№ 17. Сентябрь. Книжка 1

(Из письма начальника миссии архимандрита Хрисанфа)

Путешествие своё по Корее на днях я окончил и теперь снова посиживаю в своей хате. Немного более двух месяцев пришлось провести в дороге и пройти расстояние около 1.300 вёрст. Цель моего путешествия была, главным образом, познакомиться с деревенским народом и познакомить народ с «русской» верой. Из Сеула я спустился на юг в так называемые «Алмазные горы», которые есть не что иное, как «корейский Афон», в котором находится до 40 мужских и женских монастырей (буддийских). В нём я прожил восемь дней и пользовался весьма любезным гостеприимством корейских монахов (монахи, кажется, всех наций – народ очень хороший). Отсюда мы начали держать курс на север и, выйдя на берег Японского моря, шли по густонаселённой береговой полосе вплоть до границы России в Уссурийском крае.

Путешествие в общем понравилось и принесло не мало пользы как мне, так и корейцам, с которыми мне пришлось сталкиваться. Вам нечего описывать его, ибо вы сами много странствовали по Японии, а разницы немного. В путешествие я брал с собой двух корейцев учителя нашей школы и ещё одного, который был просто в качестве компаньона-спутника, так как он ехал на север Кореи к своей матери. Наняли мы трёх лошадей, двух для вьюков и одну для меня. Корейцы, как полегче меня, могли сидеть на вьюках, а для меня потребовалась отдельная лошадь. Для трёх лошадей было у нас два проводника, которые и вели лошадей. Езда здесь шагом, и лошади так приучены, что вы никакими силами не заставите её бежать рысью. Лошадки маленькие, но ужасно злые: так и норовить схватить зубами за ногу или лягнуть, так что нужно всегда держать ухо остро и повод не пускать из рук. У меня была очень красивая белая лошадка (корейские женихи обыкновенно ездят на белых лошадях) и при въезде в каждую деревню вызывала восторги и одобрения корейцев. При остановках в деревнях или в городах к нашей фанзе тотчас же сходился весь народ от мала до велика и начинался самый тщательный осмотр; корейцы как дети, их решительно всё интересует, начиная от одежды и кончая тем, как мы ходим и спим; так что всё время остановок толпа неотлучно стояла подле нас и всё приходилось делать под внимательными взорами сотен глаз. Когда проходили первые приступы любопытства и мы (собственно – я) были достаточно осмотрены, все садились на корточки, закуривали трубки с длиннейшими мундштуками и начинали строить догадки: кто бы такой я был, к какой нации принадлежу и пр. Но тут никакие догадки не приводили их к желанным результатам до тех пор, пока я сам не говорил им, кто я такой. Все их предположения оканчивались на том, что я, без сомнения, европеец и лицо духовное, дальше этого они не шли. Когда я им объявлял, что я русский священник, тогда они снова начинали осмотр лично меня, желая, как бы поглубже запечатлеть в своей памяти внешние признаки русского священника. Уж больно смущали их мои волосы: по поводу волос моих у них просто диспуты происходили: одни говорят, что я неженатый и потому ношу такие длинные волосы, другие напротив; споры продолжались до тех пор, пока я сам не сообщал им об обычае православных священников носить длинные волосы. Одежда моя всем корейцам правилась и вызывала всегда одобрение: корейцы носят тоже длинные халаты, вроде наших ряс, и короткие костюмы европейцев им не нравятся. Сапоги также служат предметом удивления и тщательного осмотра. В одном корейском монастыре мне пришлось пролежать несколько дней от ревматизма; в отсутствие моих спутников на меня, лежащего недвижимо и не имеющего сил сопротивляться, нападала целая толпа монахов и подвергала меня самому тщательному осмотру, переворачивая меня с боку на бок и пр. Господи, что только они со мною не проделывали: это просто дети и притом самые наивные.

После всех предварительных историй, мы обращались к ним с проповедью православной веры и излагали им содержание «русской веры», читали евангелие на корейском языке и давали им списывать православные молитвы и символ веры, приглашая их при случае побывать у нас в Сеуле, посмотреть церковь и православную службу. Там, где мы встречали внимание и готовность к слушанию слова Божия, мы оставались на более продолжительное время, а где отказ и нежелание слушать, мы уходили дальше. Нежелание слушать проповедь почти везде мотивируют тем, что, «пока-де у нас нет христиан, мы живём между собой в мире и спокойствии, а вот, мы слышим, что в такой-то провинции много христиан и они дерутся и между собой и не принявших христианство обирают» С этим, к сожалению, приходится соглашаться, ибо факты налицо. В провинции Хоан-хэ-до весь февраль и март месяцы шли ужасные беспорядки и драки между католиками и американскими христианами, попутно обирали и язычников. Дело началось с того, что католический священник, желая построить новую церковь в своём приходе, обложил денежной повинностью не только своих христиан, но и язычников и протестантов; язычники, опасаясь столкновения с европейскими миссионерами, в которых виновными всегда будут признаны они, заплатили, что нужно, а протестанты, имея за себя заступников в лице своих миссионеров, воспротивились исполнить распоряжение миссионера. С этого начался скандал, который быстро распространился по всей почти провинции и принял грандиозные размеры: начальники городов бежали, богатых грабили, чиновников били и пр. Дело дошло до Сеула и, когда все меры увещания не привели ни к каким результатам, ибо во главе стояли миссионеры, корейское правительство обратилось к французскому и американскому посланникам с требованием отозвать своих миссионеров, а туда послано было войско. Только после этих мер несколько успокоились. В этой провинции есть и наши ученики; в марте месяце и я ездил туда и, к своему удовольствию, нашёл, что наши ученики не принимали никакого участия в этой ужасной свалке. Вот каковы отзывы и слухи в народе корейском о христианских проповедниках. Что на это скажешь?! Приходилось разъяснять им, что это зависит не от веры, которая, конечно, свята и истинных последователей своих может сделать только святыми, а не злыми.

Вся суть в этой печальной действительности в том, что корейцы принимают веру по разным мирским, практическим соображениям, и не для спасения своей души, а для обогащения и спасения своего тела; миссионеры тоже не менее виновны, что, гоняясь за количеством своих последователей, не заботятся об их христианском научении. Нам таких христиан не нужно, и если бы мы стремились побольше накрестить, то за три года своего существования в Корее мы могли бы накрестить десятки тысяч, ибо желающих принять «русскую веру» являлось очень много, но по тщательным справкам и строгому испытанию всегда оказывалось, что все они ищут не веры и забота у них не о спасении души, а о том, чтобы приобрести в лице миссионера защитника для своих незаконных действий в отношения своих ближних или начальства. Если бы я крестил всех, которые ко мне являются, как это делают мои коллеги инославные, – то теперь бы и наши православные корейцы дрались и скандалили, по примеру прочих. Чтобы мы тогда делали? При боязни всяких скандалов и миролюбии характера русского человека, мы, наверное, бросили бы своих негодных овец и изгнали бы их из двора Православной Церкви. Все, приходившие к нам за получением крещения с нечистыми побуждениями, предсказывали нам, что если мы не будем делать так, как делают инославные миссионеры, то у нас не будет ни одного христианина, и я выражал им полную готовность лучше не иметь ни одного христианина, чем иметь много и вести их к погибели. Такие рацеи я им произносил и, видимо, для них наши намерения и слова казались новыми и непохожими на слова других миссионеров. В одном месте мы встретили открытое враждебное отношение к миссионерам и вообще европейцам (видно, насолили им), и после увещаний мы сочли за лучшее несмотря на то, что шёл сильный дождь, уйти отсюда, отряхнув грязь от ног своих. Но это был единственный и притом необъяснимый случай. В большинстве природное добродушие и любознательность корейцев давали полную возможность сеять слово Божие; каков плод от этого получится, – не вем; во всяком случае завет преп. Серафима – сеять везде: и на хорошей, и на плохой почве – ободряет нас надеждой, авось где-либо и взойдёт и плод принесёт...

Большой и весьма чувствительный недостаток нашего миссионерствования в том, что у нас нет переводов: после устной проповеди непременно нужно оставлять книги, ибо, при любви корейцев к книжным занятиям и при всеобщей их грамотности, большую пользу могли бы принести книги в нашем деле. Теперь мы можем похвалиться только изданием «Краткого молитвослова» на корейском языке; печатался он во Владивостоке под наблюдением проф. корейского языка при Восточном институте. Теперь готовлю к печати (в Сеуле буду печатать) краткое изложение веры и нравоучения, взятое мной из брошюры преосвящ. Макария томского: «Простые речи о великих делах Божиих», – речь 2-я. Постепенно намереваюсь перевести её всю на корейский язык, во исполнение благословения преосвященного. Великая нужда в издании «литургии» и вообще во введении богослужения на корейском языке, иначе мы совершенно отучим корейцев ходить в церковь. Когда всем этим запасёмся, тогда можно безбоязненно исходить на поле миссионерского делания⁴⁷⁶.

На другой день, 11 числа «Хабаровск» снялся с якоря очень рано, около 5 часов утра.

Когда мы проснулись, то уже были далеко от Тигиля. День обещал быть ясным, качки совершенно не было. При таких благоприятных условиях мы плыли целый день. 12 числа погода была такая же прекрасная, и «Хабаровск» быстро приближался к северному побережью Охотского моря. Часов около 12 дня мы остановились на якоре в Гижигинской бухте, в 12 милях от места разгрузки пароходов.

В Гижигинской бухте стоял на якоре частный пароход «Прогресс», который вскоре снялся с якоря и ушёл в море. После обеда спустили шлюпки и началась разгрузка. На пяти больших шлюпках поместили разного груза до 2.000 пудов. Спустили паровой катер, который на буксире должен был потащить лодки на берег.

К 12 часам ночи нагрузка лодок была кончена. Так как «Хабаровск» должен был простоять здесь не менее трёх суток, чтобы сдать весь груз, предназначенный для Гижиги, то владыка решил воспользоваться этим временем, чтобы побывать в Гижиге. Для преосвященного со свитой к задней лодке привязали шлюпку.

В 12 часов ночи мы сели в шлюпки и вскоре по свистку командира катер запыхтел. На каждой лодке был укреплён на палке фонарь, так как ночь была очень тёмная. Когда мы удалились от парохода и вытянулись в линию, то катер был более, чем на полверсты впереди. Перед рассветом пристали к берегу близ устья реки Гижиги. Выйдя на берег, владыка прошёл в находившийся тут же большой дом – летнюю резиденцию начальника Гижигинской округи. Здесь был предложен всем чай. Начальник округа (Пржевалинский – ныне уже умерший) оказался человеком очень добрым, радушным. Он служил в Гижигинской округе уже более 15 лет и пользовался большой любовью местных жителей. Побыв здесь около двух часов, владыка приказал собираться в дальнейший путь. Нужно было ехать до Гижиги 25 вёрст или на лодке вверх по реке того же наименования или верхом по берегу. Владыка предпочёл на лодках. Речка Гижига очень мелкая и притом быстрая, так что на вёслах вверх по течению плыть нельзя. В виду этого, к каждой лодке подвязали по длинной бечеве, конец которой через плечо надели инородцы-тунгусы; они нас тащили, быстро шагая по левому отлогому берегу, то перескакивая через канавки, то шагая по колена в воде. Это обыкновенный способ езды здесь. Иногда запрягают в бечеву собак, которые ещё скорее тащат лодки вверх по воде.

С устья мы выехали в шестом часу утра и часов в 9 были уже в Гижиге. Дорогой мы видели диких уток и чаек, в огромном количестве плававших в воде и сидевших на берегу или носившихся над головами. Версты за две до Гижиги мы увидели селение (местечко), разбросанное на левом берегу реки, на ровном месте, домов около шестидесяти; в центре его возвышалась церковь. Приезда архипастыря ожидал народ на берегу. Выйдя из лодки, преосвященный благословлял гижигинцев и проследовал в сопровождении их в церковь. В храме после обычной встречи архипастырь сказал краткое приветственное слово, после чего вторично благословлял народ. Церковь небольшая, но очень чистенькая, особенно хорош изящный, весь вызолоченный иконостас, выписанный из Москвы. Из церкви владыка прошёл в дом местной купчихи Брагиной, которая предложила в своём доме квартиру преосвященному на время пребывания в Гижиге. Отдохнув немного с дороги, владыка охотно принял предложение хозяев помыться в бане. После обеда к преосвященному явился местный корякский миссионер священник Пётр Чёрных, около половины года проживающий в Гижиге, а остальное время разъезжающий по стойбищам инородцев, также церковный староста и представители от прихожан. С пришедшими владыка побеседовал остаток того дня о нуждах местной церковной жизни. Речь была, между прочим, и о местном священнике Иоанне Чеботнягине, который в это время был болен душевным расстройством настолько, что к нему, по распоряжению врача и местных властей, приставлен был даже караул из местных жителей. Рассказывали, что незадолго до поездки владыки в Камчатку его болезнь приняла очень острый характер. Особенное волнение вызывало в нём известие о приезде архипастыря: он ждал прибытия владыки с болезненным нетерпением. Узнав об этом ещё до прибытия в селение, преосвященный нарочито распорядился, чтоб встреча в церкви была без колокольного звона, дабы не произвести нервного потрясения в больном священнике. В беседе с миссионером, который уже довольно долгое время исполнял за больного богослужение и требоисправления в Гижиге, владыка узнал все подробности его болезни и тут же сделал распоряжение, чтобы о. миссионер принял церковь, а больному о. Чеботнягину решил дать шестимесячный отпуск для лечения и взять его с собой в город Владивосток, так как по заявлению местного врача лечить его в Гижиге не представлялось возможности.

Поздно вечером уже улёгшись спать, мы были поражены своеобразным лаем или воем камчатских собак, которых здешние жители держат в изобилии. Этот лай представляет нечто среднее между настоящим собачьим лаем, между завыванием ветра в трубе и между жалобным плачем маленького ребёнка; для привычного камчадала этот лай, пожалуй, является убаюкивающим средством, а пожалуй и вовсе не производит никакого впечатления, но на человека, прислушивающегося к нему впервые, да ещё среди ночной темноты, он производит впечатление положительно неприятное и является средством далеко не убаюкивающим. Подобный же лай или, вернее, вой собак мы слышали, когда с парохода на катере подходили к устью реки Гижиги. В этот раз он был даже ещё более резок, так как собакам далеко не всегда в тон вторили своим отчаянным пронзительным криком морские чайки, которых здесь особенно много и которые отличаются громадным ростом. Вследствие частых завываний гижигинских собак нам в течение ночи спалось очень плохо.

В субботу, 14 августа, владыка был занят ревизиею церковных документов и письмоводства. Эта ревизия была произведена с особенным вниманием, так как болезненное состояние местного священника дало повод думать, что церковное письмоводство у него не в порядке. При ревизии присутствовали и в нужных случаях давали объяснения священник Чёрных и церковный староста Гижигинской церкви. Каких-либо серьёзных упущений в ведении церковного хозяйства и письмоводства, впрочем, не было замечено. Между тем все лица свиты преосвященного, пользуясь свободным временем и тёплой погодой, гуляли по селению, по окрестностям на небольшом расстоянии и собирали ягоды. Местность совершенно безлесная, лишь редкий, мелкий кустарник печально возвышается местами над зелёной поверхностью земли, поросшей не столько травой, сколько мхом – принадлежностью тундры. Впрочем, по словам гижигинцев – старинных казаков, вёрст за 40 от Гижиги есть леса и в них много пушного зверя, особенно медведей, белок, куниц, лисиц, соболей. Рассказывали, между прочим, что, при ловле медведей соблюдаются некоторые правила, вытекающие из суеверных обычаев, например когда с пойманного зверя снимают шкуру, то никогда не оставляют когтей, потому, будто бы, что другой медведь придёт и выцарапает глаза охотнику и пр. В тот же день вечером накануне Успения Божией Матери было всенощное бдение. Народу собралось такое множество, что в церкви негде было, как говорят, упасть иголке, и это была только кучка счастливцев, поспевших пораньше, а остальной народ стоял в церковной ограде. Чтобы не лишить и остальной народ молитвенного общения, владыка на литию выходил в церковную ограду. В день Успения Божией Матери литургию владыка совершал в 9 часов утра, в сослужении одного священника-миссионера и протодиакона, при многочисленном стечении молящихся. Это были, кроме местных жителей, туземные инородцы тунгусы, со смуглыми лицами, чёрными, торчащими в разные стороны, как у ежа, волосами, в одеждах из тонких звериных шкур, пропитанных потом и грязных, отчего во время богослужения в храме ощущался тяжёлый неприятный запах. Способностью к пению гижигинцы видимо не отличаются, потому что за службой местный хор пел на левом клиросе довольно нестройно, хотя старание петь возможно лучше со стороны поющих проявлялось большое. Впрочем, зависело это может быть и от того, что у них не было сносного руководителя. Местный псаломщик, который руководил хором, совершенно безголосый, очень старый и в пении недостаточно искусный. Но несмотря на это, общее впечатление было отрадное вследствие торжественного глубоко-молитвенного настроения собравшихся, с детской радостью и умилением следивших за всеми мельчайшими подробностями величественных обрядов архиерейского служения, при том многими виденного впервые. В конце литургии владыка произнёс поучение, в котором рассказал историю праздника и выяснил великое значение успения Божией Матери для нас христиан, как начала Её небесного предстательства за нас пред Богом. Тунгусы с глубоким вниманием слушали поучение архипастыря. После литургии владыка благословлял народ. В этот день владыка посещал некоторых почётнейших прихожан Гижиги. По расчётам нужно было на другой день утром ехать на пароход; но 15 числа днём получилось известие с устья реки Гижиги, что пароход «Хабаровск» может сняться с якоря не ранее как через два дня, вследствие неуправки с выгрузкой, в виду чего владыка остался в Гижиге ещё на сутки, тем более, что на другой день, 16 августа, в гижигинской церкви был храмовой праздник и преосвященный решил по этому случаю совершить в ней торжественное богослужение.

Вечером 15 августа владыка совершал торжественное всенощное бдение, выходил на литию и полиелей.

16 числа в обычное время владыка совершал литургию, за которой позволено было присутствовать на клиросе больному священнику о. Иоанну. За литургией владыка сказал слово о происхождении Нерукотворного образа. После литургии был отслужен молебен с провозглашением многолетий Царствующему Дому, Святейшему Синоду и архипастырю с паствою, а также благотворителям и благоукрасителям храма. Так же, как и вчера, народу за службой было множество, так что многие за недостатком места в храме стояли в ограде. После литургии мы начали собираться в обратный путь.

В 2 часа дня гижигинцы собрались на берег. Здесь были уже приготовлены лодки для владыки и спутников. При красном звоне колоколов архипастырь вышел из дома Брагиной на берег. Народ обнажил головы и принимал благословение архипастыря. Когда мы уже сидели в лодках и быстро удалялись от берега, владыка ещё несколько раз благословлял добрых религиозных гижигинцев, и вскоре мирное, гостеприимное селение скрылось из виду. Многие из нас повезли с собой приобретённые здесь за невысокую цену шкуры медвежат, куниц, соболей, лисиц, белок. – За недостатком лодок некоторые поехали верхом на лошадях вдоль берега. Погода была ясная и на душе было как-то легко и мирно. На Кушку (устье Гижиги и местожительство начальника округа) мы прибыли часа в четыре. Дождавшись прилива, мы поехали на пароход. Подобно тому как в селении, и здесь кучка народу сердечно прощалась с владыкой. Принимая последнее благословение, они становились на колени, с глубоким чувством целовали благословляющую руку и в таком положении оставались, пока владыка не сел в шлюпку и ещё раз не благословил народ на три стороны. Мы уже далеко отъехали от берега, уже покачивались на волнах, а на берегу всё ещё, казалось, неподвижно стояли люди, устремившие свои взоры на море, и с истинно христианской любовью желавшие счастливого пути своему архипастырю.

На пароход прибыли около 12 часов ночи, а на другой день рано утром снялись с якоря и направились вдоль берегов материка к селению Ола. Погода была самая благоприятная – солнце приветливо светило, местами показывались киты и играли на поверхности моря в отдалении; там и сям сверкали на солнце невысокие фонтаны, пускаемые китами, а справа на горизонте виднелись синеватые туманные очертания берегов. В ночь с 17 на 18 августа погода резко изменилась. Поднялся сильный ветер, море забушевало, нас всю ночь чувствительно покачивало. Спалось очень плохо, а к утру почувствовалась слабость и вялость. Лежать было тошно, но и вставать не хотелось; какая-то апатия овладела всем существом. Впрочем, утром ветер стих, но море, разбушевавшееся ночью, ещё сильно волновалось, и пароход весь день качался на волнах; вместе с тем спустился густой туман; пароход давал частые свистки. К вечеру туман рассеялся и вдали показались берега, но какие – определить не могли. Командир откровенно говорил, что плывём впотьмах. Вечером ветер опять поднялся и качка усилилась, вследствие чего капитан повернул в море, боясь ночью натолкнуться на что-либо. Нечего и говорить, что эту ночь спалось худо. На следующий день погода не изменилась. Ветер дул по-прежнему, море бушевало, и «Хабаровск» беспомощно весь день трепался почти на одном месте в страшном тумане. Это был самый скверный день во всю поездку. Ни лежать, ни сидеть, ни ходить, ни кушать, ни тем более чем-либо заниматься – не было никакой возможности; все мы были больны и по выражению моряков, «травили канат», то есть, попросту говоря, нас тошнило. Так провели и ночь с 19 на 20 августа. Положительно приходилось удивляться твёрдости владыки, на которого качка не производила почти никакого влияния. Как и всегда, он был бодр, спокоен и здоров. 20 числа вздохнули легче. Море немного успокоилось, а главное – прояснился туман, благодаря чему явилась возможность тронуться в дальнейший путь. Утром увидели берега; местоположение наше определилось, и мы тронулись в дальнейший путь. Хотя качка и не остановилась, но мы почувствовали себя несравненно лучше уже потому, что не стояли на одном месте. Часов в пять вечера вошли в обширную Тауйскую губу Охотского моря, окружённую высокими горными хребтами, и остановились на якоре в нескольких милях от селения Ола. Вдали за прибрежным песчаным островком виднелась колокольня Ольской церкви, но селения не было видно. Погода стояла тихая. Дорожа временем, капитан отдал приказания к поспешной разгрузке и на судне закипела обычная суетливая работа. Селение Ола причислено к Якутской епархии. Ввиду этого преосвященный решил было не сходить на берег. Но вечером явились на пароход к владыке представители местных жителей с убедительной просьбой посетить их селение и пристань, куда собрались из разных мест инородцы (тунгусы и якуты), чтобы видеть архипастыря и принять от него благословение, а на другой день рано утром приехали на шлюпке два священника, оо. Мамлин и Апеллесов, и просили на берег. Наш преосвященный, будучи с преосвященным якутским в очень добрых отношениях, изъявил желание не только посетить селение и церковь, но, если представится возможность, то и отслужить литургию 22 числа, которое приходилось, кстати, в воскресенье. Местный священник о. Мамлин заявил владыке, что он недавно назначен в Олу, только что прибыл сюда из Якутска и к крайнему огорчению своему, нашёл, что св. антиминс в храме попорчен мышами, так что служить литургию на нём нельзя. Преосвященный передал о. Мамлину совершенно крепкий и достаточно чистый антиминс, взятый им в одном из Камчатских храмов, как излишний и освящённый ещё Камчатским преосвященным Иннокентием, впоследствии митрополитом Московским. Часа в 4 пополудни владыка сел на катер и со свитой поехал на берег. Обогнув песчаный островок, вошли в устье речки Олы, благополучно прошли бары (наносные мели) и в полуверсте от морского берега остановились на пристани для разгрузки товаров. Здесь владыка благословлял толпу инородцев и дальше отправился пешком к селению, отстоящему от берега в трёх вёрстах. Дорога лежала по ровному полю. Свита верхом на лошадях поехала вперёд, чтобы приготовить всё нужное для богослужения. Владыка вступил в село при звоне колоколов, далеко разносившихся по окрестности. Вскоре начался благовест ко всенощному богослужению. Владыка пошёл в церковь из дома священника; после обычной встречи архипастырь проследовал в алтарь, где слушал всенощное бдение. Служил местный священник. Преосвященный в малом облачении выходил на полиелей. Когда владыка выходил на амвон, многие инородцы, в первый раз видевшие православного архиерея, в благоговейном трепете падали ниц и крестились. В церковь – довольно просторную, но крайне бедную, как и все тамошние церкви, собрались местные жители, казаки, крестьяне и инородцы в своих костюмах из оленьей шкуры. 22 августа владыка совершал литургию. Так как капитан парохода накануне просил владыку вернуться на пароход к 11 часам дня, то преосвященный приказал начать звон в 7 часов утра. За литургией архипастырь произнёс к молящимся краткое удобовразумительное поучение о важности и необходимости молиться в храме, неопустительно посещать его и исполнять все религиозные обряды церкви. Инородцы были в праздничных разноцветных костюмах, украшенных множеством медных пуговиц, позвонков и других украшений. После литургии, откушав чаю у священника, владыка со свитой отбыл из селения на пристань. Свита отправилась на лошадях верхом, а владыке запрягли в нарты (лёгкие сани на широких полозьях) до двадцати собак, которые, будучи управляемы опытным каюром, довольно скоро и дружно повезли владыку по траве. Погода стояла прекрасная. Солнце ярко светило, и лёгкий воздух приятно освежал лицо. На пристани архипастырь ещё раз благословлял инородцев и раздавал им на память крестики и иконки. Нужно было видеть с каким благоговением и младенческой простотой эти дети суровой природы подходили к владыке, земно кланялись, крестились, целовали руку, а многие и панагию на груди архипастыря. Как ещё не испорчены они и доверчивы, – думалось, и как много можно сделать среди них усердному миссионеру!.. Было время отлива, и на катере, тут же стоявшем на мели, отправиться на пароход не было возможности. В распоряжении владыки была одна лодка, очень вертлявая и к тому же с течью. Пришлось выбирать одно из двух: либо дожидаться прилива до вечера здесь на берегу, либо ехать на пароход на этой лодке. Владыка решил поехать на пароход на этой лодке. Мы все кое-как разместились в ней и отчалили от берега. Но нас было слишком много, а между тем вода уже стала показываться на дне. Ехать при таких условиях было не безопасно, тем более что до парохода было не меньше 5–6 вёрст. Решено было немного разгрузиться, и трое из нас по взаимному согласию влезли на песчаный островок и тут остались, а остальные с владыкой, перекрестясь, вышли из устья в море. Едва вышли из устья, как над морем увидели густой туман, и «Хабаровска» стало невидно. Тревожное чувство охватило всех; лодку направили к пароходу на удачу и только благодаря опытности лоцмана благополучно достигли парохода более, чем через час. Увидев владыку, капитан развёл руками и ахнул, так как плыть в этой лодке было крайне опасно; он не мало подивился решимости и спокойствию преосвященного. Между тем оставшиеся на берегу, немало проголодавшись, несколько часов провели в неизвестности, когда можно будет вернуться на пароход. И только пред вечером, когда начался прилив, явилась возможность на катере вернуться на пароход.

Под утро «Хабаровск» снялся с якоря и вышел из Тауйской губы. При самой отличной, ясной погоде плыли целый день 23 августа и ночь на 24. Часов около 9 утра этого дня стали на якорь у Охотска.

(Окончание следует)

Из записных книжек миссионера

Был конец марта месяца. Начиналась весна, бухта, реки и озёра стали вскрываться, а с юга потянулись огромные караваны гусей, журавлей и лебедей; перелёт был громадный, такой массы дичи я в России никогда не видал. А с неба на землю лились такие потоки тепла и света, что на сердце невольно делалось как-то особенно легко и радостно.

В один из таких весенних дней, когда солнце светило особенно ярко, и природа была особенно оживлена, мы с псаломщиком в послеобеденное время отправились на прогулку в горы.

Взойдя на перевал, отделяющий Россию от Кореи и Китая, мы, осмотрев корейскую куксу (род часовенки, сложенной из камней) и отдохнув на груде камней – памятнике на могиле корейского шамана-чуна, которого корейцы, кажется, считают духом-покровителем зареченских гор, и, как всякому чунскому духу, по смерти приносят жертву: обрезки материй, конский и коровий волос, кукурузу и проч., – мы соблазнились ближними китайскими озёрами и пошли их осмотреть.

Это – три рядом лежащие озёра; дичи здесь масса: гуси и утки, можно сказать, сплошь покрывали все озёра. Полюбовавшись этим мирным царством пернатых, мы отправились домой, но уже пошли другой дорогой, или лучше сказать – не дорогой, а прямиком по прошлогодней сухой траве, теперь стоявшей чуть не в рост человека.

Псаломщик ушёл вперёд и, далеко опередив меня, пошёл прямо через гору, а я напал на дорогу в обход гор, и полагая, что она ведёт в Заречье, пошёл по ней, так как идти без дороги и подниматься в гору мне усталому уже показалось утомительным. Псаломщик скоро скрылся из виду. А тут, на беду мою, вдруг упал на горы и быстро распространился по всей окрестности такой густой туман, что за два шага ничего нельзя было рассмотреть: такие туманы здесь обычное явление.

По моему соображению я взял должное направление. Иду довольно долго и, судя по времени, должен бы быть уже у Заречья, между тем его не видать.

А тут вдруг потерял и дорогу; походив опять попал на какую-то тропинку, но направление её было уже другое. Скоро встретился мне какой-то ручей, и я решил, что это исток той речки, которая течёт недалеко от Заречья, и следовательно, идя берегом ручья, я найду Заречье. Я перешёл на другой берег ручья, на котором, по моему соображению, должно быть Заречье, и пошёл ручьём по направлению к востоку. Немного спустя, не смотря на густой туман, я увидел, что передо мной на востоке белеет значительное водное пространство. Я решил, что это так и должно быть, так как ручей, по которому я шёл, должен соединиться с другой речкой и видимая мной вода и есть именно это место: словом я около Заречья. Но скоро я должен был понять, что очень большое водное пространство, видневшееся мне, не река, а морская бухта, – и я окончательно убедился в этом, когда очутился совершенно неожиданно для себя в китайской деревне Хан-си.

Я посмотрел на часы: было пять часов. Между тем, туман перешёл в дождь, что здесь весной и летом обычное явление, и я, забыв рассказы про дурную славу этой деревни, как притон хунхузов, зашёл в ближайшую фанзу, думая, что китайцы – такие же люди, как и корейцы, а о хунхузах даже и мысли на этот раз не явилось.

До Хан-си от «Трёх озёр» я шёл 1,5 часа и в это время прошёл вёрст около 10: значит ходьба была очень быстрая и я очень спешил выбраться из неприятного положения. Поэтому можно представить себе, каково было моё утомление, когда я кончил свой путь. Но больше усталости мучила меня сильная жажда. Я чрезвычайно обрадовался увидя китайца и тотчас же стал ему объяснять по-корейски, что хочу пить холодной воды. Мне показалось, что китаец меня не понял, тогда я прибегнул к самому простому способу объяснения – мимике, показывая, что хочу пить и прибавляя: «воды, воды мне!»

«Твоя хочь вода?» переспросил, наконец, меня китаец, поняв больше, оказывается, русскую речь, чем знаки.

– «Ходи твоя фанза», показал он. Я пошёл. Здесь было ещё несколько полуголых китайцев, которые возились около котла. Проводник мой что-то им сказал. Поздоровавшись с хозяевами и присев по их приглашению, я опять стал просить холодной воды.

«Сичас, сичас! – ответили мне: – холодна вода пуй шанго (не хорошо), наша сичас чай свари».

На моё объяснение, что я слишком хочу пить, и для меня холодна вода лучше, они только снисходительно улыбались, как над словами маленького ребёнка.

Делать нечего, пришлось покориться и терпеть: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Скоро поспел и чай, и мне предложен большой фарфоровый стакан драгоценного для меня напитка, по-китайски – без сахара, но, к сожалению, стакан был без блюдца, а, следовательно, моему терпению было новое испытание – я должен был ждать, пока чай достаточно остынет. Тогда я выпил его залпом. Китайцы от удовольствия только улыбались, приговаривая: «шанго, шанго». Но, видя мою неимоверную жажду, они налили все наличные стаканы, около 10-ти, чаем и поставили их предо мной. Мне было неловко, но они любезно говорили: «ничего, так будет шанго!» При виде такой любезности и деликатности. мне оставалось только удивляться, каким образом они явились у таких на вид грязных и грубых людей. Впрочем, люди простого класса, оказывается, везде очень добры и простодушны, чувства их выражаются естественно, без церемоний; оттого-то так чувствуешь себя у них просто и свободно, как бы у себя дома.

Когда все стаканы были опорожнены, я поблагодарил своих хозяев за гостеприимство русским «спасибо», которое оказалось китайцам понятно так же, как и русским корейцам.

После чая меня стали угощать рисовой кашей, но от этого угощения я отказался, так как аппетита у меня совсем не было.

Отдохнув от усталости и основательно утолив жажду, я стал осматривать окружающую меня обстановку и людей, к которым так неожиданно я попал в гости.

Это – была обыкновенная китайская фанза, построенная из земли или из глины, как снаружи, так и внутри, имеющая чёрный земляной цвет; снаружи крыша из того же материала, как и стены, а не крыта камышом, как у корейцев. Фанза была больших размеров и высокая внутри; особого потолка в ней не было, поэтому верх фанзы имел конусообразную форму крыши. Никаких перегородок, как это бывает у корейцев, в фанзе тоже не было, так что она имела вид большого сарая.

По стенам, кругом всей фанзы, идёт настилка, нары, то, что у корейцев называется каном. Отопление здесь устраивается обыкновенно так. От печки, в которой вделан котёл для варки пищи и чая, кругом всей фанзы, по стенам проложены проводы для тепла, представляющие род нашей лежанки, которая заменяет и наши лавки и в то же время служит как бы нарами для спанья; для этой последней цели она делается шириной в рост человека. Делается эта длинная лежанка из камня или кирпича и глины. Пол в фанзе был земляной и не покрыт никакими циновками, как это обыкновенно делается у корейцев: китайцы экономнее корейцев, а потому много уступают им и в чистоте своих жилищ. Но нары и у китайцев покрыты циновками, хотя, надо сказать, довольно грязными, – тем более, что жители Хан-си, занимаются солеварением – работой грязной.

Освещается фанза несколькими окнами, оклеенными китайской бумагой.

В то время, как я рассматривал внутренность помещения, в фанзе было только три китайца, мирно возившихся около котла.

Но вот мало-помалу фанза стала наполняться новыми и новыми китайцами, её обитателями; в конце концов, всего я насчитал 12 человек. Такое большое число, а ещё более весьма дикий и свирепый вид, а также явно враждебные и злые взгляды некоторых из них очень смутили, встревожили меня и возбудили во мне основательные подозрения.

Чтобы понять такую быструю и крутую перемену в настроении моего духа, я должен сказать, что такое – деревня Хан-си.

Название «Хан-си» с китайского означает дочь хана или властелина. Не знаю почему она носит такое поэтическое название.

Теперь Хан-си принадлежит России, и жители её, по большей части пришлый китайский народ, арендуют места для солеваренных заводов, и занимаются вываркой соли. Эти арендаторы, так сказать, уже осевший здесь элемент, этим и ограничивается принадлежность Хан-си России; в действительности же жители Хан-си имеют своё собственное самоуправление, во главе со старостой, и в административном отношении Хан-си, как, вероятно, и другие китайские деревни в Приморской области, составляет тип государства в государстве; в то время, как корейские окрестные деревни входят в состав Янчихенской волости, Хан-си к ней не принадлежит и составляет самостоятельное 10–20-дворное государство. Теперь Хан-си с успехом, кажется, занимается и контрабандой, про...возя из Китая и в Китай беспошлинно товары⁴⁷⁹. Но чем славится Хан-си, так это знаменитыми хунгхузами, беспаспортным бродячим элементом из выходцев Китая, который ютится здесь под видом рабочих на солеварнях, в действительности же занимается грабежом и разбоем. Ни один кореец не решится ехать мимо Хан-си в Новокиевск и из Новокиевска к вечеру и никогда не посоветует этого и русскому человеку, если он не принадлежит к администрации, вроде пристава, волостного старшины и т. п.

Даже днём, когда мне приходилось до описываемой прогулки в Хан-си ездить в Новокиевск, Александр Тень, мой постоянный ямщик, почти всегда спрашивал меня, проезжая эту деревню: «а револьвер вы взяли, не забыли, о. Феодор?» Тогда я не придавал серьёзного значения этому вопросу.

Теперь же, когда я видел около себя столько народа и, притом, весьма подозрительного, у меня молнией промелькнула мысль, что я попал как раз к хунгхузам. Иначе, зачем такое количество людей: для одной солеварни достаточно 2–3 рабочих, а если у хозяина было две солеварни, то рабочих должно быть не больше 6 человек, а тут целых 12. Очевидно, если не все, то часть из них – хунгхузы.

Признаться откровенно, – я струсил не на шутку; однако не потерялся совершенно, – и верно оценил своё критическое положение, мысль моя заработала в одном направлении, как бы мне выбраться благополучно из опасного места.

Между тем мне указали на «хозяина», с которым я поздоровался, пожав его руку и поблагодарив его за гостеприимство. Это был человек, как кажется, выше всех, присутствующих китайцев ростом, с очень развитыми мускулами и обладающий на вид большой физической силой. В чертах лица его было мало приветливого, напротив оно было угрюмо, глаза смотрели исподлобья. Словом, успокоительного было для меня мало в этом знакомстве.

Он спросил меня: кто я?

Я отвечал: лама – священник.

«Твоя куда ходил?»

Я сказал.

«Откуда?»

«Из Заречья», – отвечал я, указывая местонахождение его рукой по направлению от Хан-си.

«Твои лошади пропали?»

«У меня не было лошадей, я гулял без лошади».

«Зачем твоя ходи?»

«Гулять, так...»

Много мы в этом роде говорили, плохо понимая друг друга, так как китаец спрашивал частью по-китайски, частью по-корейски, – этот язык я пока мало успел усвоить, а ломаный русский язык не более понятен для непривычного, чем и иностранные языки. Но всё же, в конце концов, мы кое-как объяснились, насколько это было возможно при наших средствах.

В заключение беседы «хозяин» сказал мне, как бы читая приговор: «лама – шанго (хорошо), а война – пуй шанго (не хорошо); русский убивай война – пуй шанго; лама – шанго, русский – пуй шанго».

Оказывается, худо было то, что я русский, так как русские убили много китайцев и забрали Манчжурию; я для своих хозяев был представителем враждебного для них народа...

«А деньги лама есть?»

«Денег у меня нет», – отвечал я.

«Лама деньги много!» – недоверчиво протянул китаец.

«У меня денег нет!» – твёрдо и решительно отвечал я.

Тот отошёл от меня к своей компании, которая стала ужинать. Итак, я хотя принадлежу к уважаемому у всех монголов сословию лам, но русские победили китайцев, забрали Манчжурию, и я, как русский, оказываюсь виновным в этих событиях.

К тому же, ламы у всех монголов богачи, я – лама и, хотя говорю, что у меня нет денег, но они должны быть у меня; и во всяком случае, «хозяин» едва ли поверил моим словам.

Эти мысли быстро мелькнули в моей голове... Очень может быть, что они были преувеличены моею фантазиею и излишнею подозрительностью, но всё-таки – согласитесь сами – в моём положении они были естественны и извинительны... Тут всякая мелочь получала своё значение благоприятное для меня, или неблагоприятное...

Вдруг, к моему ужасу, один китаец, чуть ли не самый молодой, лет 18-ти малый, берёт большой нож, какими у нас рубят котлеты, и весело, беззаботно стал точить его. Зачем понадобился нож? Для чего его нужно точить? Конечно, для того, чтобы скорее со мной покончить. Не трудно себе представить, в какой ужас повергла меня эта мысль. Оказать сопротивление целой толпе гораздо более сильных меня людей я, конечно, не мог... Приближался мой конец, подумал я. В этом ужасном положении, в душе своей – что, конечно, сделал бы и всякий православный христианин на моём месте – я обратился с крепкой и усердной молитвой к Богу... Скажу по опыту, что сердечная молитва Богу не раз спасала меня от смертельной опасности, и в настоящий раз она успокоила смятенное моё сердце и вселила надежду на спасение...

Я быстро овладел собой: ко мне возвратилась способность правильно рассуждать и действовать.

Сердцем и духом я предавал себя воле Божией и просил об избавлении от опасности, а разум настойчиво стал изыскивать средства выйти из опасного и неприятного положения.

И вот я стал действовать, как, по моему разумению, нужно было действовать в моём положении. Я, во-первых, потребовал от хозяина, чтобы меня проводили к старосте деревни. Этого требования моего не исполнили, отговариваясь темнотой и дальним расстоянием фанзы старосты.

Видя бесполезность настаивать на этом требовании, я объявил во всеуслышание, что я – лицо известное в Заречье, что меня уже теперь хватились там, и, если не сегодня, то завтра непременно в Хан-си приедут посланные разыскивать меня. Так как слово «староста» мне казалось менее понятным и внушительным для китайцев, то я заменил его словом «старшина». Действие моих последних слов, особенно слово «старшина» было необыкновенным, почти магическим.

«Старшина, старшина!» переходило из уст в уста. Последовал усиленный и шумный обмен мыслей между китайцами по поводу последнего моего сообщения, вся шайка пришла, по-видимому, к такому после оживлённого разговора заключению, что каждую минуту может явиться сюда янчихенский волостной старшина для розыска меня. Картина сразу переменилась в мою пользу: китаец, точивший нож, по приказанию «хозяина», прибавившего опять слово: «старшина», бросил его на стол, стоявший у очага, т. е. около двери, откуда начинались нары, и где сидел я.

Скоро всё опять приняло в нашей фанзе вид почти идиллии. Меня снова стали угощать, и я не отказался от китайской редиски, и вот тот же самый нож, которого я так боялся пять минут тому назад, был теперь в моих руках, и я им спокойно чистил и резал редиску. Около меня теперь сидел «хозяин» и усиленно повторял и внушал мне, что-де «наша нет хунгхуз, твоя бойся нет!» И это настойчивое желание убедить меня в отсутствии хунгхузов сделали меня особенно осторожным.

(Продолжение следует)

12 число марта, вторник. Утром исповедано до 70 человек якутов и юкагиров и совершено над 12-ю младенцами св. крещение. После сего сказано поучение об Ангеле Хранителе.

13 число, среда. Поутру исповедано было до 20 человек, потом совершён 1 брак.

14 число, четверток. Исповедано до 15 человек якутов и юкагиров, совершено 10 браков. Около полудня я рассказывал им историю Иисуса Христа. Вечером я в двух домах служил молебны, а потом желающим причаститься Тела Христова прочитано вечернее правило, и дано на сей предмет наставление.

15 число, пяток. Утром прочитано готовящимся ко причащению правило и причащено 8 человек обоего пола. После того меня попросили служить молебствие. Оттуда зашёл я в дом заражённых дурной болезнью, исповедав которых, дал им приличные наставления. Лицо одного якута согнило до того, что видны были только зубы и глаза.

16 число, суббота. Совершив 2 молебна и 2 водоосвящения, я исповедал до 10 человек и совершил 1 брак. После того я убеждал слушателей молиться друг за друга. После полудня на оленях отправились мы в Карачье, куда прибыли не более как через полтора часа (30 вёрст).

Часу в 4-м отправился в церковь; там отслужил я вечерню.

17 число, воскресенье. Утром отпеты утреня и часы, за которыми приобщено св. тайн 9 человек. Вечерня была в своё время.

18 число, понедельник. Была утреня и часы в своё время и вечерня; молящихся было до 20 человек.

19 число, вторник. Была утреня и часы в своё время, а также и вечерня. Молящихся было до 20 человек.

20 число, среда. Была утреня и часы. Молящихся было до 25 человек. Вечерня была в своё время. По недостаточному знанию якутского языка, всех постящихся я приглашал к себе в дом и здесь назидал их духовной пищей.

21 число, четверток. Была утреня и часы, совершено 1 крещение и 1 брак. Вечерня была в своё время. Молящихся было до 25 человек. По окончании вечерни прочитано было правило ко св. причащению.

22 число, пяток. После утрени исповедано было до 12 человек, потом им прочитано было правило ко св. причащению, и за часами они приобщены св. тайн. Днём я занимался прилаживанием царских врат, которые нарочито мной испрошены были в Якутске.

23 число, суббота. Утреня с великим каноном Богородице были накануне. Отпеты были часы, и вечерня была в своё время. Молящихся было около 30 человек русских, также часть якутов, юкагиров и ламутов.

24 число, воскресенье. Была утреня и литургия, молящихся было около 30 человек; младенцев представлено было ко св. причащению 4. Вечерня была в своё время.

25 число, понедельник. В праздник Благовещения Пресвятой Богородицы была утреня и литургия, после которой воспет был молебен с водоосвящением, и освящён св. крест и поставлен на главу церкви. Ходили со св. крестом. Вечером совершено 1 крещение и исповедано 10 человек ламутов.

26 число, вторник. Исповедано до 12 человек юкагиров, совершён 1 брак.

27 число, среда. Утром, по желанию одного проезжающего, воспет благодарный молебен, исповедано до 6 человек обоего пола, совершено 2 брака. Потом отслужен молебен по желанию проезжающего из Верхоянска. Часу в 3-м, отслужив путешественный молебен, мы отправились в путь, и часу в 7-м прибыли на местечко Тонской станок (60 вёрст), где ночевали в пустой юрте, нарочито для того выстроенной.

28 число, четверток. Утром ямщики увидели проезжающего с женой якута, которым они объявили, что здесь ночевал священник, и вам следует исповедаться; – они тотчас поехали за нами и исповедались. Часу в 10-м отправились в путь, и, часу в 4-м, прибыли на местечко Тарын-нах (70 вёрст), где ночевали.

29 число, пяток. Утром исповедано до 20 человек, совершено 5 крещений, 1 миропомазание и 3 брака. Вечером я спросил их, какой завтра день, – они отвечали: «суббота и воскресенье завтра». Они усомнились и просили объяснить им эту загадку; я тогда облёкся в священную одежду и, положив пред собой св. евангелие, рассказал им историю Лазарева Воскресенья.

30 число, суббота. Утром, часу в 8 м, мы отправились в путь по тундре. Лишь только мы выехали из лесу, поднялась пурга, так что собаки не могли тащить сани. Когда мало-мало прояснилось, на небе видно было прекрасное явление: солнце окружено было двумя радужными кругами, и кроме сего один белый, как солнечный луч, проходил через самое солнце, кольцом своим уклоняясь на запад. Часу в 5-м мы прибыли на местечко Чардахтах (30 вёрст), что на реке Чендон. Здесь совершён 1 брак юкагира с ламуткой, 1 крещение, исповедано до 10 человек. Вечером рассказывал историю завтрашнего праздника.

31 число, воскресенье. Утром исповедано до 7 человек якутов и юкагиров. Сказано поучение о настоящем празднике. Часу в 3-м отправились в путь по тундре. До половины дороги нас затрудняла пурга, а потом погода утихла, и собаки шли свободнее. Часу в 7-м, прибыли на р. Сылах (90 вёрст), где стоит только 1 юрта, тут нам должно было ночевать. Здесь исповедано до 10 человек якутов и совершено 1 крещение.

1 число апреля, понедельник. Утром часу в 6-м отправились мы в путь по тундре, и с собой взяли знающего дорогу проводника. Дороги не было вовсе, и кроме неба и земли, не видно было ничего; изредка попадались небольшие возвышенности, на которые поднимались наши ямщики и замечали в отдалённости другие пригорки, через которые следовало продолжать путь. Солнце уже закатилось, а мы ещё не достигли берега реки Хромы. Спустя час после захождения солнечного, мы ехали косогорами близ реки. Спустившись на озеро Чоколь, мы заметили дорогу, но вправо, или влево следовало ехать, того не знали, и наугад пустились влево. Ночь была уже довольно темна, и три нарты вдруг упали в ужасную яму, сани изломались и несколько собак повредились. Через полчаса мы приехали к юрте, в которой все спали уже крепким сном, так что мы едва могли достучаться. Место сие называется Сесиктях (120 вёрст). Когда мы напились чаю, на дворе уже светало.

2 число, вторник. После дальнего пути я ослабел и за нужное почёл подкрепить силы свои отдохновением, к тому же была пурга и ехать было нельзя. В течение дня я читал историю страданий Христовых с кратким пояснением.

3 число, среда. Утром опять была пурга, с полудня ветер стал тише, и мы отправились в путь тундрой, и к вечеру с трудом могли доехать до местечка Кубалах (50 вёрст).

4 число, четверток. За пургой опять ехать было невозможно. В течение дня я рассказывал историю страданий Христовых.

5 число, пяток. Исповедав 6 человек, я отправился в путь по тундре, к вечеру прибыли на р. Беркилях, на местечко Ламылэх (80 вёрст).

6 число, суббота. Часу в 8-м отправились в путь по тундре, и к вечеру прибыли на местечко Брашталах (90 вёрст), где на другой день –

7 число, воскресенье. – Во Св. Пасху совершена утреня и часы; молящихся было около 20 человек. Мне крайне было прискорбно, что для столь великого дня не мог я отслужить Божественной литургии: – здесь нет ни одного опрятного местечка. Около 4-х часов, мы отправились в путь и к вечеру прибыли на Хланху (30 вёрст), где ночевали.

8 число, понедельник. Отслужив утреню и часы, мы отправились в путь к Ожогинску. К вечеру прибыли на местечко Сиянен (60 вёрст).

9 число, вторник. Утром совершена утреня и часы, после чего отправились в путь и к вечеру достигли местечка Тойдах (60 вёрст).

10 число, среда. Утром отправились в путь и к вечеру прибыли в село Ожогинское (90 вёрст).

11 число, четверток. После часов я исповедал священнослужителей здешнего местечка.

12 число, пяток. Отслужив утреню и часы, я предпринял путь обратно к Аланхе, с намерением въехать в Устье. На пути застала нас ночью пурга, от которой спастись было негде, а потому на местечко Тойдах (90 вёрст) доехали на следующее утро, по восхождении солнца.

13 число, суббота. К вечеру отправились в путь и, около полуночи, доехали до Сиянска (60 вёрст), где прежде было селение русских.

14 число, воскресенье. Около 10 ч. утра мы отправились сперва по Индигирке, немного повыше устья Аланхи, впадающей в Индигирку. Около 5 ч. пополудни, прибыли на Аланху (60 вёрст). Тут увиделись мы с якутскими купцами, свидание с коими было для нас весьма радостно.

15 число, понедельник. Часу в 10-м утра отправились мы по Аланхе до самого его устья, а потом по Индигирке вниз. На пути заезжали мы в местечко, где окрестили 2 младенцев, к вечеру прибыли в деревню Ожениново (70 вёрст), от которой до русской четы оставалось до 25 вёрст.

16 число, вторник. Совершив 1 крещение и отслужив молебен, мы отправились в путь, и прибыли в русское устье (25 вёрст), где отслужили вечерню; молящихся было до 10 человек.

17 число, среда. Была утреня и Литургия, молящихся было так много, что не могли поместиться в часовне и стояли на дворе. Кроме русских было до 100 человек юкагиров, которых я нарочито известил о том, и они прибыли за 30 вёрст. Младенцев представлено ко св. причащению до 10 человек. По окончании Божественной Литургии я произнёс им проповедь на русском языке о Благом Промысле и твёрдом уповании на Бога в несчастиях. Здешние юкагиры, по большей части, говорят по-русски и вполне могли понять меня. Это я мог заметить из того, что они с жадностью слушали каждое моё слово и сладость оного растворяли слезами. После Литургии, для вящшего назидания, я пригласил их к себе и здесь каждого по его нужде насытил пищей Божественной и вещественной. Около полудня я совершил 2 крещения и 2 брака.

18 число, четверток. Была утреня и часы, молящихся было до 100 человек русских и столько же юкагиров. Вечерня была в своё время. Вечером, помолившись Богу, отправились мы на кладбище и отпев там погребение над усопшим, отправились в путь в Колыму. По восходе солнца на 19-е число прибыли в Станчик (40 вёрст).

19 число, пяток. Ямщики запаслись собачьим кормом, а мы укупоривали свой каталаж.

20 число, суббота. Отслужив Святителю и Чудотворцу Николаю молебен с водоосвящением, отправились в путь по тундре. К утру прибыли на Блудную (40 вёрст).

21 число, воскресенье. Часу в 4-м отправились в путь и около полуночи прибыли на Вшивую (60 вёрст).

22 число, понедельник. Около полудня отправились в путь и, до заката солнечного, достигли местечка Чанчикова (15 вёрст), что на самом устье реки Аланзы. Проводники наши некоторые остались здесь, а мы отправились к жителям, которые от роду не видали в здешнем месте священника. Прибыв на местечко Якова мыс, я пристал в доме юкагира. За вечерней беседой с ними я расспрашивал их о их состоянии, склоняя все разговоры к благочестью, которое прозрел в душе их гораздо более, нежели в русских. Так они, замечая действие Божия Промысла, говорили:

«Народ сделался ныне хуже волка и скота, за то и терпит от Господа гнев. – Лет 10 тому назад у нас неподалёку было озеро, в котором якуты и русские в один день убивали диких оленей по нескольку тысяч. При таком изобилии они не умели ценить благости Божией: они снимали только кожу с оленей, а мясо бросали на съедение червям. Такая неблагодарность так раздражила Всевышнего Промыслителя, что Он не только с того времени не посылал нам оленей, но даже и озеро то иссушил, и в нём ныне нет ни одной капли воды».

Такие умные речи мне очень понравились, и я говорил с ними до утра. Здешние юкагиры прекрасно говорят по-русски.

23 число, вторник. В день св. Великомученика Георгия я отслужил молебен ему, совершил 2 крещения и исповедал до 10 человек юкагиров. Потом возвратился к устью Алазеи (15 вёрст).

24 число, среда. Утром устьем Алазеи вступили мы в море, и в течение целого дня ехали близ морского берега. К вечеру прибыли на местечко Крупашичья (60 вёрст). Тут ночевали в Поварне. Погода была приятная и тихая.

25 число, четверток. По причине тёплого времени, днём ехать было неспособно, и мы выехали, часу в 4-м пополудни, опять морем, и, к восходу солнечному, благополучно прибыли в поварню, называемую Сергиево (60 вёрст).

26 число, пяток. Сильная пурга, к счастью нашему, застала нас в зимовке, и мы благополучно защищались от холода здесь до самого утра.

27 число, суббота. Отправились утром при небольшой пурге по морю; проехав несколько вёрст, мы свернули на тундру, и к вечеру с трудом могли достигнуть поварни Большая (80 вёрст), где ночевали в палатке, близ изломанного амбара.

(Продолжение следует)

Утомлённый дневными трудами по отправлению Богослужения, требоисправлений и другими многообразными хлопотами, я уже закрыл двери своих келий, когда раздался робкий стук в окошко. Впустив позднего посетителя остяка, я удивился его необычно озабоченному состоянию. Я начал с участием расспрашивать о причине его прихода.

– Батька, покойник есть, хоронить надо!

– Кто такой?

– Жена пропала, хоронить надо.

– Когда умерла, где и отчего?

– В Обдорске умерла, стражник к тебе послал.

Желая утешить беднягу в его горе, говорю: что же, в жизни и смерти Бог волен; Он всё к лучшему делает – отнимает жизнь, значит так надо для покойного...

– Жалко, молодая, нетерпеливо перебил меня остяк; когда хоронить будешь?

– А гроб сделан, могила готова?

– Могилу роют, на гроб досок надо, денег нет, свечку надо, темно...

Я принёс остяку стеариновую свечку и написал записку к одному торгующему знакомцу об отпуске подателю её в мой счёт потребных для гроба тесин.

Бедняга, взяв от меня то и другое, медленно пошёл к выходной двери, подойдя к которой повернулся и неуверенным голосом спросил: «а в лодке хоронить худо?» Зная, что остяки уклоняются от предания земле своих покойников по православному обряду, предпочитая ему свои старинные языческие церемонии и поняв из его заявления о пославшем его ко мне стражнике, что он недобровольно обратился ко мне, я с живостью ответил, что в лодке также хорошо хоронить. Остяк возвратил мне записку и с просиявшим лицом вышел, а я с грустью начал размышлять о странном отношении к христианству этих крещёных полудикарей духовно просвещать которых я призван.

И стали мне припоминаться первые мои поездки к крещёным остякам; живо начало воскресать в памяти трогавшее меня тогда добродушие остяков, их внимательное отношение к моим словам о вере и богоугодной жизни. Припомнилось с каким наружно искренним доверием они поддакивали мне во время бесед, как старались обнаружить свою веру в Бога, кланяясь перед иконами и крестясь; с каким неподдельным недоумением смотрели на меня, когда я начинал говорить о душевной пагубности их обращений к шаманам и к ворожбе по обрядам этой так называемой чёрной веры. Длинной вереницей потянулись эти воспоминания и чем больше я отдавался им, тем напряженнее работала моя мысль в этом направлении и с большей ясностью вставали предо мной многие уже начавшие было забываться подробности.

Но вот начали припоминаться и первые чувства печали, грусти и даже ужаса от последовавшего, при дальнейшем знакомстве, моего разочарования в этих так трогавших меня «пасынках природы». Стали быстро восстановляться в памяти мои душевные страдания от первых открытий в этих с виду запуганных и тихих, искренних и сердечных людях под личиной доброты и добродушие – обмана и лжи. Припомнилось мне, как я не хотел верить этому, с какой душевной борьбой примирялся с печальной действительностью. Под влиянием охвативших меня чувств, я, ходя по комнате, начал разбираться в подмеченных мной ненормальностях в отношениях моей бедной паствы к христианству.

Почти все крещёные «по обетам» русскому Богу, а дети по воле родителей, остяки полагают непременным долгом крестить своих детей в младенческом возрасте; именуя себя христианами или попросту «крещёными», поставляют себе в необходимость, хотя изредка, заходить в православный храм помолиться пред образом св. Николая; почитают обязанностью носить на себе шейный крест, считают нужным иметь в своих домах иконы и с видимым вниманием слушают наставления в истинах св. веры пастырей-миссионеров. Но в то же время они всячески избегают похорон своих сородичей по православному обряду, уклоняются от венчаний браков, опускают исполнение долга исповеди во грехах и принятия св. Таин, не гнушаются шаманских молений, и во всех выходящих из нормы обыденной жизни случаях обращаются к шаманам, зачастую также именующимся христианами. И что хуже всего, тщательно скрывая свою приверженность к отцовской вере, всегда избегают собеседований с миссионерами по этому вопросу.

Раздумывая обо всём этом, я захотел теперь дать себе хотя бы слабое объяснение этому дикому и грубому двоеверию их. И я, отыскивая причины, напряженно думал. Я обратился к истории распространения в Березовском крае христианства. Перед мысленным моим взором предстал святитель Филофей (Лещинский) по праву считающийся первоапостолом Сибири. Вот он, старец, едет просвещать остяков; испытывая все неудобства самых примитивных путей сообщения, он терпеливо переносит оскорбления язычников и с кротостью глядит на покушающихся его убить. Смирение святителя-старца трогает чёрствые сердца язычников, и они начинают внимать его словам, многие соглашаются креститься и с решительностью уничтожают истуканов. Эти обращения были искренни и чисты. В последующие путешествия митр. Филофея к его просвещённой св. верой пастве, он, по свидетельству историков, утешается добрыми плодами своих трудов; его встречают крещёные и внимательно слушают наставления и поучения; язычники с большим и большим миролюбием начинают к нему относиться и обращения их учащаются.

Умер святитель Филофей, умерло и дело его. Лишь, сто лет спустя, с 30-х годов XIX столетия начинаются попытки восстановления и продолжения того, что начато старцем митрополитом. Но эти попытки не венчаются, ни количественным, ни тем более качественным успехом обращений в св. веру язычников, теперь инородцы стали иными, хотя, казалось, что ближайшее знакомство их с русскими насельниками края должно было, ознакомив их с христианством, расположить их к нему. Причины этого печального явления понятны. Вся история колонизации остяцкого края в XVIII столетии испещрена фактами вопиющих притеснений инородцев пришлыми людьми. Неудивительно поэтому, что разуверившиеся в русских остяки отшатнулись от них и вместе с этим, и от русской веры, от христианства. Таким образом, вызванное историческим ходом развития колонизаций края отчуждение инородцев парализовало возможность религиозно-нравственного влияния на них. Правда, с 40-х годов XIХ столетия остяки снова начали обращаться в христианство, но эти обращения их для обеспечения себя от мщения стала носить обетный характер, имеющий значение лишь в смысле отдачи себя чрез одно Таинство крещения под покровительство «русского Бога». Размышляя об этом, я пытался объяснить себе причины, удерживающие остяков от сближения с русскими теперь. Мне думалось, что это отчуждение должно сглаживаться хотя бы потому, что они стали прибегать за помощью к «Богу русских». Я стал ближе присматриваться к отношениям нынешних колонистов к остякам. И мне казалось, что тех гнусных несправедливостей к инородцам, какими богат XVIII век, теперь не существует. Ненормальности в торговых сношениях настоящего времени, конечно, существуют, но они во всей совокупности их не могут всецело падать на колонистов, так как сами инородцы сплошь и рядом являются к ним причастными в своих сделках по обмену товарами с пришлыми людьми. Но я не мог не заметить при этом полного безучастия русских к остякам, как к людям. Для них инородец только покупатель. Человеческое достоинство в нём не признаётся; он собака, потому что ест, пьёт и спит с собаками, и «погань», потому что у него поганая вера. Долгое и тяжёлое размышление о современном отношения русского колониста к остяку привело мена к этому выводу. Мне было противно мириться с этим, и я захотел поверить себя впечатлениями туристов и исследователей края в последние десятилетия. Предо мной замелькали имена путешественников и учёных, с сочинениями которых я хорошо знаком, и я с грустью должен был убедиться, что мой вывод в общем тождествен с заключениями их. При таких воззрениях на инородцев, понятно, что они, по необходимости входя в торговые сношения с колонистами, избегают других более близких сношений с ними и живут своей отдельной жизнью, очень мало, в сущности, известной пришельцам. Понятно, что в видах охранения своих верований от пренебрежительного отношения к ним христиан, и даже нередко поругания, они так замкнулись, что крайне редко кому постороннему удаётся приподнять завесу этой скрытности остяков. После этого, думал я, что может сделать миссионер? Инородец боится сблизиться с ним, так как он русский, живёт по-русски и дружит с русскими. И миссионеры, чувствуя своё бессилие влиять на остяков, подолгу в Обдорске не уживались. При составе миссии из трёх членов священников в последние 30 лет в ней пребывало ровно 20 миссионеров!

От сознания, что между мной и инородческой паствой моей лежит созданное веками средостение, через которое перейти у меня не хватит сил, мне стало невыносимо тяжело. Мне захотелось забыться, перестать об этом думать, но я не мог, – передуманное меня слишком обеспокоило, встревожило, потрясло... И я, ходя по комнате, с тоской думал о своём фальшивом положении... «А в лодке хоронить худо?» вдруг припомнился мне сказанный неуверенным голосом вопрос недавнего моего посетителя остяка. В этот момент озарённый, я на это воспоминание громким голосом произнёс свой недавний ответ остяку: «в лодке также хорошо хоронить». И мне с живостью припомнилось, как остяк, услышав моё позволение, прояснился...

Душевный гнёт меня разом оставил и у меня на сердце стало легко. Я увидел себя стоящим на том средостении, в возможности перешагнуть которое только что отчаивался. Я чувствовал теперь свою близость к одному из членов своей замкнутой полуязыческой паствы. И я начал обдумывать как лучше использовать эту близость...

Наступил день похорон. Когда в церковь принесли покойницу я служил утреню и потому не видел установки на катафалк гроба-лодки. По окончании этой службы я, вышедши из алтаря, в изумлении остановился. В колыданной⁴⁸¹ лодке с покойницей лежала такая масса одежды и домашней утвари, что, бывающая обыкновенно не выше двух четвертей, она, со всем содержимым в ней, оказалась больше аршина высоты. Я подошёл к гробу. Остяк, тотчас же, положив свою руку на моё плечо, сказал: «батька, не тронь». Я его успокоил и запуганно-истомлённое лицо его прояснилось. Осмотрев наружный вид лодки с нарочито обрезанными её носом и кормой, я начал служить литургию, по окончании которой совершил обряд отпевания. По установившемуся обычаю я собрался провожать покойницу на кладбище. Остяки было запротестовали, но я настоял на своём. Выйдя на паперть, я увидел приготовленную для покойницы нарту⁴⁸² с лежащими на ней лыжами. Я молча наблюдал установку остяцкого «гроба», который к нарте с лыжами крепко привязали. Погребальное шествие тронулось... Пришли на кладбище. Перед преданием земле я начал говорить поучение. Похвалив остяков за их веру в загробную жизнь, чему выражением служили их щедрые принесения покойнице утвари и одежды, я с любовью объяснял им истинный смысл вечной жизни. Остяки слушали меня с напряженным вниманием, без обычных поддакиваний, молча. Я с любовью к предстоящим разъяснял нелепость языческого обычая класть с покойником вовсе ему не нужные вещи, и они не смотрели на меня, как раньше, с недоумевающим видом, а тихо опустили головы вниз. Предав покойницу земле и простившись с остяками, я возвращался домой довольный, радостный, счастливый потому, что, не оскорбив полуязычников-остяков, заставил их впервые отнестись сознательно к своему слову.

– Перемещение епископов.

– Русско-татарские школы в Баку.

– Железная дорога в Мекку и Медину.

– Персидское духовенство и его влияние на население.

– Высочайше утверждён 6 сентября всеподданнейший доклад Св. Синода о бытии преосвященным: Омскому Сергию – епископом Ковенским, викарием Литовской епархии и Ковенскому Михаилу – епископом Омским и Семипалатинским.

– Русско-татарская школа всё больше и больше начинает завоёвывать себе симпатии мусульман и, по-видимому, недалеко то время, когда недоверие к ней совершенно отойдёт в область предания. Как сообщает «Баку», число учащихся в бакинских школах мусульман с каждым годом увеличивается. На-днях, по словам газеты, три молодых мусульманина обратились в городскую управу с просьбой дать им возможность учиться, причём здесь же давали обязательство возместить впоследствии затраченные на их обучение деньги.

– Мусульманские святые места Мекка и Медина, в непродолжительном времени, будут соединены рельсовым путём с остальным миром.

Известно, что ежедневно, вследствие скопления тысяч богомольцев-мусульман, по большей части незнакомых с самыми элементарными требованиями гигиены, здесь возникают настоящие очаги эпидемических болезней. Очевидно, при перевозке паломников по железной дороге, это зло можно будет предупредить.

Англичане уже давно мечтают построить железнодорожную линию из Суэца, через Медину, к северному побережью Персидского залива, через весь Аравийский полуостров, но султан упорно отказывался им дать разрешение на постройку этого рельсового пути по его владениям.

Очевидно, повелитель правоверных желает, чтобы путь к мусульманским священным городам находился в руках турок.

По этой причине в последнее время по всему мусульманскому миру производились сборы пожертвований на постройку железной дороги из Дамаска в Мекку и, как утверждают, теперь уже имеется налицо достаточное количество денег для осуществления этого намерения.

Говорят, что работы по постройке дороги уже сданы подрядчику и к ним будет приступлено в самом непродолжительном времени.

– Известно, что магометанское духовенство в Персии пользуется большим влиянием на население, так как в его руках находится всё образование народа. Все низшие и средние учебные заведения находятся всецело в ведении мулл и ишанов. Всё образование молодёжи проходит под их руководством, начиная с низшей школы «мектеб» или «талаб» и кончая высшими «медресе». В этих школах богословские науки, заключающиеся только в изучении Корана и толкованиях на него, проходятся на арабском языке, так как, по мусульманскому понятию, Коран не переводим ни на какие языки. Мусульманское право, или «шариат», астрономия, математика и историческая география преподаются на персидском языке. В высших учебных заведениях Персии изучают также логику и стихосложение. Последнее заключается в вызубривании стихов Фирдуси, Гафиза, Сади, Неваи и др., при этом степень полученного образования определяется именно количеством «бейтов» (двустиший), выученных наизусть. «Он очень образован: он знает 22 т. бейтов из Фирдуси, Невая и Сади». Количеством вызубренного определяется и вообще-то достоинство обучения и образования. Не лучше дело обстоит с астрономией и математикой. В первой, главным образом, преподаётся способ определения по лунным фазам времени мусульманского поста «уразы», праздника «рамазана» и шахсей. Все эти три праздника находятся в зависимости друг от друга. Остальные предметы преподаются в таких же рамках. Дальше непосредственного соприкосновения с шиизмом они не идут.

Преподаватели, конечно, муллы, окончившие курс наук в духовном училище в Кербеле. Если принять во внимание, что г. Кербела почти соперник Мекки и Медины, этих главнейших питомников, то будет вполне понятно, какого сорта воспитанники выходят из учебных заведений всей Персии. С ними можно поставить в параллель лишь воспитанников иезуитских школ Западной Европы.

Содержатся «мектебы» или «медресе» исключительно на доходы духовенства, или на «вакуфные капиталы». «Вакуфными» называются все пожертвования как деньгами, так и землёй, делаемые благотворителями в пользу богоугодных учреждений. Ученики в школах Персии носят особое название «сеидов». В сущности, сеидами называются потомки Магомета, но в персидских школах и училищах называют так и всех учащихся студентов. Подготовляемые духовенством эти «сеиды» и в будущем являются послушным орудием в руках своих «профессоров» и всегда готовы исполнить всякое приказание их. В последних беспорядках Персии подобные сеиды играли немаловажную роль. Будучи низшими членами духовной корпорации, «сеиды» находятся в зависимости от мулл и ишанов, эти последние от муштеидов (нечто вроде наших епископов), зависящих от шейхов, выше последних является лишь главное персидское духовное лицо – тегеранский шейх-уль-ислам. Из шейхов наибольшим почётом пользуются хорасанский, потому что в центре Хорасана, в г. Мешеде, похоронен всеми чтимый святой имам Риза, и кербалайский. В г. Мешеде персияне привозят из всех концов Персии своих покойников.

В обычное время состоялся годичный собор, на этот раз общий, из всех православных священников и проповедников Японии, которым только возможно было явиться на собор. Чтобы обеспечить решение дел на открытых заседаниях в храме, собравшиеся пожелали предварительно устроить несколько частных совещаний, и в продолжении двух дней собирались в семинарских зданиях. Это в значительной степени упростило соборные заседания, так что достаточно было трёх дней, чтобы окончить все дела. Между прочими вопросами, на частных собраниях было обсуждено и на соборе утверждено: включить в инструкцию для проповедников правило: «служащие церкви не должны принимать, ни сами делать угощения вином»; но, в пресечение некоторых замеченных злоупотреблений, исключён из инструкции пункт: «проповедник, имея свободное время, может заниматься приличным ремеслом».

Чтобы охарактеризовать нынешнее состояние проповеднического дела в Японии, преосвященный начальник миссии в своём отчёте приводит сказанную им при открытии собора приветственную речь священникам и проповедникам:

«Радуюсь свиданию с вами, – говорил он им, – искренно радуюсь такой радостью, какой радуется отец при свидании с своими детьми после долгой разлуки. Надеюсь, что и вы рады свиданию друг с другом, и что во взаимных разговорах и сообщениях друг другу опытов своего служения и своих чувств и мыслей отдыхает ваша утрудившаяся душа, освежается и набирается новых сил для дальнейшего вашего служения.

Результаты вашего годичного труда, которые я наперёд вывел и собрал из ваших отчётов, также радуют; это вы сами сейчас видите. Бог, как и прежде, благословил нас жатвой на поле Своём, по крайней мере такой, какую мы заслужили своим усердием»⁴⁸³.

«Но, при этих радостных чувствах, вот что заставляет озабоченно задумываться: недостаточное число вас, служащих церкви. Церковь постепенно расширяется, и дело растёт: требуется удвоение или утроение проповеднических сил в церквах, возросших до невозможности управиться одному проповеднику.

Кроме того, беспрерывно открываются новые места для проповеди: жажда истинного религиозного научения всё более и более сказывается в языческой среде, и проповедников зовут во все стороны. А между тем число проповедников у нас не только не возрастёт, но, напротив, уменьшается, так как за обычным выбытием со службы умерших, заболевших и т. подобн., не следует достаточного восполнения их: и Катехизаторская школа, и Семинария дают очень малые выпуски, или и совсем не дают. А это в свою очередь происходит от того, что и в Катехизаторскую школу, и в Семинарию поступает очень мало учеников; да и из поступивших всегда на половину оказывается больных, или мало способных, которые до окончания курса не достигают, а служат лишь, пока живут здесь, к бесплодному истощению и без того недостаточных церковных средств.

Какая причина этого? Говорят: „скудость содержания служащих церкви. Увеличить бы содержание служащих до таких размеров, чтобы оно было заманчиво с точки зрения материальной выгоды, тогда потекли бы в наши школы, а затем и на церковную службу многие и способные“.

Но, во-первых, этого нельзя сделать по той простой причине, что средств нет. Миссия тратит ныне всё, что может; местные же церкви не дают от себя почти ничего, как вы сами знаете. Итак, с этой точки зрения об этом и говорить больше нечего, а можно разве выразить сожаление.

Но, во-вторых, и сожалеть ли о том, что мы не можем дать нашим служащим богатых окладов и тем привлекать других на службу церкви? Вводить ли нам новые приёмы и правила распространения Христова Евангелия, или следовать прежде установленным? А прежде какие приёмы и правила были? Богаты ли были апостолы? Получали ли обильное содержание? Их преемники, распространители веры Христовой в других странах, – кто и где пользовался большим денежным вознаграждением за свой труд? Укажите, если знаете, такие примеры и такие порядки; а я указываю на то, какие средства давал Спаситель Своим ученикам, когда отправлял их на проповедь: читайте 10-ю главу Евангелия от Матфея. Кратко выраженное апостольское правило в сем случае гласит: „имеюще пищу и одеяние, сими довольны будем“⁴⁸⁴.

А нынешние проповедники пищу и одежду, хотя и скромные, имеют и для себя, и для своих семейств. Бог не допустил никого из них умереть с голода, или от холода; не допустит, конечно, и вперёд.

Возьмём противоположное: если бы увеличить содержание служащих церкви до заманчивости его своим обилием, то на церковную службу, без сомнения, многие стали бы притекать не для служения Богу, а для служения мамоне; таких ли служителей нужно церкви? Ныне мало служащих, – одна беда; тогда была бы другая, ещё худшая: ещё меньше было бы служащих с верой, из усердия; были бы наёмники, которые дела Отца Небесного не сделали бы, а лишь обесславили бы его.

Итак, что же нам делать? Ответ простой и ясный: искать для церковного служения людей самоотверженных и истинно благочестивых. Или таких нет в Японии? Но кто же осмелится произнести эту хулу на японский народ, кроме разве крайних невежд в японской истории, или безнадёжных пессимистов, смотрящих на всё сквозь тусклые очки своего расстроенного духа? Живы, конечно, и ныне в душе японского народа то самоотверженное мужество, та сила к понесению всех трудностей и одолению всех препятствий, та наклонность к непоколебимой уверенности в достижении высших целей, которыми многочисленные герои японской истории основали японское царство и довели его до нынешнего благоустроенного состояния: черпайте же из этой сокровищницы народного духа на пользу церкви; вызывайте эти качества и обращайте их на основание и распространение царства небесного среди вашего земного отечества. Таятся, конечно, и ныне в глубине японского духа то удивительное благочестие и та самоотверженность в служении делу благочестия, которые побуждали людей всю свою жизнь отдавать, например, на изваяние пяти сот арханов, или на вписание пяти сот томов Ханиякё в контурном очерке фигуры Будды: вызовите эти качества и обратите их на такое же самоотверженное служение истинному Богу. Старайтесь искать и найти и, без сомнения найдёте и в вашем отечестве родителей, которые, подобно евангельскому Зеведею, не помешают своим детям оставить и их самих и всё в мире, чтобы идти в след Спасителя; старайтесь искать, и найдёте детей, которые, как сыны Зеведеевы, оставят отца и всё земное, чтобы следовать за Спасителем и служить Ему. Такие-то дети, по воспитании их церковью, не обманут её, не продадут служения ей за мирские выгоды, как Иуда продал своё апостольство за серебреники; и такими-то людьми оснуётся и распространится истинная церковь Христова в Японии, как она основана и распространена была апостолами в Иудее и сопредельных государствах. Такие родители уже есть, такие дети уже найдены: теперешний состав служащих не свидетельствует ли о том? Но их мало. Старайтесь найти больше и найдёте. „Ищите, и обрящете“, уверяет нас Господь. Ответим же Ему твёрдой уверенностью, что Он и сотворит то, что сказал: на наши старания найти, пошлёт Своей юной церкви здесь столько добрых делателей, сколько ей нужно. Под всеблагим промышлением Бога, Творца и Промыслителя вселенной, японский народ возрос и созрел до нынешнего своего состояния; не для земных только дел и целей Бог возрастил его, – о, нет, конечно, и для небесных, и главное для небесных. Истинное же небесное дело есть водворение среди людей истинной церкви Божией, указывающей людям путь к небесному отечеству и дающей благодатную помощь достигнуть его, – дело, которому и мы, недостойные, призваны по мере наших сил послужить, и сослужителей в котором найти просим помощи у Господа».

Постройка храма в Киото до сих пор не закончена потому, что отсылка иконостаса и колоколов из Москвы замедлилась. Но ныне (в начале февраля) то и другое уже прибыло; почему в скором времени всё по храму будет окончено⁴⁸⁵.

* * *

В минувшем году Японской миссией напечатаны следующие издания на Японском языке.

I. Переводы

1) Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа. 2-е издание, в 8 д. л. Перевод Епископа Николая и Павла Накаи.

2) Сокращённая служба на каждый день первой седьмицы великого поста. Перевод тех же.

3) Сокращённая служба на каждый день Страстной седьмицы; двумя красками. Перевод тех же.

4) Творения св. Кирилла, Архиепископа Иерусалимского. Перевод Саввы Хорие.

5) Св. Иоанна Златоустого толкование на 1-е послание св. Апостола к Коринфянам, 3-я часть (Беседы 26–44). Перевод Павла Иосида.

6) История Христианской Церкви Е. Смирнова. 1-я часть. Перевод Игнатия Мацумото.

7) Священная История Ветхого Завета, составленная Протоиереем Д. Соколовым. 2-е издание. Перевод Матфея Уеда.

8) Моя жизнь во Христе. Дневник Протоиерея Иоанна Сергиева. 2-я часть. Перевод того же.

9) Фотий, Патриарх Константинопольский. Священника В. Преображенского. Перевод Петра Исикава.

10) Обряд оглашения. 4-е издание.

II. Оригинальные сочинения

1) Религия и человек. Брошюра, составленная священником Сергием Судзуки и кандидатом Богословия Иваном Сенума.

Брошюры, составленные проповедником Исаией Мидзусима:

2) Сущность православного вероучения. Иллюстрированная. 1-я книжка. 2-е издание.

3) То же. 2-я книжка.

4) Праведный Авель.

5) Иисус Навин.

6) Израильский Судья Гедеон.

7) Св. Пророк Самуил.

8) Св. Пророк Елисей.

9) Св. Пророк Исаия.

Брошюры, составленные Павлом Ямада:

10) Св. Царь Давид.

11) Мудрый Царь Соломон.

12) Св. Пророк Илия.

13) Св. Пророк Иеремия.

14) Праведный Товит и его сын Товия.

15) Отношения Православия к Конфуцианству и Буддизму.

* * *

Сборник священных изображений, приложенных к вышеозначенным книжкам и брошюрам.

Обиход воскресного одноголосного пения. 2-е издание.

Протоколы заседаний собора Японской Православной Церкви, в Токио, 3–5 июля 1902 года.

Американская миссия. Число приходов, церквей, духовенства и прихожан. Число школ и учащихся в них. Братства. Положение миссии в Аляске. Противодействие со стороны миссий инославных. Потребность в миссионерском монастыре. Нужда для Аляски в особом архипастыре.

Северо-Американская епархия обнимает собой приходы на материке С. Америки (в Штатах и Канаде) и в Аляске (бывших русских владениях в Сев. Америке). Православная миссия в Аляске находится (с 1900 г.) под покровительством Миссионерского Общества. В состав её входят 16 приходов (Ситха, Джуно, Килисно, Нучек, Кенай, Кадьяк, Афогнак, Унга, Бельковск, Уналашка, остров св. Георгия, остров св. Павла, Михайловский редут, Квихпах, Кускоквим и Нушагак). В прошлом году число приходов увеличилось на один: к церкви сел. Унга, ранее приписанной к Бельковску, назначен, согласно просьбе, священник Н. Рысев (бывший до того времени на о. Павла), на содержание коего передан псаломщицкий оклад Бельковской церкви (600 руб. зол.).

Церквей в Аляске – 17 (в том числе одна домовая крестовая в Ситхе), часовен и молитвенных домов – 60. В отчётном году окончена постройкой новая церковь в Нушагаке (вместо ветхой старой); на постройку её выдано пособие из сумм Миссионерского Общества 195 дол. (= 290 руб.). Выстроена также новая церковь во имя св. Павла Сербского в Дугласе (близ Джуно) сербами, работающими там на золотых приисках; ими собрано на постройку две тыс. дол. (= 4.000 р.); иконы в новую церковь отпущены бесплатно, по ходатайству преосвященного Тихона, Св. Синодом, а облачение и сосуды пожертвованы епархиальным начальством. Продолжаются постройкой церкви (взамен ветхих) в Кускоквиме и Афогнаке; на последнюю отпущено из денег Миссионерского Общества сто дол. (= 200 руб.). Следует в ближайшем будущем приступить к постройке часовни, или же молитвенного дома в сел. Хуна (в районе Джуновской миссии), о чём несколько лет уже просят проживающие там православные колоши.

Священников в Аляске – 17 (в том числе 3 иеромонаха), 1 заштатный диакон и 12 псаломщиков. Деятельность причтов заключается в совершении богослужения и треб, в занятиях по школе, в направлении жизни прихода и братств в православном духе, в посещении часовен и селений (что̀ во многих местах дело трудное: например, кускоквимский миссионер священник Павлов чуть было не замерз на Святках на пути в сел. Венигарц) и в просвещении язычников (где таковые находятся) светом Христовой веры православной.

Прихожан в Аляске – 11.758, а именно: русских – 87, креолов – 2.257, индейцев – 2.147, алеутов – 2.406, эскимосов – 4.839, других народностей – 22. Против прошлого года (11.453 чел.) число прихожан увеличилось на 305 чел. частью через естественный прирост, частью же через присоединение к православной церкви новых членов. Присоединилось 140 чел.: из язычества – 100, из протестантства – 33, из латинства – 7.

Церковных школ в Аляске – 45; из них две – миссионерские двуклассные в Ситхе и Уналашке; приютов – 5: в Ситхе, Уналашке, Нучеке и два в Кадьяке для мальчиков и девочек; нужда в последнем ощущалась давно и посему открытие его встречено местным населением с большим сочувствием. Учащихся в школах – до 760, а в приютах живёт 65 детей. Обучают члены причта, но в миссионерских школах есть и особые учители (3), равно и в Кадьяке – учительница-воспитательница; в школах же при часовнях обучают начётчики. Миссионерские школы содержатся на счёт сумм Св. Синода; кадьякский женский приют – на счёт сумм Миссионерского Общества. Из сумм же Миссионерского Общества отпущено в отчётном году в распоряжении священников – 800 руб. для вознаграждения наиболее старательных учителей-начётчиков в школах грамоты.

Кроме школ, просветительная деятельность по отношению к туземцам выражалась в устройстве по местам (в Уналашке, Кадьяке, Кене, на о. св. Георгия) собеседований и чтений для взрослых, в издании и бесплатной раздаче на алеутском наречии Ин.; Деян. и «краткого наставления» свящ. Шаяшникова.

Материальному благосостоянию жителей Аляски оказывали некоторую помощь братства, которые заведены почти при всех церквах (братства помогают также и церквам); помощь эта, впрочем, не может быть очень значительной, так как туземное население Аляски, за оскуднением промыслов, почти повсюду очень бедно и нужд имеет много: так, по донесению священников, пришлось в прошлом году послать из сумм Миссионерского Общества по 100 руб. в селение Александровское на пропитание и в сел. Аехталик на одежду.

* * *

Состояние православной миссии в Аляске не везде одинаково. Лучше всего обстоит дело в Алеутском округе (на Алеутских островах). Здешнее население – алеуты отличаются преданностью православной церкви, любовью к храмам Божиим и богослужению, почтением и послушанием своим пастырям духовным. Алеуты все православные и не поддаются иноверной пропаганде. Инославные миссионеры теперь уже и не пытаются совращать взрослых алеутов, но зато они не оставляют в покое детей. В свои приюты они охотно забирают сирот, детей от смешанных браков и бедных; когда берут их, то обещают родным не препятствовать детям содержать православную веру, однако не исполняют своих обещаний и воспитывают их в чисто сектантском духе. Для пресечения этого зла заведены и у нас приюты для мальчиков, а с конца 1901 г., благодаря помощи Миссионерского Общества, открыт в Кадьяке приют и для девочек (12) (в память монаха Германа, при жизни своей учившего здесь детей).

Ситхинский округ населяют колоши. Они уже не отличаются таким терпением и покорностью, как алеуты, напротив, они издавна храбры, свободолюбивы, не чужды гордости и вражды между собой. Не всегда устойчивы они и в своих верованиях, и преданности православной церкви: случается, что они поддаются иногда влиянию пресвитерианской миссии, соблазняющей их материальными подачками, предоставлением им платных полицейских должностей и т. п. Многие из таковых, впрочем, опять возвращаются в православие, и вообще симпатии колошей более на стороне православной церкви; иные из православных братчиков колошей являются даже добровольными миссионерами и распространяют православные понятия среди своих знакомых инославных.

На севере Аляски – среди эскимосов наше положение печальнее, чем в других местах. Север слишком далёк.

Начальство почти туда не проникало. Миссионеры посещали только самые ближайшие селения, а в дальние места лишь обещались прийти и не приходили по целым десяткам лет. В одно из таких селений прибыл в прошлом году теперешний кускоквимский миссионер свящ. Павлов; он убеждал жителей построить небольшой молитвенный дом, в котором бы он и на будущее время мог совершать богослужение здесь; в ответ на это он услыхал такие горькие, но правдивые слова: «нас все обманывали; сколько раз обещались сюда приехать, собирались люди из тундры, – и всё понапрасну; вот и ты говоришь, что приедешь опять и будешь учить молитвам, что будешь ездить каждогодно, а сам теперь уедешь и больше не приедешь». Сделав такую запись в походном журнале, священник резонно добавляет, что «слова здесь неуместны, а нужно оправдать их на деле». Неудивительно после всего этого, что эскимосы, крещёные, но оставленные без попечений пастырских, весьма многие являются полу-христианами с языческими верованиями, приметами, обычаями и строем жизни.

Вообще, эскимосы своим религиозно-нравственным состоянием произвели на вновь назначенных туда наших миссионеров крайне тяжёлое впечатление. Но ещё более удручающе подействовала на миссионеров инославная пропаганда там.

«Среди наших миссий на севере, – пишут они своему преосвященному, – во многих местах расположились миссии инославные. Самым опасным и сильным врагом из них является для нас миссия иезуитская. Силы её чрезмерно велики по сравнению с нашими. В главном гнезде её, в селе Козеревском, имеется у них школа-приют, в которой воспитываются 80 мальчиков и 60 девочек, по большей части дети православных родителей, осиротевшие после эпидемий. Здесь же – 12 монахинь, под руководством коих состоит несколько послушниц из туземок; четыре монаха и четыре неотлучных иезуита священника, а всего в пределах наших миссий расположилось 12 иезуитов священников с помощником у каждого из них. Кроме численной силы фанатичных служителей, миссия иезуитов располагает ещё и огромными материальными средствами. Это даёт ей возможность заманивать к себе как язычников, так и православных, ещё не окрепших в вере, сирот, слабых здоровьем и пожилых. Подарки и обещания иезуитов служат приманкой и для здоровых, способных к труду, но ленивых и беспечных, каковы по природе почти все здешние туземцы. Но этим опасность для православия ещё не ограничивается: с присущими иезуитам низостью и бесстыдством они производят здесь ужасные насилия над православными и издевательства над православием, особенно в местах, отдалённых от гражданской власти, которая и без того нередко смотрит сквозь пальцы на произвольные действия иезуитов. Иезуиты, напр., иногда насильно крестят детей у православных, забирают их в свой приют, силой венчают, срывают православные иконы и крестики, наши храмы называют „дьявольскими домами“, говорят, что церкви русские скоро будут отняты и запечатаны, что скоро „русской веры“ не будет и т. п. Таковы силы иезуитов, и так велика опасность от них для православия на севере».

Поэтому нельзя не пожелать вместе с улучшением деятельности наших миссионеров и увеличения числа их здесь: наших миссионеров на севере всего четыре человека, а между тем районы миссий – огромные. В этих видах в 1901 г. была выделена из Квихцахской миссии в особую самостоятельную миссию Михаило-Редутская, что, несомненно, принесёт пользу делу православия. Но ещё большую пользу принесло бы учреждение на севере (хотя бы в Квихпахской миссии в селе Икогмют, где имеются две церкви и два церковных дома) общежительного Миссионерского монастыря. Тогда бы несколько монахов миссионеров могли разъезжать по миссиям, а другие оставались бы при церкви для совершения Богослужения и для занятия в школе; здесь мог бы образоваться и приют для бедных детей, завелось бы и хозяйство монастырское, при котором легко можно давать и работу, и пропитание многим туземцам. О, если бы Господь вложил в сердце кого-нибудь из добрых русских иноков благую мысль – прийти в Аляску и послужить здесь Св. Православной Церкви и спасению меньшей братии!

* * *

«В прошлом году я не имел возможности быть в Аляске, – пишет преосвященный, – так как по неотложным делам дважды ездил из Сан-Франциско в восточные Штаты, где и провёл пять месяцев. В прежнее же время я был во всех приходах Аляски, за исключением Нушагака. К сожалению, едва ли придётся посетить его и в ближайшем будущем, невзирая на то, что хотелось бы самому освятить там новую церковь. Всё затруднение состоит в том, что в Нушагак теперь очень редко ходят пароходы: можно уехать туда в начале апреля и выбраться оттуда не ранее конца июня, причём за всё это время будешь решительно отрезан от всякого общения с остальной епархией, а покидать её без своего руководства на три месяца я не решаюсь ввиду того, что в Америке и в особенности в восточных штатах нередко возникают в церковной жизни разные „неожиданности“: дело здесь новое, которое нужно ещё устраивать, налаживать, почему требуется постоянное и ближайшее руководство со стороны архиерея, а между тем он должен ездить и в Аляску».

Православная миссия в Сев. Америке теперь резко распадается на две различные и пространством значительно разделённые половины: одна – наследие от древних времён в Аляске, другая – возникшая лет 10 тому назад в восточных Штатах; условия жизни в них и интересы – различные, расстояние между крайними пунктами – громадное; между тем, и та и другая половины подчинены одному епископу. Правда, число прихожан (32.194 ч.) и приходов (41) в епархии относительно невелико, но не нужно забывать, что границы её почти необъятны, разъезды по ней затруднительны и в иных местах её и один приход требует такой же затраты сил, забот, внимания и времени, как в России целые десятки приходов. Поэтому, по мнению теперешнего епископа Американского Тихона, для Аляски был бы очень нужен свой особый архиерей, хотя бы викарий. Жить он мог бы в Ситхе, где и было до 1870 г. новоархангельское викариатство и где есть всё, необходимое для архиерея: собор, крестовая церковь, архиерейский дом, школа, хор. Изыскиваются и источники для содержания архиерея в Аляске, и дай Бог, чтобы она скорее получила его для блага Православной миссии там!

Епархии: Казанская, Вятская, Архангельская, Симбирская, Самарская, Саратовская, Уфимская, Пермская и Екатеринбургская.

В епархиях Европейской России, где живёт много инородцев – не христиан, также действует православная христианская миссия. В некоторых из этих епархий она организовала также, как и в Сибири, в виде особых миссионерских станов, с отдельными при них миссионерами, но в большинстве из них миссионерская деятельность совершается преимущественно через миссионерские школы, устроенные и организованные по системе блаженной памяти покойного Н.И. Ильминского, оправданной многолетним опытом.

К числу последнего рода епархий – принадлежит прежде всего Казанская епархия, в которой и получила своё начало и впервые с успехом применена была упомянутая система Ильминского.

Главным орудием христианско-просветительной инородческой деятельности Казанского Братства Св. Гурия служили, как и в прежние годы, школы, носившие особый миссионерский характер, так как 35-ти летний опыт Братства показал, что подобные школы составляют самое верное средство христианского просвещения инородцев. Для крещёно-татарских, чувашских и черемисских своих школ Братство имело особые центральные школы, по объёму своего курса приближающиеся к типу второклассных церковно-приходских школ.

Эти центральные братские школы доставляли вполне подготовленных и миссионерски настроенных учителей и учительниц для прочих братских школ. Учащие в центральных школах не прерывали общения с бывшими своими питомцами, поступившими на должность учителей, а напротив устно и письменно продолжали руководить ими в разных затруднительных случаях не лёгкой школьно-инородческой деятельности, как в чисто-педагогическом, так и в миссионерском отношении. Такая группировка первоначальных инородческих школ около центральных была намечена основателем христианско-инородческого просвещения в Казанском крае покойным Н.И. Ильминским.

Во главе всех инородческих крещёно-татарских школ стояла Казанская центральная крещёно-татарская школа. В отчётном году исполнилось 38 лет её существования. Она состояла из двух школ – мужской и женской.

а) Мужская школа

Учащихся в школе было 118 человек; в том числе:

Русских – 5.

Старо-крещёных татар – 111.

Ново-крещёных татар – 1.

Некрещёных татар – 1.

По классам учащиеся распределялись:

В I классе 40 человек.

В II классе – 40 человек.

В III классе – 38 человек.

Из общего числа 118 учащихся, 46 содержались на свой счёт, а 72 человека содержались на счёт школы и благотворителей, из них 10 человек на средства, ежегодно даруемые школе Государем Императором. Все учащиеся жили в здании школы и получали от неё пищу, а беднейшие, кроме того, получали обувь и одежду. Пища воспитанникам давалась простая, крестьянская, какую они имеют у себя дома.

Воспитанники школы, за исключением весьма немногих, в продолжение учебного года занимались усердно и вели себя безукоризненно.

Все воспитанники неопустительно присутствовали на ежедневных общих утренних и вечерних молитвах, церковные богослужения посещали исправно, при чём поочерёдно исполняли чтение и пение за церковными богослужениями; в Св. Четыредесятницу, по принятому в школе издавна обычаю, дважды исполняли христианский долг исповеди и св. причастия.

Выпускных экзаменов в отчётном году в мужской школе не было, так как все ученики 3 класса, с целью дать им лучшую подготовку к учительской службе, оставлены в школе на 4 год и выделены в особый педагогический класс.

б) Женская школа

Всех учащихся в женской школе было 44 человека; в том числе:

русских – 5,

крещёных татарок – 38,

черемисок – 1.

По классам распределение учащихся было:

в I классе – 20 человек,

во II классе – 24 человека.

Из 44 воспитанниц 38 содержались на счёт школы и благотворителей, в том числе 10 девочек на средства, ежегодно даруемые школе Государыней Императрицей Марией Феодоровной, а остальные 6 – на свой счёт.

В женской школе преподавались те же предметы, что и в мужской школе, но объём преподавания их был несколько меньше, чем в последней.

Все ученицы во внеклассное время под руководством особой учительницы занимались рукодельем: шитьём, починкой белья и платья для себя и учеников мужской школы, а также вышивали бумагой и шерстью, вязали скатерти, кружева...

За июнь