№ 8. Апрель. Книжка 2

Пасха Христова – праздник праздников и торжество торжеств для христиан всего мира. Но встреча и празднование радостного и светлого дня Воскресения Господа нашего Иисуса Христа, может быть, нигде не отражается с такой ясностью по контрасту с окружающей средой, как у христиан, живущих среди большой массы язычников. Яркий пример этого мы видим в стране «восходящего солнца» – Японии, где не только православные, но и все вообще христиане, составляют пока небольшую группу среди подавляющего множества неверующих во Христа. Тем, конечно, разительнее, величественнее и умилительно-торжественнее выходит встреча и празднование радостного дня Воскресения Спасителя, как победы над смертью и адом. И православные христиане в свою очередь принимают все меры и употребляют все усилия, чтобы дать понять своим соотечественникам, погрязшим в тьме язычества, свет истинной веры. И как хорошо, как рельефно отражает пасхальная ночь эту противоположность света и тьмы, спасительной веры во Христа и мрака неверия!..

Особенно торжественно происходит встреча праздника Пасхи, конечно, в Токио, в центре православной миссии, на Суругадае. Здесь налицо, кажется, все условия для благолепного торжества: здесь великолепный, грандиозный собор Воскресения Христова, очень вместительный, занимающий прекрасное, возвышенное, господствующее почти над всей столицей положение, отличающийся великолепным внутренним убранством и богатством; здесь кафедра православного святителя и совершается епископское служение; здесь многолюдный, хорошо устроенный хор, пение которого прямо изумляет японцев-язычников; здесь достаточное число православных, составляющих даже несколько церковных общин; здесь, наконец, есть место для всех, прибывающих в Токио к празднику Пасхи, в зданиях миссии.

Духовную радость православных японцев, подготовляющихся к достойной встрече Воскресения Христова усердным и истинным постом, трудно и выразить. Провести пасхальную ночь в православном соборе, встретить здесь праздник Пасхи стекаются не только христиане столицы, но и окрестностей, иногда даже из дальних мест, за сотни вёрст, желая насладиться величественным зрелищем торжественной встречи праздника. Многие христиане приготовляются к празднованию Пасхи исповедью и причащением св. Таин (в четверг и субботу страстной недели).

Вот и торжественная, поистине чудная пасхальная ночь!.. Утихает шум и весёлое оживление, царившее весь день на улицах города; мирно засыпает многолюдная столица, погружаясь в глубокий сон, олицетворяющий духовную слепоту язычества. Мрак ночи, образ того мрака неверия, в каком пребывают язычники, окутывает землю и разве на небе слабо мерцают бесчисленные звезды... Но там, на горе, где высится роскошный православный собор, светятся огни и заметно какое-то особенное оживление и движение. Сюда ещё с вечера начинают стекаться православные японцы и в ожидании радостной встречи Пасхи, то садятся в храме и слушают чтение «Деяний Апостольских», то проводят время в одушевлённых беседах и речах в общей зале. Все здесь участвуют без различия пола, возраста, состояния, сословия и в беседах их изливается весь жар их живой веры. В особой комнате выставляются разные изукрашенные пасхальные печенья христиан. Здесь видны не только японская изобретательность, но и соревнование христиан. И каких только форм не придают они своим куличам – делают их и в виде корабля, и в виде дома, и в виде чаши, – печенье в виде крестов, птиц и т. д. Яйца окрашиваются во всевозможные цвета. И всё это украшается целым лесом цветущих растений, которых к Пасхе бывает всегда изобилие в Японии, и флагами.

Около полночи среди ночной тишины над погруженной в сон столицей раздаётся первый удар колокола, потом ещё и ещё... И несутся с высоты Суругадая весёлые, жизнерадостные, зовущие к свету, дивные звуки благовеста и далеко-далеко оглашают они окрестность, как бы будя людей, «седящих во тьме и сени смертней», и призывая их к свету истины. Толпы христиан, исполненных восторга и благоговения, стекаются во храм.

Окончилась полунощница. Храм, и без того сияющий, осветился ещё множеством огней от возожжённых свечей молящихся; а снаружи охватывает его огненная лента цветных фонарей с различными украшениями; огни на колокольне, огни на кровле храма. Ярко освещены и все миссийские здания. Чудное зрелище представляет в это время православный собор! И в обыкновенное время видный отовсюду, сразу бросающийся в глаза и своею постройкой и блестящими крестами, а теперь, в пасхальную ночь весь залитый светом, храм этот представляет очаровательное зрелище. А несущиеся с высоты колокольни звуки торжественного звона способны вызывать разнообразные ощущения в душе не только христиан, но и язычников. Недаром же многие из последних не могут спать в эту ночь и движимые любопытством, столь свойственным японцу, спешат к православному храму, чтобы поглядеть, что происходит у христиан в эту «спасительную и светозарную» ночь.

«Вероятно, – говорит один из наших японских миссионеров, – есть что-нибудь привлекательное в православном богослужении и для язычников, помимо простого любопытства, если они предпочитают не спать в эту ночь и идти к пасхальной службе в русский храм, тем более что это явление повторяется из года в год»²⁴⁶.

Раздаётся торжественный звон, оглашающий окрестность и из храма показывается крестный ход в обычном порядке – впереди хоругви, – знамёна победы христианства над язычеством; далее запрестольный крест и св. иконы; потом священнослужители во главе с епископом, все в блестящих ризах, им предшествует хор певчих, а сзади их густая толпа японцев и разряженных японок и все с возожжёнными свечами в руках. Громко раздаётся среди ночной тишины стройное пение торжественной песни: «Воскресение Твоё, Христе Спасе...» У западных дверей храма шествие останавливается и толпа смыкается, образуя собой одно сплошное огненное кольцо. Епископ, стоя в притворе, пред заключёнными дверями, громко возглашает: «Слава Святей...» Раздаётся радостная и победная песнь христиан: «Христос воскресе из мёртвых...» Так в слух языческого мира из года в год возглашается отрадная для всех людей весть о воскресении Спасителя из мёртвых, о победе Его над смертью и адом. Какой радостью сияют при этой вести лица христиан, как восторженно чувствуют себя юные чада Христовы!.. Но какое впечатление производят на язычников слова: «и расточатся врази Его...»? Наконец, в последний раз священнослужители поют: «Христос воскресе...», хор оканчивает: «и сущим во гробех...» и двери храма отворяются. Начинается торжественная пасхальная утреня; тишина храма нарушается лишь возгласами совершающих каждение священнослужителей: «Христос воскресе!» и ответами молящихся: «воистину воскресе!».

За утреней непосредственно следует литургия, на которой Евангелие читается на нескольких языках, обыкновенно, кроме японского, на греческом и славянском. По окончании службы пр. Николай и священники освящают принесённые христианами пасхальные печенья и верующие, исполненные высокого религиозного восторга, утешенные и радостные начинают расходиться по домам, но пред этим долгом считают зайти к своему «дай-симцу» и поздравить его с торжественным праздником. Каждому из поздравителей епископ даёт по красному яйцу.

Едва начнётся день, как в миссию потянутся многочисленные поздравители, особенно воспитанники различных школ, соборные хоры (правый и левый), с пением, приветствиями, пожеланиями, улыбками, поклонами. В Японии только «поцелуев мало: это совершенно не здешний обычай и едва ли привьётся здесь», говорит бывший Японский миссионер, преосв. Сергий²⁴⁷. И почти весь день раздаётся по нашей миссии пасхальное пение!..

Так торжественно проходит встреча и празднование первого дня Пасхи у православных японцев в центре нашей миссии в Токио. Конечно, в других местах Японии, где есть православные, нет возможности обставить светлый праздник такой же торжественностью, как и в столице, – что вполне понятно. Во многих общинах нет ни колокольного звона, ни организованного хора; нельзя устроить и торжественного хода. Вот, например, как, по рассказу пр. Сергия, он, в бытность японским миссионером, встречал вместе с киотосцами св. Пасху: «в 12½ часов начали полунощницу. За минуту или за две до двенадцати все мы зажгли свечи и с пением: „Воскресение Твоё, Христе Спасе“ вышли из церкви в сени, затворили двери и замерли на мгновение, ожидая полночи. Потом я сказал „Слава Святей“ и пропел „Христос воскресе“ (конечно, по-японски). Мои христиане так воодушевились, что запели потом все вместе и пели всю заутреню и обедню. В нашей молельне было жарко от свечей, тесно, душно от ладана. Но зато радостно и весело, совсем по-праздничному, по-пасхальному»²⁴⁸. Но это ещё встреча Пасхи со священником, а во многих общинах не только нет храмов, но и служба идёт с одним катехизатором и естественно пасхальное торжество выходит уж очень скромно. Одно только всегда и везде неизменно – радостное, восторженное настроение православных в день св. Пасхи, их старание ознаменовать чем-нибудь особенным этот праздник праздников, чтобы повлиять и на языческую среду. В некоторых общинах пасхальное торжество усугубляется и оживляется участием новых чад св. церкви, в пасхальную ночь только что вышедших из купели крещения. Это действительно торжество веры!..

Несомненно, что и в Токио, когда там не было соборного храма, встреча Пасхи далеко не выходила так торжественна, как теперь, а в первые годы нашей миссии и совсем была скромной. И однако православие дожило до большого торжества!.. Даст Бог то же случится и в других местах Японии, где православие только ещё начинает свою жизнь!..

«Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!»

Другой ещё более важной и крупной силой среднеазиатского мусульманства является суфизм, или дервишизм (у туземцев – тасавуф). Это – особое течение в исламе, имеющее некоторое весьма отдалённое сходство с нашим христианским монашеством. Хотя суфизм имеет весьма мало общего с исламом, этой весьма сухой и слишком прозаичной религией, хотя он в главных своих основаниях покоится на пантеистических и мистических воззрениях, для которых нет места в исламе, но тем не менее он, как порождение ислама, ухитрился слиться с ним, как его более возвышенная форма религии. Суфи Султан Арефин²⁵⁰ говорит: «шариат – только оболочка религии, содержание её – тарикат» (путь духовного совершенства в суфизме). На высших своих ступенях, суфи, как пантеист, доходит не только до отрицания ислама, но и до самообожествления. Суфизм мусульманский стремится к полному уничтожению индивидуальности в человеке и к слиянию его с божеством; средством для этого служит тарикат – путь духовного совершенства. Достигшие наивысшей степени тариката называются шейхами, пирами, ишанами (настоятели). Ученики же их называются мюридами (жаждущие), которые принимаются в общество после долговременного искуса. Мюрид не должен иметь ничего своего и обязан отказаться от своей личности; в руках ишана находится вся жизнь и самая смерть мюридов, которые не имеют ни своих желаний, ни своей воли, которые обязаны беспрекословно исполнять всякое желание ишана и которые могут спасти себя только через ишана; словом, мюриды в руках ишана – более слепое орудие, чем последователи Лойолы (иезуиты) в руках своих наставников. В этом заключается громадная сила и громадная опасность для нас суфизма. Одним из средств экзальтирования мюридов служат особые радения (зикр) под председательством ишана, состоящие из различных телодвижений до религиозного танца включительно, способствующих подавлению плоти, и многократнейших повторений разных имён Божиих, имеющих целью водворить их сначала на своих устах, затем в груди и наконец в сердце, что всего более способствует временному слиянию мюрида с божеством. Дикую, но в то же время весьма внушительную по силе развивающегося здесь фанатизма, картину представляют из себя эти радения. Одни последователи суфизма произносят на этих зикрах имена Божии про себя и называются хуфия, а другие – вслух, громко и даже иногда неистово выкрикивают их и называются джагрия.

Кроме того, они разделяются ещё на несколько орденов (сулюк), между которыми нет существенных различий; таких орденов в наших среднеазиатских владениях три: Накшбандия, Кадырия и Каляндари. Все они имеют в разных местах края свои филиальные отделения, под управлением второстепенных ишанов, всецело подчиняющихся своему главному ишану (пиру). Чем далее идёт время, тем суфизм более и более распространяется в мусульманских странах. Он имеет постоянных своих мюридов, которые живут при ишане в особых общежитиях (такия) и всегда готовы идти всюду на всякое дело по первому его требованию, и таких, которые как бы считаются в отпуске, проживая в своих домах и составляя, так сказать, запас, который в важных случаях призывается ишаном к исполнению. Численность последних мюридов особенно значительна; некоторые ишаны имеют у себя до 10 т. человек последователей. Ишаны весьма часто разъезжают по городам, селениям и аулам, находящимся в черте их влияния, усиленно собирая и выжимая подаяния, распространяя свои идеи и вербуя себе последователей. В туземном населении они пользуются громаднейшим авторитетом; они – главные духовные руководители народа; из них главным образом вербуются мусульманские святые и даже разные политические деятели. Правда, некоторые из них наиболее жадные до наживы, не пользуются симпатиями туземцев; но и они всегда окружены внешним почётом и уважением. К числу наиболее излюбленных и усердно распространяемых ими идей относятся: подъём ислама и его исповедников, недовольство существующим порядком и ниспровержение его. Вот почему они всегда производили и производят политические волнения и смуты. «Достаточно сказать, говорит г. Наливкин, что все мусульманские правители с давних времён считали для себя обязательным иметь в качестве духовников и руководителей популярных и влиятельных ишанов, действовавших настолько искусно, что правители играли только фиктивную роль представителей власти. Был случай, когда суфи добыл своей фамилии трон. Иногда суфи поднимали руку на нежелательных им правителей»²⁵¹. во всём этом в высокой степени оригинальном, сложном и сильном явлении религиозной жизни ислама – в суфизме – заключается для нас, русских, сильный тормоз нашему влиянию и величайшая политическая опасность для нашего господства в крае. Суфизм со своими ишанами и мюридами никогда и ни в чём не может быть нашим союзником; он может быть только нашим врагом всегда и во всём. Непростительно и даже преступно с нашей стороны оставлять его на произвол судьбы, предоставив его собственному течению и развитию, как делали мы по своей беспечности до сих пор. Мы должны во что бы то ни стало скорее изучить его во всех его деталях, парализовать его влияние на народную массу и ослабить его численность; в противном случае наша либеральная веротерпимость, добродушие и беспечность погубят наше дело в Средней Азии и породят ещё более грустные явления, чем последние андиджанские.

Во всём современном цивилизованном мире, по-видимому, прочно установился тот факт, что всё население русских среднеазиатских владений не только вполне усмирено, но даже чуть не благословляет русское господство, как вдруг, совершенно неожиданно, 18 мая 1898 года, нам пришлось значительно разочароваться в этом. В ночь на этот день шайка в 2.000 с лишком человек, под начальством ишана Мухаммед-Али-Хальфы из кишлака Мин-тюпе, врасплох напала на мирно спавший лагерь из 163 человек под Андижаном, при чём убила 22 нижних чина, ранила 18 человек и отняла 31 винтовку. При этом не могу пройти молчанием, что в этой шайке бунтарей принимали участие 16 волостных правителей, народных судей и их кандидатов (вот достойные результаты нашей либеральной выборной системы, которую мы практикуем чуть не у всех своих дикарей и полудикарей!). Проснувшийся лагерь через 15 минут рассеял эту шайку. Первоначально замысел ишана был довольно серьёзный: предполагалось сразу напасть на русских в разных местах Ферганской области, перебить разные части отдельно, затем поднять всё туземное население, провозгласить священную войну (газават) и наконец ниспровергнуть русское владычество, которое, хотя, по признанию самого ишана, характеризуется мягким характером, но способствует порче туземных нравов, отступлениям от требований шариата и ослаблению семейных основ. Заявление – весьма знаменательное. Ишан на следствии не жаловался ни на оскудение денежных средств, ни на обеднение народа, ни на притеснения русской власти, ни даже на эксплуатацию её. С этой стороны мы должны утешаться. Вывод из этого вполне несомненен тот, что туркестанское туземное население, под нашим владычеством, благоденствует и даже богатеет. Весть об этом дерзком и безумном нападении, как громом, поразила своей неожиданностью не только всех русских, но и самую русскую администрацию в Туркестане, которая в то время страдала непростительной беспечностью и полным непотизмом, ограничиваясь только воздыханиями об ослаблении своей власти и о подчинении себе русского суда и состоящего при нём прокурорского надзора. За этими своими бесплодными занятиями она просмотрела свою коренную задачу – следить за разными выходящими из нормы явлениями туземной народной жизни. Она, к нашему удивлению, просмотрела давно подготовлявшееся восстание мин-тюбинского ишана. Она упорно закрывала свои глаза на то, как в продолжение нескольких лет рос и креп этот ишан, как к нему каждый день собиралось по нескольку сот его учеников, из которых многие жили и кормились у него постоянно; она не обратила внимания на усилившиеся ещё в 1897 году в Кокане весьма смелые грабежи и разбои; она игнорировала и разные подмётные письма, в которых предупреждалось о священной войне со стороны туземцев. Результатом этого и было то, что случилось 18 мая 1898 г. под Андижаном. Сильная русская власть, в лице следующего главного начальника края, генерала Духовского, сумела при тех же средствах, на недостаточность которых всё время жаловалась предшествовавшая власть, не только подавить восстание, но и смирить всё население этой местности, которое на коленях выпрашивало себе прощение, а также и принять ряд мер к устранению подобных явлений на будущее время. «Распространению заговора, как совершенно справедливо заявило правительственное сообщение, способствовало совершенное отсутствие контроля над проявлением духовной жизни народа». Даже кавказские мюриды с Шамилем во главе не послужили надлежащим уроком для Туркестана. Вот что значит отсутствие стройной системы в деле управления окраинами и разными нашими инородцами. Чем скорее будет организован этот надзор, чем скорее мы сбросим с себя непростительную беспечность, доходящую до полной халатности, тем скорее мы расстанемся с некоторыми вредными либеральными взглядами веротерпимости до посещения представителем русской власти в крае могил мусульманских святых (зиярат – отчасти соответствует нашей панихиде) включительно, тем управление наше в крае будет разумнее и полезнее для той и другой стороны, т. е. для нас, русских, и туземцев, тем скорее и прочнее край этот сольётся со своей метрополией.

При этом спешу напомнить ещё об одной опасной для нас, русских, силе среднеазиатского мусульманства – о маддахах, публичных рассказчиках на туземных базарах. Ждать добра от этих бесконтрольных и бесцензурных религиозных и политических ораторов, эксплуатирующих кошельки и сердце легковерной ко всему туземной толпы и доводящих её даже до экзальтации, также не приходится. Чем скорее и они будут подобраны к русским рукам, тем благосостояние края только больше выиграет. В настоящее время во всех больших туркестанских городах невольно приходится поражаться контрастом между стеснением, например, даже столичной, печати и полной свободой, даже разнузданностью слова у здешних туземцев.

При управлении своими среднеазиатскими владениями мы не должны обольщаться внешним, наружным спокойствием их, а должны быть всегда на страже и зорко следить за всеми проявлениями народной, а тем более религиозной жизни населения, которое веками и даже тысячелетиями воспиталось в разных смутах, междоусобиях и изменах. Всё историческое прошлое Средней Азии, никогда не наслаждавшейся миром, ясно свидетельствует нам, что мы должны потратить слишком много времени и труда на перевоспитание здешнего населения прежде, чем предаться собственному спокойствию. Как только история помнит себя, край этот постоянно подвергается крупным нашествиям и мелким набегам разных народов и их честолюбцев, которые или искали здесь для себя культурных земель и большего простора, или желали распространить своё владычество и веру, или, наконец, стремились к быстрой и лёгкой наживе и даже просто пограбить. Здесь прошли персы, греки, китайцы, арабы, монголы; все они и разные другие мелкие народности приносили с собой не столько культуру – хотя и в этом нельзя отказать некоторым из них, особенно персам и грекам – сколько раздор, меч, войну и народные бедствия. Перед приходом русских политическое господство в этом крае делилось главным образом между тремя ханствами: Коканом, Бухарой и Хивою. Каждое из этих государств, управляя своею страной чисто деспотически, оспаривало друг у друга в пограничных местах с беспощадной жестокостью свою власть; каждое стремилось расширить пределы своего влияния на счёт другого и одному господствовать на всём пространстве этой части Средней Азии. Отсюда – постоянные, нескончаемые между ними споры, раздоры, войны, крупные походы и мелкие хищнические набеги. Будучи довольно слабыми внутри себя и не имея даже возможности держать в повиновении разные мелкие народности, входящие в состав их, особенно киргизов, этих вольных, как ветер, сынов среднеазиатских степей, Кокан и Хива не могли, а иногда, вследствие своей политической близорукости, даже и не хотели сдерживать набегов последних на наши пограничные владения. Средняя Азия представляла в то время постоянно волнующееся военной бурею море; беспрерывные волны этой среднеазиатской неурядицы, производя опустошения на наших берегах, постоянно и при том помимо нашей воли вынуждали нас идти в глубь Средней Азии с тем, чтобы положить конец такому беспокойному для нас политическому порядку вещей. Неудержимая сила событий влекла нас всё далее в глубь страны и привела нас, вопреки самим себе, до границ Афганистана и Персии и повлечёт нас в будущем и ещё дальше.

Тобольская противомусульманская миссия закончила 1901 годом первый полный год своего существования. Миссия эта открыта 30 апреля 1900 года в виде опыта, как сказано в указе Св. Синода. Неблагоприятны были те обстоятельства и условия, при которых нужно было делать первые шаги миссии, и нужна была особенная осторожность и тактичность, чтобы не возбудить фанатизма мусульман.

Прежде всего здешних татар поражала моя личность, как миссионера доселе здесь невиданного и неслыханного, – татарина по происхождению²⁵² и говорящего с собеседниками по-татарски, знающего вероучение татарское, чего татарам не приходилось видеть среди русских священников. Зная из прежних своих опытов, что публичные и многолюдные собеседования с татарами, особенно на первых порах, разжигают их фанатизм, мы старались действовать отдельно, частно, посемейно, так как только в этих задушевных и мирных беседах, они высказывают некоторую склонность и желание слушать беседы священника о вере. С этой целью мы появлялись в разных местах, где бывает больше здешних и приезжих татар, например: на толкучке, сенном и конном базаре, городской бойне, пароходной пристани, постоялых дворах и т. п. При встречах с татарами мы заводили с ними беседу, начиная с самых обыденных вещей, – спрашивали их, откуда, чем занимаются, где живут, не скрывая, впрочем, правды и о себе, и просили не чуждаться нас, так как кроме добра мы ничего им не желаем. Речь велась обыкновенно по-татарски. Татары сначала смотрели угрюмо, недоверчиво, а затем принимали более весёлый вид и мы обыкновенно расходились, если не друзьями, то хорошими знакомыми. Чем продолжительнее бывали беседы, тем ближе становились наши отношения, а это для нашей цели было очень важно.

Проповедуя некрещёным, мы старались отыскать и новокрещёных из татар и евреев, чтобы их взять под своё попечение, проверить их познания о вере, повторить забытые молитвы, а потом через них проникнуть в среду мусульман, так как они имеют множество случаев входить в общение с татарами по делам домашним, или на работах. Таких новокрещёных оказалось трое, а по ремеслу они были: плотник, водовоз и садовник. Повторили с ними молитвы, напомнили им христианское учение, которое они могли забыть. Внушили им ходить достойно звания христианина, что необходимо для спасения их души, а с появлением миссии они, кроме того, должны быть и примером христианской жизни. Обратить на них внимание я счёл нужным ввиду прямой моей нравственной обязанности – воспитывать в христианской жизни и оберегать новокрещёных. К сожалению, после двух или трёх наших свиданий, новокрещёный садовод, сподобившись христианского напутствия в жизнь вечную, скончался. Остался у нас только плотник новокрещёный Николай Мумоков, на которого мы и обратили больше внимания. Для отыскания нам собеседников он приглашал к себе знакомых татар просто на беседу, или попить чайку, куда приходили и мы – я, или мой псаломщик и вот в тесной и душной хижине этого Николая за чаем велись, частно, спокойно и семейно беседы о христианской вере. Во время своих работ Николай тоже вёл беседы, по нашему указанию и наставлению, с плотниками – товарищами, которыми всегда были мусульмане. При этом получалась довольно оригинальная картина: представьте себе двух плотников-татар – христианина и мусульманина, находящихся по концам бревна; они дружно обтёсывают его, пригоняют, укладывают в ряды нового здания, а Николай, не заметно, как бы мимоходом, поучает в таких приблизительно простых словах: «Шарифулла, я крестился, тебе тоже советую креститься; все русскую христианскую веру хвалят, она лучше вашей; в этом я сам убедился, тут всё хорошо и мирно, а в мусульманском законе уж шибко много несправедливостей, например: многожёнство, ненависть, вражда и ничего хорошего наши мусульмане достичь не могут, а что сделано хорошего, то это всё сделано людьми христианами и т. п.». Чтобы несколько – вознаградить труд Николая и расходы его на угощение чаем, я по мере возможности давал ему денежное вспоможение. Это не прошло бесследно среди татар. Кто побывает у нас или у Николая на беседе, то такой прозелит уже подвергался злостным насмешкам со стороны татар. Побывавшего у Николая татарина сопровождали по улицам кличками «мöртет», «мöртет» (оставивший ислам). Так они ещё подвергались насмешкам не только за крещение, но и за простое знакомство с нами. Был случай, что один даже плакал, обидевшись за такую кличку. Пробовали мы заходить и в дома татар, но обыкновенно на звонок выходили домашние и у ворот же спрашивали, зачем мы пришли, кого нам нужно. На заявление наше о желании повидаться, познакомиться и побеседовать с хозяевами дома отвечали: «нет вам до нас никакого дела; если вам что нужно купить или продать, то идите на базар». Татарам стало известно, что приехал «бозоучы» (который портит мусульман крещением). Такой странный взгляд мусульман на миссионера, для меня совершенно понятен и я ему нисколько не удивлялся.

Но так я действовал на первых только порах, а затем нужно же было явить себя миру и открыто выступить с проповедью Евангельской, как подобает миссионеру.

Первая татарская юрта, которую я посетил, была юрта Подбугорная. Здесь я остановился среди улицы; стал собираться народ, вызвали муллу. Поздоровались. Я с ним поздоровался по-арабски, это всем понравилось, я спросил имя муллы; оказалось, что его зовут Нурмухаммедом. Я объяснил филологическое значение его имени с арабского языка, что нур – свет, мухаммед – славный, вместе же – славный свет. Мулла и окружающие повеселели. Затем, заметив курящих молодых людей, я сказал несколько слов о вреде этой привычки. «Это только молодые курят, ещё учатся курить», – ответили татары с извинением. Затем познакомились ближе и побеседовали мирно.

Чтобы оказать возможное просветительное влияние на татар решено было в школу Иоанно-Введенского монастыря допустить приём детей окрестных мусульман. Всегда отзывчивая на всё доброе и полезное матушка игуменья Миропия изъявила согласие принять до 20 человек-татарчат на полное пассионарное содержание от монастыря: предполагалось давать пищу, одежду, помещение; учебники, а услужливые сестры обители изъявили согласие принять на себя труд готовить пищу и мыть бельё. Принимая во внимание недород хлебов и трав, дороговизну содержания, удалённость монастыря от русских центров и его скудость, – надобно признать, что добрые сестры делились не излишками, а последними крохами, необходимыми для их собственной трапезы. На моё замечание, что «трудно будет содержать монастырю такое количество татар», – мать игуменья скромно ответила, что «только была бы польза для ближних, а это наш долг». Это совершенно по-евангельски. Но за то такой же любовью и благодарностью платили и татары. Я об этом объявил обществу татар в Исеневой юрте, что дети их будут учиться и содержаться на счёт монастыря. «Спасибо монастырю, соберём человек 20 мальчиков; мы очень довольны, и прежде наши дети учились там, – всё было хорошо», – ответили татары. Действительно прежде лет 10 тому назад монастырь содержал и обучал до 25 мусульманских мальчиков и девочек в течение 7 лет. Поэтому так и памятны заслуги этого монастыря среди мусульманского населения.

Простившись любезно (по-татарски) с татарами юрты Исеневой, я уехал напутствуемый их благожеланиями. С той же целью вскоре я побывал у городского муллы Абусагадата.

После обычных приветствий объяснил ему значение его имени (Абусагадат с арабского значит отец святости), а также несколько выражений Корана, а затем рассказал свою биографию – сказал, что служил среди мусульман, крестил их, образовал из них общество, устроил церковь, – всё это я делал для спасения своей души и души тех, коих просвещал, так как Бог один и вера спасительная должна быть одна; затем осторожно коснулся личности Магомета, и его во многих отношениях недостойного истинного пророка Божия поведения. Если ты носишь такое хорошее имя – отца святости, заключил я свою беседу, то подумай о святости, а святость и истина должны заключаться в одном Боге и в одной вере. Мулла согласился, что истинная вера должна быть одна, так как Бог один, а суждение о том, которая вера истинная, мы отложили до другого раза. Во время моей беседы мулла поспешно затворил дверь в комнату своих жён и детей, а о кандидатах в Ивановскую школу сказал, что у него их не будет.

Сколько мы ни старались восстановить прежнюю татарскую школу в Ивановском монастыре, но не могли этого сделать по той причине, что у татар, в особенности же у мулл, явилось подозрение по поводу моего назначения в Тобольск.

«Не зря прислали этого священника из наших же татар, знающего Коран и вероучение магометанское; боимся, как бы по ту и другую сторону не поставили по батальону солдат и не стали бы крестить нас насильно», – говорили татары.

Татары зашевелились, – особенно же оживлённую деятельность обнаружили муллы – эти руководители духовной жизни татар. Так городской мулла объехал ближайшие юрты с предупреждением их жителей, чтобы они и близко не подходили бы к Ивановскому монастырю, чтобы не заразиться проповедью прибывшего миссионера, и детей в школу монастырскую отнюдь не отдавали бы. Действительно так и случилось, татары отдать детей к нам в школу отказались, а городской мулла Абусагадат и Подбугорный – Нурмухамет, после объезда с предупреждением окрестных юрт, заехали ко мне достоверно узнать не будет ли принудительного крещения, а добровольного крещения они не боятся, так как они уже предупредили своих и употребят все меры, чтобы удержать их в магометанстве.

(Продолжение следует)

(по Шпренгеру)²⁵³

Абдалла, отец Мухаммеда, осенью 570 года по Р.Х. отправился с меккским караваном в сирийский город Газу по торговым делам и на возвратном пути заболел. Добравшись до Медины и не будучи в силах следовать далее за караваном, Абдалла умер в этом городе, а его караван продолжал свой путь в Мекку. Здесь престарелый отец Абдаллы, дед Мухаммеда, Абдуль-Мутталиб спросил бывших спутников своего сына об Абдалле. Те сказали, что, по причине своей болезни, он вынужден был заехать в Медину к родственникам своим и остался там. Абдуль-Мутталиб поверил этому и отправил в Медину старшего своего сына Хариса, чтоб помочь больному Абдалле; но когда Харис прибыл в Медину, Абдалла был уже похоронен. Он умер 55 лет от роду после пятимесячной болезни.

Отцовское имение, оставшееся в наследство Мухаммеду, состояло из пяти верблюдов, нескольких овец и одной рабыни, что представляло стоимость на современный счёт около 500 рублей сер.

Мусульманские биографы Мухаммеда утверждают, что он происходит из самой благороднейшей среди всего арабского народа фамилии, как это видно из предания Мослима:

«Я слышал – говорит Мослим – что пророк сказал: Бог избрал поколение Кинана между детьми Измаила, Корейшитов – между поколением Кинана, род Хашима – между корейшитами и меня между хашимитами». Казем-бек также считает род Мухаммеда аристократическим, но этого не допускает Шпренгер. Мухаммед, правда, родился не рабом, и родственники его, жившие караванной торговлею, имели связи в Мекке и пользовались некоторым уважением: они, например, владели ключами от Меккского колодца «Зем-Зем» и правом снабжать путешественников его священной водой, но, как замечает Шпренгер, не принадлежали к знатнейшим семействам своего племени корейшитов. Доказательство этого находится уже в Коране. Когда Мухаммед объявил себя пророком, то соотечественники его, мекканцы, изумились тому, что Аллах сделал своим избранником такого незначительного человека и не избрал какого-нибудь более влиятельного мужа. «Если бы», сказано в Коране, «по крайней мере Коран был открыт какому-нибудь значительному человеку Мекки и Медины, то мы поверили бы»²⁵⁴. С другой стороны, если о прадеде Мухаммеда, Хашиме мусульманские предания и говорят, что он был предприимчивый купец и в своё время считался в Мекке влиятельным человеком, то, во-первых, ко времени Мухаммеда, род его предка мог утратить своё значение; притом предания, выставляющие значение Хашима, составлены уже при багдадских халифах и потому могут быть заподозрены в очень естественной преднамеренности. Это предположение может быть доказываемо и следующим ещё соображением. В Мекке каждый род защищал обыкновенно собственными силами жизнь своих сочленов. Чем сильнее и влиятельнее был какой-нибудь род, тем охотнее присоединялись к нему союзники из других слабейших родов. Число таких союзников естественно было лучшим признаком силы и влияния того рода, к которому присоединялись другие. Другим признаком силы и богатства меккских жителей служили рабы. Богатые люди обыкновенно покупали себе рабов и после некоторого времени отпускали их на волю, но рабы не оставляли своих бывших владельцев и делались союзниками их. Между тем ко времени Мухаммеда в Мекке едва ли существовал какой-нибудь род Корейшитов, у которого союзников и рабов было бы менее, чем у Хашимитов, к роду которых принадлежал Мухаммед. Самое имя Хашима, родоначальника Хашимитов, не встречается ни у его союзников, ни у его вольноотпущенных рабов, что подтверждает догадку Шпренгера о незначительности той роли и влияния, какими пользовались в Мекке Хашимиты.

И если, следовательно, мухаммеданские историки придают роду Хашима такое важное значение, то можно думать, что в их истории мало или совсем нет правды.

Мать Мухаммеда, Амина, происходила из рода Зухра, который занимал такое же незначительное положение в Мекке, как и род Хашима. Амина и Абдулла находились в первом браке и у них не было детей, кроме Мухаммеда. Легенда как бы хочет восполнить недостаток внешнего величия, которого недоставало происхождению Мухаммеда. У Ибн-Саида есть следующий рассказ о состоянии матери Мухаммеда во время беременности Мухаммедом: «Амина обыкновенно говорила: моя беременность была так легка, что я даже не чувствовала своего благословенного состояния. Однажды, когда я находилась в полубодрственном состоянии, мне было сказано: знаешь ли ты, что ты беременна? Я ответила: нет, это мне неизвестно. Тогда привидение снова сказало мне: под своим сердцем ты носишь господина и пророка своего народа. Тогда только я узнала, что я беременна. Привидение приказало мне сказать и я сказала: „поручаю этот плод моей жизни Единому, Вечному в защиту от завистников...“»

По рассказам других, Амина в продолжение своей беременности не чувствовала никакой тяжести, что можно объяснить особым душевным её состоянием. По понятиям арабов, быть матерью составляло величайшее счастье. Амина рано лишилась своего супруга, и её единственная надежда иметь радость в жизни состояла в том, чтобы родить сына, который бы мог потом утешать её и защищать в трудных обстоятельствах. Возбуждённая, витающая между печалью и надеждой, душа молодой вдовы могла, следовательно, легко подвергаться видениям, обещавшим ей лучшие дни. Если приведённые предания о беременности Амины имеют какую-нибудь долю действительности, то они могут указывать только на возбуждённое состояние нервной системы мечтательной матери, а такое состояние материнской души должно было оказать сильное влияние на её ребёнка, что может многое объяснить в жизни самого Мухаммеда. Ибн-Саид рассказывает, что когда Амина родила Мухаммеда, то послала известить об этом своего свёкра, Абду-ль-Мутталлиба. Абду-ль-Мутталлиб получил это известие около Каабы, где находился в сообществе своих сыновей и других мужчин своего племени. Известие о рождении внука доставило радость старику-деду, и он в сопровождении присутствовавших с ним поспешил к родильнице.

Амина рассказала ему два свои видения; Абду-ль-Мутталлиб взял новорождённого на руки и пошёл с ним к Каабе. Здесь пред идолом Хабала он благодарил Аллаха за его дар. Мусульмане уверяют, что Амина не страдала муками рождения; что в минуту появления Мухаммеда небесное сияние осветило всю окрестность, причём новорождённое дитя, возведя глаза к небу, воскликнуло: «Велик Аллах! нет бога, кроме Аллаха, а я его посланник». Во время рождения Мухаммеда небо и земля будто бы всколебались; озеро Сава возвратилось в свои таинственные источники и оставило сухие берега; река Тигр выступила из берегов и затопила окрестности; дворец Персидского царя Хозроя поколебался в своём основании и многие из его башен обрушились. В эту ночь один персидский маг видел во сне, что арабский конь победил свирепого верблюда. Поутру он рассказал свой сон царю и объяснил, что Персии угрожает опасность от Аравии. В эту же достопамятную ночь внезапно погас священный огонь Зороастра, который охранялся волхвами и непрерывно горел более 1.000 лет; все идолы в мире попадали с своих мест; злые демоны, обитавшие на небесных светилах, были изгнаны со своих мест и вместе с диаволом низвергнуты были в глубины моря.

Амина была слишком слаба, чтобы кормить Мухаммеда своею грудью. Одна мусульманская биография Мухаммеда утверждает, что Амина кормила своего сына только несколько дней, другая биография продолжает этот срок до 7 месяцев. После матери Мухаммеда кормила рабыня его дяди. В предании, записанном у Вакиди, рассказывается, что первою кормилицею Мухаммеда была Тавайба, которая сама родила сына Масруха. Она кормила Мухаммеда несколько дней. Тавайба была раба Абу-Ляхаба, дяди Мухаммеда. Обратилась ли она впоследствии к исламу, – не известно. Признается только, что Хадиджа, первая жена Мухаммеда была очень добра к Тавайбе и хотела даже выкупить её из рабства, но Абу-Ляхаб не хотел продать её и только после Гиджры даровал ей свободу. После Тавайбы Мухаммед был передан на воскормление Халиме, принадлежавшей к одному из бедуинских племён. Бедуинки обыкновенно приезжали в Мекку два раза в год, весной и осенью, чтобы взять за известную плату на воскормление какого-нибудь ребёнка у меккских жителей. Этот обычай – отдавать своих детей на воскормление чужим матерям господствовал потому в Мекке, что климат меккский был не благоприятен для маленьких детей. Кормилицы обыкновенно брали детей у богатых жителей, которые могли дать хорошую плату; на Мухаммеда же не обращали внимания по причине бедности его матери; только Халима из племени Сад, ведущего свою историю из глубокой древности и обитавшего, по свидетельству Буркгардта, в долине между Таифскими горами, взяла Мухаммеда для кормления. Много чудес рассказывала потом Халима о своём питомце. Ещё на пути из Мекки мул, на котором она везла Мухаммеда, будто бы внезапно получил дар слова и громко провозгласил, что несёт на себе величайшего из пророков, главу посланников Божиих, любимца Аллаха. Овцы, встречавшиеся им на пути, преклонялись пред младенцем. Когда Мухаммед лежал в колыбели и смотрел на месяц, то и месяц почтительно склонялся к нему. Благословение Божие, по сказанию арабских писателей, наградило человеколюбие Халимы. Пока Мухаммед находился под её кровом, всё процветало вокруг неё: ключи и колодцы не пересыхали никогда, пашни всегда зеленели, стада её удесятерились, дивное изобилие господствовало на её полях и мир царствовал в её доме.

(Продолжение следует)

(Из миссионерских записок иеромонаха Серафима)

В июне месяце минувшего года, с разрешения и благословения Преосвященного Начальника Забайкальской миссии Епископа Мефодия, была совершена нарочитая миссионерская поездка по дацанам и улусам бурят Хоринской степной Думы. Цель этой поездки была специальная и заключалась в том, чтобы дать возможность одному из слушателей миссионерских при Казанской духовной академии курсов по монгольскому отделу ознакомиться на месте с религиозно-нравственным и бытовым строем жизни бурят. То был Дмитрий Цедрик, нарочито приехавший на лето в наше далёкое Забайкалье специально для практических занятий и знакомства с религией, нравами и обычаями бурят – ламаитов. В этой поездке приняли участие местные миссионеры: Иргенского стана иеромонах Серафим и Бургенского – священник Иоанн Харитонов.

Подвиг миссионерского служения в Забайкальской епархии чрезвычайно трудный для пастыря церкви. Ближайшее знакомство с общим религиозно-бытовым строем бурятской жизни и с теми часто весьма грубыми проявлениями разных видов царящего среди бурят-ламаитов суеверия, которые проникают собой все стороны весьма несложной религиозно-нравственной и бытовой жизни бурята, приводит к убеждению, что нужно много и много сил духовных и нравственной стойкости, нужно быть готовым на самые неожиданные лишения и непредвиденные труды пастырю церкви, посвятившему себя на дело евангельской проповеди среди бурят Забайкалья; от миссионера благовествующего требуется не мало самоотвержения, чтобы силой евангельского слова пробить брешь в броне языческого упорства и светом благовестия Христова озарить очерствевшее в язычестве сердце суеверно настроенного бурята-ламаита. Но истинный проповедник веры Христовой, душой и сердцем болея за иных овец словесного стада, яже не суть от двора Господня, облечённый во вся оружия Божия, с твёрдой верой в святость своего дела и надеждой на Пастыреначальника Господа Иисуса Христа, не устрашается сего святого подвига, ибо Господь близ его. Се Аз с вами есмь во вся дни до скончания века.

18 июня был отслужен напутственный молебен пред иконой святителя Иннокентия, первого Иркутского и всей Сибири чудотворца, как покровителя и просветителя светом Христова учения тысячи сибирских инородцев-язычников, и участники миссионерской поездки выехали из Читы по направлению к Верхнеудинску до станции Кульской. Было захвачено с собой всё, что так или иначе могло бы пригодиться в дороге или послужить, так сказать, пунктом соприкосновения с бурятами-ламаитами, как то: крестики, иконы и даже небольшая домашняя аптечка со всеми необходимыми медикаментами, эта во многих случаях незаменимая в дороге спутница. О. иеромонах Серафим считает крайне необходимым каждому пастырю-миссионеру иметь у себя в стане аптечку и брать её с собой на время поездок по бурятским улусам, потому что в рациональной медицине он видит естественный и для всех ощутительный противовес бурятским ламам, также занимающимся, как известно, лечением всяких болезней, но весьма нередко, по своему невежеству, приносящим больше вреда, чем пользы. Умелое и опытное лечение, практикуемое пастырем-миссионером, может сблизить его со бурятами язычниками и дать ему возможность ближе присмотреться и основательнее познакомиться с общим религиозно-нравственным настроением той среды, в которую он должен нести спасительное слово Евангелия. Не редкость явление, когда к пастырю-миссионеру за медицинской помощью обращаются, на ряду с крестьянами, и буряты и между ними не только крещёные, но и некрещёные, язычники, а это уже довольно крупный шаг по пути сближения миссионера с язычниками, служащий ярким выражением доверия последних к первому.

Станция Кульская – конечный пункт направления по Верхнеудинскому тракту, откуда предстояло отправиться по улусам и дацанам Хоринской Степной думы. После обильно выпавших дождей погода стояла прекрасная; кругом на далеком расстоянии зеленели бурятские степи, скот большими стадами гулял по обширным лугам, питаясь сочной травой; вдали от тракта по обе его стороны виднелись бурятские стойбища, – в них заметно было оживление.

Селение Кули расположено в самом центре ламаизма хоринских бурят около Онинского дацана; оно же является средоточием 20 благочиннического округа Забайкальской епархии, в районе которого расположились, в большем или меньшем расстоянии от Онинского дацана, и другие дацаны. Таким образом священник с. Кулей, по самому положению этого села среди бурятских улусов, волей-неволей должен входить в постоянные общения как с рядовыми бурятами-ламаитами, так и с представителями бурятского ламаизма, служащими по разным местам оплотом этой, кажется, единственной формы язычества в Забайкалье.

В Кульске приходилось своротить в сторону от тракта и отправиться просёлочными путями, проложенными по бурятским степям. Нужно было запастись открытым бланком для беспрепятственного взимания бурятских подвод. Не легка процедура добывания этого бланка. Ни один бурят не даст вам подводы, если вы не покажете ему этот бланк, написанный на бурятском наречии, иногда с припечатанным к нему гусиным пером. Чтобы добыть этот бланк, нужно отправиться в Думу, – тоже, что в крестьянском сословии волость, волостное правление; когда-то вы отыщете там писаря, когда-то растолкуете ему вашу надобность, скоро ли он поймёт вашу просьбу, а около вас уже собралась целая толпа любопытных зевак, для которых появление в их улусе незнакомого человека составляет целое событие. Многие из окруживших вас бурят, буряток и бурятчат уже успели смекнуть, в чём дело, и только очередной бурят-подводчик ждёт, какой вы получите бланк, с припечатанным гусиным пером или без него; в первом случае он стремглав бросается за подводой, лихо подаёт вам свою нередко полудикую тройку и с быстротой птицы мчит вас от станка до станка, во втором случае он не видит никакой надобности так торопиться и во всех его приготовлениях подводы, в его движениях, в самой суете его проглядывает обычная, свойственная этому азиатскому племени, сонливость, неповоротливость, леность: скучая подаст вам подводу, скучая довезёт вас до следующего станка, скучая дождётся, пока вы слезете с повозки, и также скучая отправится обратно.

От подобной процедуры взимания подводы не избавляет вас и открытый лист – предписание начальства на свободное и беспрепятственное взимание подвод, потому что думская власть как-то недоверчиво и с сомнением относится ко всякого рода открытым листам, быть может, сомневаясь в легальности их происхождения в отдельных случаях, быть может, и по другим, ей одной только ведомым, причинам. Не раз и не два вершитель думских дел осмотрит вас с ног до головы, как бы желая убедиться то ли вы лицо, о котором идёт речь в открытом предписании начальства, не раз и не два со всей тщательностью осмотрит самое предписание, с лицевой и оборотной стороны его, повертит его так и этак, несколько раз и вслух, и про себя прочитает подпись начальства, как бы ища точку опоры для своего решения – дать или не дать бланк, и если дать, то с гусиным пером, или без него; и только после такой процедуры осматривания и рассматривания решается дать бланк. Если выдаётся бланк, с припечатанным к нему посредством сургуча гусиным пером, то это значит, что дело, по которому требуется подвода, чрезвычайно экстренное и не терпит ни малейшего отлагательства; без припечатанного пера – обыкновенная подвода, с которой можно и не торопиться.

Добытые таким путём подводы называются депшурными, ими должны были воспользоваться и наши путешественники для беспрепятственного проезда по улусам Хоринской степной думы. В то время как одни из участников поездки оставались в Кульске и занялись переводом на бурятский язык некоторых катехизических бесед, иеромонах Серафим отправился в Думу, отстоящую от Кульска в 18 вёрстах, с целью выхлопотать себе открытый бланк на депшурные поводы. Всякие, даже по ничтожным поводам возникающие сношения с бурятами, дают возможность познакомиться с той или другой стороной частной жизни бурят, с теми вопросами из сферы их бытовой жизни, которые интересуют их в известную минуту. Так случилось и в данном случае. В Хоринской думе иеромонах Серафим познакомился с одним крещёным инородцем, у которого он на время остановился, по имени Иваном Алексеевым Корнаковым, сумевшим снискать себе, по словам о. иеромонаха, уважение и почёт среди бурят не только крещёных, но и язычников. Нужно заметить, что успехам проповеди евангелия среди бурят-ламаитов немало вредит неприязненное, часто исполненное глубокой вражды, отношение бурят-язычников к своим одноулусникам, просвещённым светом учения Христова: эти последние нередко подвергаются самым оскорбительным нападкам не только со стороны власть имущих и заседающих в думе своих единокровных, но и со стороны рядовых соседей, отличающихся от них только тем, что они ещё язычники, не познавшие спасительного учения; бывает, что дело не обходится без существенного ограничения крещёных инородцев в сфере общественных интересов, сплотивших бурят разных улусов около одной Думы. Крещёный инородец Корнаков, долгое время служа в Думе, всегда горячо отстаивал права крещёных инородцев и служил защитником их от нападения языческих властей. От него между прочим о. иеромонах Серафим узнал, что в конце июня в Думе будет «суглан» (съезд) всех родовых старост и стариков для решения разных вопросов из сферы их общественной жизни, возникших на почве нового Высочайше утверждённого положения об устройстве общественного управления и суда кочевых инородцев Забайкальской области²⁵⁵.

(Продолжение следует)

Нечто своеобразное представляет калмыцкий «хурул» (храм). Представьте себе довольно внушительное деревянное здание с башенками, с своеобразными азиатскими фантастическими украшениями и с несколькими (обыкновенно четырьмя) портиками или притворами. Всё оно окрашено в светло-серый цвет, на фоне которого пестрят яркими красками (зелёной, голубой и др.) четыре входа. Крыша «хурула» железная.

Близ главного храма расположено несколько второстепенных, меньшего размера; их обыкновенно называют «кумирнями». Эти храмы имеют такую же причудливую архитектуру и так же режут глаз пестротой, как и главный «хурул». Назначение их совершенно одинаковое с последним. Главный хурул и кумирни, вокруг него расположенные, обнесены деревянной оградой, в которой посажены деревья, преимущественно белая акация.

Близ храмов, на значительном расстоянии, деревянные домики, жилища монахов. Эти кельи строятся на средства монахов, почему только богатые из них имеют свои особые уединённые домики. По большей же части в одном домике живёт от двух до четырёх монахов.

Среди этих небольших келий выделяется крохотная лачужка, это – «хурульная чайная», где утром и вечером на церковные средства варится в огромных котлах калмыцкий чай для бесплатной раздачи монашествующей братии.

Столь любимый калмыками их чай представляет смесь воды, молока, соли, коровьего масла и кирпичного зелёного чая. Когда все эти продукты перекипят в огромных котлах, то получается буроватая жидкость, маслянисто-солёная на вкус, но очень питательная. Её пьют из деревянных чашек (корельской берёзы), с хлебом и без него.

Остальную пищу монахи приготовляют сами и на свои средства.

Ещё пестрее и ярче для глаза внутренность калмыцкого «хурула». В глубине его алтарь. Здесь ступенями, один над другим, расположены китайские столики яркой, с позолотой, окраски; на них расставлены серебряные тарелочки и чашечки с зерном, печеньем, маслом и настоем из шафрана, а равно и светильники с зажигаемыми во время богослужений свечами. На самых верхних столиках находятся металлические, с позолотой, большой и малой величины, изображения идолов, с раскрашенными в синий цвет волосами. Первое место между идолами занимает изображение Шак-же-миню (искажённое – Сакиа-Муни). Сверху всё, находящееся в алтаре, осеняется шёлковым балдахином.

Стены храма украшены изображениями на полосах материй богов или сцен из далёкого прошлого. Эти картины нарисованы по-китайски, без теней.

От алтаря до выхода из внутренности храма положены матрацы из синего сукна; здесь на коленях сидят во время богослужения монахи. Перед каждым из них – столик со звонком и чашкой. В последнюю наливается калмыцкий чай, которым подкрепляют себя клирики в промежутках богослужения. Здесь же находятся трубы, литавры, барабаны и другие музыкальные принадлежности калмыцкого богослужения. Нужно заметить, что внутри храма во время богослужения находятся только клирики, а миряне стоят вне храма, в ограде.

Калмыки «Гремучего Колодца» в религиозном отношении – буддисты, последователи Далай-ламы. Духовенство у них – монашествующее, по-нашему «черное». Монахи калмыцкие дают обет безбрачия, хотя не все его строго соблюдают, по крайней мере, в настоящее время...

Многие делаются монахами по обету родителей, другие по собственному желанию. В жизни монастырской, как и в миру, большую роль у калмыков играют материальные средства.

Только что поступивших в монастырь, по большей части, мальчиков 10–12 лет, называют «манжиками». Следующая ступень – «гицуль» (нечто в роде нашего диакона, иеродиакона), ещё выше – «гилюн» (иеромонах, священник), а главою монастыря, настоятелем его, является «бакша».

«Манжики» составляют свиту бакши и гилюнов. Учась грамоте тибетской и приучаясь к богослужению, они главным образом ведут хозяйство гилюнов, у которых и живут. С утра начинается их работа по хозяйству; прибрать помещение, сварить или принести чаю, приготовить обед, – всё это должны сделать манжики.

Каждый «гилюн» (священник) живёт на свои средства, которые составляются из подарков светских родных, скота и подаяния прихожан. Некоторые из них имеют по несколько сот голов скота (лошадей и овец).

Из среды наиболее богатых и почтенных гилюнов избирается настоятель монастыря, главный хурульный бакша. Ему даются большие полномочия; он получает большую часть доходов с монастыря, но зато он является представителем монашествующей братии и лицом, ответственным за её поведение перед войсковым начальством.

Бакши пользуются среди калмыков большим уважением, а после смерти им сооружают памятники, иногда очень ценные.

Несколько лет тому назад над «хурульными бакшами» считался начальником «главный бакша донских калмыков». Эта должность теперь, кажется, уничтожена, по крайней мере, после смерти последнего «главного бакши», она не замещалась.

Последний «бакша бакшей» пользовался среди калмыков не только «Гремучего Колодца», в котором он жил, таким большим уважением, что его по смерти зачислили в святые. Дом, служивший ему жилищем, хранится свято; над его же могилой построена часовня, к которой ежегодно стекаются поклонники-калмыки со всей Донской области.

Бакша носит двоякую одежду: обыкновенную и парадную. Первая одинакова с одеждой «гилюнов», но парадная одежда очень интересна. Поверх халата в торжественных случаях бакша надевает юбку из дорогой шёлковой или штофной материи. На плечи набрасывается цветная пелерина с разноцветными кистями. Голова покрывается чёрным шатёрчатым колпачком, в центре которого (на макушке) укрепляется деревянный султан, обтянутый чёрным шёлком с ниспадающими прядями таких же ниток, – вроде прядей волос. На колпачок этот надевается коронка, состоящая из пяти картонных пластин, с изображением «бурхана» (бога). От коронки на шнурах по обеим сторонам лица бакши ниспадает по пяти лент различных «священных цветов».

В обыкновенное время бакша, как упомянуто выше, носит костюм, одинаковый с костюмом «гилюна»; только на голову надевает он, остроконечный, жёлтого цвета, шёлковый колпак.

Нет сомнения, что монахи – наиболее оседлый элемент среди номадов-калмыков. Но старая привычка даёт себя знать себя и этим отшельникам: с приближением лета, каждый хурульный бакша выселяется из деревянного дома в белую войлочную кибитку. Этой привычке при нас повиновался и бакша Гремучего Колодца. Недалеко от зимнего жилища, во дворе хурула, увидели мы эту летнюю резиденцию его. На решетчатом деревянном станке, обтянутом полостями (войлочными), укреплён конический верх, по надобности то закрывающийся, то открывающийся. Внутри кибитка была убрана различными довольно красивыми ярко-цветными материями и обставлена мебелью в азиатском и европейском вкусе. В сильный жар полости стен внизу приподымаются, крыша открывается, и таким образом в кибитке получается приятный сквозной ток воздуха и отрадная прохлада.

Не так роскошно живётся «гилюнам».

Эти священнослужители вместо рубахи носят бумажные белые разрезные кофты, спрятанные в юбки из синей китайки. Затем следует из бумажной материи, жёлтого или красного цвета, бешмет, а сверх него халат восточного покроя, с длинными рукавами. Бешмет обязательно стягивается поясом. На бритых головах носят или цветные ермолки, или суконные плоские шляпы, а на ногах туфли или сапоги из жёлтого и красного (священные цвета) сафьяна.

Каждый гилюн носит привешенный у пояса шарообразный металлический пузырёк со святой водой. Покурив или совершив другое дело, гилюн обязательно наливает из пузырька на ладонь святой воды и пьёт её для очищения. Подобно другим монашествующим, гилюны имеют чётки из кожи или корельской берёзы.

Отличительной особенностью в костюме гилюна является кусок цветной бумажной или шёлковой ткани, перевязанный по плечам, подобно нашему диаконскому орарю.

Однообразно и скучновато проходит жизнь бакши, гилюнов и других калмыцких монахов.

Встав рано, они обыкновенно направляются в храм молиться.

Богослужение состоит из чтения молитв, написанных по-тибетски на длинных бумажных лентах, как писали акты и другие деловые бумаги в России в XVII столетии. Читаются молитвы скороговоркой, точно отбывается надоевшая бесцельная служба. Иногда молитвы нестройно в унисон поются, а иногда раздаётся нестройная музыка труб, литавр, барабанов, перемежаемая звоном колокольчиков.

Каждому гилюну при богослужении назначаются определённые обязанности, причём с последними иногда связываются и особые названия. Наиболее почётна обязанность – руководить и следить за порядком во время религиозных процессий, совершаемых в особенно важных случаях и в большие праздники. Эти процессии привлекают множество посетителей из мирян, обыкновенно довольно равнодушных к храму.

Во главе такой процессии стоит гилюн, называемый «гебгу». Его легко отличить по особенному костюму: на нём в это время бывает бархатная, вишнёвого цвета, мантия, а на голове жёлтый суконный колпак, с оранжевым из конского волоса султаном, торчащим сзади. В руках у него деревянная четырёхгранная палочка (около ¾ аршина длиной), которой он указывает направление для религиозной процессии, а иногда и наказывает непослушных и нарушающих порядок шествия.

Ежедневная молитва отнимает немного времени у гилюнов; религиозные торжества не часты. Остаётся много свободного времени, и возникает вопрос: «что делать?». Немногие из них коротают бесконечно долгое время, занимаясь ремёслами или церковной живописью. Остальные растягивают чаепитие, как один из знакомых нам гилюнов в Гремучем Колодце, а в остальное время скучают, не зная, куда себя деть.

Живут донские калмыки весьма беспечно и лениво. Мужчины апатично пасут стада, женщины справляют домашние работы. Дальше сегодняшнего дня не заглядывают. В питье «раки» (хмельной напиток) не знают меры, а в пище весьма неразборчивы.

Апатичная и однообразная жизнь нарушается поездками в большие праздники в хурулы. Молодые мужчины и женщины отправляются верхами, а старики и дети в повозках. Около хурула прибывшие проводят целый день; молодые гарцуют на конях, а старые обходят по несколько раз хурул. Иногда это обхождение совершается по обещанию: тогда давший обет обходит хурул с чётками в руках, чтоб не потерять счёта.

Очень часто по большим праздникам собирается семья со своею обширной роднёй у кибитки для общественного, так сказать, чаепития, которое в таком случае является приятным развлечением.

Иногда для мужской и женской молодёжи развлечением являются сборища и танцы. Танец калмыков, виденный нами, состоял из не лишённых грациозности медленных равномерных движений под звуки трёхструнного музыкального инструмента, похожего на нашу балалайку.

Всего в донских кочевьях насчитывается теперь 29 тысяч калмыков (15 тысяч мужчин и 14 тысяч женщин).

Все донские калмыки в настоящее время разбиты на станицы. Калмыки станицы «Гремучий Колодец», помимо русской власти, управляются своим старшиной, выбираемым из своей среды. Этого старшину называют станичным атаманом. У последнего имеются помощники. Все эти власти получают жалованье и носят казацкую форменную одежду.

В последнее время в калмыцкие степи неудержимою волной врывается русское население. Это малороссы и донские казаки, арендующие у калмыков земли. За собой ведут они массы батраков, находящих работу и у аборигенов степи, переходящих к земледелию: не любя и не умея заниматься пашней, последние охотно приглашают русских для обработки земли.

Значительный прилив русского населения в станицу «Гремучий Колодец» вызвал потребность в православном храме, который и сооружён в 1899 г.

При храме устроена школа, где русские и калмыцкие дети обучаются русскому языку. Кроме этой школы, в «Гремучем Колодце» имеются ещё две – мужская и женская, для обучения калмычат русскому языку.

Школы, несомненно, сделают со временем своё скромное, но великое дело распространения христианской веры среди диких сынов степи. А, пока что, среди калмыков насчитывается немного принявших христианство...

Большеземельская тундра от могучей реки Печоры протянулась на восток, до угрюмого высокого Урала, омываемая с севера холодным Ледовитым океаном, а к югу переходящая в лесные пространства, по отрогам Уральского хребта и по верховьям Печорского бассейна.

Беспредельной, пустынной степью кажется тундра у берегов океана: ни кустика, ни деревца не виднеется на ней и она теряется где-то далеко вдали, за небосклоном, оживляемая только птицей, да изредка зверем и самоедом, – этими постоянными кочевниками и жителями холодного, ледяного мира; но ещё пустыннее и безжизненнее кажется она зимой, под холодным покровом снега; ни пятнышка, ни черновинки не видно на ней и только одна белая полоса, без меры в длину и ширину, расстилается перед глазами, даже не граничащая с горизонтом, а как бы переходящая в серый свод неба. Изредка нарушается её тишина проходом кочевника-самоеда со своим стадом олешков, который выберет поудобней местечко, где бы оленям побольше можно было найти корму, и живёт в своём чуму, далёкий от всякого жилья и интересов цивилизованного мира. К югу от океана начинаются вёрстах в 30–40 от взморья различных величин горные хребты, такие же пустынные, как и сама тундра. А далее, внутри тундры, начинают расти небольшие ёлочки, которые значительно южнее переходят в громадные леса, тянущиеся по склонам гор и ущелий, перерезывающих тундру по всем направлениям.

А какое количество воды!

Масса рек протекает по тундре, много озёр разбросано по всем направлениям, часто служащих истоками этих рек, сообщающих их с морем. Изобилие рыбы по всем этим рекам, – необычайное: всегда самоед найдёт здесь себе обильный улов.

Нет внутри тундры поселений, нет в ней постоянного жилья и только по западному краю её, по бассейну могучей реки, разбросались деревни и села, – эти обиталища жителей Печоры. Но далеко до своего устья Печора необитаема; самое северное село её, Андех, лежит к югу от океана, почти на 150 вёрст.

Только южнее раскинулись села и деревушки, приютившиеся по берегам реки с жителями, заманенными сюда, в этот холодный, неприветливый край изобилием рыбы. Громадное количество её ловится здесь ежегодно и осенью продаётся купцам, приезжающим из более тёплых мест.

Одному только самоеду милы эти его родные края: здесь он родился, здесь вырос и здесь должен умереть. Да и не желает он попасть в более тёплый край, так как не любит тепла и жары самоед, а предпочитает студёные зимние морозы и сырые осенние туманы.

Так и кажется при слове «самоед», что это человек, который ест своих соплеменников, но это совсем не так: это добродушный, угрюмый кочевник, который всю свою жизнь посвятил на уход за оленями, на промыслы и на различный ручной труд, необходимый при оленьем хозяйстве.

Да и по-другому называют себя самоеды: «само-един», вот как ответит каждый кочевник, когда его спросят, кто он? А это слово происходит от слов «сам и единый», что значит: совершенно особенный человек. И действительно особенный: простодушный как малый ребёнок, доверчивый, трудолюбивый, вот отличительные свойства самоеда.

Кажется каким-то он мешком, когда в тёплой оленьей малице садится на снег, или стоит и нюхает табак, без которого ни один самоед не обходится.

Но не такое впечатление производит он, когда находится у своего родного оленьего стада. Быстро накидывает аркан на старающегося убежать оленя, ловко подбрасывает и поднимает верёвку, которой окружают оленей, переходя моментально от самого меланхоличного состояния к энергии и проворству.

Кочевник в душе, кочевник ради целости своего оленьего стада, ежегодно самоед совершает по тундре несколько сот вёрст. Всё пространство тундры изъездит он за свою жизнь: побывает и на Печоре у русаков, на Оби у остяков, на Двине в Архангельске, а некоторые заходят к лопарям на Мурман.

Надо сбыть ему свои промыслы, сбыть лишних оленей, или выменять их на другие продукты. Теперь уже самоеды не обходятся без хлеба, а у некоторых даже есть при себе всегда чай, но больше всего любят они водку и никто никогда из них не откажется от чарки.

Зимой самоеды Большеземельской тундры занимают каждый своё излюбленное место, откуда они и выезжают на взморье на промыслы, но большинство из них на зиму перебираются на берега океана в Малоземельскую тундру к Индигийской губе, изобилующей тюленьим промыслом. Первые признаки весны заставляют оленеводов немедленно бросать место зимней стоянки и идти на Эней – хребет, лежащий в Большеземельской тундре, против острова Варандея; некоторые же из них идут далее к Югорскому шару и перебираются на остров Вайгач.

В особенности хорошо оленю на Вайгаче, так как нет там ни овода, ни комара – этих злейших врагов оленей.

Не было случаев на Вайгаче и сибирской язвы; это-то и есть главная причина, притягивающая туда самоедов. В начале апреля самоеды торопятся перебраться через Печору и оргишами отправляются на летование.

Вот в чём состоит этот самоедский оргиш: на трёх, четырёх оленях едет самоед на нартах. К этим нартам привязывается пара оленей с нартами, наложенными самоедским имуществом; к этим нартам ещё другая пара и так далее, целый обоз, состоящий из шести – восьми нарт. Чем богаче самоед, тем больше у него оргишей.

Интересно видеть, когда по тундре тянутся эти оргиши, то взбираясь по склону какого-нибудь холма, то спускаясь в долину оврага; одни сани наезжают на другие, а олени бросаются в стороны, задерживаемые поводками, в страшном беспорядке.

Но главную часть пути самоед совершает по льду у самого берега моря оттого, что дорога по морю значительно ровнее да и ближе, так как все заливы и бухты пересекаются по прямому направлению. Вот как происходит это самоедское движение: впереди на лёгких нартах едет глава семейства, помахивая хореем (длинной палкой, которой погоняют оленей); за ним идут оргиши, а с боков бегут свободные олени, большей частью самки, или, как их называют, «важенки», с молодыми телятами, «пыжиками», держащимися около своих матерей. Иногда на целую версту растягиваются по льду оргиши. Олени часто отбегают в сторону, но за ними посылается собака, которая живо и с величайшим для себя удовольствием возвращает их к общему стаду.

Часто в пути приподымается на своих нартах самоед; приложив руку к глазам, защищая их от холодного ветра, высматривает он путь.

Никогда не ошибётся вожак, а от Индигийской губы к Югорскому шару около тысячи вёрст. Каждый холмик, каждую реку, каждое озеро знает он на своём пути и ведёт так свои оргиши, по приметам, как штурман ведёт свой корабль по компасу. Некоторых из них в пути застаёт весна. Разливающиеся реки много приносят горя этим самоедам. Надо далеко в море обходить устья рек и делать несколько вёрст совершенно лишних, чтобы объехать выступившую на льду у берега воду. Но вот приходят самоеды на место своего летнего пребывания; живо разбиваются чумы, теперь уже надолго поставленные их хозяевами. Боялся прежде самоед не поспеть вовремя прийти к летней стоянке, а теперь боится он летнего жара, так как время это самое опасное для его оленей.

С теплом появляется масса оводов и комаров, кусающихся и не дающих возможности оленям спокойно пощипывать мох. Кроме того, овод забивается оленю в нос, рот и шерсть, где кладёт яйца, и часто этим приносит оленю смерть. Летом же на оленях развиваются болезни, из которых самая опасная сибирская язва, или холера, как её называют самоеды. От холеры гибли громадные стада оленей, в несколько дней превращая богатого оленевода в нищего. Но проходит лето и проходят все опасности. Теперь самоеды идут к морю на промысел рыбы и, наловив её столько, сколько в состоянии увезти на своих оленях, возвращаются назад к Печоре, чтобы побывать у русаков, продать свой промысел и попить вина за свои летние невзгоды.

Но теперь уже каждая река представляет их движению препятствие. Нет ведь в тундре через реки мостов и надо через каждую реку переправлять вещи на лодке, а оленей спустить вплавь. Не боится олень воды, весело вступает он в неё и, погрузившись до спины, прекрасно переплывает реку, управляемый умелой рукой самоеда. Но недолго стоят свободными эти реки; сперва не сильные, а потом всё усиливающиеся морозы, заставляют их надолго покрыться крепким льдом, не препятствующим теперь самоедскому движению. Масса оргишей стекаются к Печоре, оставляя по тундре на снегу длинные извилистые следы проехавшими нартами, расходящиеся в разные стороны. Кончились короткие лето и осень и торопятся самоеды прибыть к местам своих зимовок²⁵⁷.

– Стремление Абиссинской церкви к самостоятельности.

– Взгляд Китайской императрицы на христианских миссионеров.

– Самоеды на Новой Земле.

– Льготный тариф при перевозке вещей и материалов для нужд церквей.

– Татарские школы.

– Абиссинская церковь стремится в последнее время к утверждению своей самостоятельности в семье остальных автокефальных церквей восточного обряда.

С этой целью приезжал недавно в Каир к коптскому патриарху абиссинский епископ Матфей с просьбой об утверждении его в сане эфиопского архиепископа или митрополита. Негус Менелик поддерживает это ходатайство. Коптский патриарх, однако, не согласился удовлетворить его, ссылаясь на то, что этот сан может принадлежать только епископу Петру Абуне, который был абиссинским епископом во времена императора Иоанна, и находится ещё в живых. Абуна однако не пользуется благосклонностью Менелика, считаясь сторонником Англии. Спор с коптским патриархом угрожает схизмой, так как Менелик не намерен отказаться от своего требования, находя в высшей степени неудобным, чтобы абиссинская церковь находилась под началом зависимого от Англии духовного сановника. Упорство коптского патриарха объясняется внушениями англичан.

Епископ Матфей отправился в Иерусалим и, по последним известиям, приобрёл там для исключительного пользования абиссинцев храм Св. Константина и Елены. До сих пор Абиссиния не располагала в Иерусалиме ни одной церковью, ни одним монастырём. Теперь при вновь приобретённом храме устраивается абиссинский монастырь и странноприимное убежище. Так как купленный абиссинцами храм состоит под протекторатом армянского католикоса, пребывающего в Эчмиадзине в России, то абиссинцы надеются, что располагают теперь законным поводом к освобождению своему от зависимости от коптского патриарха.

– Лионский журнал «Missions Catholiques» помещает письмо известного католического епископа Фавье, в котором французский миссионер знакомит с новыми взглядами китайского правительства на христианскую миссию и миссионеров в Китае. Он описывает аудиенцию, данную ему недавно китайской императрицей и императором в Пекине.

«Императрица, – пишет Фавье, – выражая своё сожаление по случаю последних лет, несколько раз повторила, что волнения больше не будут иметь места».

Обращаясь ко мне, императрица прибавила:

«Я верю, что ваше учение прекрасно, что епископы и миссионеры добры и учат народ делать добро. Все мандарины говорили мне, что вы в особенности отличаетесь справедливостью и что в течение многих лет, которые вы провели в Китае, вы всегда были воодушевлены любовью к миру, за что и уважают вас все. Я много слышала о вас и давно уже хотела вас видеть».

«Ваше величество уже наградили нас, – сказал Фавье – за наши слабые усилия, дав нам высокие ранги мандаринов, за что мы приносим нашу смиренную благодарность; мы не перестанем, как и в прошлом, учить христиан свято уважать все законы империи и жить по-братски со своими соотечественниками, так как, несмотря на различие вероисповеданий, они составляют один народ, отцом и матерью которого являются император и императрица; они должны почитать их и молиться за них».

На это императрица ответила:

«Я знаю, что вы делаете, и благодарю вас; но среди китайского народа, так же, как среди европейских народов, есть дурные и хорошие; в числе многих христиан-китайцев, несмотря на ваше прекрасное руководство, вашу бдительность и вашу искреннюю любовь к миру, может оказаться несколько дурных людей; необходимо следить за ними и тщательно выбирать».

На это епископ Фавье заметил:

«Мы принимаем для этого самые тщательные предосторожности, часто заставляя ждать по два года тех, кто хочет сделаться христианами, подвергая их тщательному испытанию, и обращаем только тех, кого считаем вполне достойными и мирными».

Императрица прервала епископа, сказав:

«Это очень хорошо. Вы можете рассчитывать на мою поддержку, и мир не будет нарушен».

– Известный путешественник по нашему северу г. Борисов 26 апреля сделал доклад в Русском Собрании о своих путешествиях по Новой Земле. Интересные сведения он сообщил, между прочим, о существующих и доселе идолопоклонстве и жертвоприношениях самоедов. В 1896 году один самоед-отец, тоскуя, что «нет промысла», принёс в жертву, убив из ружья, своего сына и плакал потом только потому, что по недосмотру попался под руку младший, тогда как он имел в виду принести в жертву старшего. Самоеды, поступая так, «знают, что делают худо, но они говорят, что для умилостивления седея – злого духа требуются и дела худые». Чаще всего приносятся в жертву олени. Докладчику несколько раз приходилось зимовать на Новой Земле; он говорит, что зимовка никакого ужаса не представляет. Самоеды люди добрые, готовые поделиться всем своим.

– С 1 декабря 1901 года, впредь до отмены, строительный лес, камень, кирпич, известь, асфальт, песок (всякий) и цемент, а также новые колокола, отправляемые для постройки или ремонта церквей, колоколен и церковных оград, не только православного, но и других христианских вероисповеданий и старые битые колокола, отправляемые церквами на заводы для переливки, будут перевозиться по всем русским железным дорогам I и II групп по следующим тарифам:

1) попудные перевозки цемента, асфальта и колоколов новых, отправляемых для постройки и ремонта церквей, и старых битых колоколов, отправляемых церквами на заводы для переливки – по 1/100 к. с п. и в. и

2) погонные отправки лесных строительных материалов, камня, кирпича, песка (всякого), алебастра, гипса и извести на расстояниях до 200 вёрст – по 1/100 к. с п. и в., на расстояниях от 201 до 333 вёрст, – к плате за 200 вёрст (в 2 к.) прибавляется по 1/200 к. с п. и в., на расстояниях свыше 333 вёрст – по 1/125 к. с п. и в.

Дополнительные сборы – особо, на общем основании.

Тарифы эти будут применяться при условии предъявления свидетельства (по указанной форме) от местного епархиального начальства, а где такового не имеется, от духовных консисторий или управлений церковными общинами, при чём повагонный тариф будет применяться не иначе, как по предварительному соглашению учреждений, нуждающихся в сказанных перевозках, с управлением подлежащих железных дорог относительно количества перевозимых грузов, а также времени и сроков требуемых перевозок.

– Исхак Казаков возмущается в «Волж. Вест.» «педагогическими» средствами, которые в настоящее время широко применяются в татарских медресе учителями, не стесняющимися подвергать наказанию плетью взрослых и малолетних, богатых и бедных.

Мне, – рассказывает он, – приходилось видеть наказание плетьми как за незнание уроков, так и за разбитую посуду учителя (кстати замечу – шекорды в медресе исполняют все поручения учителя – ставят самовар, моют посуду, готовят обед и проч.), за грубость и за лёгкую шалость, за кражу куска сахара и за лёгкое непослушание. Я также видел наказание плетьми взрослого шекерда за курение папирос. Наказание в старометодных медресе так часты, так обычны, особенно в медресах деревенских, что невозможно посетителю не слышать сплошь и рядом криков несчастных жертв «педагогических средств». Я думаю, всякий побывавший во время занятий, даже в казанских старометодных медресах, которые считаются несомненно лучшими, слышал неумолкаемый шум, гам, рев, вопли наказанных детей, громкое выкрикиванье хальфы: «соктрм, софсата» и т. д., словом, мог видеть дикость нравов учеников и учителей.

И всё это никого не возмущает. Мусульманская чернь, по объяснению г. Казакова, смотрит на наказание детей не только как на воспитательное средство, но и как на средство, спасающее от адского огня. Человек, наказанный в детстве учителем, по этому верованию избавляется от адского огня. Странная школа, которая не столько просвещает, сколько затемняет. Неужели же, однако, среди татар не найдётся людей, настолько образованных, чтобы подумать об изменении такого педагогического строя в медресе?

(Окончание)

...чем-либо подобным этому. Да и по общему почти заявлению оо. миссионеров в жизни крещёных инородцев замечается вообще много остатков язычества. Так о. Солдатов пишет в своём отчёте: «они (крещёные инородцы) мало чем отличаются от бурят язычников, потому что, живя среди язычников, они не решаются даже поставить св. иконы, дабы не подвергнуть насмешкам со стороны язычников как самые иконы, так и самих себя». Миссионеры же Белоногов и Мурашев выясняют ненормальности в жизни крещёных инородцев ещё более. «У всех крещёных инородцев Курумханского стана, пишет миссионер о. Белоногов, за исключением двух–трёх семей, образ жизни, жилище, одежда и домашний обиход остались прежние, но языческих обрядов много, кроме единственного случая, не замечалось; суеверия-же, как например, боязнь покойников, вера в счастливые и несчастливые дни и т. п., ещё существует во всей силе. К ламам здесь обращаются только за лечением и редко по их дороговизне. Многие инородцы среди некрещёных имеют родственников и участвуют на их празднествах, свадьбах, да и сами эти свадьбы устраивают по-бурятски, сватая ещё несовершеннолетних года за два за три до брака, устраивают „сооп“ куда сносится водка (арака), варят мясо и всем почти селом упиваются и объедаются до забвения, тут-же решается срок свадьбы и калым, хотя о последнем условливаются скрытно». К этому о. Мурашева прибавляет следующее:

«В быту бурят язычников часто можно встретить развод браков, в чём они не находят ничего предосудительного. Если мужу в чём-нибудь не понравилась жена, то он может всегда развестись, оставить или выгнать её. Точно также и бурятка по капризу покидает мужа и переходит к другому. Такой лёгкий взгляд на отношения супругов в язычестве переносится инородцами и на брак по принятии христианства, причём в браке супруги оба крещёные остаются часто без благословения церковного до тех пор, пока миссионер не убедит их вступить в законный союз супружества. Незаконные сожительства в среде христиан инородцев допускаются между незамужними девицами и парнями, вследствие чего бывают случаи рождения вне законного брака».

Сообщение, касающееся этого же вопроса и развития среди крещёных инородцев пороков, читаем мы, напр., в дневнике о. Клюкина.

«Не излишне упомянуть, – пишет о. Клюкин, – что половина крещёных инородцев живя в улусах, совсем по несколько лет не бывают в церкви, не бывают у исповеди и св. причастия, ничем не отстают от язычников в жизни и развращаются от них: так что временное посещение их и беседа с ними не приносит почти никакой пользы... мужчины и женщины, продолжает о. Клюкин, немного спустя, живущие в сожительстве с язычниками, детей своих скрывают от крещения, выдают за чужих или прячут у родственников».

Относительно воровства и, в частности, конокрадства, все миссионеры, кому об этом пришлось писать в своих отчётах, единогласно отрицают этот порок в крещёных инородцах и только о. Мурашев, упоминает в отчёте, что «воровство хотя изредка и встречается, напр., кража дров, но таковым занимаются только одинокие, которым нечего есть или же находящиеся в услужении».

Из других пороков, развитых в крещёных инородцах, оо. миссионеры указывают на курение табаку, которое, по словам о. Мурашева, «начинается у них чуть ли не с младенческого возраста», на игру в карты (азартную), хвастовство, иногда гордость, мстительность, леность, несоблюдение постов, и т. п., но что всего прискорбнее, во всех почти миссионерских отчётах отмечается в большой степени во всех инородцах, равно и в крещёных, страсть к пьянству со всеми её неприглядными последствиями.

«Пьянство, – говорит, напр., о. Белоногов, – в особенности летом развито у крещёных инородцев в высшей степени и даже между женщинами; кроме того, многие инородцы выкуривают своё вино (араку) и запасают нередко в большом количестве на зиму».

«Во многих семействах, – пишет также в отчёте о. П. Попов, – из-за сего зла (пьянства) дети проливают горячие слёзы, чтобы удержать своего отца, насильно несущего последний пуд хлеба или же заработанный трудом последний пятак на вино; многие жёны таких мужей за свои слёзы нередко переносят ещё и побои от пьяного мужа; а в добавок к сему, подрастающая молодёжь, взирая на старших, тоже следует их примеру, – и вот, после праздничных дней у многих молодцов видишь; как память по празднике, или вышибленный глаз, или поломанную ногу, синяки же и более слабые ушибы и считать не приходится».

А о. Ф. Титов, в своём рапорте Преосвященнейшему начальнику Забайкальской миссии сообщает и о ещё более прискорбном факте, зависящем от страсти к вину.

«Крещёные, – пишет он, – часто и сами лично участвуют в языческих молениях (тайлаганах). Правда, к тайлаганам, помимо страха пред онгонами, немало привлекает крещёных бурят и водка, недостатка в которой не бывает в таких случаях. Вообще же, крещёные буряты в религиозно-нравственном отношении, как говорится, хромают на оба колена»²⁵⁸.

Далеко не радостного свойства факты сообщаются миссионерами и относительно твёрдости в христианстве крещёных инородцев. За отчётный год о. Лахиным сообщается обнаруженный им факт притворного принятия христианства ламаитом.

«От Будаева, – пишет о. Лахин в дневнике за сентябрь месяц 1900 года, – мы направились в Мылейский улус к крещёному с семьёй буряту Николаю Бобану, который в первую нашу поездку сюда не был нами посещён, так как мы тогда и не предполагали об его существовании и узнали о нём недавно от Цакирских бурят. Был уже вечер, когда мы приехали в Мылэйский улус и отыскали юрту Николая Бобана. В юрте его не было никаких признаков, что живут тут христиане; скорее можно было предположить, что это юрта какого-нибудь ламы, потому что идолов в ней было особенно много. К сожалению, самого Николая мы дома не застали. Жена же его очень неохотно разговаривала с нами. Поговорив с нею на ту тему, что большой грех христианам иметь в своём доме идолов и кланяться им, мы попрощались с нею и поехали отыскивать потеплее юрту для ночлега, так как было холодно, а мы из дому отправились в лёгкой одежде.

Остановились ночевать в самой крайней юрте улуса у одной старушки. С нею у нас мало-помалу завязался разговор; её мы начали расспрашивать о Николае Бобане и узнали о нём следующее.

В 1898 году Бобан украл у знатного и богатого ламы Мылэйского улуса жену. Все улусные буряты во главе с начальством стали на сторону ламы и потребовали, чтобы Николай Бобан возвратил ламе жену. Тогда Бобан вместе с похищенной женой и маленьким сыном ламы бежали в Тунку. Там он притворился познавшим суетность ламской веры и принял крещение. Его примеру последовала и жена ламы с сыном. Затем они возвратились в Мылэйский улус и живут здесь совершенно по-бурятски в полной уверенности, что из русских о них никто не узнает, что они крещёны».

Не менее горькие факты сообщают далее миссионеры о. П. Попов и о. Солдатов.

«Одно семейство Юмцуповых, – пишет о. Попов, – состоящее из крещёной вдовы инородки и двух дочерей, рождённых уже от крещёных родителей, в настоящие минуты уклонилось в язычество и отступило от христианства. Меры пастырского убеждения остаются бесплодными, так как они (Юмцуповы) до того яростно принялись за ламскую веру, что не хотят даже и слушать пастырских убеждений и стараются всячески нанести дерзость миссионеру».

А о. Солдатов между прочим также пишет: «Некоторые из крещёных, промучившись таким образом от притеснений сородичей, отрекаются от христианства, убирают из своей юрты видимые признаки его (св. иконы), ставят вместо их Тахилын-шире, т. е. жертвенный столик и на нём бурханов (идолов), призывают лам и делают читки книг. Ламы не брезгуют приглашением крещёных, а напротив употребляют всю свою хитрость и лесть, дабы очаровать крещёного своего, на этот раз, бескорыстием и набожностью, и в скором времени этот крещёный из христианина делается самым фанатичным язычником, как, напр., дочь крещёного инородца Николая Очирова, девица, проживающая в улусе Тарбагатай ведомства Арматской инородной управы. Очирова эта живёт с некрещёным инородцем; детей, рождающихся от неё, отдаёт на воспитание к язычникам, дабы не крестили их по христианству; созывает к себе лам, которые производят читки книг, и вообще живёт, как язычница, несмотря на то, что она имеет двух братьев, которые оба состоят псаломщиками – один при Боянхосунской Николаевской церкви, а другой при Цаган-Усупском миссионерском стане. По моему мнению, прибавляет о. Солдатов, братьям следовало бы взять на своё попечение блуждающую во тьме неверия сестру и обратить её на путь христианства».

Нечто, напоминающее собой также отступничество, сообщает в своём отчёте и о. Носырев. Он говорит: «Есть случаи, что крещёные занимаются лечением по тибетским книгам; так бывший голова Кужертаевской инородной Управы Александр Берестов, называемый тунгусами Шойроком и в настоящее время удалённый от должности за пьянство, имеет ламские лекарства, обзавёлся тунгусской одеждой, бреет голову, как лама, и пользуется уважением среди тунгусов-буддистов. Частным образом слышно было, что Берестов позволяет себе благословлять тунгусов по-ламски, т. е. ударяет тибетской книгой в лоб. Уличить его в подобном уклонении от православной веры весьма трудно, потому что тунгусы весьма ревниво оберегают его. Но все мои увещания жить по православному, бросить ламские лекарства и одежду не привели ни к чему. Раньше, прибавляет о. Носырев, Берестов жил весьма хорошо – по-русски, имел жену казачку, а в малолетстве обучался в Нерчинском духовном училище. Что заставило Берестова вести такой образ жизни – неизвестно».

Указывая до сих пор неблагоприятные стороны и условия миссионерского служения в Забайкальской епархии за отчётный год мы имели в виду из язычников главным образом только последователей ламаизма. Во многих отношениях тоже, что сказано о ламаитах, следует сказать и о шаманистах. Говоря о ламаизме и шаманстве вообще, следует, правда, заметить ещё, что последнее (шаманство), по существу, гораздо грубее ламаизма и шаманисты вообще легче поддаются действию евангельской проповеди, чем ламаиты. Так о. миссионер-сотрудник Н. Титов в своём отчёте, между прочим, пишет об Ороченах, из которых, оказывается, многие уже крещёны, – остальные же почти все шаманисты:

«Число язычников в районе Зюльзинского сотрудничества точно неизвестно, но всё-таки большинство орочонов крещены. На убеждения миссионера-сотрудника язычники податливы, но не все посещены в отчётный год по отдалённости. Некоторые язычники сначала отказывались от крещения потому только, что их умершие родные были не крещёны, но, однако же, на его убеждения склонялись и крестились. Взгляд язычников на принявших христианство и отношение к ним родных и сородичей, весьма благонамерены».

Другой миссионер о. Ф. Титов также сообщает о добрых отношениях между шаманистами орочонами и орочонами крещёными:

«Крещёные почти ни в каком отношении не представляют из себя чего-либо особенного от язычников. Такие, напр., повинности, говорит он, как наем трапезников ко храмам (Думскому, Дулапскому и Часовенскому) и поправка этих храмов – исполняются безразлично как крещёными, так и язычниками».

О шаманистах орочонах пишет в своём отчёте также и о. Белоногов:

«В районе Курумханского стана кроме бурят-ламантов есть и шаманисты, но последние почти уже выводятся, если же которые и остались, то те относятся как к ламетву, так и к шаманству индифферентно. Приверженцы шаманства собираются для своих жертвоприношений в местах уединённых и производят таковое крайне осторожно, боясь преследований как со стороны русских, так и ламаитов».

Не одним тернием усыпан, однако, путь миссионера, следует отметить и отрадные стороны в миссионерском деле за отчётный год. Прежде всего нужно заметить, что вышеуказанные случаи не сочувственного отношения к миссионеру были сравнительно не часты; в большинстве же миссионерам можно было вести беседу с язычниками и при том беседу иногда живую, в которой, очевидно, с интересом рассуждала та и другая сторона. Так о. Лахин в своём отчёте, напр., говорит:

«Что касается некрещёных бурят, то в первое время они принимали меня крайне недоверчиво. Особенно недоверчиво относятся они к лицам официальным, а в том числе и к миссионерам, думая, что те могут наделать им много зла. Кстати здесь заметить, продолжает о. Лахин, что бурята с большим интересом слушают, когда им рассказывает про веру Христову не духовное лицо. Мне, напр., никогда не забыть, как внимательно нас слушали и как горячо возражали буряты, когда мы со священником о. Андреем Солдатовым вызывали их на разговор о вере, не открыв им, что мы священники. Некоторые улусы в отчётном году посещены были дважды. При вторичном миссионерском посещении, мы уже заметили большой интерес к слушанию проповеди, хотя, правда, не везде».

В этом же духе делаются сообщения в отчётах и некоторых других миссионеров. Из миссионерских отчётов видно, что наиболее враждебно относятся к миссионерам женщины язычницы, мужчины же, оказывается, стоят гораздо ближе к христианству и, если отказываются принимать христианскую веру, то исключительно под влиянием лам. Миссионеру, следовательно, тут представляется хорошая нива и, при любви, добром братском отношении к язычникам, при терпении и твёрдой надежде на помощь Божию, предстоит обильная жатва. А уж это одно ожидание и надежда должны окрылять силы миссионеров и поддерживать их во всех их проповеднических трудах и невзгодах.

Затем, если принять во внимание главное противодействие миссионерам – влияние лам, рассчитанное исключительно на невежество бурят и сильное пока только этим невежеством, то с увеличением школ, с распространением образования, хотя бы и элементарного, само собой или падёт или, по крайней мере, ослабеет сила врага, пошатнётся влияние ламства на бурят. В отчётах почти каждого миссионера можно с разными вариациями прочитать ответ бурята миссионеру относительно ламайской веры, что сам он (бурят) ничего не знает, а знает лама с ним-де и говорит. И вот, оказывается, ведёт слепец слепца и оба падают в яму. Для миссионера, поэтому, и раскрываются здесь невидимые задачи – излечить душевную слепоту бурят, пробудить в них живую мысль, просветить в них ум и сердце и тогда само собой подорвётся влияние лам и истина Христова воссияет в сердцах наших инородцев язычников. Пробудить же спящую мысль, взгреть слабо тлеющее религиозное чувство, вызвать к живой и высокой деятельности по заповеди Христовой того, кто способен с чисто детской простотой, с детской доверчивостью следовать за шарлатаном или в лучшем случае за блуждающим во мраке язычества человеком, одним словом, – призвать ко Христу такого человека гораздо легче, чем человека самоуверенного, эгоистично-расчётливого и нередко хитрого и чёрствого душой.

Далее в бурятах следует отметить проявившееся и за отчётный год тоже чистое, никакой вредной мыслью не испорченное глубокое уважение и достойная внимания покорность Царской власти.

Так, напр., один из миссионеров, обратив внимание на это, пишет в своём отчёте:

«Находились между ними (бурятами) и такие, – говорит о. Писарев, – которые выражали сомнение в справедливости нашей проповеди и нашего права проповедовать: „Вы сами ведь не видали того, о чём нам говорите, – возражали буряты, – как же Вам верить-то? Вы рассказываете нам, что для спасения души нужно непременно креститься? Вот если бы Начальство приказало, тогда мы охотнее стали бы креститься и вас слушать“».

А другой миссионер в отчёте пишет так:

«Если бы буддизм был не хорош, – возражают буряты, – и Правительство признало его вредным и заблуждением, то нам бы не разрешили совершать богослужение, не награждали бы лам медалями, а напротив, наказывали бурята; правительство нашло нужным построить дацан даже в областном г. Чите и за постройку этого дацана ламе, руководившему постройкой его, дана медаль».

Против такого аргумента, продолжает миссионер, я мог сказать только то, что дацан этот был выстроен с целью показать буддийский культ.

«Да! – заключает автор отчёта, – постройка этого дацана сделалась достоянием и гордостью лам и вообще бурят нашего края и все наши прения и разговоры о вере, всегда оканчиваются этим дацаном».

Возражение это, конечно, само по себе не касаясь вероучения ламаизма, носит характер только уловки, а не возражения, и с этой стороны должно мало смущать проповедника. На него проповедник всегда может ответить, что ведь сам Царь всё-таки не ламскую веру исповедует, а христианскую. Но, чтя высоко Русского Царя и русское правительство, тем самым буряты уже подают надежду на обрусение, а от начальных ступеней обрусения – не далеко уже и до перемены религии ламайской на христианскую, русскую, как это обычно было на Руси и с другими инородцами.

К отрадным сторонам миссионерской деятельности в Забайкальской епархии мы также должны отнести и то, что уже во всех станах есть кроме крещёных за прежние годы инородцев, ещё так называемая новокрещёная паства, причём за отчётный год в епархии одних взрослых крещёно 272 человека. Да и в самых гонениях, притеснениях новокрещёных их собратьями-язычниками, когда громадное большинство новокрещёных всё-таки не уклоняется от христианства, в самой этой твёрдости религиозных убеждений заключается также не мало утешительного для всякого христианина вообще и о. миссионера в частности. Не менее отрадно также и то, что крещёные и новокрещёные инородцы за очень небольшими исключениями ведут жизнь не хуже православных христиан из русских. Так судя по отчётам оо. миссионеров, жизнь крещёных инородцев представляется, с религиозно-нравственной стороны, в таком виде. Большинство крещёных инородцев слабо знают догматическое учение христианской религии; первоначальные молитвы многие инородцы знают, но не все их читают правильно и не все понимают их содержание; а многие и вовсе не знают молитв кроме кратких «Господи, помилуй», «Господи, благослови» и т. п. Богослужение крещёные инородцы посещают, но не все охотно, живущие же вдали от стана в храме бывают редко, делая это не столько по нерадению, сколько по отдалённости и неудобству сообщения. Посещая храм Божий, крещёные инородцы пред иконами свечи ставят редко и только в Иргенском стане пред почитаемой иконой св. Великомученицы Параскевы (Пятницы) возжигают их обильнее; крестное знамение инородцы все, за самыми небольшими исключениями, делают правильно. С требами христианской жизни крещёные инородцы обращаются к миссионеру-священнику, если есть возможность, довольно часто, – у исповеди и св. причастия бывают все, но многие, живущие далеко от стана, на исповеди и у св. причастия бывают не в храме, а дома и приобщаются миссионером при его поездках запасными св. Дарами. Больных крещёные инородцы напутствуют мало, хотя, правда, живущие близко к стану чаще далеко живущих приглашают миссионера напутствовать болящих. Детей инородцы крестят, и только в редких случаях не-охотно, также близко живущие к стану носят детей в церковь и причащают; браки совершить стараются с благословения церковного, хотя часто бывают случаи и незаконного сожительства; не избегают также совершения молебствий, и поминовения усопших, хоронят по христианскому обряду, чтут поминальные дни 3, 9, 20, 40, полугодовой и годовой, заказывая иногда в эти дни даже заупокойные литургии. В домашней жизни крещёные инородцы в большинстве случаев имеют иконы в переднем углу, совершают краткую молитву утром и вечером, пред обедом и ужином, сопровождая эти молитвы крестным знамением.

Мало того, как единичные случаи отмечаются миссионерами даже такие факты, как желание принятия христианства молодым ламою язычником, обращение язычника с молитвой к св. Георгию Победоносцу, и нравственная поддержка евангельской проповеди со стороны язычника.

Так именно, миссионер Торбаев пишет в своём дневнике:

«4 июня вечером у меня сидел один молодой лама из Чалотайского дацана для оглашения (он ещё ранее изъявил желание ознакомиться с христианским вероучением и нравоучением и обещал прийти к миссионеру на дом, что 4 июня и сделал). С того дня, продолжает о. Торбаев, лама жил у меня до 15 июня; всё это время я научал его истине христианской религии, изучались и краткие молитвы по-бурятски, он на 12 день уже отправился от меня и опять в чилотайский дацан, прося меня рапортом донести преосвященному об его желании принять св. крещение и попросить, чтобы владыка, по принятию им православия, принял в его центральное архиерейское училище. Потом получена мной наложенная на моём рапорте архипастырская резолюция о неимении препятствий на вступление его в школу».

О. Белоногов также сообщает другого рода факт.

«На Ахмате, – пишет он, – живёт ещё один богатый некрещёный тунгус Баданой, который имеет много скота и лошадей. Ранее, лет 10 назад, у него было также много лошадей и в том числе был один очень хороший дорогой конь. Но вот лошади его стали падать, а то их похищал зверь; похитил, наконец, и любимого коня, так что Баданой остался только при двух лошадях. Сильно жалел тунгус коней и особенно любимого коня и вот, Трофим Кузнецов, жалея его, предложил съездить в Бодонское село, где есть церковь во имя св. Пантелеимона (там же празднуют и св. Георгию) и помолиться, но о крещении сказал, что, если действительно св. Георгий пошлёт ему лошадей, то он пожалуй бы и крестился. Приехав в Бодон к Георгиеву дню. Баданой молился св. Георгию по-своему и ставил много свеч. И в самом деле в течение 10 лет после этого он развёл снова большой табун и имеет опять хорошего бегуна...»

На предложение Белоногова исполнить своё обещание и креститься Баданой однако и теперь ещё отвечает так:

«Видишь ты, у меня много хороших знакомых братских (бурят), есть и ламы, и купцы, и сам веду торговлю с ними, как тут креститься? Смеяться бурят, пожалуй, осердятся и как бы худо не было».

О.Г. Писарев сообщает такой факт:

«В Биликтуевском улусе, после продолжительной проповеди, изъявил желание принять св. крещение тунгус Замсаев с своим семейством в числе 4 человек, да одна дочь 6 лет, гостившая в это время у дяди, ещё оставалась не крещёной, но её отец обещал впоследствии крестить. Замсаев, как только согласился принять св. крещение, то прежде всего спросил меня: „что мне делать, батюшка, с принадлежностями старой шаманской веры? Ибо, говорил он, раз я согласился креститься, то уж из старого у меня пусть ничего не остаётсяׅ“. Я посоветовал ему отдать мне, или же передать кому-нибудь из некрещёных одноулусников. Замсаев тотчас же собрал все принадлежности своей шаманской веры и передал своему некрещёному тестю Кукшееву, старику лет 70, который тоже, как мне думается, недалеко от Царствия Божия.

Замечательна личность этого старика, а потому и нельзя не сказать о нём несколько слов. Будучи некрещёным, дедушка Кукшеев считается нами, однако, одним из лучших талов (друзей) в Биликтуевском улусе. При встрече с нами он всегда отдаёт глубокое почтение, какого иногда не встретишь и от крещёных. При посещении его юрты, он считает непременным своим долгом угостить, чем Бог послал и притом с необыкновенным радушием. При посещении других юрт иногда сопутствует нам и, что трудно ожидать от некрещёного, помогает нам в убеждении других креститься своею рассудительностью и старческим опытом: „дело ваше, дело ваше, говорит он обыкновенно некрещёным, креститься никому не воспрещено; если у вас есть желание на сердце, то отчего же бы и не креститься?“ И если находятся желающие креститься из одноулусников, то он не считает их изменниками своей веры, а считает людьми принявшими св. крещение по влечению своего сердца. Сам же он пока от крещения всё отказывается желанием умереть непременно в вере своих отцов. Есть у него и старуха и притом такая же добродушная, как и сам он. Последняя неоднократно говаривала нам: „что это моему старику не хочется креститься? Ведь в крещении ничего худого нет. Окрестись бы он, вот и я бы сама окрестилась, без него же креститься мне невозможно“. Здесь мы должны отметить ещё факт обращения в христианство одной девицы еврейки. Она была крещена о. Клюкиным. Сообщая об этом в дневнике о. Клюкин, между прочим, пишет: „я, – говорила она (еврейка), – жила среди русских; видя их жизнь, верования, посещение храма Божия, правила и обычаи, молитвенные отношения к Богу, привыкла и сердечно желала бы быть христианкой, что мне и не давало покоя тем более, что я не знаю нисколько еврейского учения: о Боге и вере в него у нас женщин не учат и в молельни мы не ходим“».

Деятельность миссионеров (сверх совершения богослужений и треб, и деятельности проповеднической) обнаруживалась ещё и в школьной деятельности.

Всего в Забайкальской епархии миссионерских церковно-приходских школ при миссионерских станах за отчётный год было 13; из них в 4 школах занимаются отдельные учители и учительницы и в 9 учителями состоят псаломщики. Сверх того, при миссионерских станах было 3 школы церковно-приходских, из коих в 2 учителями были псаломщики и в 1 отдельная учительница. Совершенно без школ оставались 5 станов и в 1 стане (Цаган-Усунском) была школа не миссионерская. Учащихся было 298.

Обучались в школах дети как православных, так и изредка язычники. Из миссионерских отчётов, по крайней мере видно, что в Курумханской школе в отчётном году обучался 1 мальчик, в Ононской 2 мальчика, в тунгусской 1 мальчик, ламаиты. В постановке учебной части школ, в общем всё-таки довольно правильной и исправной, отмечается за отчётный год многими миссионерами в школах недостаток книг для внеклассного чтения.

Для воспитания в детях религиозности и благочестивых навыков отцами заведующими и учителями школ в отчётном году было обращено внимание на исправное посещение учениками церковных праздничных служб и благоговейное присутствование при них, на участие в чтении, а иногда и в пении на клиросе и прислуживание в алтаре, на исполнение долга исповеди и св. причастия, в школе же было обращено внимание на исправное совершение утренних и вечерних (после уроков) молитв и на добрые отношения учеников между собой, к лицам старшим, начальствующим и учащим; сверх того в некоторых школах за отчётный год практиковались ещё народные чтения книг и статей религиозно-нравственного содержания.

Что касается отношения к школе со стороны инородцев крещёных, то некоторые миссионеры отмечают со стороны первых довольно внимательное отношение к школе, при чём говорят, что родители охотно дают детей в школу, но указываются также факты и беззаботного, а иногда даже недоверчивого и недоброжелательного отношения к школе особенно со стороны язычников.

Так, например, об отношении к школе ононских бурят о. Писарев говорит следующее:

«При стане существует миссионерская церковно-приходская школа, но в ней никогда не было значительного числа учеников из инородцев, потому что буряты язычники стремятся обучать детей своих при дацанах, а миссионерской школы избегают. Что же касается крещёных, то одни из них не отдают детей своих в школу по бедности, другие по отдалённости своего жительства от стана, а некоторые просто из-за непонимания пользы грамотности».

О. же Лахин о цакирских бурятах, например, пишет так:

«Детей бурятских (некрещёных) пока ещё не учится в школе. Даже крещёные не отдают в неё своих детей. Но это происходит от недоверия к учащим в школе. Когда же нам удастся ближе познакомиться с бурятами и когда они поймут, что миссионер совсем для них не вредный человек, то, надеюсь, буряты отдавать в школу детей будут. Тогда полезно будет ввести в школе сверх программы уроки по мироведению, чтобы буряты наглядно могли увидеть всю ложь ламского учения, напр., об устройстве вселенной. Когда, таким образом заложено будет зерно сомнения в душу ученика, тогда ему легко будет это сомнение перенести и на другие предметы веры. Тогда можно будет поколебать ламский авторитет и внушить мысль бурятам, что ламы в делах веры погрешили, чего, кажется, многие не видят в настоящее время».

До некоторой степени разъясняет характер отношения инородцев к школе и следующее замечание в рапорте о. Ф. Титова:

«Затем, – пишет он, – в существующих уже бурятских школах необходимо иметь учителями таких людей, которые бы умели уважать в буряте, хотя заблудшего, но всё же человека, которые в своём обращении с бурятами не допускали бы заносчивости, пренебрежения ими, брезгливости, которые бы не старались навязать одним бурятам исполнение обязанностей, а себя освобождали бы от этого исполнения, – словом, – среди бурят более чем где-либо, нужны такие деятели, которые бы хорошо сознавали, что они для бурят, а не буряты для них. Обратное же положение дела ведёт к нерасположению бурят не только к лицу учащему, но, что всего печальнее, вызывает в них нерасположение к самой школе».

Отмеченное выше недоверие инородцев к учащим и школе может быть побеждено, между прочим, добрым отношением учителя к инородцам и их детям.

Вот что рассказывает напр., в своём рапорте о. Модестов:

«Некоторые из бурят были у нас в церкви на 2-й день Рождества Христова и слушали начало литургии; а на 4-й день Рождества они были мной приглашены в школу на ёлку, устроенную мной и благотворителями для учащихся харашибирской школы. Устройство ёлки – явление небывалое в Харашибири. Не говорю уже о детях школьниках, (а их 90 человек), но даже и взрослое население с большим нетерпением ждало ёлки. Часов в 6 вечера здание школы было переполнено взрослых обоего пола, почему пришлось попросить многих удалиться, так как за теснотой ученикам не было места. Сначала ученики и ученицы (их 20 человек) пропели тропарь и кондак праздника, потом „Коль славен“ и „Боже Царя храни“, затем показаны были туманные картины из священной истории псаломщиком Александром Сперанским, а я при каждой картине давал объяснения и рассказывал историю, также заставлял рассказывать историю на ту или другую картину учеников старшей группы. Несмотря на огромное число посетителей, тишина в школе была поразительная; видно было, что все с величайшим интересом слушали объяснение и поражались картинами. Когда окончили показывать картины, зажгли свечи на ёлке, которая была увешана только конфетами всех сортов, какие нашлись в Харашибири. Лишь только зажгли ёлку, пропели „Коль славен“, „Боже Царя храни“ и многолетие, затем по списку вызвали всех учеников и учениц и каждому учащемуся учитель давал по свёртку конфет. Расход после был весь отнесён на счёт мой, учителя и благотворителей. По окончании раздачи гостинцев, интеллигентной публике ученицами, одетыми очень прилично (все были в белых передниках), подан был чай и пирожное печенье. Во время этого антракта ученики пели народные песни, что было исполнено отменно хорошо. Затем три ученика старшей группы в разговорной форме произнесли басни Крылова „Два мужика“. (Здорово, кум Фадей! здорово, кум Егор!), ученик и ученица средней группы прочли статейку „Глухая кума“, читали стихотворения „Урожай“, „Ленивый мужик“, „Сенокос“ и мн. др. Читали всё на память. Видно было, что родители учеников были в восхищении от своих детей-школьников; порядок во всё время был полный; не было ни одного пьяного; старшина, староста и почётный тут же пожертвовали детям на гостинцы. По просьбе всех посетителей повторены были туманные картины и в 10 часов вечера пением „Коль славен“, „Боже Царя храни“ и многолетием Государю Императору, Святейшему Синоду и Преосвященнейшему Мефодию, закончили детский вечерок».

Бурята, бывшие здесь, всё время оставались, предовольные виденным и вместе с харашибирцами благодарили учредителей ёлки. Очевидно, искреннее, полное любви отношение к детям со стороны учителя вполне может расположить родителей учащихся не только к нему самому, но и к школе вообще.

Для улучшения в миссионерских школах учебного и воспитательного дела миссионеры находят весьма желательным ещё устройство при школах общежитий. Так, напр., о. Белоногов говорит: «Инородцы охотно бы отдавали своих детей в школу, но препятствием к сему служит дальность расстояния от школы и неимение частных квартир и средств у родителей на содержание своих детей. Желательно было бы открыть общежитие для учеников, хотя первоначально человек на пять-шесть; помещение же можно устроить из дома, принадлежащего церкви, в котором ныне живёт инородец; имеющий в конце села свой дом, правда, старый. У священника прибавляет о. Белоногов, проживает инородческий мальчик Очиров, за которого миссия на содержание выслала в сем году 50 рублей; у псаломщика также живёт мальчик, содержание для которого доставляет отец мальчика».

Наконец, к отделу о школе мы прибавим ещё высказанное о. Солдатовым желание, чтобы школа министерская, как школа русская, правительственная по существу школьного дела служила так же, как и школа церковная, интересам православной христианской религии вообще и православной миссии в частности или была бы передана в ведение духовного начальства.

«При Цаган-Усунском миссионерском стане церковной школы нет, – пишет о. Солдатов, – средств на устройство таковой также не имеется, хотя бы необходимо было открыть школу, если не миссионерскую, то церковно-приходскую, ввиду того, что хотя в ст. Цаган-Усунской и есть министерская школа, но школьное дело идёт очень плохо, благодаря тому, во-первых, что на должность учителей назначают людей, совершенно не соответствующих своему назначению; во-вторых, Цаган Усунская школа вне всякого контроля, так что многие из обывателей даже не помнят, когда её посещал Директор народных училищ; в-третьих, дети, учащиеся в этой школе два или три года, едва могут читать, не говоря уже о знании молитв и священной истории. Благодаря невысылке из Дирекции письменных принадлежностей, в минувшем году дети совершенно не обучались письму. Открытие миссионерской или церковно-приходской школы было бы полезно для населения станицы и даже необходимо, но к сожалению жители не могут оказать материальной помощи в постройке церковно-приходской школы, во-первых, потому что многолетними неурожаями население совершенно разорено, эпизоотия в 1898 году на рогатом скоте довершила дело разорения: во-вторых, население Цаган Усунской станицы содержит министерскую школу, о передаче которой в духовное ведомство оно ходатайствовало, по Цаган Усунцам было отказано, даже бывший атаман отдела генерал-майор Власов выражался, что „нам не нужно псаломщиков“, как будто церковно-приходские школы выпускают только одних псаломщиков. Дай бы Бог, чтобы каждый казак имел такое образование, как псаломщик».

Мы со своей стороны желали бы, чтоб Цаган-Усунская министерская школа в будущем оправдывала своё назначение, если она была неудовлетворительна.