№ 5. Март. Книжка 1

Русских в Туркестанском крае пока немного, около 2% всего населения, – от 110 до 120 тысяч человек.

Самое первое место по своей численности среди оседлого населения занимают здесь так называемые сарты, которых насчитывается до 1.200 т. человек, т. е. почти 22%. Название «сарт» дано им другими туземными племенами; сами же себя они всегда называют по имени тех городов, в которых живут. Это – помесь арийцев с тюрками, с значительным преобладанием крови последних. На юге, в Ферганской и Самаркандской областях, к ним же относят и «таджиков», которые всегда гордятся этим своим названием; это – уже иранского происхождения, что особенно рельефно сказывается в их физическом типе, с небольшой примесью тюркской крови. Первые говорят особым тюркским наречием – узбекским; последние – на таджикском, т. е. северном наречии персидского языка, хотя владеют и сартовским языком. Между теми и другими так много общих черт характера, что вполне возможно рассматривать их вместе; разница только та, что у таджиков все характерные черты выражены резче, рельефнее. Все они – весьма хорошие горожане и сельчане. Как горожане, сарты – страстные торговцы и искусные ремесленники.

«Купить, – говорит г. Гребенкин, – что называется – на грош товару, достать на базаре место и сидеть со своим грошовым товаром по целым дням, выручая по несколько чек в сутки, это такое наслаждение для таджика (вообще сарта), которого не таджик и представить себе не может... С тех пор, как таджик сделался купцом, или вернее – торгашом, торговля делается уже его манией, а прибыли и увеличение товаров – исходной точкой всех его помыслов»¹⁵⁴.

Будучи отчаянным торговцем и довольствуясь как в своей жизни, так и в торговых прибылях малым, заботясь только о том, чтобы его капитал сделал возможно большее число оборотов в год, обставляя свои торговые операции просто, незатейливо, без излишних аксессуаров, сарт продаёт всегда дешевле русского, а потому и служит таким конкурентом, что последнему невозможно с ним бороться.

Вследствие этого в стране экономически господствует не русский, а сарт. Всё то громадное количество русских денег, которое прожил наш Туркестанский край, ушло в руки сартов. Под влиянием русских многие торговые сарты не только разбогатели, но и научились разным приёмам европейской торговли: живо поняли все банковые операции, отлично производят всякого рода свои конверсии, а теперь, кажется, уже обучаются технике банкротств.

Сарты вместе с тем и весьма искусные ремесленники. «Как ремесленники, таджики (и вообще все сарты) выказывают себя, заметил ещё г. Гребенкин, положительно способным народом и, что весьма важно, у них заметно желание усовершенствовать свои работы, перенимать лучшие приёмы, инструменты и подражать хорошим образцам... Если дать усте (мастеру) образец известного ремесла, то он, несмотря на всё несовершенство своих инструментов, на их грубость и недостаточность, на йоту не отойдёт от образца. Таджик переменяет инструменты, манеру работы; в нём незаметна жилка рутинёра. О дешевизне их работы, сравнительно с работой русских мастеровых, и говорить нечего». Последняя ташкентская выставка наглядно показала, как туркестанский сарт постепенно всё более и более совершенствуется в ремёслах и оттесняет русского. Вся довольно разнообразная и богатая туземная промышленность носит на себе кустарный характер и находится в руках сартов. Как сельчанин, сарт – весьма трудолюбивый и прекрасный земледелец, садовод и огородник. Он предан земле, на которой сидит, обсаживая её простыми и фруктовыми деревьями, удобряя и засевая её хлебными и техническими растениями, любовно и весьма разумно поливая её. Он изучил уход за землёй чисто практически, руководствуясь опытом не только своим, личным, но и опытом своих предков; он так прекрасно ведёт это своё дело, что возбуждает чувство удивления даже в наших специалистах по сельскому хозяйству, и может быть не учеником, но опытным наставником нашего русского колониста здесь.

Будучи таким трудолюбивым работником в довольно разнообразных сферах труда, отличаясь громадной энергией и гоняясь за всем, сарт, как сангвиник, не чужд и противоположной крайности: он склонен к лени и любит восточный кейф. Одни наблюдатели хвалят сарта за трудолюбие, другие, наоборот, ругают его за леность. Объяснение этого видимого противоречия заключается в том, что туркестанский сарт, как мелкий материалист, или, лучше сказать, утилитарист, любит не самый труд, а результаты труда в форме обогащения и довольства жизненными удобствами. Достигнув последнего, он начинает предаваться лени, эксплуатируя уже чужой труд – наёмный или даже и даровой. Он, поступая в разряд «баев» (богачей), делается важным, надутым и напыщенным. Курьёзно наблюдать эту метаморфозу: чуть не вчера он был мелким разносчиком и даже «тащишкой», а сегодня он уже важная особа, «бай». Вчера ещё он был подвижен, суетлив, бросался на всякое дело, работал «не покладая рук», был льстив, болтлив, подобострастен, сгибался «в три погибели» чуть не пред всяким встречным, не смел уходить от кого-нибудь иначе, как только пятясь задом и поджимая свой живот, был назойлив, лез даже с непрошенными услугами к каждому более или менее влиятельному человеку, лишь бы только хоть чем-нибудь угодить последнему или даже пробыть некоторое время на его глазах. Сегодня он вдруг сделался важным и гордо выпрямился; спина его уже не гнётся, живот выпячен вперёд, голова откинута назад, взгляд его серьёзен и важен, поступь и все движения его медленны; слово его – серебро, а молчание – золото; идеалом его служит кейф; только тщеславие, стремящееся к получению почётных халатов, медалей и даже орденов, не даёт ему покоя. Корыстолюбие и тщеславие – основные черты туркестанского сарта, а потому он бессердечен. Сарт всегда был отчаянным трусом и лгуном и никогда не был храбрым воином; наглядным доказательством этого служит занятие нами страны и особенно штурмы Ташкента и Чупан-атинских высот под Самаркандом. Корыстолюбие и трусость всегда заставляют сарта быть на стороне сильного; вот, главным образом, почему он и предан русским; только его так называемое духовенство, учёные муллы и особенно последователи суфизма, яркие представители косности, застоя и скрытого, но тем более сильного фанатизма, враждебно относятся к русской власти, видя в ней умаление своего влияния на народ и своего благосостояния. Торгово-промышленный класс народа, наоборот, служит представителем движения вперёд, прогресса, и усваивает начала русской цивилизации, начав предварительно с обучения торговым плутням, пьянству, внешнему лоску и другим отрицательным сторонам жизни. Впрочем, чем дальше идёт жизнь, тем благотворное влияние русских на сартов делается сильнее; в последнее время, с открытием в крае низших русско-туземных школ, молодое поколение сартов начинает воспитываться в русских началах. Эта довольно способная в общем туземная народность обещает в будущем быстрые успехи на жизненном поприще: можно и до́лжно опасаться только того, чтобы эти успехи не послужили ко вреду русским в области экономических явлений. Сарты и теперь экономически господствуют в крае.

Но, не довольствуясь этим, они стараются захватить в свои руки и Киргизскую степь. Эти мусульманские культуртрегеры являются сюда прежде всего в качестве торговцев; за ними идут сюда ремесленники, а затем уже – муллы и ишаны, как духовные просветители. Все эти ярые эксплуататоры киргизов суть в то же время и отличные ассимиляторы их. Наряду с этим движением сарта с юга, на Киргизскую степь наступает с севера татарин, влияние которого ещё вреднее сартовского. Добродушный и симпатичный киргиз-простак очутился между двух огней; избежав одного, он неизбежно впадает в другое, потому что третьего влияния, влияния русского, здесь пока почти нет. Всё время на наших глазах совершается возмутительная сартовско-татарская эксплуатация и ассимиляция киргизов. Киргизская степь год с годом делается всё более мусульманской, фанатичной и враждебной русским. Теперь по Киргизской степи уже начинают раздаваться песни далеко не в пользу русских; поют уже, что вот пронесутся чёрные грозные тучи, которые висят над киргизами, стряхнут последние с себя своё горе, заживут новой жизнью и вздохнут наконец свободной полной грудью; тогда уже запоются другие песни¹⁵⁵. Крайне грустно, что это весьма печальное и в высшей степени вредное явление не обращает на себя должного внимания с нашей стороны. Чем скорее мы позаботимся об изоляции киргизов от этого вредного влияния и о подчинении их русскому воздействию, тем будет лучше для нас и для самих киргизов. Никакое самое образованное государство не потерпело бы у себя подобных ненормальных явлений; только мы русские, в силу своей прирождённой славянской беспечности, закрываем глаза на то, как глубоко и явно нарушаются наши коренные национальные интересы.

Следующую за тем группу оседлых туземцев составляют узбеки, до 6% всего населения края, т. е. более 300 т. человек. Впрочем, узбеки ведут частью оседлый, частью кочевой образ жизни. Название «узбек» скорее собирательное, чем племенное. Это – тюрки вообще, которые подразделяются на несколько отдельных племён: татар, киргизов и пр. В Туркестанском крае принято называть «узбеками» тех тюрков, которые занимают средину между киргизами и сартами. Отличаясь в противоположность последним воинственностью, будучи вольными сынами степей, любя больше всего свободу и набеги с грабежами, узбеки в прежнее время играли здесь большую политическую роль: они вели войны, подчиняли своему господству другие народы, возводили на среднеазиатские троны эмиров и ханов и низвергали их, служили опорой туземных правительств и производили восстания против них. Само собой понятно, что с приходом русских они превратились в мирных земледельцев и кочевников и утратили своё прежнее значение.

Затем наиболее многочисленны каракалпаки в Аму-Дарьинском отделе, также тюркского происхождения; их насчитывают более 100 т. человек, или 2% всего населения. Они – хорошие земледельцы; избавившись, с приходом русских, от хивинских набегов, они достигли известного благосостояния.

Самым многочисленным из кочевых племён этих тюрков служат киргизы, которых в крае до 48%, более 2.500 т. человек. Это – монголо-тюрки, с небольшой примесью арийской крови. Сами себя они называют всегда «казаками». Разделяясь на три орды: большую, среднюю и малую, киргизы, сверх того, делятся на множество колен и родов. Родовое, патриархальное начало, несмотря на позднейшие неблагоприятные для него влияния, всё ещё довольно живуче между киргизами: глава, старейшина рода, пользуется большим авторитетом и влиянием; вслед за ним и всякий почтенный возрастом, седобородый (аксакал) окружается должным уважением; этим же родовым бытом объясняется и тот обычай, которого крепко держатся все киргизы и по которому брат покойного должен жениться на его вдове, а сия последняя не может выйти замуж за чужого без согласия семейства умершего её мужа (закон ужичества у древних евреев), чем далее идёт время, тем этот родовой уклад жизни у киргизов всё более ослабевает под влиянием весьма сложных причин нового жизненного порядка под владычеством русских, из которых самой сильной оказывается новое административное устройство и управление киргизами. Последнее, не желая признавать родового начала и естественных старейшин рода, выдвигает выборное начало и признает выборных аксакалов, минг-башей (тысяченачальников, волостных управителей) и биев (народных судей). С политической точки зрения едва ли приходится сожалеть об упадке между киргизами родового начала, родового быта и вытекающего из него высокого авторитета главы рода. Не приходится сожалеть об этом потому, что путём поддержания родового быта у киргизов только усиливалась бы туземная аристократия, которая в большей части случаев не оправдывает возлагаемых на неё русским правительством надежд. Это усиление киргизского родового быта повлекло бы за собой возвышение отдельных родов и их старейшин, и создало бы то же положение вещей, которое мы застали в Киргизской степи: отдельные ханы и султаны крупных и сильных родов стремились бы к порабощению других родов и к объединению всех киргизов под своей властью, чтобы вслед за тем вступить если не в открытую борьбу, то во всяком случае во враждебные отношения к нам русским. При такой политике мы никогда не достигли бы умиротворения Киргизской степи: взаимные родовые счёты между киргизами, влекущие за собой разорительную баранту, а также бунты, мятежи и нападения на русские поселения, до которых были большие охотники киргизы в прежнее время, разрослись бы до громадных размеров. Как, по-видимому, ни демократичны киргизы с первого взгляда, но аристократическое начало у них довольно крепко, так как весь народ у киргизов делится: на чёрную кость (кара-суек), состоящую из народной массы, и белую кость (ак-суек), немногочисленных представителей аристократии, потомков ханов и султанов, которые пользуются большим почётом и завидным, с точки зрения киргиза, правом ничегонеделания. Киргиз, как сын среднеазиатских степей, вполне зависит от природы своей родины как в образе своей жизни, так и в своих занятиях. Прежде всего он – скотовод и кочевник. Занимаясь разведением овец, лошадей, верблюдов и отчасти коров, киргизы, проведя скучную и суровую зиму в своих «кыстау», с открытием весны радостно, по-праздничному, пускаются вместе со своим скотом и всем хозяйственным скарбом в далёкую перекочёвку на север, а осенью возвращаются обратно, причём каждый род или аул строго держится своего пути, идя и останавливаясь в одних и тех же местах, у одних и тех же степных колодцев, и возвращаясь в одно и то же своё место. К этому кочевому образу жизни приспособлено всё у киргиза – до жилища (кибитка, юрта-утау) включительно, которое чуть не в 5 минут разбирается и складывается. В этих перекочёвках проходит почти вся жизнь киргиза; в них же – и все его радости. Любовь к чистому степному воздуху, любовь к перекочёвкам со всем своим аулом по безбрежной степи, где горизонт ничем не стеснён, любовь к удальству, степным потехам и забавам, скачкам, песням и разным празднествам, где почётное место занимает вкусная баранина и полезный, освежающий, но вместе с тем и опьяняющий напиток кумыс, выработали в киргизе страстную любовь к свободе и праздности, а вместе с тем и отвращение к сиденью на одном месте и копанию на нём, отвращение к осёдлости и к земледельческому труду. Киргиз только в случае крайней бедности, когда он сделается байгушем (бедняком), переходит к земледелию и оседает, причисляясь к разряду презираемых «игенчей» (земледельцев). Вот почему киргиз так презирает оседлого сарта, который, к тому же, и эксплуатирует его. Впрочем, чем дальше идёт время, тем киргизы, страдая от частых падежей скота (джут) во время суровых зим и особенно гололедиц и разоряясь в эти тяжёлые годины, всё более и более оседают около воды и переходят к занятию земледелием. Тем же кочевым бытом с одной стороны и трудностью путешествий по степи с другой объясняется большое гостеприимство киргизов и находящееся в связи с ним чрезвычайное любопытство их.

Будучи ещё недавно язычниками-шаманистами, киргизы с лёгкой руки нашей императрицы Екатерины II, усердно заботившейся о распространении между ними ислама, в котором она стремилась видеть переходную ступень от язычества к христианству, делаются постепенно всё более и более мусульманами, чему особенно способствуют рьяные пропагандисты ислама – татары с севера и сарты с юга, а также и наша православная Казань, которая, посредством своих типографий – университетской и частных, с большой энергиею, достойной лучшей цели, распространяет мусульманские издания по всей России и в том числе – между киргизами. Грустно и больно видеть, как, под русским знаменем и даже при помощи его, в Киргизской языческой степи насаждается ислам, а не православное христианство. Но время ещё не окончательно упущено здесь для русского дела, потому что киргизская народная масса ещё довольно индифферентна к исламу, держась его чисто внешним образом и не желая вполне расстаться со своим старым шаманизмом. Для совести и спокойствия души киргиза-простолюдина имеют гораздо больше значения его старые языческие существа, как например, албасты, жезтырнак, жалмауз-кемпир, кульдургуш, марту, арвахи и пр., чем мало известный арабский пророк Мухаммед и все святые ислама; в глазах киргиза всё ещё более полезен его старый баксы (соответствует каму или шаману сибирских инородцев), который так успешно может излечивать разные болезни, предохранять и избавлять его от нечистой силы, чем ненавистный для него татарский, или сартовский, или же наконец, хотя и свой, но невежественный мулла. Ислам ещё не успел окончательно подчинить своему влиянию киргизов и со стороны образования, так как мусульманских школ и в Киргизской степи ещё сравнительно немного и почти все они низшего типа (мактабы), а потому и влияние их на народ довольно ничтожно. Чем скорее разовьётся здесь православно-русская миссия и русское просвещение, посредством разумно устроенных школ, чем скорее, наконец, будет возведено в строгую русскую систему всё управление киргизами, тем больше будет пользы как для киргизов, так и для нас самих. Успех ассимиляции киргизов с русскими в значительной степени может облегчиться ещё и тем положением, какое занимает между киргизами женщина, и, наконец, их природным национальным характером. Хотя женщина ленивого киргиза-кочевника и обременена домашними работами, но она пользуется большой свободой: она не закрывает своего лица от мужчины и беспрепятственно допускается в его обществе, где она имеет достаточный вес и значение. Киргизскую женщину скорее можно упрекнуть в излишней вольности, а в некоторых случаях даже и в циничности, чем в недостатке свободы. Разумно поставленное воспитание её в русско-православном духе создаст из неё прекрасную нашу союзницу. Национальные черты характера киргиза, – его добродушие и кротость, доверчивость и откровенность, честность и стремление к полезному, восприимчивость к русской цивилизации и уважение к русскому, – служат лучшим ручательством того, что русское дело может встать прочно в Киргизской степи. А ненависть, которую он питает к своим эксплуататорам татарам и сартам, докончит остальное наше дело¹⁵⁶.

(Продолжение следует)

(Из дневника миссионера)

Хозяин предложил нам лошадь, но о. Михаил отказался под предлогом желания познакомить меня с Мелеузом. Мы отправились по направлению к кладбищу по улице, населённой преимущественно отпавшими. Почти на самом конце улицы о. Михаил показал мне дом Рамазана, у крыльца которого мы заметили до 5 человек в белых чалмах. Из этого нетрудно было заключать, что дом, или вернее пристройка к дому Рамазана служит мечетью, куда и собрались отпавшие для совершения вечерней молитвы.

Дойдя до кладбища, мы видели место, освящённое для перенесения старой церкви. К этому месту прилегает улица, населённая преимущественно чувашами. На возвратном пути по этой улице к дому о. Михаила, он показал дом бывшего церковного старосты Еремея – ныне фанатичного мухаммеданина Ермухаммеда. Дом его, частью каменный, обличает богатство хозяина – купца. Подойдя к церкви, мы поднялись на колокольню, откуда любовались прекрасным видом села и его окрестностей. В квартире о. Михаила весь остаток вечера прошёл во взаимной передаче впечатлений дня.

7 мая. Другая публичная беседа была назначена мной на 7 мая, в 9 часов утра. Так как я накануне объявил, что на эту беседу наряда через полицию не будет, то утро я встретил беспокойным вопросом: придёт ли кто на беседу или нет? Если придёт хотя пять человек, то значит беседы мои кое-кого заинтересовали и проповедь здесь возможна и не бесцельна, а если не будет никого, значит все семьдесят вчерашних слушателей явились на беседу страха ради полицейского, и мои слова остались гласом вопиющего в пустыне.

Посланный в Правление объявил, что, кроме одного старика, там никого нет. Я в девять часов пошёл в правление и пригласил этого старика в дом священника.

– Чем здесь сидеть, дедушка, пойдём в дом священника, поговорим малость, а там, может быть, и народ соберётся.

– Ладно, пойдём; но мне кажется, что наши сюда, в правление, не придут: они хотели собраться в мирскую избу, а когда соберутся, то пришлют за тобой лошадь.

Я ввёл старика в кабинет о. Михаила и предложил ему стул.

– Ну, дедушка, рассказывай о том, что видел на своём веку, а я послушаю. Ты, чай, много видел и слышал; тебе много ли лет?

– Мне уже семьдесят два года, стар я стал, и память уже слаба.

– У тебя большое семейство?

– Порядочное; есть сыновья, один из них в солдатах.

– И достаток у тебя есть, ладно живёшь?

– Нонче плохо стал жить, а прежде жил хорошо. Служил три года церковным старостой, и отец мой служил старостой же шесть лет.

– Отец у тебя был такой же старик, как ты, или умер моложе?

– Он не дожил до моих лет, но его мать, моя бабушка, жила до глубокой старости. Она помнила Пугачёва и, играя с нами верхом на палочке (из ума уж выжила) представляла его, как он ездил верхом на коне, как его солдаты ходили по деревне и пугали людей.

Натерпелись тогда страху... кто сидел в подполье, кто прятался в лесу.

– Скажи, пожалуйста, дедушка, не говорила ли тебе бабушка, какую веру тогда держали в Мелеузе: русскую или татарскую?

– Не помню, не говорила.

– А может слышал от других стариков о том, как крестил Пугачёв мелеузовских татар?

– Нет, не солгу, не слыхал ничего. Знаю только, что у нас отцы и деды ребят крестили, но русские имена забывали; венчаться ходили в церковь, а молились и жили по-мухаммедански.

– Вот ты, дедушка, три года был старостой, а отец – шесть лет, ведь и в церковь ходили часто, так неужели там вам ничего не понравилось, и ничего вы не понимали, что не полюбили веру православную?

– Стоять мы стояли и деньги собирали, а придя домой, намаз свой совершали.

– Ведь намаз совершается на арабском языке, которого ты вовсе не знаешь, а в церкви служба и проповедь – на русском языке, который ты всё же понимаешь немножко. Не лучше ли тебе было бы внимательнее слушать молитвы в церкви, чем бессмысленно молиться арабскими словами.

– У нас отцы и деды так делали, и вся деревня так поступала, то я один не мог поступать иначе. К тому же поп был строгий, с нами много не разговаривал, а больше ругал.

– А если бы священник говорил с тобой много, да всё о хорошем, о душеспасительном, то ты стал бы его слушать?

– Как же не слушать хорошие слова?

– А если эти слова хорошие касались перемены веры, то, вероятно, ты стал бы кричать так же, как кричали некоторые из ваших стариков в Правлении?

– Зачем кричать? Против царского закона не пойдёшь: закон велит, так надо слушать.

– Правду ты сказал, дедушка; закону надо повиноваться, потому что, что велит закон, то велит Бог.

В это время явились в комнату Василий Евграфов и другой рыжий татарин. Я предложил им место. Василий Евграфов занял стул, а последний дерзко сказал: «ты сегодня опять собираешь народ, опять время ведёшь, мы рабочие люди, зачем нас напрасно теснишь?» Всё это он сказал на чисто-русском языке.

– Я никого не стесняю, поэтому ещё вчера объявил, чтобы на беседу собрались лишь желающие послушать. Ты же, если не хочешь слушать, можешь идти, куда тебе угодно.

– Не довольный ответом, он ещё спросил: тебе надо мелеузовских или сторонних тоже? Я не здешний, я – канибековский Белебеевского уезда; есть что ли моё имя в твоём указе?

– В моём указе поимённо, кроме двоих, никто не назван, да вы ведь не называете себя настоящими именами, поэтому где вас всех переименовать? Мне же не нужно имён, а людей, которые будут слушать мою беседу.

– Я слушать не стану и нечего, следовательно, толковать! С этими словами рыжий татарин захлопнул дверь и ушёл.

По его уходе я обратился к старику и В. Евграфову: вот ведь человек, за что сердится и кричит: ведь, – скажите пожалуйста, – я ему ничего худого не сделал и не говорил. Неужели вера мухаммеданская велит без всякой причины бранить и обижать человека? А у нас Евангелие учит, что всех людей надо любить, не исключая даже врагов. Прочитал (Мф.5:44–45).

– Однако, обижают же иногда людей и русские? – сказал Василий Евграфов.

– Бывает, даже нередко, но это такие люди, которые не соблюдают заповедей Божьих. Я ведь не сказал, что все русские праведники. В мире безгрешных людей нет, но есть люди, кающиеся в своих грехах и получающие прощение грехов по усердной молитве к Богу. Не желаете ли послушать, как у нас верующие молятся о прощении грехов в церкви.

– Читай.

Я прочитал из книжки «О исповеди», молитвы пред исповедью: Помилуй нас, Господи и пр. и псалом 50-й. Затем, говоря вообще о пользе сознательной молитвы, я прочитал весьма назидательное предисловие к часослову. Под конец чтения явился сельский староста из чувашей и объявил, что татары собрались и приглашают к себе в мирскую избу. Я поспешил туда. Захватив с собой нужные для беседы книги, я вышел на крыльцо, думая дойти пешком, но принуждён был воспользоваться любезностью старосты, приславшего за мной лошадь.

* * *

Проезжая по улице по направлению к мирской избе, мы увидали кучу татар у ворот Василия Евграфова. Один из собравшихся, выбежав вперёд, остановил кучера и объявил нам, что вести беседу в расправе (так он назвал мирскую избу) неудобно, потому что там собрались женщины с ребятами, которым фельдшер прививает оспу. Старики желают, сказал он, чтоб вы говорили с ними в доме Батыр-гирея, который приглашает вас.

Василий Евграфов встретил нас у ворот и ввёл в ту самую комнату, в которой мы были накануне. Я пригласил всех собравшихся занять места. Более почётных хозяин пригласил к столу, а остальные заняли места кто на стульях, кто остался стоять, прислонившись к стене. Всех собравшихся было около тридцати человек. В числе их был и рыжий канибековец. Самое почётное место направо от меня занял Ермухаммед, бывший церковный староста. Рамазана сегодня не было. Он, очевидно, не явился потому, что не надеялся на свои слабые познания для ведения беседы. Я начал беседу чтением нагорной проповеди Спасителя по Евангелию. Прочитав 5 главу Евангелия от Матфея, я спросил слушателей, как им нравится Евангельское учение?

– Хорошо; читай, мы готовы слушать, – послышались голоса.

– Но может быть вам понравилось в особенности одно место, а другое менее нравится?

– Нам всё нравится, читай.

Прочитал гл. 6 и обратился опять с вопросом.

– Ну, скажите, понятно ли вам всё?

– Понятно, как же, по-нашему читаешь.

– Язык-то ваш, но учение-то такое ли, как, например, в Коране?

– Мы Корана не можем читать, не учились.

– Но если вы и не учились, то всё же можете сказать, слышали ли когда-либо, например, о том, что смотреть на чужую жену с нехорошей мыслью равносильно прелюбодеянию или о том, что, если кто без вины разлучает жену и женится на другой, прелюбодействует? Если такое учение в Коране?

– Не знаем; мы не муллы.

В это время вошёл в комнату молодой человек, прихрамывая на одну ногу. Ему уступили дорогу, и хозяин указал ему место против меня. Гость был одет богато и чисто и напоминал собой купеческого сына или шакирда, сына богатого муллы. Был он приглашён или сам явился, я не знаю, но только он со вниманием слушал чтение Евангелия, которое я начал по предложению слушателей.

– Прочитав 7 главу, я опять обратился к слушателям с просьбой высказать своё мнение.

Все молчали. Я заметил, что взоры присутствующих обратились к шакирду (так буду его называть). Шакирд же, видимо, готовился вступить в беседу: он волновался, как было заметно по его раскрасневшемуся лицу и вздрагивающим губам. Наконец, собравшись с силами, он робко сказал: – вы, христиане, говорите, что Иисус – Сын Божий, а между тем у вас в Евангелии сказано, что он сын Иосифа.

– Будьте любезны, шакирд, покажите это место.

– У меня нет Евангелия, а по-русски читать я не мастер.

– У меня есть Евангелие, в переводе на тюркский язык с арабскими буквами; вот это самое, – сказал я, подавая ему Евангелие в переводе Казем-Бека.

Шакирд взял, стал перелистывать и читать, но нужного ему места не находил.

Чтоб не терять времени, я указал ему 1 главу Матфея, прося читать не с начала. Шакирд скоро нашёл 16 ст. и прочитал вслух:

Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от Которой родился Иисус, называемый Христос.

– Как же вы, христиане, учите, что Иисус – Сын Божий, тогда как Евангелие ясно говорит, что Иисус сын Иосифа? – спросил шакирд.

– Прочитанное тобой место не говорит об этом, а называет лишь Иосифа мужем Марии.

– Это равносильно тому, что я говорю.

– Нет, шакирд, неравносильно: можно называться мужем, но не быть отцом.

– Но кто же отец Иисуса?

– Ответ на твой вопрос ты найдёшь тут же в Евангелии: потрудись читать дальше, – сказал я, указывая на 18 ст. той же главы.

Шакирд прочитал:

Рождество Иисуса Христа было так: по обручении Матери Его Марии с Иосифом, прежде, нежели сочетались они, оказалось, что Она имеет во чреве от Духа Святого.

– Как же понять тогда то, что сказано раньше в 16 ст. У вас должно быть тоже есть в Евангелии места, отменяемые другими стихами – (насх и монсух)¹⁵⁸?

– В Евангелии насха и монсуха нет; в нём ничто не изменяется, даже одна буква, одна точка. Кажущиеся же на первый взгляд непонятными места поясняются другими местами.

Например, 18 ст. и дальнейшие стихи поясняются 16 ст., как мы сейчас видели. 23 ст. 3 главы Евангелия от Луки говорит о том, каким мужем Марии был Иосиф.

– Интересно прочитать это место.

– Сделай одолжение.

Шакирд прочитал:

Иисус, начиная Своё служение, был лет тридцати и был, как думали, сын Иосифов, Илиев...

– О ком же это говорится «как думали»? – спросил шакирд.

– Говорится о тех людях, которые не знали, что Иисус родился по наитию от Духа Святого. Ты же и все мухаммедане думаю, не станете утверждать, что Иисус сын Иосифа, потому что Коран называет его Руху’ллаг «Дух Божий», а в Евангелии Иисус назван родившимся от Духа Божия. Теперь я спрошу: новое учение сказал о Иисусе Мухаммед в Коране, или подтвердил только слышанное уже в Евангелии?

– Коран дан Мухаммеду – мир ему – от Бога, а Евангелия он не читал.

– Знаю, что не читал, потому что он был неграмотный, но он мог слышать Евангельское учение о Иисусе Христе от других.

– В наших книгах этот вопрос не встречается.

– Но зато встречается другой вопрос, вопрос о времени явления Евангелия?

– Евангелие пришло раньше Корана.

– Поэтому надо полагать, что Мухаммед слышал кое-что о Иисусе.

– Он слышал не от людей, а от Гавриила.

– Может быть он «слышал от Гавриила» о Иисусе, как о Духе Божием, а люди – переписчики и собиратели Корана – произвольно внесли в него учение о Иисусе, как о простом человеке, рабе Божием? Ведь был у мухаммедан писарь, который за стихи Корана стал выдавать свои стихи, за что и прогнал его Мухаммед¹⁵⁹ и хотел даже убить его¹⁶⁰. Мало того, даже сам Мухаммед иногда принимал внушения дьявола за внушения Гавриила: напр., стихи Корана о почитании идолов по имени Ал-лата, Аль-узза и Маната, по толкованию ваших же учёных мулл, внушил ему дьявол. Основательно, поэтому, думать, что стихи Корана о Иисусе, как о простом пророке, внушены Мухаммеду или диаволом или записаны произвольно писцами Мухаммеда и как таковые должны, по теории насх и мансух, подвергнуться отмене в пользу тех стихов Корана, в которых Иисус называется Руху’ллаг – Дух Божий. Согласен ли, шакирд, с этим?

– Нет, мы ничего не можем прибавить к толкованию наших учёных напр., Абу-Ханифы, а у него об этом нет речи.

– Значит, ты не согласен со мной лишь потому, что не велят толкования. Но ведь толкователи Корана, в том числе и ваш Абу-Ханифа, были не пророки, а простые люди, хотя и учёные. Неужели их сочинения не подлежат разбору?

– На сочинения первых толковников есть толкования вторых, а на них третьих и т. д.

– А ты ко всем этим толкованиям прибавь и своё толкование, в котором старайся следовать не только букве Корана, но и смыслу его и своему разуму, да сличай свои выводы с Евангелием. Тогда увидишь ясно, что Иисус, названный в Коране: Дух Божий и Слово Божие¹⁶¹, задолго до Корана назван: Рождённым от Духа Святого¹⁶², Словом Божиим, воплотившимся для спасения людей¹⁶³ и проч.

– Мы не можем произвольно толковать книги.

– Вы не только можете, но и должны толковать, т. е. с рассуждением читать книги, только не хотите. А между тем ваш же Коран говорит, что вы, если хотите быть справедливыми в своих суждениях, должны сличать Коран с прочими книгами:

Принесите Пятикнижие и читайте его, если вы справедливы¹⁶⁴.

Сличив все места Корана о Иисусе с подобными местами в других книгах, т. е. в Библии, и зная, что, напр., Евангелие существовало задолго до Корана, тебе не трудно будет прийти к заключению, что истинное учение о Иисусе содержится не в толкованиях ваших учёных и мулл, а в подлинных книгах пророков и Евангелии.

Шакирд слушал молча и, очевидно, не находя что-либо возразить, пожелал прекратить беседу, ссылаясь на Коран. 109:6:

У вас свой вероустав, у меня свой вероустав.

Шакирд встал и на прощание протянул мне руку. Я спросил его: – значит вы, шакирд, не желаете продолжать беседу?

– Мне некогда беседовать долго.

– Может быть вы желаете познакомиться с нашим «вероуставом»? Вот Евангелие на тюркском языке; я могу предложить его вам для прочтения на дом.

Шакирд только что протянул было руку за книгой, как подходит к нему один из татар и грубо отклоняет его руку со словами: «не бери, я тебе говорю: не бери! Они подсунут тебе ещё какую-нибудь книгу и тогда отвечай сам!»

Что хотел выразить этими словами татарин и, кто он такой сам, я не знаю, но на шакирда его слова подействовали сильно. Шакирд заволновался и, оставив книгу на столе, поспешил уйти. Выходя из комнаты, он сказал, что пришлёт за книгой кого-либо, или сам придёт к священнику за ней.

(Продолжение следует)

Высшая духовная власть, как известно, вполне допускает для миссионеров и даже поощряет разумное пользование местными инородческими языками в видах более успешного христианского просвещения инородцев. Но дело это ещё не поставлено на надлежаще твёрдую и ясную почву. Существует немало возражений, а на практике препятствий, мешающих развитию у нас этого важнейшего условия успешности миссионерского служения.

Есть немало сильных противников употребления инородческих языков, как орудия просвещения наших инородцев. Они считают странной вообще мысль о целесообразности употребления инородческих языков особенно в школе.

Ещё можно допускать употребление инородческого языка, говорят они, миссионерами в проповеди или при богослужении, но положительно вредно, по их мнению, вносить инородческий язык в дело школьного обучения.

Доводы этих ревностных, хотя внешних и не глубоких, обрусителей подчас бывают очень влиятельны. В сущности же, для пользы дела, не следовало-бы поддаваться им. Прежде всего – разве логично совершенно отделять в миссионерстве школу от богослужения, от общественного и домашнего чтения, проповеди и пр. Ныне миссионеры и совершенно справедливо считают школу лучшим миссионерским орудием и самым действительным средством обращения и просвещения инородцев. А разве возможно обойтись без инородческого языка при самых первых уроках новопоступившим в школу инородческим детям – хотя бы по тому же языку русскому? И что остаётся делать тут учителю, совсем не знакомому с языком инородцев?

Учить дитя как попугая механически звукам русских слов? Но ведь это трудно, притупительно, а главное – совсем бесполезно... Нет, мы думаем, что не нужно и учителю, на уроках даже по русскому языку, во что бы то ни стало избегать языка инородческого. Надо и им пользоваться, если его почти только и понимают учащиеся. И здесь совершенно неуместны опасения, что через то замедлится обрусение, явится сепаратизм и т. п... Только умело и разумно нужно пользоваться инородческими языками, для целей просветительных. Ставя на второй план внешнюю, звуковую, так сказать, сторону изучения русского языка, в которой одной толку, собственно, немного, нужно внедрять в уме инородцев (и детей) круг русских понятий и сведений, пользуясь для сего и инородческим языком. Немцы напр., иногда онемечивают и увлекают в штунду наших крестьян не тем, что механически навязывают им, вместо русского, язык свой, немецкий, а тем, что устраивают для них заманчивую, при известных условиях, среду, обиход жизни, и сообщают им свои понятия и верования по-русски и в книжках, на русском языке изданных. Что же касается инородцев наших, стоящих в культурном отношении не выше, а даже ниже нас, русских, то полезность для их просвещения (и действительно прочного обрусения) разумного употребления их природных языков несомненна.

Мы призваны дать своим инородцам свою, высшую культуру, – не язык только один, а всё содержание нашей духовной жизни. Поспешим же дать это не на одном только русском языке, пока для многих непонятном, а и на всяких других языках, для инородцев понятных.

Другое дело, если преобладание инородческого языка является, при известных условиях, орудием вредной для нас политики, или если, при пользовании языком инородческим, забывается совершенно русский язык, а не идёт с ним рука об руку!.. На это-то обыкновенно и ссылаются противники употребления инородческих языков, но в этом случае они преувеличивают свои государственные подозрения и опасения. Инородцы действительно иногда не желают говорить по-русски, хотя несколько и понимают этот язык – особенно с начальством. Но это происходит больше от робости, от страха инородцев перед русскими чиновниками, который легко объясняется причинами историческими (жестоким обращением с инородцами, поборами с них и пр.). Иногда инородцы, по их собственному выражению, «стыдятся говорить по-русски» – это, когда встречают насмешки от русских над своею ломаной и неумелой русской речью. Но замечательно, с миссионерами они охотно объясняются, когда и как умеют, на русском языке. И у людей, желающих принудительно заставить инородцев научиться и употреблять русский язык и у миссионеров – учителей, желающих для просвещения инородцев пользоваться их природным языком – цель одна и тоже – обрусение. Вопрос здесь только в лучшем способе обрусения: одни стараются только язык обрусить, а другие прежде всего душу инородца. Что же прочнее и успешнее?

Посмотрите, напр., на еврея или армянина, отлично говорящих по-русски и сравните их с якутом, тунгусом и т. п. ни слова не разумеющих по-русски; первые совсем не любят русских и не ассимилируются с русским народом, а для последних лучше русского нет ничего.

Припоминаются мне некоторые факты, сюда относящиеся из моих служебных наблюдений. Помню, как в Тифлисе, при пр. Экзархе, державшемся больше внешнего метода обрусения тамошних учеников (большинство грузины), говорили они по-русски плохо и пели ещё хуже, по-грузински же петь и читать в церкви им запрещалось. Когда же, при другом пр. Экзархе, стало не только дозволяться, но и поощряться грузинское церковное чтение и пение, то – удивительное дело! – ученики-грузины лучше запели, зачитали и заговорили (не по-грузински только) и по-русски. Когда в Виленскую Семинарию приехал впервые пр. А. Александр (Добрынин), то ученики говорили там по-польски, но потом отлично освоились и с русской речью; а между тем не было запрещения пользоваться польским языком? Значит, дело здесь не в одних только внешних запрещениях и приказаниях. Миссионеры всех стран везде изучают, для успеха своего дела язык ими просвещаемых народов; на все языки переводится Библия, как и другие потребные для христианского просвещения обращаемых книги: и у нас, напр., многие книги также переведены на разные инородческие языки.

И для успеха миссионерского дела у нас было бы очень полезно, если бы больше прилагалось старания об усовершенствовании и исправлении этих переводов. У нас, напр., в Якутской стране многие священники отлично говорят с якутами по-якутски о хозяйстве, о семье и т. п. житейских делах, но немногие понимают якутские переводы священных книг, не многие хорошо читают их и могут говорить по-якутски поучения. А между тем употребление инородческого языка в домашнем обиходе для миссионера менее нужно, чем в Церкви, школе, в поучительных беседах и чтениях.

Поэтому нельзя не пожалеть о том, что в последнее время ослабло внимание к изучению инородческих языков в семинариях, и не поощряется, а от того и кафедры этих языков сделались малозначащими. А между тем при благоприятных условиях и при надлежащей постановке семинарии наши могли бы служить на окраинах с великой пользой для дела и миссионерского и обрусительного. Поэтому нужно спешить открытием их не только во Владивостоке, но и в Ташкенте, вместе с учреждением и усилением там и миссии. На Восточный институт во Владивостоке, в миссионерском отношении надеяться много нельзя – у него свои цели и задачи.

Лучше нашим заведениям и учреждениям придать миссионерский характер, – что для Сибири и других наших окраин совершенно необходимо...

Затем начинается второе действие. Шаман надевает пёструю накидку из разноцветных лоскутов и идёт к флагу, вытаскивает его и берёт в руки – полукруг участников требища обращается лицом на восток, к флагу. Шаман начинает размахивать флагом на все стороны, делая им какие-то знаки; при этом неистово завывает, произнося какие-то слова, которые заканчивает самыми дикими звуками: «у-у-у!» Ц. объясняет мне, что «чёрт далеко уехал» (т. е., ушёл); значит, это было вызывание его. Помахав флагом на все стороны, один из шаманов берёт приготовленную ветку, в середине обёрнутую тряпочкой: эта тряпочка будто бы служит местом, где должен появиться злой дух, служащий предметом поклонения этих дикарей. Затем появился на сцену барабан, и вот трое шаманов присели – один с веткой, наблюдая появление в тряпке злого духа, другой – около барабана, отбивая в него такт, а третий рядом, ударяя в медные тарелки (музыкальный инструмент). Получилась музыка дикая, но для дикарей очень внушительная, и производящая на них очень сильное впечатление. Мы с Ц., не надеясь дождаться конца, пошли, но скоро остановились на другом холме, с которого было видно, что открылось третье действие: шаман неистово бивший в тарелки, с веткой в руках начал какой-то дикий танец, а все корейцы, участвовавшие в церемонии, в это время стали кла...няться... Ц. объяснил мне, что «поймали черта»; значит, умолили его, и он явился; кланялись, следовательно, ему. Шаман с веткой продолжал пляску по всему кругу и всех подвёртывавшихся ему под руки ударял веткой. Ц. пояснил, что он выгоняет из этих людей черта, и у них считается благополучием, если кто получит удар веткой. Почему – не знаю.

Я не дождался конца и ушёл: для меня было очень тяжело смотреть на эту церемонию, свидетельствовавшую о религиозном невежестве и темноте корейцев. Но что я мог тут сделать? Я был за границей и не имел права говорить с народом и объяснить ему его заблуждение и суеверие. Кроме того, я был без всякого вида на пребывание здесь, так как Киенфу в 15 вёрстах от Заречья, а я собрался сюда неожиданно; для того же чтоб получить вид, нужно по крайней мере обратиться к пограничному комиссару в Новокиевске, отстоящем от Заречья в 25–30 вёрстах, да и тогда, чтобы иметь право говорить, я должен был испросить дозволение своего начальства, которое было бы, вероятно, поставлено в затруднение такой просьбой: это же заграница.

Когда мы шли обратно, нам встретился кореец, опоздавший на церемонию; он по-русски и не без иронии спросил нас: «купили черта?» (т. е., подкупили, умилостивили).

Итак, корейцы – язычники, принадлежат к шаманскому зловерию. Тяжело было мне наблюдать часа два их требище, но этой ценой я приобрёл знание, с чем я должен бороться. В Заречье этого я не узнал бы: наши корейцы скрывают от меня свои верования, хотя по многим признакам я уже ранее узнал, что они – шаманисты.

* * *

В самой Корее есть не культ в строгом смысле, а скорее – вера и поклонение предкам. Когда человек умрёт, – независимо от воздаяния, которое душа его получит за свою жизнь, т. е. будет ли она поселена Хозяином неба в селениях праведных на небе (о которых корейцы имеют грубое понятие, представляя будущую жизнь на небе совершенно подобной земной – что там живут богато, в больших и чистых фанзах, едят в изобилии свиное мясо с рисом и чумизой и т. п.), или же за свои грехи не получит даже никакого определённого места, а будет осуждена на блуждание вместе с другими подобными же грешными душами – он получает могущество и власть над людьми, живущими на земле. Так люди, получившие корейское небесное блаженство, могут помогать своим оставшимся на земле сородичам, а грешные души, осужденные на блуждания в воздушных пространствах, между небом и землёй, могут причинять им различные беды и неприятности. Вот пример. Идёт куда-нибудь кореец по своим делам, вдруг на какой-нибудь горе с ним делается дурнота. Какая бы могла быть причина тому? А причина самая простая: на этой горе, в воздухе, скопились блуждающие души, а так как они злые, то и нападают на прохожих. Но против их козней можно находить и защиту: каждому корейцу известно, что всякая страна, гора и т. п. имеет своего хозяина – духа. И вот, если грешные души сделали вам зло, то вы должны на том месте, где случилась с вами неприятность, – заколоть корову или свинью в жертву духу, хозяину этой горы; и тогда уже злые души будут бессильны против вас. Но иногда и духи – хозяева известной местности, тоже, несмотря на просьбы и принесение в жертву кукурузы, конского и коровьего волоса, обрезков материй, из которых делается платье и т. п. не только не помогают корейцу, но напротив, тоже злобятся и причиняют бедствия: плохой урожай, падёж скота и проч. Тогда есть средства и этих высших духов заставить переменить гнев на милость; но тогда уже без шамана не обойдёшься; только шаманы знают, как упросить духов-покровителей. Конечно, здесь на первом месте опять жертвоприношение – более высшему духу, чем духи, покровители гор, – именно злому духу. Он виновник зла, он же должен и уничтожить это зло. И вот ему приносится жертва – и духи, хозяева той или др. местности, после того невольно должны смириться и оказывать покровительства благочестивому почитателю злого духа. По корейским понятиям, Ченжу, Хозяин неба (Бог), сам по себе – существо всеблагое, а потому к Нему обращаться с прошениями и нечего: Он всегда благ. Кушини (диавол) же, по их понятиям, есть князь мира сего. Небо управляется непосредственно Хозяином неба, а землю Он предоставил низшим духам, над которыми владычествует кушини. К нему и надобно обращаться в случае несчастий и бедствий, постигающих человека.

Впрочем, надо заметить, что корейцы обращаются к кушини не по чувству влечения сердечного, а больше по традиции: так отцы и деды делали, следов., и они должны делать тоже. Отцы и деды устраивали кукши (жертвенники-часовни), почитали те или др. сопки (горы) и чем-нибудь замечательные деревья, и они делают то же. Но они вспоминают о кушини и др. духах только, когда грянет гром бед над их головами, но уже за то после этого долго будет помнить кореец о тёмной силе, причинившей ему бедствие.

Я был в Киенфу на народном требище, и насчитал участников моления только человек 45 из населения по крайней мере в 1.500 душ одного мужского пола. А такие моления там бывают только один раз в году.

Но надо видеть, как относятся корейцы-участники этого общественного моления к его обрядам и появлению по их верованиям грозного духа. Нужно бы, по-видимому, ожидать страха, если не благоговения. Но ничего подобного у участников требища вы не увидите: они только отбывают старый установившийся обычай, а потому кланяются будто бы появившемуся кушини шутя и с улыбками, а над ломаньем шаманов прямо-таки подсмеиваются и подтрунивают. В этом отсутствии искреннего религиозного воодушевления и чувства у корейцев, кажется, надобно искать причину холодности и православных корейцев к богослужению и не вполне должного и благоговейного отношения их и к храму Божию: как были они равнодушны к немногим обрядам язычества, так и теперь только отбывают как бы новую повинность религиозных обычаев, требуемых новым временем и при новых условиях жизни, в качестве русских подданных и православных.

Но всё же вера в злого духа у корейца довольно развита. На этой вере создаётся много суеверий и суеверных рассказов, принимаемых корейцами с полной верой в их действительность. В прошедшем году в Заречье утонула в реке женщина. Конечно, её схоронили где-нибудь на горе. Но этим, оказывается, дело не кончилось: в этой реке часто является черт и, сидя на воде, кричит; многие это слышали. Делается, кажется, даже догадка, что появляется по ночам и кричит и сама утонувшая корейка. То же самое бывает и в реке, около деревни Син-чини: там тоже утонул человек. Тут даже опасно детям ходить...

Здесь местность болотистая и вот в одном месте ночью, близ самой дороги, не особенно далеко от моей квартиры, показывается блуждающий огонёк. Так вот этот самый огонёк – тоже чёрт, – тем более, что он является недалеко от реки, где утонул человек.

(Продолжение следует)

Еланцинский миссионерский стан расположен по северо-восточному берегу озера Байкала и на острове Ольхоне, в округах Верхоленском и отчасти в Иркутском. Стан открыт в 1871 году. Район стана простирается по прямой линии на 242 версты, а в окружности имеет 532 версты. Расстоянием сей стан от местопребывания Епархиального Архипастыря – в 232 вёрстах, от местного Благочинного в 174 в., от Хоготского центрального стана в 82 вёрстах. Здания, находящиеся при стане, суть: церковь, школа и дом миссионера – все они деревянные. Церковь построена в 1870 году, школа – 1877 году и дом миссионера в 1880 году. Храм, школа и сгоревший дом построены иждивением Верхоленского купца Михаила Аггеевича Сапожникова. Новый дом миссионера построен на средства Иркутской миссии. Стан содержится на средства местной церкви с помощию от миссии. В последнее время своей жизни храмоздатель выразил желание отремонтировать храм, но за смертью ему не удалось привести своё желание в исполнение, и ремонт был произведён его сыном Симеоном Михайловичем Сапожниковым в 1893 году, на что означенным жертвователем употреблено 1.200 рублей.

Стан расположен в очень живописной местности, у подошвы горы, покрытой лесом. На противоположной стороне также виднеются горы, но безлесные, а по долине между ними разбросаны там и сям небольшие улусы, из которых один находится у самого стана. Невдалеке протекает речка Анга, быстрая и мелкая в обыкновенное время, но делающаяся бурной и глубокой весной и после дождей летом. Зимой речка эта совершенно замерзает, а потому обитателям стана приходится брать воду версты за две от жительства за неимением колодца.

В районе Еланцинского стана находятся три ведомства: Еланцинское, Кутульское и отдельное Алагуевское родовое общество, расположенное уже в Иркутском уезде, при речке Бугульдеихе. В этих трёх ведомствах находится 96 улусов и выселков при 6.000-м населении. Сообщение между ними неудобно вследствие протекающих во многих местах горных речек и ручьёв, которые, как и вообще все горные ручьи, текут тихо и смирно лишь до первого дождя. После дождя эти небольшие ручьи и речки превращаются в стремительные потоки и бурно несутся в Байкал, захватывая по пути сучья, доски и вырывая растущие по берегам кустарники.

Но проходит несколько часов, и всё снова возвращается в прежнюю колею: ручей, который давал далеко знать о себе грозным рёвом, игриво извиваясь, с лёгким говором катит свои быстрые воды... Особенное затруднение встречается весной: тогда эти горные ручьи и речки прерывают сообщения на 2–3 недели. Но не все улусы расположены около описанных горных речек: большая часть их находится на берегу Байкала на протяжении 280 в., а затем имеются улусы и на острове Ольхоне. При посещении этих улусов и летом и зимой приходится испытывать громадные затруднения и пользоваться всеми доступными путями сообщения – водным, на лошадях и даже пешком. Остров Ольхон, имеющий в длину 90 вёрст и в ширину от 10 до 20 в. с населением 1.000 человек, отделен от материка проливом, соединяющим, так называемое, Малое море с Байкалом. Хотя пролив этот в месте переправы имеет всего две с половиной версты, но иногда и это расстояние проплыть бывает опасно, а то и невозможно. Иногда при совершенно тихой и ясной погоде неожиданно начинает дуть ветер из падей между гор, окаймляющих Байкал с северо-восточной стороны; через полчаса, а то и менее, зеркальная поверхность озера совершенно меняет свой вид: сердитые волны с белыми гребнями вздуваются чуть не на сажень высоты, и переправа становится невозможной. Беда, если ветер застигнет лодку на половине пути: может унести в открытое море, как обыкновенно зовут Байкал окрестные жители. Зимой езда по Байкалу тоже представляет немалые трудности. В морозы Байкал даёт щели, иногда сажени полторы – две шириной. Приходится искать место, где бы не было щели и на это уходит немало времени. А там, только что переправились через одну щель, – виднеется уже другая. И опять надо отправляться в поиски за удобным местом для переправы. Иногда лёд сожмётся и образует собой возвышение, состоящее из беспорядочно нагромождённых глыб льда. При том к особенностям стана относится ещё и то, что только в улусах, лежащих близ селения Косостепского, смежного с Еланцинским станом, имеется санный путь; в улусах же, расположенных близ Байкала, а также во всём Кутульском ведомстве, снегу зимой почти не бывает: он весь сносится ветрами и нередко приходится совершать путешествие в фаэтоне по мёрзлой земле при 30–40° мороза.

Население Еланцинского стана почти всё сплошь состоит из бурят, придерживающихся шаманской веры. Только при Кутульской управе имеется пять домов ясачных инородцев, по образу жизни и даже по физиономиям обрусевших. Буряты, особенно жители острова Ольхона и берега Байкала отличаются дикостью. Не много ушли от них в этом отношении и те, которые живут невдалеке от русских селений. Русский язык мужчины знают плохо, да и то далеко не все. Женщины же почти поголовно все не знакомы с ним. Есть, впрочем, две бурятки, привезённые из-за Байкала, которые, хотя с трудом, но могут объясняться по-русски, и это, кажется, единственное исключение в этом роде. Главное занятие жителей составляет скотоводство и рыболовство. Хлеба буряты, живущие при Байкале и на острове Ольхоне, не сеют, так как почва сплошь каменистая и песчаная. Притом, на острове Ольхоне, против земледелия сильно восстают шаманы, уверяя инородцев, что такое занятие – грех. Прежде, по рассказам бурят, некоторые из них пробовали заниматься земледелием и притом сравнительно удачно, благодаря хорошей почве внутри острова и потому, что горы на северном берегу Ольхона защищают внутренность его от холодных ветров, но появившаяся эпидемия тифа, от которой умерло много бурят, дала повод шаманам говорить, что это Бог послал в наказание за то, что стали рыть землю. Вследствие этого инородцы, имевшие пашни забросили их, а вновь пахать никто не осмеливался. Огородничеством буряты не занимаются и не садят даже картофель. Впрочем, буряты, живущие вблизи русского населения, покупают картофель у русских. Но они составляют меньшинство: вблизи русских находится всего 15 улусов, а остальные за дальностью расстояния лишены возможности пользоваться даже и картофелем.

Жилища бурят поражают своей нечистотой. О мытье полов нет и помину. Правда, некоторые из них, особенно побогаче и живущие около русских, начинают несколько знакомиться с чистотой и опрятностью, но до полной чистоты и опрятности в домах ещё очень далеко. Платье и бельё они носят до тех пор, пока от ветхости оно не придёт в совершенную негодность: тогда покупают материи и шьют новое. О банях не имеют понятия. На деревянной посуде всегда находится толстый слой грязи, а стеклянная и глиняная посуда делается совершенно чёрной. Впрочем, зная, что русские брезгуют пить или есть из грязной посуды, они, подавая пищу для такого гостя, вытирают её, но только... тем же своим платьем или пальцами.

(Окончание следует)

(Корреспонденция «Православного Благовестника»)

Начало наступившего года ознаменовалось радостным событием в жизни Тобольской миссии. В воскресенье, 17 февраля 1902 года, в Тюменском Свято-Троицком монастыре совершено крещение 6 душ из магометан и 1 еврейки. На этот раз прозелитами были: татарин из Муллашевских юрт из потомков царя Кучума Валиша, его жена Фатима, дочери Кульфинась, 6 лет, Шарфинась, 4 годов и новорожденная Фатиха, татарин Мухамеджан, 18 лет и еврейка. Оглашение и наставление их в вере продолжалось более месяца. Иеромонахом о. Иннокентием была прочитана им по частям книга «Первоначальные сведения сообщаемые готовящемуся ко крещению». Когда оглашаемые достаточно усвоили основания христианской веры, тогда они удостоены были св. Крещения.

Чин таинства св. Крещения совершён был для бывших мусульман на татарском языке. При этом они громко и твёрдо на своём языке произнесли отречение от прежних заблуждений магометовых, а дщерь Израилева – по-русски. Во время литургии новопросвещённые сподобились принятия св. Таин, до приобщения стоя перед амвоном с возожжёнными свечами. Во время литургии вместо «Святый Боже» было пропето «Елицы», в положенное время была сказана заупокойная ектения о упокоении митрополита Филофея, известного просветителя инородцев, телом и ликом почивающего в сем же святом храме.

В конце литургии, миссионером были сказаны два поучения: по-татарски и по-русски. Публике были розданы листки с описанием события первого крещения мусульман. В речи, обращённой к новокрещёным и сказанной по-татарски, дано было наставление им твёрдо держаться принятой ими единственной спасительной веры и неопустительно исполнять христианские обязанности. По-русски было сказано поучение, обращённое к народу. В нём изложено было содержание литургийного Евангелия о страшном суде, и отсюда сделано было нравственное приложение к событию крещения, в том смысле, что меньшими братиями, которым должно оказывать дела милости, надобно считать и сих магометан, убогих душевно и материально. При этом проповедник убеждал слушателей принимать близкое, живое участие в деле распространения св. веры, подобно первенствующей христианской Церкви, когда это дело было общим христианским делом, и просил их содействовать делу благовествования усердной молитвой, искренним сочувствием, беседой с магометанами, и посильными пожертвованиями. И благодарение Богу! Тюменская публика отнеслась с горячею любовью и ревностью к св. делу, много оказалось готовых послужить нам, чем могли. Тут же собрана была для новокрещёных щедрая лепта в количестве 32 рублей.

И в приискании восприемников для новокрещёных не было уже тех затруднений и отказов под разными предлогами, как бывало раньше, – все 14 восприемников с радостью предложили свои услуги. В числе восприемниц приятно было видеть супругу городского головы и целое семейство Е.А. Молодых, ставших все восприемницами. Они подобно же нам благовестницам в древней церкви и Евангельской Марии служили своим трудом и имением¹⁶⁷. На свои средства и собственными руками приготовили верхнее и нижнее платье для целой новокрещенской семьи. Кроме того, дали на первоначальное обзаведение и денежное пособие. Великое воздаяние от Господа да будет им и всем приемлющим участие в деле распространения учения и имени Христа!

После литургии в квартире новокрещёных был отслужен молебен и св. водой окроплено их жилище; а также и благословлён их брак по церковному чиноположению. Дали наставление новокрещёному, просили его быть сотрудником нашим в деле распространения св. веры, так как он ближе стоит к своим единоплеменникам, и по своей христианской жизни быть примером и образцом для своих сородичей.

Имена новокрещёных записали в синодик миссии.

«Теперь как вновь родилась», – говорила Мариамна.

Двух старших девочек зачислили кандидатками для поступления в Иоанно-Введенскую монастырскую школу, – на что они с радостью изъявили своё согласие. А в последствии, быть может, они будут и благовестницами Христова Евангелия. Пусть через этих неофитов засияет свет Христовой истины и разольёт свои благодатные лучи!

– Освящение здания для Корейской миссии.

– Слухи об учреждении в Китае самостоятельной епископской кафедры.

– Церковное строительство в Сибири.

– Ходатайство о пособии на постройку мечети в Петербурге.

– Уничтожение в Закаспийской области обычая «цены крови».

– Один из достойнейших наших миссионеров.

– Панисламистское движение

– 6 марта в столице Кореи Сеуле освящено здание православной духовной миссии в присутствии русского посланника г. Павлова и членов миссии и посольства, командира мореходной лодки «Гиляк», русских колонистов. После молебствия присутствовавшие были приглашены начальником миссии архимандритом Хрисанфом к столу. За обедом посланник предложил тост за здоровье архимандрита Хрисанфа и, между прочим, высказал, что благодаря стараниям и неусыпным трудам его, постройкой дома положено основание православной духовной миссии в Корее, что отсюда дорогая нам религия начнёт распространяться среди корейцев. Архимандрит Хрисанф ответил, что постройке здания духовной миссии много содействовал сам посланник Павлов.

– По слухам, в Китае учреждается самостоятельная епархия. Начальник пекинской духовной миссии возводится в сан епископа харбинского и китайского. Под его управлением будут находиться все православные церкви в Китае и Манчжурии. Резиденцию предоставляется избрать по личному усмотрению будущего епископа. Из истории миссии известно, что в начале её основания, в конце XVII столетия, Петром Великим предполагалось поставить во главе миссии начальником епископа и таковым избран был и отправлен св. Иннокентий, первый епископ иркутский, но по проискам представителей инославных миссий он не был допущен в Пекин и остался в Иркутске.

– 19 февраля текущего года в одном из переселенческих поселков Каинского уезда в Томской губернии, а именно в пос. Михайловском, Казаткульской волости, состоялось радостное торжество освящения храма, выстроенного на средства фонда Имени Императора Александра III во имя Покровительницы Вдовствующей Государыни Императрицы Марии Феодоровны – св. Марии Магдалины. На сооружение этой церкви была, между прочим, обращена часть капитала, пожертвованного в 1898 г. неизвестными благотворителями, для устройства в Сибири 10 церквей в память Царя-Освободителя и Его Августейшей Супруги. При церкви, под руководством её строителя крестьянского начальника Вейса, устроены прекрасная школа и причтовые дома.

Кроме этой церкви в наступившем году освящены ещё следующие церкви, также выстроенные на средства фонда Имени Царя-Миротворца: первая в пос. Ново-Никольском Мариинского уезда Томской губернии, заложенная ещё в 1898 г. вследствие пожертвования 2.000 р., поступивших от А.Ф.; церковь эта за неимением средств строилась с перерывами и весьма медленно; но в прошлом году весной для её окончания было отпущено 3.000 р. из Всемилостивейше пожалованных Государем Императором из Собственных средств 15.000 р. на достройку нескольких церквей в Сибири. Благодаря этим деньгам храм немедля был окончен и 14 февраля сего года торжественно освящён преосвященным Макарием, епископом томским и барнаульским.

Вторая – в честь Христа Спасителя в пос. Астыревском в Тюкалинском уезде Тобольской губернии. Церковь эта сооружена на средства, полученные от неизвестного благотворителя. За сим ещё три церкви освящены по линии соединительной ветки между Забайкальской и Восточно-Китайской железной дорогой. Выстроены они при станциях Оловянная, Борзя и Адриановка на капитал в 25.000 рублей, завещанный Е.И. Бенардаки и переданный в фонд Имени Императора Александра III душеприказчиком покойной благотворительницы действительным статским советником Кондратьевым.

– Проживающие в Петербурге магометане, за неимением мечети, в обыкновенные праздничные дни (пятницы) собираются для молитвы у своих духовников (ахунов) на частных их квартирах, которые за недостатком средств, очень тесны и не вмещают всех желающих молиться, так что молящиеся наполняют не только переднюю и лестницу, но некоторым приходится даже стоять на дворе. В большие же годовые праздники (байрамы) духовники нанимают залы в думе, в общественных или увеселительных заведениях, где за несколько часов до молитвы раздавалась музыка и происходили танцы. Неудобство такого положения дела сознавалось давно, но мысль о постройке мечети не могла в течение многих десятков лет осуществиться по бедности проживающих в Петербурге магометан. Таким образом магометане при всей своей набожности лишены места молитвы, хотя их насчитывается в столице более 5.000 чел. В числе их около 200 офицеров, военных и гражданских чиновников, врачей и т. д. Также значительный контингент их служит в войсках, не исключая и гвардейских частей, и в придворном ведомстве. В настоящее время магометанским духовенством, совместно с избранными прихожанами, возбуждено ходатайство о субсидии на покупку места и постройку мечети.

– «Хунь-бази», или в переводе «цена крови», т. е. иски родственников о присуждении им известной суммы с убийцы, – отменено в народных судах Закаспийской области, как объявлено в приказе её начальника ген. Суботича, напечатанном в «Закасп. Обозр.».

– В «Енисейских Епарх. В.» сообщаются сведения о достойнейшем миссионерском служении катехизатора туруханского края, ныне переведённого на другое место службы, иеромонаха Платона.

Бескорыстный и душевный человек, умевший говорить с инородцами и входить в круг их мыслей, миссионер этот не даром начал приобретать известность по всей северной тундре. Один старик, обдорский юрак, крестившийся вместе со своими внучатами, говорил ему:

– Два архиерея не могли поймать (убедить) меня и три батюшки, а ты пришёл, заговорил со мной, и я захотел креститься, – крести меня!

Иеромонах Платон крестил инородцев и в Затундринской местности, и в низовьях Енисея, и в самом северном жилом пункте Енис. губернии – Гольчихе. Впрочем, он не торопился крестить, и часто, несмотря на просьбы инородцев, откладывал крещение на ½ года и более. Инородцы доверяли ему. Он никогда не брал ни с кого за совершение треб и отказывался от платы, если кто предлагал её: это считал он одним из основных правил своего служения. Наоборот, он сам давал пособия нуждавшимся; а нуждающихся в тундре, при неулове зверя или рыбы и при дороговизне предметов первой необходимости и хлеба (3 или 4 р. за пуд ржаной муки), всегда не мало. Он роздал целые сотни икон, за которые купцы брали раньше по 3 и 4 руб.; обручавшимся давал серебр. кольца, новокрещёным – рубашки и кресты. Он следовал за своими инородцами, по мере их перекочёвывания, и, постоянно окружённый ими, везде и всегда находил возможность быть им полезным.

– Главари панисламистского движения издали прокламацию, направленную против Египетского хедива, в которой он выставляется опасным врагом ислама. Прокламация, являющаяся одновременно меморандумом и памфлетом, разослана комитетам панисламистского союза. С получением подписей от этих комитетов, решено представить прокламацию на рассмотрение султана и европейских правительств. Цель её – доказать необходимость низложения хедива и назначения в преемники ему верного последователя Корана. По убеждению издавших её улемов, притязания хедива и всего его семейства издавна угрожали единению мусульманского мира. Аббас-паша мечтает об основании независимого государства, и пускаемые им для этого в ход средства таковы, что, в случае его успеха, последует бесповоротный раскол в мусульманском мире, угрожающий опасностью европейскому миру. Если верить панисламистам, хедив обратил Египет в революционный центр и тратит огромные суммы на содержание шпионов в Ильдыз-Киоске и на подкуп турецких сановников. Если бы честолюбивые стремления Аббас-паши осуществились, то не только Европа ничего не выиграла бы от конфликта между мусульманами, но, напротив, он доставил бы ей много хлопот. Всякие попытки нарушить единство магометан в результате выведут только правоверных из их оцепенения и настроят их враждебно против Европы, которая будет заподозрена в поощрении Аббас-паши. Абдул-Гамид, в качестве главы мусульманской общины и повелителя обширнейшего мусульманского государства, должен ясно представлять себе всю важность движения, поднятого панисламистами, и пользоваться им в интересах своего могущества. И действительно, он стал его политическим руководителем и пытается обеспечить признание своего авторитета всеми магометанами. Султан ревниво следит за всем, что сколько-нибудь похоже на попытку создать другой центр для панисламистского движения.

В этих видах затрачены миллионы в Африке и Китае, и даже проведение дороги от Дамаска до Мекки, при содействии всех последователей ислама, есть только одна из форм политической пропаганды. Организация движения может считаться законченной, хотя окружена известной таинственностью. Оно имеет свои программы и комитеты, советы – центральный и исполнительный. Местопребывание их меняется, смотря по обстоятельствам, а разветвления их раскинуты между Кавказом и Индией, включая Аравию, Судан и Малую Азию¹⁶⁸.

(Продолжение)

...очень глубок и на другой берег его в то время можно перебраться только на большой лодке. Теперь же благополучно, хотя не без страха, можно было, пройти вброд. Поднявшись на высокий берег, спустились в небольшую живописную долину «Жылы-тау», окаймлённую с трёх сторон утёсистыми горами. По долине протекает речка «Кымыр булак», по обоим берегам которой встретились густые заросли тальника, боярки жимолости и изредка проглядывала берёза. Травяная растительность здесь замечалась довольно разнообразная и богатая. Перевалив через гору «Акчёкё», очутились в обширной долине «Улымес-Кызыл» – цели своего пути. По этой долине и смежной с нею «Кёл-Чилик» ежегодно кочует большая половина киргизов Алтайской волости. Здесь путники прожили, проповедуя слово Божие киргизам, около двух недель.

В августе и сентябре была совершена 3-я поездка в Урькӧрьскую и Курчумскую волости. Везде принимали охотно с почтением, а иногда с почётом. В обе последние поездки вели беседу о вере нередко с киргизами, не слышавшими слова Божия. Степняки слушали слово Божие с полным вниманием. В частых беседах с ними сообщали всё, что знали из газетных источников о событиях в Китае настоящего года, по поводу которых некоторые из киргиз передавали множество разных нелепых слухов.

14 декабря порадованы были возвращением бежавшей в великий пост настоящего года целой новокрещенской семьи.

Для возвышения религиозно-нравственной жизни пасомых почти каждая литургия была сопровождаема проповедью и обучением предстоящих в храме молитвам. Вечернее время воскресных и праздничных дней оканчивалось также беседами и чтением акафиста Божией Матери.

Большенарымский стан всегда имел нужду в самом необходимом, но нужды настоящего года выходят из ряда обычных. Повсеместный неурожай в сем году особенно испытали новокрещёные. Запасного хлеба у них не было и поэтому многие из них ещё с осени стали покупать его. Цены на хлеб тогда же были необыкновенно высокие. К концу настоящего года некоторые из новокрещёных окончательно обеднели и намереваются отправиться в Зыряновский рудник на заработки.

В отчётном году, при помощи Божией, крещёно из магометанства одиннадцать человек обоего пола.

Шульбинский миссионер во второй год своей практики близко ознакомился с положением новокрещёных. По части материальной помощи им, он действовал уже гораздо осмотрительнее и сознательнее. Теперь для него гораздо виднее бывает, когда и в какой мере новокрещёные действительно нуждаются в личном вмешательстве миссионера, когда полезнее предоставлять их самим себе, в каких случаях они действительно нуждаются в материальной помощи и в каких – просьбы их – лишь результат того, что они «на правах» новокрещёных привыкли считать миссию обязанной охранять их от малейших материальных лишений. Материальное положение всех до единого новокрещёных стана теперь известно; а после нескольких посещений миссионер уже довольно близко ознакомился с каждым новокрещёным лично. Благодаря этому уже есть возможность обращаться к их благоразумию и выяснять им цели и задачи миссионерской деятельности. При этом приходится высказать сожаление, что до сих пор нет возможности составить из всех новокрещёных стана одно целое и отдельное общество, в котором миссионер, как пастырь, был бы главным руководителем в духовной жизни и близким советчиком в устройстве внешнего быта.

Миссионер совершал свои поездки по аулам и летом и зимой. 7 июня он отправился в степь в сопровождении переводчика, псаломщика и одного товарища по Академии, приехавшего в Шульбу из Казани и весьма интересовавшегося положением миссионерства.

Для больших удобств и во избежание лишних неприятностей, вредящих самому делу проповеди, они из самого посёлка Шульбинского наняли частных лошадей у одного казака, при этом не упустили из внимания и того, чтобы и проводник был человек не индифферентный в делах благочестия, дабы, отправляясь проповедовать любовь, не посрамить в глазах враждебных христианству людей нашего Божественного Учителя, Который учит нас любви. Киргизы же всегда ссылаются (да это и естественно) на русское собственное нечестие, неблагоповедение, а отсюда уже понятный переход – недоверие и к учению Христову.

К вечеру они приехали в ближайший киргизский аул, остановились у одного киргизского бия. Юрта довольно богатая, есть кое-какие вещи, отличающие киргизский вкус и в то же время свидетельствующие, какие искусные мастера есть среди киргизов по части приготовления того, что у нас называется безделушками: различные украшения из серебра и из кости приделываемые, например, к кроватям, к сёдлам и т. п.

Этот аул (Урумбая, который, кстати сказать, после визита миссионера бывал у него не однажды, и миссионер всегда принимал как почётного гостя) очень близко к русским селениям, жители его в постоянных сношениях с русскими и потому принимали без всякой подозрительности, хотя, признаться, настоящее радушие, свойственное киргизам, как народу подозрительному, пришлось наблюдать весьма редко. Вообще же есть какая-то натянутость, да оно и естественно: казаки, без преувеличения можно сказать, не очень отличаются от диких барантачей, а уж как они искусно обманывают простодушных и доверчивых киргиз (пока эти ещё не научены опытом), об этом нечего говорить тому, кто сам жил среди казаков. Но, как бы то ни было, а на сцену тотчас появился заколотый и сваренный в котле баран, и хозяева делали вид, что миссионер для них дорогой гость, а гости делали вид, что очарованы хлебосольством. Но каково же было удивление, когда на другой день проводник не досчитался вожжей... По поводу этого тотчас путники стали припоминать, что и в прошлом году у того же бия они потеряли бич, а в бытность шульбинским миссионером ныне преосвященный Омский Сергий преследовал того же Урумбая за его плутни и обирательство подчинённого его власти общества. Преосвященный Сергий имел в своих руках прекрасное средство: он был коротко знаком с уездным начальником И.М. Казанцевым, тогда ещё служившим в Семипалатинском уезде, и доводил до его сведения все свои наблюдения, а уездный начальник поступил уже по закону.

Черты характера киргиз удалось подметить следующие. При первом знакомстве всегда стараешься как бы не оскорбить человека неуместным вопросом или излишним любопытством. У киргизов гораздо проще: у них наперёд те вопросы, которые у нас как раз считаются «щекотливыми»: сколько жалованья, красивая ли жена, сколько жён и т. д. Брали в руки концы ряс и спрашивали, почём материя; спрашивали, где учились и скоро ли будем «улькой мулла» – так называют они архиереев – как отец «Сыргей» – (преосвященный Омский Сергий). Более «интимных» разговоров не было, ибо, во-первых, всё же друг с другом были мало знакомы, а во-вторых, миссионер не бойко говорит на киргизском языке. Поговорив, сколько позволяло умение, отправились и в другие юрты. В одной юрте, между прочим, гости видели школьные занятия киргизских детей; учитель молодой киргиз, который за свои труды получает с кого рубаху, с кого щепотку чаю и т. п. и лишь в редких случаях ему платят небольшим количеством денег (коп. 20–50 за всё лето, или учебный сезон). Учитель постоянно переходит из одного аула в другой, оставаясь в каждом месяц-два. К слову, об отношении киргиз к грамоте вообще и русской в частности. Киргизы весьма стараются научить детей грамоте; очевидно, потребности времени и им дают знать себя, особенно там, где есть сношения с русскими.

Киргизы расспрашивали, есть ли в п. Шульбинском школа и можно ли им туда отдавать своих детей. Одна киргизка говорила, что она с радостью отдала бы своего сына в обучение, но опасается, что его окрестят. За это обстоятельство миссионеру следует прямо уцепиться, ибо здесь уже самая верная точка соприкосновения, где всё основывается на взаимном доверии и главное искреннем желании киргиз просвещаться. Со временем явились бы школы в среде самих же киргиз, где обучали бы их киргизские же учителя, сами, однако же, выученные под руководством миссионера.

Случалось не однажды встретить «хаджей», т. е. побывавших в Мекке и поклонившихся священному камню; «хаджа» – в переводе значит – святой. Эти святые в семье и ауле пользуются почтением от всех, и вера в них, как сподобившихся особой милости Божией, живёт во всех киргизах. Один преклонных лет хаджа много рассказывал о своих хождениях во святую землю, видел христианские святыни: «гроб вашего Бога», «Изображение Матери вашего Бога» и т. д. Ещё говорил о каком-то камне, который, по преданию, повис в воздухе, и в таком положении сохранился до сего времени. Как ни старались узнать настоящую правду (не укреплён ли на чём-нибудь камень и т. д.), предполагая здесь какой-либо оптический обман, но хаджа всё утверждал, что камень в воздухе, ибо так угодно Богу. К характеристике почитаемого у магометан лица: – у описываемого хаджи, – восьмидесятилетнего старца три жены, из которых одну взял уже по возвращении из Мекки года три тому назад.

С миссионером были газеты, которые после обеда он всегда читал окружавшей его толпе; через переводчика сообщал им наиболее доступные их пониманию известия. Другие книжки – духовные читал проводник.

В одном месте путникам показывали киргизы квитанции волостных писарей в получении податных сборов. Жалуются, что писаря в союзе с волостными управителями неимоверно грабят своих «подданных». Это факт. Между прочим, одна квитанция представляла из себя фразу, не имеющую ни малейшего отношения к делу. Но для безграмотного киргиза достаточно всякой бумажки, которой он всегда верит и вместе с тем страшно боится, каковым обстоятельством, не к чести русских сказать, волостные писаря пользуются немилосердно (волостные писаря всегда из русских). Обращаться за помощью к высшей власти – Уездному начальнику... до Бога высоко, до царя далеко; бедному дорога всюду загорожена.

Подъехав к одному аулу и видя собравшихся любопытных ребятишек, миссионер совершенно спроста дал им по кусочку сахару; но одного из них мать усиленно позвала назад и стала хвалить за то, что он не взял сахару. Оказалось, и прочим детишкам сахар всё же не достался: матери отобрали и побросали, как заколдованный.

В некоторых местах киргизы, очевидно имевшие случай узнать о русском расколе, спрашивали, кто истинные христиане: мы или раскольники.

Из – наиболее характерных случаев деятельности Шульбинского миссионера можно привести происшествие в селе Золотухе. Летом, по поручению Начальника миссии, миссионер отправился в названное село с одним товарищем, на лето приехавшим из Казанской Академии. Цель была – окрестить одного киргиза, о каковом желании его сообщил местный священник. Приехав на место, миссионер тотчас же отправился к священнику, но его дома не застал, а вместо его явился к услугам брат его, псаломщик той же церкви. Псаломщик, оказалось, не был осведомлён точно о личности желающего креститься киргиза, поэтому долгое время терялся в догадках, кто бы это мог быть. Пошли по селу, и он (Илья Константинович Попов) спрашивал поселян, кто этот киргиз, который однажды в праздник Пасхи, при обхождении священника с крестом, «с чувством поцеловал крест». Наконец, киргиза этого нашли, и он показался на первый взгляд человеком вполне искренним, чуждым материальных расчётов. По некоторым обстоятельствам крещение пришлось отложить, но киргиз (Маюмбай) видимо сильно волновался и просил окрестить скорее.

Делать нечего, назначили день крещения. Оказалось, киргиз – не один, у него была ещё жена, хотя и не законная даже и по магометанским правилам. Но они, как казалось, весьма привязались друг к другу и задумали креститься вместе. Маюмбай в своём намерении был твёрд, старуха же (52-х лет) колебалась и всё говорила, что ей стыдно. Миссионер употребил всё своё уменье, приводя всякие соображения, что стыдится нечего, и что если она желает, то можно окрестить совершенно без народа, не говоря уже, что не будет ни одного киргиза. В этих переговорах прошёл целый день. На другое утро киргизка сама пришла к миссионеру, охотно разговаривала и чистосердечно сказала, что она «охладела», никакого желания вдруг не стало, хотя раньше только и дожидалась, чтобы скорее приезжал миссионер. Вдруг откуда ни возьмись, набегают несколько человек киргиз, в том числе её муж (был ли он на самом деле муж – миссионеру так и не удалось добиться). Сначала киргизы с гневом набросились было на миссионера, зачем он силой крестить киргизку против её желания и почему он её скрывает (киргизка в комнате спряталась за полог кровати и делала знаки, чтобы не выдавать её присутствие). Но когда миссионер упрекнул киргиз за их ничем незаслуженную непочтительность, то муж уже вежливо начал просить показать киргизку, говоря, что он препятствовать ей не будет, а только желает проститься с ней. Миссионер пошёл в комнату и предложил киргизке в своём присутствии поговорить с мужем, обещая ей всякую защиту на случай опасности. После долгих колебаний Сююмдык (киргизка) вышла и муж со слезами упрекал её в неблагодарности: «что я сделал тебе худого, что ты покидаешь меня?» Слёзы может были и притворны, но киргизка как будто стала колебаться; киргиз спросил позволения поговорить с ней наедине. Чтобы отвлечь всякую тень подозрения в насилии, миссионер разрешил, и они, отошедши, долго (около часу) мирно и тихо разговаривали (киргиз рассказывал ей как совершается обряд крещения: «тебя», говорил он: «заставят поносить Магомета самыми непристойными словами, раздеть до нага» и т. д.). Затем киргизка встала и, ни слова не говоря, отправилась с остальными киргизами со двора куда-то по улице. Оказалось, неподалёку была приготовлена лошадь в упряжи, её посадили и повезли по направлению к аулам. Погнавшиеся за беглецами скоро воротили их. Пришлось на время оставить всякие вразумления, когда человек не подчиняется уже никакому голосу рассудка. Киргизка наотрез сказала: «уйди от меня, не хочу креститься».

Сочли за лучшее оставить её одну, чтобы успокоилась. Киргиз же Маюмбай сел рядом с ней и чуть не со слезами начал уговаривать её, что он её любит и что ему без неё и жить тяжело и что напрасно она отказывается от того, о чём уже давно думает. Наконец киргизка встала и сама пошла в аул. Её не задерживали. Киргиз же следовал за ней: они дошли до речки (Золотушки), она перешла на тот берег и села, а он сел на этом берегу. Разделяемые речкой они около трёх часов переговаривались. Кончилось всё же тем, что она ушла в аул, а Маюмбай вернулся к миссионеру и с грустью упрекал, что напрасно показали её киргизам. Но вернуть было уже нельзя. Маюмбай просил его окрестить хотя одного. Стали с ним беседовать о вере, но он сказал, что по искреннему желанию принимает крещение и верует всему учению христианскому; теперь же не в состоянии слушать никаких наставлений, ибо ему очень тяжко на душе. Всё же его научили как отвечать на вопросы. На другой день пред литургией, совершив проскомидию, миссионер при массе народа сделал по чину отречение от магометанства, а затем пошли на реку, где заранее приготовлено было удобное место, и там окрестили Маюмбая, нарёкши его Даниилом. За литургией он был приобщён св. Таин, затем было сказано приличное случаю поучение. После литургии народ, подходя к кресту, почти с благоговением поздравляли Даниила и дарили ему деньги; всего собрали до 15 руб. денег, 23 пуда пшеницы и кусок холста. Даниил после рассказывал, что идя на реку он чувствовал себя тяжело, как-бы на казнь вели, а обратно было уже мирно и весело, и ещё лучше после литургии.

В конце августа миссионер снова приехал в Золотуху, и здесь узнал, что Сююмдык с нетерпением ждёт его, желая принять св. крещение. Тотчас же послали за ней за 40 вёрст, где они с Даниилом жили на мельнице. В тот же вечер уже поздно совершили св. крещение, по её желанию без народа. На следующий день следовало приобщить её, но дома не было ни священника, ни псаломщика и вся церковная утварь была заперта, так что служить литургию было нельзя. Посетив другие отдалённые посёлки, через неделю миссионер приехал в Золотуху специально с той целью, чтобы соединить новокрещёных законным браком. Венчание совершилось при множестве народе.

Из выдающихся случаев можно ещё сообщить следующее. Один из новокрещёных – Филипп (принявший св. крещение уже года три) имеет сына лет 9, который в настоящее время живёт в ауле у родственников, при том самых дальних. Когда Филипп окрестился, то в ауле у него осталась жена с сыном; жена тогда вышла замуж за другого, но вскоре умерла. Мальчик остался у отчима при живом отце; отчим женится на второй, сам умирает и мальчик – у мачехи, опять-таки при живом отце. Филипп однажды побывал в ауле, узнал, что мальчика постигла тяжёлая участь, что его как чужого ребёнка бьют и одевают плохо. Тогда Филиппу жаль стало сына и он пожелал взять его к себе и окрестить, на что мальчик очень охотно согласился. Филипп – стал просить родственников отдать ему сына, но за него потребовали 15 рублей. Где же бедняку новокрещёному взять такую сумму? Он обратился к миссионеру с просьбой выручить его сына. Миссионер сделал предложение Пьяноярскому поселковому атаману (аул неподалёку от Пьяноярска, на русской стороне в ведении поселковых властей) оказать содействие. Каково же было удивление, соединённое с чувством досады, когда поселковый атаман сообщил миссионеру официальной бумагой за номером, что он командировал кандидата с одним казаком, и в этот раз было очень легко взять мальчика, но кандидат захватил на дорогу бутылку водки, и, когда доехал до места, то с трудом уже держался на коне. Поэтому сделать ничего не мог. Киргизы же, узнав, что мальчика хотят взять, уже зорко стали – стеречь его и во второй раз, когда по просьбе миссионера посланы были понятые, мальчик был спрятан и посланные ничего добиться уже не могли. На этот раз о подобном образе действий пьяноярских полицейских властей миссионер нашёл необходимым сообщить атаману отдела, иначе он совершенно лишается возможности обращаться к помощи полиции в необходимых случаях. Делать, однако же, нечего: мальчика не взяли, а о намерении разгласили. Вызвался было один казак, имеющий постоянные торговые сделки с аулом достать мальчика за некоторое вознаграждение. Но и его попытка была без успеха.

Самая отдалённая поездка по стану совершена в конце августа. На этот раз миссионер побывал в совершенно новых местах. Был в деревне Большерецкой; деревня произвела самое приятное впечатление своим внешним богатством и внутренним порядком в хозяйстве крестьян. Вообще, крестьянские деревни и в сравнение не идут с серенькими посёлками ленивых и апатичных казаков. В Большой речке есть новокрещёных трое, крещёны все в отчётном году: двое в Шульбе и один в Заречной Слободке. Новокрещёные около крестьян приучаются к труду; конечно, несравненно обеспеченнее, чем проживающие в казачьих посёлках. Только всё же неприятное впечатление производит, когда и крестьяне и сами новокрещёные спрашивают, сколько и скоро ли будет им пособие. Они, конечно, нуждаются, или во всяком случае поддержка в хозяйстве не лишняя, но всё же приходится убеждаться, что денежные соображения – не последний мотив у инородцев при принятии православной веры, и русские также это соображение выставляет всегда как один из главных поводов крещения. В посещённых местностях поражает разнообразие различных согласий русских раскольников. В деревне Секисовской, где на половину раскольники, совратилась целая семья новокрещёных. Некто Яков Григорьев, крещёный в православную веру, женился на раскольнице и имеет троих детей, крещёных лжепопом. В настоящее время возбуждено дело о совращении в раскол. Вообще существование раскола, если не прямо, то косвенно вредит киргизской миссии, ибо даже степные киргизы недоумевают, почему у христиан существует несколько вер. Что же касается новокрещёных, то дело зависит от того, в какую среду попадут они после крещения. Есть в Шульбинском стане один новокрещёный, живший в деревне Вавилоне, исключительно раскольнической, но и этот необразованный киргиз от души смеётся над явными несообразностями их обрядоучения. Другой новокрещёный живёт в Перерыве, где больше чем на ¾ раскольников, и тоже не обращает на них внимания.

Приятное впечатление оставляют новокрещёные села Прапорщикова. Там, между прочим, есть одно в высшей степени благочестивое и трудолюбивое семейство. Одного мальчика миссионер взял с собой с целью дать ему начальное образование. Мальчик Роман теперь проживает при Центральном стане и учится в школе. Живя вдали от миссионера новокрещёные не смеют надеяться на чужую помощь и трудятся из последних сил, не взирая на тяжёлое своё положение. Они платят все подати и повинности, ходят на общественные работы, но взамен этого не получают ни пахотной земли, ни сена, ни дров. Всё дело зависит от доброго согласия общества, но русские крестьяне здесь ведут, оказывается, себя не по-христиански: никакого снисхождения не оказывают бедности новокрещёных. В посёлке есть семьи новокрещёных, крещёных уже давно, даже лет 30 назад, имеют уже внуков; эти совершенно обрусели. Никак не узнаешь в них (новокрещёных) киргиза, хотя предки – киргизы. Но эти уже и сами себя не считают за новокрещёных: «мы давнишние», говорят они на расспросы. К чести их сказать, они не считают себя вправе просить какого-либо вспомоществования у миссионера.

Обращая внимание на положение Шульбинского стана, наталкиваешься опять на тот же наболевший для всей киргизской миссии земельный вопрос, без разрешения которого нельзя тронуться с места ни на шаг в деле устройства стана. После летней поездки по степям и по долгом раздумывании, миссионер пришёл к тому же заключению, что удаляться нам в глубь степей со своими новокрещёными нет никаких разумных оснований: близость и сообщество русских, но настоящих русских христиан, а не казаков, положительно необходимы для новокрещёных. Если, впрочем, хлопоты о нарезке земли в участках, указанных начальником миссии, увенчаются успехом, то земля эта когда-нибудь да будет миссии весьма полезна, ибо и все киргизские земли мало-помалу переходят в руки русских переселенцев, и миссионерский участок лет через 10 оказался бы окружённым русскими селениями.

Атбасарский стан имеет своё местопребывание в станице Атбасарской Акмолинской области; открыт осенью 1895 года. Район стана простирается на два уезда: Атбасарский и Кокчетавский, в которых киргиз, по статистике 1898 г., вдвое более русских. Такое огромное поле деятельности для миссионера, при настоящем положении вещей, является прямо-таки ненормальным и миссионер Атбасарского стана всё более убеждается, что в Кокчетавском уезде необходимо открыть миссионерский стан, который сравнительно с Атбасарским станом будет действовать успешнее, во-первых потому, что русский элемент в нём преобладающий, во-вторых, Кокчетавский уезд не так наводнён татарами – учителями, боящимися близкого соседства русских властей и, в-третьих, сами киргизы того уезда признали необходимость жить оседло, что видно из образования двух киргизских поселков.

В Атбасарском стане имеются:

1) деревянный молитвенный дом, отстроенный в 1899 г.,

2) деревянное здание, в коем помещаются:

а) школа грамоты,

б) приют для инородческих детей, коих в настоящее время 22 человека и для временного пребывания магометан, готовящихся к св. крещению и

в) почти отстроенная квартира миссионера. Вчерне здание это построено к концу 1900 года.

При здании имеется каменный амбар и два погреба; надворных построек более никаких нет.

Миссионерские здания построены на средства благотворителей, пожертвовавших более 3.000 рублей и частью на миссионерские. Под постройками стана имеется собственная земля в количестве ½ десятины, кроме того, идёт переписка о нарезке земли для новокрещёных.

Попечительство о бедных, открытое при Свято-Пантелеимоновском молитвенном доме в мае 1900 г. ассигновало на содержание детского приюта единовременно 32 р. и ежемесячно по 15 рублей.

Крещений магометан в отчётном году не было.

2 марта сего года Джупар Копеева изъявила желание креститься, выставляя поводом к этому нежелание жить в киргизской среде. От мужа своего она ушла несколько месяцев тому назад. Мировой судья, по жалобе мужа, присудил водворить её в семью мужа. И вот помощник уездного начальника Попов приказал стражникам взять её из квартиры миссионера. Чтобы спасти Джупар от оскорблений киргиз – стражников, миссионер поручил её привезти в уездное правление псаломщику Краскову. Помощник Попов встретил её следующими словами: «закон присудил тебя водворить к мужу, даю тебе три дня обдумать твоё решение креститься, но всё-таки я тебя обязан отдать мужу, от которого и можешь уйти к миссионеру; эти три дня будешь находиться при уездном правлении». Миссионер протестовал, настаивая, чтобы Джупар была передана ему, так как она и в уездном правлении заявляла о своём желании креститься. Протест не привёл ни к чему. Отставленная при уездном правлении, окружённая киргизами, Джупар живо была разбита ими в своём намерении креститься. «В другое время», пишет миссионер, «разговаривая с одним из местных крупных чиновников, я вынужден был выслушать его безбожное заключение: „ну, к чему киргизу креститься? убеждений человека касаться не нужно, да в некоторых вопросах магометанство даже лучше христианства...“ Надо добавить, что в этом чиновнике христианского нет ничего, в церкви он не бывает, дома у него икон нет».

От таких людей миссионеру и миссии кроме вреда ничего нельзя ожидать: сердце их там, где корысть. Уважаемый крестьянин, волостной старшина, при всех своих должностных знаках, в их глазах ни более, ни менее, как лакей, а киргиз, выпивающий кровь из братьев – «бичары», дорогой гость у таких чиновников, ибо он даёт дары.

Кроме магометанских школ, наводнивших киргизскую степь и имеющих руководителями своими учеников медресе Екатеринбурга, Уфы и Казани, – помимо школ, которые служат могущественным орудием распространения магометанства в киргизской степи, некоторые знаменательные явления сослужили худую службу местному стану.

Заведующий местным городским начальным училищем был переведён на другое место, заместителем его оказался магометанин М. Айаганов. Явление само по себе обыденное, но в глухом местечке оно произвело радостное движение среди магометан, звук которого отразился даже на Атбасарском стане, так как изъявивший желание креститься, но ещё не поступивший в миссионерский приют киргиз Атбасарского уезда и той же волости Исемсеид Шаймердинов дружными усилиями татар и киргиз был разубеждён в своём намерении. Да и странно в самом деле, педагог русских детей, в русском начальном училище, где киргизят учится ежегодно один-два человека, выходя на улицу, первому встречному татарину говорит «ас-салям-галяй-кум!»

Такой же радостный трепет прошёл среди татар и особенно киргиз, когда приехал назначенный в южную часть Атбасарского уезда для надзора за киргизским скотом ветеринар Шигалей Султанов со стариком – отцом своим.

Наблюдение за постройкой такого большого здания, как приют-школа с квартирой священника, набор учеников-инородцев и надзор за учением их, за неимением специалиста учителя, всем своим бременем легли на рамена миссионера и этим стесняли его проповедническую деятельность.

Среди татар-казаков Сибирского казачьего полка в текущем году появилось много крещёных татар Уфимской губернии. В Атбасарском стане это явление очень нежелательное, так как понятия о христианстве у этих крещёных татар очень скудны. Поэтому русские почти не считают их за братьев по вере, а татары их презирают или стараются привлечь в магометанство. Кроме того, экономическое их положение настолько тяжело, что и вообразить трудно. Жалко их, а помочь нечем. Магометане, указывая на бедственное неопределённое положение крещёных киргиз и татар, хотят видеть в этом наказание Божие за измену вере отцов. К сожалению, надо сказать, что двойственное отношение их к христианству очень заметно и это ставит и миссионера в недоумение: как поступить с ними? Если считать их отпадшими и увещевать, и потом присоединить ко св. церкви известным чином, то они говорят, что мы не магометане, а на самом деле живут среди магометан преимущественно и христианского образа жизни не держат почти. Принять же их за христиан и пригласить ко св. Трапезе – пожалуй погрешишь против св. Таинства.

В Филиппов пост миссионер пригласил их помолиться и поговеть. Четыре дня для них была служба на татарском языке, а 14 декабря они были приобщены святого Тела и Крови Христовых.

Всех причастившихся инородцев было – мужского пола 53, женского 38 и детей обоего пола 20 человек.

Принимая во внимание голод, постигший и Атбасарских инородцев и, желая оказать им помощь, миссионер предложил им обратиться с просьбой к председателю миссионерского попечительства в Атбасаре принять на содержание попечительства их детей школьного возраста. Следствием этой просьбы было то, что к 7-ми киргизским детям в приют поступило ещё 15 детей татар. Всех учащихся в школе грамоты при Атбасарском стане 40 человек, из которых мальчиков 22 и девочек 18 человек. Все учащиеся распределяются на две группы. Преподавание ведётся на русском языке, но для инородцев пояснения делаются на их родном языке. Татары – дети христианские молитвы и священную историю изучают на татарском языке. Кроме программы школы грамоты детям, находящимся в приюте, преподаётся сапожное ремесло мальчикам и рукоделие девочкам. Все учащиеся обязательно присутствуют при богослужениях, некоторые из них поют, другие читают, третьи прислуживают в алтаре и церкви. Приютские дети поднимаются с постели в 7½ часов утра, в восемь собираются на общую молитву, которую читает или миссионер, предстоя в епитрахили пред св. иконой или переводчик стана, надзирающий за детьми. С недавнего времени стали кое-когда читать ученики второй группы. После молитвы чай, в 9 часов начинается учение, во-втором часу обед, после которого мальчики приютские учатся сапожному ремеслу переводчиком стана, а девочки усаживаются чинить одежду приютских детей и вязать чулки для них. Так продолжается до 4 часов, затем отдых до 6 часов. Во время этого отдыха дети пьют чай, в 6 часов вечера начинаются вечерние занятия, в 8 часов ужин, после коего вечерняя молитва. Дети, живущие в приюте, одеваются в то, что собрано в Атбасаре и перешито для них, но строго наблюдается, чтобы одежда их была опрятна. Школьными пособиями и книгами школа снабжена из Центрального стана. Книг для чтения имеется довольное количество. Госпожа Четверикова прислала из Москвы до 70 названий книг для миссионерской библиотеки при молитвенном доме.

В течении 1900 г. миссионером было сделано 8 поездок.

В одном ауле между прочим говорили о пророках. Миссионер заметил, что христиане Магомета за пророка не признают и написанную им книгу не считают за книгу, ниспосланную Богом. Один из собеседников почтенного возраста киргиз с удивлением возразил: «как же можно не признавать Коран святой книгой; когда он врачевство людям в болезнях, свет миру, книга, содержащая в себе всё, что есть в книгах всего мира». Чтобы подорвать такое беспредельное уважение к Корану, миссионер в пространной речи очертил нравственный облик Магомета и старался доказать, что не выберет Бог посланником себе такого человека. Собеседники с этим согласились, но когда миссионер заговорил о противоречиях в Коране, то явное недоверие отпечаталось на их лицах. В кыставе Джарбурчина Юсупова было прочитано о чудесах Иисуса Христа из Евангелия от Марка на киргизском языке. Евангелие это, переведённое на наречие Семипалатинских киргиз не особенно понятно киргизам Акмолинской области, так как они усвоили много оборотов и слов татарских. Слушателей было до 10 человек и заметно было, что слушали со вниманием. Оттуда рано утром повернули па Ак-пикет, через который в былое время пролегал Жергаинский тракт.

Среди других общежитейских разговоров кое-когда обращались к чтению божественных книг, так, когда разговорились о непослушании молодых людей, то миссионер читал из книги «Акыл-бере туган кнеге» – нравоучение юношам, как относиться к старшим. Видя гостей крестящимися прежде, чем сели за чай, одна из киргизов плюнула в сторону, но сделала это так, что сразу заметно было её намеренное оскорбление. Хозяин Кыстава спросил: «почему это вы креститесь?» Этим вопросом он вызвал миссионера передать Евангельское повествование о вольном страдании Спасителя, об освятительности действия креста и о чудесах, бываемых от Него.

17 сентября миссионер выехал вверх по реке Керегетас в урочище Джиланды, чтобы посетить Татиану Иванову, в отступничестве именующую себя Джагандык Акеевой; трое детей Ивановой, рождённые от киргиза, по распоряжению Преосвященного Епископа Григория окрещены и находятся в приюте. По предписанию консистории не раз миссионер пробовал увещевать Иванову возвратиться в христианство, но она упорно отказывалась. На сей раз в урочище Джиланды её не оказалось вместе с сожительствующим с нею киргизом. В жилище Туртуу Идрисова имели возможность почитать из священной истории на киргизском языке о патриархах Аврааме, Исааке и Иакове, при чём возник ни к чему не приведший спор о жертвоприношении Исаака. Убедить киргиз, что принесён в жертву был не Измаил, а Исаак не удалось.

– Посмотрите в священных книгах Евреев, и вы увидите, что говорите не правду, – говорил миссионер собеседникам.

– Книги христианские и Евреев испорчены, так сказано в Коране, – возражали ему.

– Кто, когда испортил? скажите мне.

– Я не знаю, муллу спроси...

Так на этом и окончился разговор.

Отсюда миссионер поехал по крестьянским и казачьим посёлкам, в которых временно проживают новокрещёные и старокрещёные инородцы, до сих пор не имеющие, где главу подклонить. Редко кому-либо из них выпадает на долю приписаться к крестьянскому обществу, ещё реже к обществу казаков. Неуменье взяться за дело, отсутствие средств на первоначальные расходы по приписке, неимение человека, который бы бескорыстно провёл их, помимо писарей, через все мытарства приписки, оставляют их без земельного надела. Желающих приписаться на миссионерский участок, о котором запросил Военный Губернатор Акмолинской области, нашлось 60 человек. Все буквально инородцы.

20 октября после получения бумаги от Г. Военного Губернатора по вопросу о нарезке земли по речке Джебайке Атбасарскому миссионерскому стану, миссионер поехал осмотреть свободные в киргизских землях участки, так как указанный в бумаге 4 марта 1899 года участок успели не только вырезать для крестьян, но и заселить. Осмотрены были два участка, один в 18-ти вёрстах от Атбасара между границами двух русских поселений Борисоглебского и Покровского, пограничный с сельскохозяйственной фермой. Место богатое по сенокосу, пахотная земля тоже есть в изобилии; неудобство то, что очень близко друг от друга посёлки и поэтому будут частые потравы и река, кроме того, очень мелководная. Разъезжая по предполагаемым границам участка, миссионер посетил Джаныбая Алапаева. Киргизы, видевшие уже как одно за другим отбирают от них привольные места, сразу догадались в чём дело, хотя бывшие с миссионером двое атбасарцев говорили им, что здесь жить тесно, не отдадите ли эту землю мулле в аренду. В кыставе собралось до десятка киргизов, одни из них с сожалением вспоминали о прежнем приволье, другие говорили, что необходимо самим сесть оседло. Вспомнили об одном киргизе, что он выхлопотал себе и одноаульцам по 100 десятин на душу для оседлой жизни и в то же время имеет право наравне с другими кочевать. На этом участке имеется до десяти кыставов, которые необходимо выселить. Второй участок находится в 16 вёрстах от Атбасара по реке Керегетас, при впадении в неё маленькой речки Берсуат. Места здесь привольные, селиться пришлось бы на высоком берегу большого плёса речки. Кроме Атбасара ближайшими русскими поселениями нужно считать Михайловское село в 30 вёрстах и Окан в 70-ти вёрстах.

6 марта сего года был командирован из главного центрального стана в Татарский священник Филипп Александров. При главном стане миссии он прослужил два года, а до этого 4 года состоял учителем-диаконом при Буконском стане.

После двухлетнего служения при центральном стане Начальник миссии ходатайствовал пред Епархиальным Начальством об определении его на праздную должность миссионера в Татарский стан. Жители этого Татарского посёлка казаки все из русских. Церковь в Татарском построена во имя Св. Николая Чудотворца и освящена бывшим Начальником миссии ныне Епископом Бийским Сергием 8 октября 1898 г. До назначения миссионера, заведывание станом поручалось ближайшему приходскому священнику. Стан от Центрального находится в 60 вёрстах на правом берегу реки Иртыша, по тракту между гг. Павлодаром и Омском.

Со дня приезда миссионера богослужения в Татарской миссионерской ...

За январь.