костюма считалось за отступничество от прадедовской веры и обычая; ревнители старины и блюстители чистоты веры отцов нередко воздвигали гонения на цветные фабричные ткани, ситцевые рубахи, камзолы, тюбетейки, сапоги, башмаки и проч.

Ясно, что лёгкое перенимание костюма свидетельствует о том, что устои старо-черемисских верований расшатаны в самом основании; заимствуя костюмы, черемисы поступаются древне-языческими взглядами в пользу проникающего во все стороны их жизни магометанства.

(Продолжение следует).

Я с удовольствием прочёл напечатанное в номере 7 «Православного Благовестника» сообщение: «Проект лучшей постановки православной миссии среди инородцев Тобольской губернии», которое, видимо, вызвано существенной необходимостью обновить, лучше поставить существующее миссионерство на Понизовье Оби.

Необходимость улучшения Обдорской миссии, которая там существует уже с 1832 года, ощущалась давно и нельзя не порадоваться, что дело это ставится теперь в очередь вопросов первой важности в миссионерском деле и вызывает заботы правительства.

Теперь предполагается: Обдорскую миссию оставить в прежнем составе, т. е. в числе трёх священников миссионеров со штатом псаломщиков, увеличить её содержание, освободить её от исполнения местных треб приходской церкви, обязать членов её изучением инородческих наречий, и разбить её на три стана, первый из которых будет оставаться по-старому в Обдорске, и два остальные, один в селении, остяцких юртах Шурушкары и другой – в самоедских юртах Шуга, около Надыма.

Для устройства двух последних станов предполагается: устроить здания в юртах Шурушкарских и приспособить пожертвованные здания в юртах Шуга. В каждом из этих станов будет жить миссионер-священник обдорской миссии с псаломщиками, на обязанности которых, кроме прямого их дела, будет ещё лежать воспитание и обучение инородческих детей, для чего при станах, пока в с. Обдорском и юртах Шурушкарских, будут устроены школы с интернатами для учеников.

Для тех, кто заинтересован хотя немного жизнью такой далёкой окраины России, кто хотя немного знает бедную жизнь тамошних дикарей самоедов и остяков, которые ещё до сих пор живут во мраке глубокого невежества, всё это крайне интересно, радостно слышать и всё это как-то невольно заставляет высказаться.

Путешествуя не раз в этом краю, заинтересованный не только настоящим его положением, но и будущностью, я, благодаря такому случаю, позволю себе высказать свои мнения по поводу предполагаемого обновления или реорганизации Обдорской миссии. Я не буду говорить здесь о духовных нуждах части инородцев этой миссии – остяков, которые, благодаря осёдлости, уже более доступны для просвещения словом Божиим, чем их ближайшие северные соседи-самоеды. Эти последние, пасынки северной природы, более нуждаются в заботах о них и для просвещения их, я думаю, нужно нечто большее, чем два стана на Понизовье Оби.

Обдорская миссия захватывает самый север Сибири. Здесь населена, и то мало, и в летнее время, благодаря самоедам наезжающим на время рыбной ловли, не более, как на 3 месяца, только самая южная часть Понизовья Оби; всё же остальное пространство, в виде полуостровов, побережья морей, заливов, как к востоку до самого Енисея, так и к западу до Уральского хребта, которыми ограничивается район Обдорской миссии, представляет из себя ни что иное, как пустынные тундры, полярные степи, свободные пастбища для оленьих самоедских стад.

Сюда в мае и июне устремляется всё рогатое достояние края вместе со своими хозяевами-самоедами, там бродит оно всё лето, перекочёвывая с места на место и только, при наступлении осени, когда снова замирает эта пустыня под холодным дыханием севера, самоеды со своими стадами возвращаются к югу, переходят Обь, заходят в леса и, укрываясь тщательно от холодных ветров, кочуют в них между р.р. Обью, Надымом и Тур.

Здесь они проводят бо́льшую половину года, не разбредаются так широко, как там, на севере; даже составляют целые районы своими чумовищами, большая часть которых группируется около Надыма, благодаря богатству здесь леса и лесных промыслов, которыми самоеды, как по природе охотники, дополняют свою жизнь в зимнее время.

И только одна нужда: – внести ясак, обменить свои предметы промысла на хлеб, ситцы, домашние вещи, заставляет их порой выезжать на санках, в виде маленьких караванов, из мест их стойбищ, чтобы посетить Обдорск или Сургут, которые от Надыма находятся почти в равном расстоянии, – где находятся и станы миссионеров.

В расчёте на временный сбор самоедов в эти места, служащие и административными и торговыми центрами и основаны были там миссии.

Но такие расчёты, по моему мнению, были ложны.

Самоед приезжает туда только на время, на день-два, и всегда торопится возвратиться в своё чумовище, к стаду. Кроме того, все жители таких центров построили свою жизнь именно на этом приезде самоеда и так стараются этим воспользоваться себе на выгоду, что не только ждут самоеда, когда он появится в городок, но даже, завидя его караван, спешат за город и там, на дороге, ловят его и тащат силой к себе во двор и даже случается, устраивают за обладание им побоище... Такая жертва, попав во двор к жителю торгового центра, разумеется, первым долгом спаивается, потом обирается и только тогда, когда все дела окончены, она выталкивается за ворота и ей предоставляется право идти, куда она хочет.

Пьяный, сбитый с толку настойчивостью торговцев, эксплуатируемый со всех сторон всевозможными способами, самоед, хотя бы и крещёный, разумеется, даже не может подумать сходить в храм, посетить своего духовного отца, и, разумеется, идёт не к нему, а в кабак, двери которого раскрыты для него широко. А потом, пропив все, окончательно сбитый с толку, он торопится уехать или увозится семьёй в чум, где и подводит счета и своему визиту в такие пункты русского населения и тому, как сделан обмен.

Всё это, разумеется, крайне неблагоприятно для деятельности миссии; члены её могут видеть своих заблудших овец только в таком положении, в котором, конечно, и речи быть не может о религиозном наставлении; и разве редкий самоед, может быть, побуждаемый нуждой, обещанием «Николе», советом доброго русского человека, к которому он попал, заглянет в храм или приедет к миссионеру посоветоваться.

С другой стороны, все поездки отцов миссионеров в зимнее время по чумам самоедов тоже не представляют больших удобств для их дела, кроме того, что они имеют возможность в такие разъезды исполнить требы. Холод, ветер, дымный чум, скученность, кратковременность посещения, – всё это не располагает ни самоеда к внимательному слушанию речи миссионеров, ни последних к просвещению дикарей, да и нельзя требовать большего, кроме исполнения самых нужных треб, от людей, вдруг заброшенных в необыкновенно суровую и трудную обстановку, при стуже в тридцать градусов тогда, когда дым очага не даёт раскрыть рот, когда приходится и жаться от холода и плакать от дыма.

Трудно ожидать многого и от самоеда, который минутой видит своего пастыря и не может привыкнуть: ни к его речи, ни к его характеру.

Отсюда ясно, что все миссионерские станы в более людных и торговых пунктах могут служить скорее удобствам жизни миссионеров, чем делу просвещения инородцев, которые живут в стороне.

Самая жизнь миссионеров в таких центрах, по моему мнению, прямо неблагоприятна для миссионерства. К чему огорчать и озлоблять сердце пастыря этих диких овец тем, что он принуждён видеть, как с ними обходятся, какими дикарями, бездушными существами считают его те, кто поставил целью только их эксплуатацию, даже не имея возможности их защитить в таких случаях, где действует грубый обман, насилие, несправедливость? Каждый лавочник такого пункта может предъявлять свои права на дикаря, каждый торговец с товаром на десять рублей может указать ему свои права на эксплуатацию его духовной овцы.

Правда, у миссионера есть кафедра в храме, он может обличать злоупотребления и несправедливости с амвона церковного, но я по личному наблюдению хорошо знаю, как это бесполезно и опасно для миссионера, как это рождает тысячи неприятностей в таких маленьких пунктах, где человек более чем где-либо зависит от других. Я сам видел в том же Обдорске, когда при первых словах горячей проповеди миссионера против эксплуатации инородцев русские, слушатели спешили выходить вон из храма и старались злословить пастыря, даже доносили на него.

Нет, не там нужны станы миссионеров; они нужны там, куда бы самоед сам мог, руководясь своими духовными нуждами, голосом совести, приезжать к миссионеру, без застав, без водки, без соблазнов, с одной духовной потребностью. Мысль устроить в Шуге миссионерский стан мне нравится, хотя я более склонен отнести этот стан далее к востоку, на реку Надым; там климат не так суров, как в Обдорске и в Шуге, где почти голая тундра, где местность открыта для северных и горных ветров, где с трудом можно иметь маленький огород, пропитать домашний скот, благодаря половодьям Оби, которая целыми годами оставляет население без сена и не позволяет таким образом развиться скотоводству.

Надым считается в этих краях какой-то обетованной землёй по своим богатствам зверя, рыбы, там очень богатая растительность, там теплее, там можно разводить огороды, говорят даже иметь хлебопашество (ячмень), там, несомненно, впоследствии, при первых поселениях русских, должны образоваться посёлки обедневших самоедов, которые теперь потеряв стада, беспорядочно бродят по негостеприимным берегам и островам Понизовья Оби, проживая лето тут, зиму там, перегоняемые водой с места на место, без возможности заняться скотоводством, иметь осёдлость и влача поэтому самую незавидную, бедную жизнь, которая ещё более осложняется суровыми климатическими условиями.

Река Надым имеет много преимуществ для миссии и в том отношении, что там пролегает путь для кочующих самоедов по восточную сторону этой реки в тундре, которым они пользуются при передвижении своём к Обдорску, и в том, что она служит богатым рыболовным местом для бедняков самоедов и наконец, в том, что около неё больше собирается самоедов в зимнее время.

Мне известно, что обдорцы, видя, что самоед начинает бояться посещать их городок, предпочитая делать обмен у себя в тундре, уже основали вблизи р. Надыма постоянные зимовки с теми товарами, в которых более нуждается самоед, имеют там своих доверенных и мало того, – даже сами посещают в зимнее время зимовки самоедов, развозя товар и делая обмены.

В 189 3 году, когда я был в этом крае, я слышал, что туда, на Надым, отправилось несколько зырян с семьями чтобы поселиться. И это вполне естественно и понятно, так как река Надым, благодаря своему географическому положению, более мягкому климату, богатствам леса, зверя, рыбы является естественным пунктом для поселения и нельзя не пожелать, чтобы стан обдорской миссии был именно там, а не в Шуге, где жить также было бы неудобно, как и в Обдорске.

Я был очень удивлён, прочитав в вышесказанном сообщении следующие строки; «Монашествующих, как показал опыт, или вдовых священников, бессемейных, несмотря на неоднократные вызовы их епархиальным начальством, служить в миссиях Низового края вообще не находилось, если иногда таковые личности и изъявляли желание, то, к сожалению, по своим качествам они приносили более вреда, чем пользы делу».

С этим решительно нельзя согласиться. Напротив, все мои наблюдения привели меня к тому заключению, что семейные миссионеры в таких краях представляют громадные неудобства и более вредят делу просвещения, чем приносят пользу.

Семейный миссионер – человек зависимый. Он зависит от жены, которая естественно будет стремиться к югу из этой пустыни, он зависит от детей, которым нужно дать образование, от массы других причин, которые все сводятся к тому, что ему нельзя бывает оставаться в таких пунктах дольше, как два-три года, что и подтверждается действительностью. В Обдорске, например, миссионеры-священники меняются чуть не ежегодно. И что же выходит? Выходит то, что семейный человек не может там остаться иначе, как на самое короткое время, не может иметь никакого желания изучать поэтому язык инородцев, вникнуть в их жизнь, быт, сродниться с ними, полюбить своих бездомных овец, как и они его, без чего, разумеется, дело миссии страдает, – и семейный миссионер бежит отсюда, как только ему представится первая возможность.

Moй взгляд на это совсем противоположный: здесь нужны миссионеры именно монашествующие. Быть может, их трудно найти, но они должны быть единственными проповедниками, учителями, молитвенниками в этом суровом крае.

В этом краю, по моему мнению, нужны не миссионерские простые станы, как уже предположено, а небольшие пока монастырьки, или общины, с самостоятельной и особенной жизнью, где бы монашествующий не только мог заниматься просвещением инородцев, но был бы им примером жизни, промысла, огородничества, скотоводства, куда бы бедняк самоед, отбившийся от оленеводства, единственного пока своего занятия, мог прийти и поучиться как жить, нашёл бы нравственную и материальную помощь, где бы беднота, сиротство могло приклонить свою голову, где бы безвыходность положения от эксплуатации торговцев и рыбопромышленников края могла найти убежище, приют на старость.

Посмотрите, как жил и устраивался наш родной север России несколько столетий тому назад. Посмотрите, какую пользу краю, просвещению народа, тем же дикарям принесли Соловки, Печенгский монастырь, какую услугу они не раз оказали правительству, какой основой они были для жизни, развития севера России, какую роль играли в его судьбах и вы найдёте там ответ на то, что́ нужно делать на севере Сибири, как просвещать там инородцев.

В последнем отношении Печенгский монастырь имеет совсем одинаковые условия с Обдорским краем. Там та же пустыня, то же оленеводство, те же дикари-лопари, а между тем, там христианство, там сравнительно обеспеченная жизнь, там русские поселения, торговля, промышленность, светлая будущность.

Такие же скромные Печенги, Соловки, какими были они несколько столетий тому назад, нужны и здесь. Мы имеем теперь большие средства, мы можем поставить дело миссионерских монастырьков в более широких размерах, придать им самостоятельную, действительную жизнь, какой жил тот же Кондинский монастырь, игравший здесь роль в старое время. Почему играет такую видную и теперь роль Кондиндская женская община? Не потому ли, что она стала на почву живого дела, подаёт пример, развивает охоту к оседлой жизни остяка, даёт ему образование, помогает?..

Устройте подобные монастыри или общины на Понизовье Оби, и вы увидите те же результаты, если не бо́льшие ещё. Сколько бедных самоедов, бросивших оленеводство, пришло бы посмотреть, как можно пользоваться и жить рыбным богатством края, сколько можно было бы привлечь людей, теперь беспорядочно бродящих, к осёдлости, дать им возможность завести скотоводство, огородничество, сколько бы было живых уроков: как нужно жить, чем нужно пользоваться для оседлой жизни, независимо уже от того нравственного высокого влияния, той нравственной поддержки, которые оказало бы несомненно такое дело на инородца.

И устройство подобных общин или скитов совсем не потребовало бы таких денег, какие назначаются теперь по проекту. Монашествующий миссионер не нуждается во многом, у него нет семьи, забот, ему не нужны деньги, он будет работать сам на рыбном промысле, вместе с работниками, как работает монах в Соловках, в Печенге, – он сам добудет себе пищу, одежду, он может сам обеспечить свою жизнь, свой скит, развить его, была бы только добрая воля...

Край очень богат; для общины или скита достаточно одного «песка» для рыболовства, несколько десятин лугов для скотоводства и – его существование обеспечено. Он будет учить, воспитывать детей, из него монашествующий не будет бежать ежегодно, как бегут из этого края оо. миссионеры, и если дело устройства общины или скита попадёт в хорошие, хозяйственные руки, то он будет, напротив, привлекать сюда людей дела, а не отталкивать.

Такие монашеские общины или скиты я бы советовал устроить в следующих пунктах:

1) В Князевских юртах, в 30 вёрстах от Обдорска, где имеются луга, где благоприятствует местность, есть лес и где пролегает дорога кочующих самоедов с Урала и с Ямала в Обдорск. Это красивое, возвышенное, выгодное по своему географическому положению место, словно нарочно создано для такого дела.

2) На р. Надым, где есть всё для существования скита: и рыба, и лес, и луга для скотоводства, и путь самоедов, и стойбища их в зимнее время, откуда они охотно бы могли сами приезжать в скит для своих нужд и получать духовную пищу, и исполнять требы, не вызывая необходимости искать их по чумовищам в холод и зимние бури.

3) На р. Юрибей, на берегу Карского моря, где богатство рыбы могло бы одно обеспечить существование скита, где есть морские промыслы, где бродят самоеды в летнее время и где, несомненно, должно существовать поселение, так как это место обильно рыбой и необыкновенно богато и в отношении морского промысла. Это были бы вторые Соловки.

Мне могут заметить, что это дело трудное, что этот край очень северный, суровый... Но на это у меня есть прекрасный пример ещё более северного скита, чем Соловки и Печенгский монастырь.

В 1887 году мне, при помощи Божией, было суждено сделаться инициатором устройства скита на Новой Земле. Побуждением к этому были ужасная дикость, заброшенность самоедов на этом оторванном от света острове. Благодаря содействию Архангельского архипастыря, обильным пожертвованиям и трудам моих знакомых и разных доброхотов, для этого дела были быстро собраны средства, и в один год там был устроен скит, который, при самой скромной субсидии в 500 р. в год, существует вот уже 8-й год...

Там живёт только один миссионер-священник из монашествующих с псаломщиками, рабочими для морского промысла, рыбной ловли; там есть школа, там учатся охотно самоеды малые и большие, и теперь не только просвещены св. крещением все самоеды, но даже все говорят по-русски.

Я наблюдал жизнь скита в продолжение трёх лет и радуюсь за неё: уверенный в его будущности, в его важной роли на этом глубоком севере, в 1891 году спокойно уже мог оставить этот полярный остров.

В этом скиту даже не появился и страшный бич полярных стран – цинга, – чего я очень боялся на первых порах, – и там до сих пор живёт один и тот же миссионер-монах. Скит состоит в ве́дении Архангельского Никольского монастыря, не обладающего большими средствами, но им очень заинтересован богатый Соловецкий монастырь, и тамошние монахи сами мне говорили, что они могли бы сделать там со своими средствами, с своими готовыми для всякой промышленности людьми «золотое дело». Этот скит представляет лучший пример подобного предприятия; на такое дело отзовётся народ, для него соберутся пожертвования, он обеспечит себя, найдёт людей и принесёт краю такие блага, каких никогда не может принести Обдорская миссия ни в настоящем, ни в будущем её, проектированном состоянии. Дело только в начале, дело в руководителе, устроителе скита; но и в этом отношении я не думаю, чтобы не нашлись нужные люди и в Сибирских монастырях. Живое дело возбуждает энергию, вызывает людей и, вероятно, и там есть люди, которые теперь по необходимости проводят тихую и малодеятельную жизнь, но которые охотно взялись бы за живое дело и создали бы его не только с пользой для просвещения инородцев, но даже и для общегосударственных целей. И само правительство охотно бы помогло такому предприятию, видя в нём залог хорошей будущности для пустынного теперь края и прочный пост для русского населения, для кононизации севера Сибири.

К. Носилов.

Порт Диепп, Франция.

апреля 1895 года.

(Корреспонденция «Православного Благовестника»)

Затем Владыка обратился к детям крещённых инородцев:

«Дети крещёных инородцев, вас призвали сюда, в этот храм, и в этот день для того, чтобы вы вместе с нами помолились за сего нового священноархимандрита, отправляющегося в Киргизские степи просвещать верой Христовой кочующие там киргизские племена.

Вы – дети крещёных родителей и с детства сами были окрещены. Как мы слышали, вы можете славить Господа в песнях духовных, как на славянском, так и на своих природных языках. Вас подробно знакомят со священной историей и в особенности с учением о Спасителе всех человеков, Господе Иисусе Христе, Его бесконечной любви, о неизреченном и вечном блаженстве, уготованном на небесах любящим Его, и, напротив, о несчастной участи не веровавших в Него, а почитавших гнусного Магомета или кланявшихся бездушным идолам. Поэтому вы можете понять великое дело; предстоящее сему новому священноархимандриту, отправляющемуся в Киргизские степи просвещать светом Христовой веры кочевников-киргизов. Вы можете понять и оценить его дело потому ещё, что и на вас лежит та же обязанность. Вас воспитывают и обучают здесь в надежде, что и вы, научившись, пойдёте затем в свои сёла, к своим родным, близким и знаемым и научите их закону Христову. Но – ваше дело гораздо легче, чем дело сего нового священноархимандрита. Вас ожидают там, в тех сёлах, куда пойдёте вы, по окончании курса, люди уже крещёные, верующие во Христа, которые будут с радостью внимать вашему учению и с готовностью принимать ваши наставления к сердцу... Не таково дело сего священноархимандрита и сотрудников его. Там, на Востоке, среди необозримых Киргизских степей, ему придётся насаждать Христову веру среди кочующих киргизских племён, где христиане составляют только единицы, а не верующие во Христа – многие сотни тысяч. Вот где придётся ему проходить своё трудное служение. Его встретят не так, как вас, – не словами дружбы и привета, но враждой и ненавистью. Он часто будет говорить, но его не будут слушать, он будет учить, наставлять, но его учение и наставления постараются забыть. Там, быть может, пройдут целые годы, а обращённых ко Христу будет всё-таки очень и очень мало, да обращение и сих немногих будет делом великой милости Божией и к нему, и к ним.

В таком трудном деле нужна сему служителю Божию ваша молитвенная помощь. Уж если великий апостол Павел, насаждавший веру Христову среди язычников, нуждался в молитвенной помощи крещёных им христиан, то тем паче нуждается в таковой помощи и сей священноархимандрит. Молитесь дети за него! Будьте ему своими, как и он не считает вас чужими. Помолитесь, чтобы Господь оказал ему свою всесильную помощь, чтобы спеялось около него дело Христово.

И к вам, православные русские христиане, обращаюсь, – продолжил Владыка свою речь к присутствовавшим в храме русским богомольцам, – и вас прошу помолиться за сего священноархимандрита. Мы русские часто забываем, каким неоценённым благом обладаем со времён князя Владимира, – христианской верой, да ещё православной. Мало того, мы, родившиеся от христианских родителей и сами с детства воспитанные в христианской вере, часто мним себя единственными обладателями тех благ, какие даёт эта вера. Как будто бы те миллионы инородцев, которые не просвещены ещё светом Христовой веры и которые живут в пределах нашего же государства, и Царя Белого считают своим царём, – как будто бы они не заслуживают милости Божией, как мы, как будто они самым рождением своим определены на муку вечную!.. Как будто Христос только за нас одних страдал и умер, только за наши грехи проливал кровь Свою, принёс искупительную голгофскую жертву? А между тем Христос, ведь, страдал за грехи всех людей, своей смертью на кресте Он всех искупил от греха, проклятия и смерти, всех, следовательно, призывает и в своё благодатное царство.

Сей раб Божий Сергий, возведённый в сан архимандрита сегодня здесь, в этом храме, при мощах святителя Гурия, трудившегося над обращением инородцев Казанского края, отправляется в Киргизские степи. На необозримых степных пространствах там, как вы знаете, кочует миллионное племя киргизов, ещё не ведающих Христа, едет он с той целью, чтобы призывать кочевников к вере Христовой, чтобы приводить этих людей, не знающих Христа и Христовой веры, к общению в тех благах, кои даёт наша св. вера. Дело его чрезвычайно трудное. Поэтому-то я и прошу вас помолиться за него. Помолитесь, чтобы Господь помог ему выполнить своё высокое и трудное служение; помолитесь, чтобы он перенёс все, могущие ему встретиться, тяжкие испытания; чтобы, при всех испытаниях, чтобы в горе и в радости, он говорил: Господь мой и Бог мой, да будет воля Твоя!

Но я чувствую, что распространился. Мне следовало бы просто сказать: помолитесь за него и ваша молитвенная помощь будет зачтена вам в заслугу. Ибо ей говорю вам словом Христовым: приемляй пророка во имя пророка, мзду пророчу приимет, приемляй же апостола во имя апостола, мзду апостольскую приимет, т. е. получит участие в той награде, которая уготована апостолам за их труды на небе. Вы не будете никогда там, где был и будет о. архимандрит, никогда не пройдёте со словом благовестия по тем местам, по которым прошёл и будет проходить он, но, если вы примете участие в его апостольском деле хоть только молитвой о нём, или посильными жертвами, то и вы будете причтены к благовестникам веры Христовой, и имена ваши будут записаны в книге живота вместе с именем апостолов».

Приняв от архипастыря жезл, новопосвящённый архимандрит возвратился в алтарь, а Владыка стал благословлять инородцев-певчих и находившийся в церкви народ.

Пасха 1889 года меня застала на берегу Карского моря, на западной стороне Новой Земли.

Было начало апреля. Полярная ночь и бури давно уже окончились и теперь стояла самая лучшая пора полярных стран – весна. Солнце почти не сходило с горизонта. Я пользовался таким временем для путешествия, путь был открыт всюду, речки ещё не вскрылись, твёрдый снег ещё всюду лежал, свету было вдоволь днём и ночью, было не холодно и, устав, мы прямо ложились на снег и засыпали даже не думая о палатке. И только поневоле, за провизией, отдохнуть, порой возвращались на нашу главную квартиру, в самоедский чум, который стоял на одном низменном мыске восточного берега Новой земли при устье Маточкина Пролива.

В этом дырявом, самоедском, старом чумишке, в сообществе двух моих проводников самоедов, в сообществе их молодых, весёлых, беззаботных жён и пары премилых моих друзей-ребятишек мне привелось встретить светлый праздник 1889 года.

Мы уже второй месяц кочуем вдали от колонии, провизия вышла, питаемся чем Бог послал, больше обращая внимание на экскурсии: попадётся проездом ленивый тюлень на льдине – едим тюленя, налетит случайно на выстрел морская чайка – варим её, и потому когда наступил праздник, мы поневоле задумались: чем и как его отпраздновать, чтобы не стыдно было вспомнить.

Один говорил, что нужно с ездить в горы, поискать оленей, но собаки были уже, измучены, другой предлагал попробовать съездить на льды моря, авось там кое-что попадёт, но перспектива достать там для Пасхи тюленя никого не радовала, хотелось что-нибудь поесть получше и даже был подан голос заколоть одного белого медвежонка из добытой недавно пары, которые жили около чума, но тут восстали ребятишки и подняли такой вой, что поневоле пришлось отказаться и от этого. Дело в том, что они так уже привыкли к ним, возясь вместе целые дни по сугробам, катаясь с ними на брюхе с берега и совершая всевозможные другие упражнения, что ни под каким видом не хотели, чтобы мы закололи даже того, на которого они часто жаловались нам, что он с ними обходится не особенно церемонно...

Что делать? Пришлось ехать на море, и ради праздника Бог послал нам удачу.

Едва мы под ехали к одной полынье, как вспугнули с неё стадо турпанов. Птица с шумом поднялась с тихой воды, сделала круг и, видя, что другой такой полыньи не сыскать на горизонте моря, снова возвратилась к нам и не смея опуститься, стала низко кружиться над ней, затем вздумала посмотреть поближе незнакомых людей, со свистом налетела на нас, раздалось три выстрела и несколько красивых турпанов, кувыркаясь, полетели вниз и тяжело грохнулись на лёд...

Мы торжествовали и скоро к восторгу хозяек и ребят возвратились в чум, спокойные за праздничное угощение. У нас был ещё чай, было несколько связок калачей, были сухари из чёрного хлеба, но, главное, у меня в чемодане, в величайшем секрете от падких до вина самоедов, лежала ещё непочатая бутылка коньяку и было несколько конфет для ребятишек. Для Новой Земли это было уже, пожалуй, роскошью...

Вечер великой субботы мы провели в заботах установить на нашем месте в честь праздника и на память крест.

Море выкинуло нам ствол кедра, принесённый, вероятно, из Сибири, мы его размерили, обстругали, сделали крест, я вырезал адамову голову, надпись и мы торжественно его водрузили недалеко от нашего чумовища.

Наконец, мы так увлеклись праздником, что даже вздумали устроить баню. Это было отчасти необходимо. Мы натаскали с ребятами камней под скалу, накололи дров, разложили костёр сверху камней и, когда он прогорел и камни накалились, накрыли их парусом в виде палатки, наподдавали и так попарились, что куда тебе деревенская баня...

Итак, все приготовления к празднику сделаны, мы чисты, обед будет, помолиться есть чему, и мы спокойно собрались в чум и сели около разведённого костра в ожидании святой ночи.

Ясный ослепительный день кончился, наступил тихий вечер и затем светлая, задумчивая ночь. На дворе стало холоднее, но зато в чуме светло и тепло от пылающего по-праздничному костра.

Я вынимаю евангелие и даю читать «страсти» моему проводнику-самоеду, который уже научился грамоте. Он достаёт указку, к нему подсаживаются сейчас же любопытные ребятишки, которым тоже сегодня не до сна, и при свете костра и сумерек ночи начинается монотонное чтение последних глав евангелия Луки о страданиях Спасителя.

Самоеды знают уже эти события, я им давно рассказывал их, они их хорошо помнят и ещё с бо́льшим вниманием вслушиваются в то, что говорит так просто и ясно апостол Лука.

Я сам заслушиваюсь этого чтения и невольно уношусь воспоминанием в другой край, где на берегу реки стоит белая, скромная сельская церковь, где тоже теперь читают «страсти»...

В полночь мы зажгли свечи перед образом, чумок принял торжественный вид, все принарядились, головки детей вычесаны, в котле варятся уже щи, в другом жарится пара турпанов, ещё несколько стихов евангелия Луки и мы выходим на двор «встречать Христа».

Ночь светлая, тихая. Тихо поднимаем флаг на мачте, тихо его подхватывает струя ветерка, раздаётся залп ружей и, на минуту, мы заслушиваемся, как он гремит в горах, отдаётся в проливе, перекатывается в ущельях и замирает в просторе северного моря, на льдах...

Мы подходим к кресту, становимся около со свечами в руках, самоед читает евангелие, ветерок тихо колышет пламя свечей, и какое-то чудное, тихое чувство охватывает нас и мы бросаемся христосоваться и поздравляем друг друга с праздником... «Христос Воскресе», «Христос Воскресе»...

Мы возвращаемся в чум. Столик накрыт чистой белой скатертью, правда, на нём нет ни красного яичка, ни окорока, ни сыра, но там лежит уже на блюде жирный турпан и расставлены чашки для чая.

Я таинственно роюсь в чемодане, вытаскиваю ребятишкам лакомства. Они в восторге, матери ахают, но все разевают рты, когда из таинственного чемодана появляется на стол бутылка коньяку... Самоеды не могут проговорить слова, все словно застыли, не сводят глаз с неё и только тогда убеждаются в действительности такого явления, когда серебряный стаканчик касается их жирных губ...

В чум заглянуло настоящее веселье, нам кажется, что лучше нельзя и отпраздновать, турпан быстро исчезает в желудках, на сцену является другой, выпивается бесчисленное число чашек чаю, начинаются дружественные разговоры, воспоминания, христосование переходит в поцелуи, ребятишки чуть не сидят уже у нас на шеях и, в самый разгар торжества, когда забыто всё окружающее, всё наше одиночество, вся наша убогая обстановка, к нам в чум являются с визитом белые медвежата...

Они робко заглядывают в двери, недоумевая, что сталось с всегда тихими, смирными хозяевами, но, чувствуя, что пахнет жареным, смело заходят в него и направляются широкими лапами прямо к нашему столу...

Мы рады им, принимаем и угощаем их с таким радушием, с каким, пожалуй, не принимают и настоящих визитёров во фраке и в белом галстуке...

Перед восходом солнца, когда в чуме уже начались песни, дружественные объяснения, когда в него собрались не только белые медведи, но даже безнаказанно вошли и заняли места и собаки, я ушёл встречать восход солнца на берег моря.

Боже, как хорошо было это утро светлого праздника, как чудно вдруг ожила природа Севера, какой незабвенной сильной волной ощущений влились в душу впечатления; и, любуясь, очарованный такой переменой, согретый лучами солнца, заслушавшись песни пуночки, я совсем не жалел, что я не в родном селе, не в родной семье, где часы этого утра, этого весеннего праздника, с которым словно оживает сам человек, сваливаются с него заботы, оставляют в памяти лучшие воспоминания жизни...

(Из статьи К.Д. Носилова.

«Новое Время» № 6.859).

Деятельность христианской миссии на Малайском архипелаге остаётся далеко позади мусульманской пропаганды и магометанство с каждым годом всё сильнее и сильнее укрепляется среди туземцев. И в настоящее время слышатся громкие и настойчивые голоса со стороны христианских миссионеров о помощи в борьбе с исламом и язычеством в указанном архипелаге. В ответ на эти призывы в Нидерландскую Индию явились со своими силами следующие миссионерские общества:

1) Рейнское миссионерское общество. Его миссионеры находятся в Борнео (на юге), Суматре и Ниасе. Деятельность их на двух последних островах очень успешна. Особенно слово Божие преуспевает среди батаков, некогда бывших каннибалами.

2) Британское иностранное и библейское общество. Под деятельным руководством местного агента Джона Гаффендена, оно с замечательной энергию и настойчивостью распространяет на островах слово Божие. Судя по ревности, с какой туземцы приобретают евангелие и другие св. книги на своих родных наречиях, в будущем здесь, несомненно, произойдёт духовное возрождение и христианству предстоит обильная жатва. Весь архипелаг из конца в конец проходится неутомимыми книгоношами общества. Один из них проник даже на опасные Филиппинские острова, но был отсюда прогнан испанскими римскими священниками.

На севере Борнео расположен Саравак, романтическое царство раджи Брука. Здесь действует прекрасная миссия английской епископальной церкви, руководимая учёным епископом Хозе. Но так как она имеет в виду и живущих в соседстве даяков и китайцев, то раджа опасается возмущения малайцев против проповедников евангелия. Эта миссия трудится также на Лабуане и в английских «Srraits settlements» на Малакке.

Из всех миссий на малайском архипелаге наиболее успешной была, кажется, основанная в северном Целебесе, где десятки тысяч островитян до появления магометанской пропаганды массами переходили в христианство. Здесь их принимали и крестили, но, будучи недостаточно внимательно воспитаны в христианской вере и потому оставшись в религиозном отношении прежними детьми, они усвоили только одну внешнюю сторону христианства, подобно тому как яванцы – магометанство. Предоставленные самим себе многие из них поколебались в вере, одни перешли в ислам, другие стали вести полухристианскую жизнь, самого низкого сорта. Римские католики, всегда готовые пользоваться чужими трудами, заметив эти нестроения среди новообращённых, не замедлили явиться сюда и открыли здесь горячую миссионерскую деятельность. Нидерландское миссионерское общество теперь старается восстановить опустелые миссионерские пункты. Правительство со своей стороны также стремится оказать миссии своё сочувствие и содействие, но много ещё предстоит впереди дела и трудов, прежде чем Минахасса, «перл среди миссий», вернёт блеск своих первоначальных христианских дней.

Американские религиозные общества мало делали для малайского архипелага. Индия с одной стороны, Япония и Китай с другой представляли для них столь обширные и плодоносные нивы для миссионерской жатвы, что до настоящего времени внимание и деятельность американских миссионеров обращались на юго-восточную часть Азии только изредка, случайно.

Американское бюро, в ожидании свободного доступа в Китай, содержало здесь несколько миссионерских станций, но, с открытием китайских портов, эти станции были оставлены и миссионеры перешли в Китай. Два молодых человека Генри Лайман и Мунсоп были посланы к батакам на Суматре. Но эти пионеры миссии были убиты и съедены дикими каннибалами и план новой миссии был оставлен. К счастью, впоследствии эти самые батаки, после знакомства с немецкими миссионерами, пришедшими к ним с южной стороны острова, доставили евангелию много последователей.

Духовные нужды этой части Азии скоро были замечены одной из американских церквей – методистской епископальной (северной) и в 1885 г. епископ Горст, обозревавший тогда Индию, назначил Олдгсма миссионером в Сингапур. Миссия была начата среди говорящего по-английски населения Сингапура – острова, весьма важного в военном и торговом отношении. Он господствует над малаккским проливом и служит торговым складочным местам юго-восточной Азии. Его многоязычное население из малайцев, тамилов, китайцев и европейцев находится в постоянном сношении со всеми окружающими островами, с Китаем, Индией и Европой. Поэтому и в миссионерском отношении Сингапур легко может сделаться исходным центральным пунктом для американских миссионеров – методистов в их просвещении христианством окружающего разноплемённого населения. Основанная здесь методистами на началах самопомощи церковная община никогда не получала никакого правительственного пособия. Начав с семнадцати членов, она имеет их теперь более сотни и образовала более десятка деятелей для разнообразных миссионерских учреждений, устраиваемых вокруг неё.

Параллельно с делом миссии среди населения, говорящего по-английски, выросла миссия среди племени Баба, или китайцев, живущих вблизи проливов малайского архипелага. Эти способные к развитию китайцы, английские подданные, видя, что американские миссионеры действительно заботятся об их благосостоянии, сплотились вокруг них и собрали между собой на устройство ими школ и приобретение школьных принадлежностей свыше 12.000 дол. Английский губернатор, сэр Сесиль Смит скоро понял всю пользу предприятий американских миссионеров для народного просвещения, и теперь его стараниями в Сингапуре устроено обширное «англо-китайское» учебное заведение, насчитывающее от четырёх до пяти сот воспитанников и содержащееся на свои собственные средства. Другое подобное заведение быстро растёт в Пинанге. Благодаря своему авторитету и своим заботам о просвещении и образовании туземного народонаселения, американские миссионеры находят свободный доступ к сему населению. Медицинская помощь, сиротские приюты, тамильская церковь и школа, а также постоянные странствующие проповедники евангелия среди малайцев, – вот все средства миссионерской деятельности здешних американцев.

... Школа наша, слава Богу, идёт пока ладно. Дети поют в церкви. Родители детей ново-крещёных весьма расположены к школе; в последнем, кажется, превосходят и русских. Замечательно, не было ни одного случая, чтобы ново-крещёные зачем-либо задержали ученика дома, исключая больных. Когда детям трудно было ходить в школу – зимой за большим снегом, а теперь по случаю грязи, – то родители привозили детей в школу верхом!.. Когда дети ново-крещёных по большим праздникам поют в церкви, то родители внимательно следят за ними, размышляя: как-де споют наши чокунчи (ново-крещёные)?

(Из письма Буконьского миссионера

С.Е. Е. от 17 марта).

После того как в чрезвычайном общем собрании миссионерского общества 22 прошедшего января, по случаю 25-летнего юбилея общества, заявлено и принято было решение – основать в Покровском монастыре учебное заведение для приготовления миссионеров, находятся добрые люди, которые присылают свои пожертвования на это существенно важное и необходимое для успеха нашего миссионерства дело. Так советом общества 20 апреля на этот предмет получена 1.000 р. от Ивана Николаевича Коншина при следующем заявлении: Совет Миссионерского общества, празднуя исполнение 25-летия деятельности общества, постановил устроить в Московском Покровском монастыре учебное заведение для приготовления лиц, желающих посвятить себя на дело просвещения св. верой Христовой язычников и магометан, обитающих в пределах нашего отечества. От души сочувствуя этому постановлению в той уверенности, что учебное заведение для приготовления миссионеров необходимо и при помощи Божией окажет благотворное влияние на умножение успехов и плодов евангельской их проповеди, покорнейше прошу совет Миссионерского общества принять от меня на учреждение предположенного учебного заведения в Московском Покровском монастыре прилагаемые при сем тысячу рублей.

Игуменья московского Вознесенского женского монастыря Евгения вместе с деньгами, собранными в неделю православия на распространение христианства между язычниками, представила ещё и некоторые вещи, именно: 3 аршина холста, шарф, бумажный платок, 4 арш. ситцу, поясок и тесёмки, поданные во время обычного сбора на блюдо. Очевидно – это жертва простых и бедных людей, которые от усердия своего дали на доброе дело, что имели.

(Продолжение)

черемис 47 челов. и присоединено к Св. церкви из разных сект раскола 127 челов. Всех же крещёных инородцев в Уфимской епархии насчитывается до 125.136 обоего пола, в том числе 640 башкир, 35.743 татар, 52.362 чуваш, . мордвы, 4.566 черемис, и 1.740 вотяков.

Замечательнее всего то, что в 1893 г. совершилось обращение в христианство значительной части корпорации учителей инородцев из черемис, принадлежавших к грубому язычеству. Так 12 и 13 июля в г. Уфе присоединилось 6 учителей, один из коих с женой и дочерью, другой с женой и тремя сыновьями и впоследствии ещё двое, итого в Уфе четырнадцать человек и в г. Бирске и уезде его 4 учителя с семействами из десяти человек, а всего 10 учителей с семействами их из 18 душ. Над обращением всех этих учителей в христианство в особенности потрудился Инспектор Народных училищ Бирского уезда А.П. Альбанов, который положил немало труда и хлопот по приведению в исполнение давнишнего желания подведомственных ему учителей быть христианами. Он принял на себя не только исполнение всех необходимых формальностей, но и звание крестного отца для жён и детей учителей, кроме того дал всем им у себя в квартире пристанище на всё время пребывания их в г. Уфе. О событии сем подробно изложено в прилагаемой к сему отчёту брошюре «обращение в христианство и крещение язычников из черемис, совершенное 13 июня 1893 года в гор. Уфе».

Здесь же отметим о нижеследующих двух случаях исцеления при купели крещения учителей из язычников, черемис, засвидетельствованные г. Инспектором Альбановым.

Учитель Васильев состоит в занимаемой им должности более 15 лет. Учитель он толковый и вполне опытный. Ещё летом 1892 г. он и лично и письменно изъявил желание быть просвещённым св. крещением со своим семейством, за исключением, однако же, жены, которая, как дочь богатого омусульманившегося черемиса, заявила ему решительный протест против принятия христианства. В то же лето он явился к инспектору лично в Уфу, прося разрешить не разрешимые для него вопросы, как поступить с детьми, ежели он окрестится без жены, должны ли они быть крещены совместно с ним, или же оставаться с матерью язычниками? По смыслу действующих узаконений, дети должны быть окрещены совместно с отцом, хотя брак его с языческой женой мог быть и не расторгнут. Для выяснения семейного вопроса г. инспектор посоветовал учителю лично обратиться к его преосвященству. Преосвященнейший владыка изволил посоветовать ему повременить принятием св. крещения до более благоприятных для него в семейном отношении обстоятельств, когда образумится его жена и, быть может, последует по стопам мужа. С этим советом Васильев отправился домой в надежде убедить свою жену и окреститься со всем своим семейством. На этом пока и остановился вопрос о крещении Васильева.

Объезжая свой район в ноябре месяце 1892 г., по направлению в Сусады-Эбалак, г. инспектор Альбанов услышал, что учитель Васильев безнадёжно болен (при смерти). Желая проверить слухи, г. Альбанов навёл официальные справки и убедился в действительности слухов. Приняв во внимание его, Васильева, желание креститься и положение учебного дела, г. инспектор изменив маршрут, поспешил в Сусады-Эбалак. По дороге заехал в с. Чераул, к приходу которого принадлежит д. Сусады-Эбатак, рассказал местному священнику о. Николаю Покровскому о положении учителя Васильева и о его давнишнем желании окреститься и условился с священником о. Покровским съехаться к 7 час. вечера в Сусады-Эбалак. Прибыв на место, и войдя в квартиру учителя Васильева, г. инспектор застал следующую картину: Васильев лежит в постели, но не узнаваем: это не прежний Васильев, каковым он видел его ранее, а – скелет, обтянутый кожей, да и кожа-то неживая на вид, руки и ноги сведены, сам едва дышит, глаза глубоко ввалились в орбиты, но в них заметна ещё жизнь. Спрашивает: узнаёте ли меня, Васильев?

– Узнаю, вы Алексей Петрович.

– Как чувствуете себя?

– Плохо – умираю.

– Что с вами?

– Был бронхит, плеврит, а теперь ревматизм совсем искалечил меня.

Присутствовавший при этом фельдшер (Третьяков) заявил ему, инспектору, что, несмотря на усиленные дозы морфия и другие усыпительные средства, больной не спит уже несколько ночей под ряд и несколько дней ничего не ест. Г. инспектор спрашивает больного: «не оставили ли вы своего намерения креститься»?

– Сам Бог послал Вас, Алексей Петрович, – отвечал он, – я так боялся умереть язычником.

В этот момент раздаются колокольцы.

– А вот, – говорю, – Бог и исполняет ваше желание: это, вероятно, приехал батюшка; сейчас Вас и окрестим.

Вошёл о. Николай Покровский; сговорились мы с ним, – как и что необходимо для крещения, велели нагреть воды, устранили под благовидным предлогом его фанатичную жену и без шума, но торжественно и по чину совершили таинство св. крещения; восприемником при купели был г. инспектор, а восприемницей (заочно) – жена о. Николая Покровского. Больной был настолько слаб, что опустить его в купель было невозможно: малейшее движение причиняло ему ужасную боль; поэтому, придвинув близко к кровати больного купель, мы должны были погружать в неё лишь его голову. Окрестили его, с именем Николая, данным во имя Николая Чудотворца. По совершении крещения, ново-просвещённый больной сразу изменился необыкновенно: глаза заблистали жизнью, явилась бодрость духа, и он стал беседовать, хотя ещё и слабым голосом с окружающими, приток жизненных сил, очевидно, возвратился к больному. Когда г. инспектор, спустя несколько минут, стал писать записку к соседнему врачу г. Иванову (с. Калегино, в 25 в. от Сусады-Эбалак), описывая ему болезнь Васильева и прося оказать больному медицинскую помощь, ново-крещёный поинтересовался знать, что и кому пишут, а затем заявил, что врач Иванов – его знакомый, попросил дать ему перо подписать хотя своё имя. Дали перо, и он, к удивлению своему и всех присутствующих, разогнул сведённую свою руку и подписал под пригласительным к врачу Иванову письмом своё новое христианское имя: Николай Васильев. Тут же почувствовал он и аппетит, выпил стакан чаю с булкой и попросил чего-нибудь горячего, дали ему просимого, поел он немного и вслед за тем впал в глубокий и освежающий сон. Удивился фельдшер, удивились и мы такому неожиданному ходу болезни, дали совершенный покой больному. Проснулся больной лишь утром, проспав около 8 часов подряд, тогда как при помощи и усыпительных средств прежде не мог проспать более одного часа подряд. Проснулся больной бодрым и заявил во всеуслышание: Чудо Божие совершилось, я выздоравливаю и буду здоров. Утром же, часов в 11, приехал врач Иванов, привёз с собой ванну и всё необходимое для лечения ревматизма. Принял Васильев при г. инспекторе две ванны и вечером, после второй ванны, свободно стал действовать мышцами произвольного движения. Явился хороший аппетит и хороший сон. В таком состоянии г. инспектор Альбанов оставил больного. Врач Иванов был положительно удивлён необычно быстрым ходом выздоровления больного и лишь опасался за последствия, как бы ревматизм не пал на сердце, но, благодаря Бога, его опасения не оправдались. Через месяц г. инспектор получил уведомление от Васильева, что он совершенно здоров и начал школьные занятия. В настоящее время Васильев здоров и неоднократно просил и просит г. Альбанова засвидетельствовать о его исцелении публично, приписывая своё исцеление Божией благодати.

Бывший учитель Больше-Шукшанского училища Гаскар Мухамедьяров ныне, по просвещению св. крещением Пётр Никифоров, около двух лет тому назад изъявил желание просветиться св. крещением, и притом вместе с женой, но последняя решительно отказалась от принятия христианства, будучи отклоняема от того своими родственниками-язычниками, подпавшими под влияние магометанства. Мало помогли делу и беседы с ней г. инспектора Альбанова, по просьбе мужа, о превосходстве православной религии перед прочими, хотя по-видимому беседы эти и произвели на неё впечатление; она обещала по крайней мере подумать об этом и посоветоваться с родными. Посоветовавшись с родными, она вновь заявила решительно мужу, что не только не окрестится сама, но постарается всеми силами воспрепятствовать в этом и мужу; действительно, сначала сбила было с толку и своего мужа, который заявил г. инспектору, что и он оставил своё намерение креститься. В половине августа 1893 г. Гаскар Мухамедьяров является однако же к г. Альбанову в Уфу и просит его, Альбанова, посодействовать ему в принятии им крещения, заявляя при этом, что он тайно уехал от своей жены с твёрдым намерением окреститься. Г. Альбанов помог ему в этом добром деле: нашёл ему и крестного отца (купца Никифора Пошокина) и крестную. Окрестили его 21 августа 1893 г. и вслед за тем он отправился на место нового своего назначения в Сусады-Эбалак, а затем в Верхне-Сорокино. Жена его, узнав о бегстве мужа с целью креститься, разъезжала по Бирскому уезду с намерением отыскать мужа и отклонить его от крещения, но в то же время всё более и более болела глазами, так что она встретила мужа совсем полуслепая. Муж объявил ей, что он теперь уже христианин и начал уговаривать её принять св. крещение. Теперь это удалось ему легче – согласилась и она принять св. крещение. С этой целью прибыли они оба в Бирск. 21 сентября окрестили её, и во время крещения, по выходе из купели, она тут же прозрела и теперь совершенно здорова глазами. Об этом последнем факте полуофициальным письмом от 24 сентября 1893 года заявил г. инспектору Альбанову муж её, учитель Пётр Никифоров.

При обозрении церквей и приходов в 1893 г. его преосвященством, преосвященнейшим Дионисием, епископом Уфимским и Мензелинским усмотрено, что стародавние крещёные из татарского и чувашского племени достаточно укрепились в православной Христовой вере, и, несмотря на ненависть и злобу врагов христианства, выказываемую против них муллами и вообще чтителями Магомета, они остаются тверды в вере Христовой, чему могут служить доказательством ходатайства их о построении храмов Божиих в их селениях на их собственный кошт. Религиозно-нравственное состояние сих инородцев год от года улучшается, в них заметно большее понимание духа христианской веры, большее усердие к посещению храма Божия и исполнению долга исповеди и св. причастия и обрядов христианской веры. Инородцы эти с усердием принимают к себе в дома священнослужителей со св. крестом и иконами и сами в тех или других случаях общественной и семейной жизни, с верой и усердием обращаются к священнослужителям. Знание молитв весьма распространено, особенно между молодым поколением. Дети крещёных инородцев, учащиеся в школах, производят отрадное впечатление охотой и усердием к участью в чтении и пении при Богослужениях. Особенно они склонны и любят пение и замечательно способны к нему. Лучшие певчие архиерейского хора это – дети инородцев, обладающие прекрасным голосом. Вообще в отношении пения школьники-инородцы стоят гораздо выше русских мальчиков: инородческая школа в 40–60 человек поёт как один человек, весьма стройно; все молитвы и песнопения, употребляемые при Богослужениях, поются всеми.

Но магометанские муллы и против окрепших в вере инородцев стараются устроить козни. Они употребляют в данном случае один и тот же способ к увлечению православных в магометанство, действуя через отпавших крещёных инородцев. Эти последние, научаемые муллами, расточают все лукавства, чтобы выманить у православных инородцев дочерей в замужество за сыновей своих. Сперва склоняют к тому будущих сватов своих уверением в их искренней дружбе и всяком доброжелательстве, затем посулом богатого калыма или приданого, при чём не обходится дело и без попойки. И когда таковая свадьба состоится, тогда не только вышедшая замуж девица делается отступницей от православия, но и вся семья невесты волей и неволей делаются отступниками. Но, благодарение Богу, в настоящее время, те из крещёных инородцев, в жительстве коих имеются церкви и школы, резко отделились на сторону православия. Так благочинный, священник Василий Разумовский свидетельствует, что он был очевидцем в с. Баздык-Васильеве, Белебеевского уезда, при увещании отпавших в магометанство мещан, как православные чуваши укоряли отпавших: «вы взяли от нас себе жён, народили детей в православии, считались нам родными и близкими, теперь мы вас, и жён ваших и детей не узнаем, вы нам чужие, хуже татар». Ясно было, что эти инородцы крепко держатся православия и прекратили всякие сношения с магометанами. А в другом селе, куда благочинный Разумовский ездил также увещевать отпавшее семейство, крещёные инородцы целым сходом просили благочинного сделать распоряжение, чтобы татар-магометан вовсе не впускать в их селение. Ясно, что инородцы эти сами сознали грозящую им опасность со стороны фанатиков магометанства.

Далеко не таково религиозно-нравственное состояние инородцев – жителей деревень, особенно тех, где крещёные инородцы живут совместно с мусульманами. По отзывам приходских священников, они в церковь почти не ходят, от исполнения долга исповеди и Св. Причастия уклоняются под разными предлогами и крайне не развиты в понимании истин христианской веры, духа и значения её обрядов. Причины тому – их крайняя обособленность и влияние мусульман, особенно в тех местах, где последние превышают численностью крещёных инородцев. В последнем случае нередко приходится крещёным инородцам терпеть обиды и притеснения от своих однодеревенцев-мусульман; особенно когда во главе деревенского населения стоит староста и прочие деревенские власти мусульмане. К сожалению, приходится свидетельствовать такое грустное явление в жизни крещёных инородцев без возможности обставить его фактами. Ни один крещёный инородец не осмелится заявить о сем открыто надлежащей власти из боязни мести со стороны мусульманства, особенно его представителей – мулл и богатых татар, крепко держащих население в нравственной зависимости и, главным образом, со стороны богатых татар в материальной. Вследствие сего религиозно нравственное развитие в духе христианской веры крещёных инородцев, проживающих в приходских деревнях, идёт медленно. Наряду с видимым исполнением и содержанием христианской религии, они содержат обряды и обычаи своей старины, связанные с разного рода языческими суевериями. К числу языческих и магометанских обрядов, наблюдаемых между сими крещёными инородцами и в настоящее время, принадлежат разного вида жертвоприношения. Особенно наклонны к этим приношениям чуваши. Так священник с. Слак-Баша Иоаким Иванов в отчётном рапорте своём заявляет: «Христианство ещё встречает на своём пути самых ярых противников, большей частью тех, чьи материальные выгоды неразрывно связаны с погибающим язычеством: йумзей (ворожеев) и жрецов, которые пускают в ход разные нелепые слухи и выдумки, направленные против христианства. Старое поколение, находящееся под влиянием вековых своих понятий, старается исполнять свои языческие обряды, хотя и скрытно. 18 июня 1893 г, в Петровский пост, слак-башские чуваши вздумали совершить полевое жертвоприношение, „уйчюк“, в близлежащем Слак-Башском овраге, в лесу. Приготовления к совершению этого языческого обряда между главными коноводами язычества начались ещё за неделю». Надо сказать, что пред жертвоприношением полевым у чуваш недели две празднуется «Синче», во время которого не позволяется пахать землю, лазить на деревья, строения, мыть крашеное белье и т. д. Так было и в названном году. Окончив празднование «Синче», чуваши приступили к жертвоприношению. Утром рано 18 июля чуваши бегали по улицам: кто с мешком муки в руках, кто с чашкой соли и т. п. Остановить это движение было невозможно, но мы собирались с псаломщиком усовестить, хотя некоторых, чуваш на месте жертвоприношения. В этот день приехал в Слак-Бак местный о. благочинный Василий Разумовский, по ревизии церкви, которому и было сообщено о предстоящем в овраге жертвоприношении. Не желая принять крутых мер и тем возбудить против себя чуваш, о. благочинный призвал сельского старосту, который наотрез отказался отвечать на вопрос, предложенный ему благочинным, где чуваши приносят жертву, ссылаясь на то, что он по-русски не умеет говорить. Видя, что староста не хочет отвечать, о. Разумовский велел псаломщику узнать место жертвоприношения, что последний немедленно и исполнил. Не дождавшись лошадей, запрягли свою лошадь и втроём отправились «на Уйчюк». Когда прибыли на место моления, то котлы, висящие на жердях и наполненные мясом только что колотых животных: овец, баранов, гусей и уток, показывали, что жертвоприношение только идёт к началу. Наше внезапное появление смутило всех присутствующих: более порядочные чуваши скрылись в лесу, куда попало, а остались только самые ярые последователи язычества. Видя наше к ним приближение, последние пошли к нам навстречу, прося благословения. Между убежавшими в лес был и один русский, Белебеевский мещанин, бездомник, с сыном своим, – оба они горькие пьяницы, скитаются круглый год по селу Слак-Башу, занимаясь писанием разных жалоб и дел у чуваш. Бездомник этот, участвуя в разных чувашских пирушках и при совершении языческих обрядов, производит на чувашей большой соблазн, а в храм Божий никогда не заглядывает. Отец благочинный обратился к чувашам с кроткой речью: «дети, зачем вы собрались сюда? Из ваших действий, из висящих котлов с мясом видно, что вы совершаете по языческому обряду жертвоприношение. Я бы не советовал вам, как христианам, делать этого. Вот уже 1893 год, как упразднена была кровавая жертва, а вместо неё Богу приносится бескровная жертва, которая совершается в храме Божием и которая только одна есть верное средство нашего спасения и умилостивления Бога». Я со своей стороны на родном языке подтвердил, что сказанное о. благочинным всё верно и справедливо, и что совершаете обряд этот вы по своему неведению. Священники, поставленные для служения Богу, никогда вам не станут лгать, за ложь они сами должны дать ответ Богу, на Его страшном Суде. Чуваши, по-видимому, соглашались с нашими доводами, но один из них сильно защищал язычество, говоря, что чувашам нужно жить по своей вере, а русским – своей. Между тем о. благочинный продолжал: «Прошу вас дети, пожалуйста, снимите ваши котлы, несите их домой, а мясо употребите дома сами». Никто из чувашей не решался подойти к священным котлам и снять их, боясь заслужить кару от Бога. Тогда один почтенный чуваш сказал: если вы, батюшка, не велите делать нам «Уйчюк», то мы уже против вас не пойдём, но снимать эти котлы никто из нас не может, снимите сами. О. благочинный велел первый котёл снять псаломщику, а его примеру последовали и сами чуваши: все котлы были сняты и увезены домой, священный же огонь был угашен. Долго на нас после этого случая косились главные вожаки язычества. «Чуваши Белебеевского уезда, – пишет тот же священник Иванов, – и до сих пор ещё не считают христианский брак для себя обязательным: бо́льшая часть их, взяв девицу или женщину в дом, живут с ней невенчано до тех пор, пока их не усовестит священник, или пока им не вздумается повенчаться. Главная причина равнодушие к названному таинству со стороны чуваш кроется в непонимании ими важности и святости брака: многие из чувашей христианский брак считают внешним, гражданским обязательством, которое, по их мнению, только связывает двух лиц, мужчину и женщину, между собой для совместного их жительства, а внутренняя, христианская сторона брака остаётся для них тёмной, не раскрытой. Надо сказать, что важным препятствием к повенчанию браков чувашских до незаконного их сожития служит их обычай красть невест, за которых при формальных сватовствах приходится женихам платить родителям или родственникам невест выкуп, калым (по-чувашски хулам), а при названном обычае жених добывает себе невесту бесплатно, хотя после, по соглашению с родственниками невесты, он и уплачивает ту или другую сумму денег. При названном обычае родственники украденной невесты очень долгое время задерживают предбрачное свидетельство, не выдавая до тех пор, пока жених не уплатит им всей суммы, что следует за невесту, по соглашению. Срок уплаты калыма женихом за невесту продолжается иногда года три, четыре и даже десять, а иной бедный чуваш и не думает платить. В настоящее время некоторые причты, чтобы прекратить этот соблазн, сами лично делают справки о невестах, чем и уменьшают число невенчанных». В заключение священник Иванов говорит, что язычество, как оно ни упорствует в лице главных приверженцев своих, а отходит заметно на задний план, христианство же вступает в свои законные права. Хотя старое поколение и старается поддержать язычество, но молодое поколение уже смотрит на него безучастно. Богослужение на родном языке, а также и требоисправления с поучениями, действуют на чувашей благотворно. В прошлую Св. Четыредесятницу много семейств чувашских держало пост и говело в храме Божием. Ученики миссионерских школ участвуют в церкви в чтении и пении, на дому читают своим родителям Священную Историю на родном языке и книги религиозно-нравственного содержания. Вообще устроением церквей и умножением школ в инородческих селе-

Март

(Окончание следует).