№ 1. Январь. Книжка 1

(1830–1905 гг.)

В прошедшем 1905 г. исполнилось 75-летие существования одной из старейших и, кажется, самой благоустроенной из наших сибирских миссий – Алтайской. Она учреждена по мысли и ходатайству пр. Евгения Казанцева², архиеп. Тобольского, к епархии которого в начале XIX века, до 1834 г., принадлежал и Алтайский край.

Лично убедившись при обозрении своей обширнейшей епархии в печальном религиозном состоянии крещёных инородцев³ и в совершенном почти упадке миссионерского дела⁴, пр. Евгений сначала решил сам, по примеру одного из своих предшественников, митр. Филофея Лещинского, отправиться на проповедь Евангелия сибирским инородцам, но потом оставил такое своё намерение и обратился к Св. Синоду с ходатайством об учреждении в Тобольской епархии двух специальных миссий – одной для инородцев, живущих на севере, а другой – для инородцев, заселяющих юг епархии. Св. Синод постановил удовлетворить означенное ходатайство Тобольского архиепископа и это постановление Высочайше было утверждено 15 декабря 1828 г.

Озабочиваясь лучшим устройством учреждённых миссий и не имея у себя лиц годных для такого великого служения, пр. Евгений обратился к некоторым русским преосвященным и монастырям с просьбой указать ему людей, могущих послужить великому делу Евангельской проповеди в Сибири. Промыслу Божию угодно было направить на это служение человека, который явился организатором миссионерства в Сибири и имя которого на веки останется незабвенным в истории наших миссий. Это был известный миссионер – архим. Макарий Глухарев.

В то время, когда пр. Евгений возбудил пред Св. Синодом вопрос об учреждении миссий в Тобольской епархии, о. Макарий, удалившись от духовно-учебной службы, проживал в Глинской пустыни (Курской губ.)⁵. Мысль заняться миссионерством в Сибири возникла у него ещё ранее проекта пр. Евгения Тобольского, в 1825 г.; но только 17 февр. 1829 г. о. Макарий подал в Св. Синод прошение об отправлении его на дело проповеди в Иркутск. Это было как раз в то время, когда Сибирский архипастырь искал деятелей миссии для своей епархии и митр. Филарет предложил о. Макарию ехать вместо Иркутска в Тобольск. Подавив собственное желание, Макарий согласился с волей Московского святителя, к которому питал чисто сыновнюю преданность и почтительность.

1 сентября 1829 г. архим. Макарий отправился в Сибирь и 30 числа того же месяца был в Тобольске. Пр. Евгений с радостью принял нового миссионера и хотел было направить его на север своей обширнейшей епархии, куда недавно совершил своё путешествие и где был поражён печальным религиозным состоянием крещёных инородцев; но Макарий решительно отклонил от себя такое назначение, мотивируя свой отказ тем, что холодный климат севера Сибири очень вреден для его слабого здоровья. Он задумал идти с проповедью Евангелия к киргизам, заселяющим такие места, которые отличаются более благоприятным климатом. Однако этому намерению о. Макария не суждено было осуществиться: генерал-губернатор западной Сибири Вельяминов не дал своего согласия на проповедь нашего миссионера киргизам⁶. Тогда о. Макарий избрал другое место для своей деятельности, где и прославил своё имя, как миссионера. Это место – дикий и вместе великолепный, полный редких красот природы Алтай⁷.

Алтай населяют монголо-татарские племена, известные под разными названиями – черневых татар, калмыков, телеутов и кумандинцев. До знакомства с христианством эти инородцы вели жалкий, полудикий, кочевой образ жизни и лишь незначительная часть их жила оседло. Земледелием они не занимались, ремёсел почти совсем не знали; скудные средства для своего пропитания они получали от скотоводства и звероловства. От природы простодушные и гостеприимные алтайцы неряшливы, крайне ленивы и беспечны; находясь под сильным гнетом своих начальников, бессовестно обираемые шаманами, они погрузились в ужасную лень, бездеятельность и пьянство. Обстановка домашней жизни их крайне неприглядна – убогие, походные юрты, в которых с хозяином обычно живёт и скот, грязь, дым, мириады насекомых, никогда неснимаемая одежда, не моющаяся посуда, – вот обычная картина этой жизни!..

В религиозном отношении алтайские инородцы держатся шаманства, сущность которого состоит в обоготворении таинственных сил природы под формой духов, коими полны небо, земля, воздух, вода. Внешняя сторона религии алтайцев – культ развит слабо; общественных молитв, можно сказать, нет; обязанности жрецов исполняют шаманы или камы, люди крайне корыстолюбивые, алчные, нередко доводящие инородцев до нищеты и разорения.

Правда, шаманы не пользуются особенным уважением язычников-алтайцев вследствие своей чрезмерной жадности⁸; но как скоро инородца постигнет какое-нибудь несчастье или болезнь, он в страхе ищет себе помощи у шамана и всецело отдаётся в его руки...

Такова была почва, на которой предстояло трудиться миссионерским подвигом о. Макарию!

«Но чем жальче положение алтайских язычников во всех отношениях, – говорит один из преемников о. Макария по управлению алтайской миссией архим. Владимир, – тем больше утешения испытывает миссионер в своей нелёгкой службе, когда бывший язычник на глазах миссионера мало-помалу делается новым человеком не только в духовном отношении, по нравам и обычаям, в семейной жизни по домохозяйству, но и по самой внешности своей»⁹. Именно такими чувствами был проникнут арх. Макарий в своём великом миссионерском служении...

В Тобольске архим. Макарий выбрал себе из воспитанников тамошней семинарии двух сотрудников В.С. Попова и А.Т. Волкова и вместе с ними, снабжённый походной церковью и инструкцией от епархиального начальства, 3 августа 1830 г. выехал из Тобольска на Алтай и 29 августа благополучно прибыл в Бийск, который он и – избрал местом своего пребывания. Так только во второй половине 1830 г. сформировалась алтайская миссия, учреждённая ещё в конце 1828 г. Так началось служение о. Макария на Алтае, продолжавшееся почти 14 лет. Оно замечательно не количеством язычников, обращённых ко Христу трудами этого миссионера, а самым характером его деятельности, целесообразным методом обращения инородцев, вследствие чего служение это стало образцом не только для алтайских, но и для других сибирских миссионеров.

Почти немедленно по прибытии в Бийск¹⁰ о. Макарий имел возможность приступить к проповеди Евангелия. Уже 31 августа к нему явились для беседы о вере два татарина (один из них зайсан, что-то в роде наследственного старшины), хорошо говорившие по-русски; «но разговор с ними, как замечает арх. Макарий, шёл путём неприятным»¹¹.

Вскоре, впрочем, Господь послал Алтайской миссии и её первенца.

(Продолжение следует)

Всех школ в Алтайской миссии в 1904 г. было 54, из них церковно-приходских двухклассных одна мужская, одноклассных мужских одна, женских три, смешанных 26, школ грамоты женских одна, смешанных 22. Из числа наличных школ не было занятий в 2 школах за отсутствием учителей. Учащихся в школах было 990 мальч. и 440 дев., а всего 1.430; в том числе русских 691, инородцев 739. Кроме сего, в пределах Алтайской миссии существуют две школы, состоящие в ведении Епархиального училищного Совета, две школы Министерства Народного Просвещения. Первые в сёлах: Тайне и Макарьевске, вторые: в Черге и деревне Белом-Ануе Черно-Ануйского отделения миссии. Обучалось в них 77 мальчиков, 26 девочек.

Законоучителями миссионерских школ при станах состояли оо. миссионеры, а в отдалённых от станов школах закон Божий преподавали учителя под наблюдением оо. миссионеров.

Всех учителей и учительниц было: учителей 49, учительниц 5. Из них кончило курс Катехизаторского училища 34, не окончило курса 17, из городского училища 1, из начальных школ 2; из учительниц кончили курс гимназии 2, прогимназии 1, Епархиального училища 1, с домашним образованием 1, из начальных школ 1.

Наблюдение над школами в отчётном году имели начальствующие лица миссии и благочинный. Преосвященнейшим начальником миссии осмотрены школы: Улалинского, Чемальского, Мыютинского, Усть-Канского, Черно-Ануйского, Макарьевского, Тайнинского, Созоповского, Кондомского и Бачатского отделений. Помощником начальника миссии посещены школы Онгудайского, Ининского, Чуйского, Чолышманского, Кебезенского и Паспаульского отделений. Благочинным миссионерских церквей осмотрены школы: Усть-Канского, Черно-Ануйского, Мыютинского, Чергинского, Чемальского, Александровского, Тайнинского, Созоповского отделений и школа Тихвинского Бийского монастыря.

Все оо. заведующие и большая часть учителей относились к своему делу с должным вниманием. Об успехе обучения в школах можно судить по тому обстоятельству, что в отчётном году сдало экзамен на льготу 4 разряда по отбыванию воинской повинности в школах: Улалинских, Чемальской, Еликманарской, Мыютинской, Шебалинской, Онгудайской, Черно-Ануйской, Бачатской, Созоповской 14 мальчиков и по той же программе в Улалинской женской школе 5 девочек.

Все школы миссии резко разделяются на две группы: школы, преподавание в которых ведётся на русском языке, и школы с преобладанием алтайского языка. Первые школы приближаются к типу церковно-приходских школ, а последние можно назвать чисто миссионерскими.

Из школ с русским языком бесспорно следует назвать лучшими школы Улалинские. Прекрасные собственные здания, достаточно обеспеченные учебниками и учебными пособиями, с хорошими учителями и учительницами, эти школы привлекли к себе симпатии населения. Учащихся в двух этих школах было 159 мальч. и 112 дев. Мужская школа выполняет программу двухклассных школ, женская же может назваться образцовой одноклассной. Из других школ с преподаванием на русском языке более или менее удовлетворительно выполняют программу одно-классной школы следующие школы: Чемальская, Еликманарская, Мыютинская, Шебалинская, Онгудайская, Черно-Ануйская мужская, Черно-Ануйская женская, Паспаульская, Таштинская, Созоповская, Кебезенская, Тюдралинская и прекрасная школа Улалинского женского монастыря.

В указанных школах, кроме Еликманарской и монастырской, учителями служат воспитанники Бийского Катехизаторского училища. Подготовка, даваемая этим училищем, делает катехизаторов желательными работниками в школьном деле.

Несмотря на неблагоприятные условия учения, из коих главные – краткость учебного года и неисправное посещение учениками школ, – наши учителя достигают таких результатов, каких при тех же условиях не могли достигнуть лица с иным воспитанием. Если принять во внимание содержание наших учителей, отдалённость и пустынность наших миссионерских селений, то нужно прямо считать наших учителей людьми самоотверженными, идейно-преданными своему делу. Больше 200 руб. в год большинство из учителей не получает, а такое содержание дают в наше время подросткам в каких-либо торговых заведениях, не говоря уже о государственной службе, права на поступление в которую не лишены и наши учителя. Правда, можно объяснить устойчивость наших учителей тем, что большинство из них инородцы, а всякому инородцу тяжело расставаться с родным Алтаем, но мы склонны видеть в данном случае влияние воспитания, какое получают наши учителя в Катехизаторском училище.

Здесь считаем своим долгом указать на тех из учителей и учительниц, которые за своё усердие к делу заслуживают должного поощрения.

Прежде всего отдаём дань уважения учительницам Улалинской женской школы Ивановым. Это – две сёстры, дочери помещика, лица обеспеченные, но из любви к делу работают в школе за ничтожное жалование – 240 руб. в год. Только любовь к школьному делу, любовь к бедным детям, печаль о невежестве народа могли поддерживать в них энергию в течении нескольких лет. Работающие в школах знают, какой это ответственный и тяжёлый труд и труд не благодарный в смысле материального вознаграждения. И в самом деле, кажется, нет ещё другого поприща, где бы такой тяжёлый труд так плохо вознаграждался.

Из учителей укажем на Михаила Блинова в Улалинской школе, на Ивана Боброва – Онгудайской школе, Степана Чевалкова в Таштинской школе, Георгия Апанаева в Созоповской школе и Иннокентия Чевалкова в Мыютинской школе.

Последний хотя и не получил образования в Катехизаторском училище, но проявил способности и усердие к школьному делу такие, что его смело можно поставить на ряду с катехизаторами.

Есть ещё одна прекрасная школа, которая в тиши обители под осенением монастырского храма делает своё просветительное дело. Это школа-приют Улалинского женского монастыря. Образованная монахиня несёт послушание учительницы девочек-сирот. Преподавание здесь ведётся в строго церковном духе, проникнуто горячею любовью к детям и достигает прекрасных результатов. Монастырская школа-приют может быть поставлена на ряду с лучшими школами миссии.

Остальные школы с русским языком суть школы грамоты. Они в большинстве имеют только двухлетний курс обучения. В немногих из них встречается третья группа учеников. Поэтому в этих школах не всегда выполняется программа и школы грамоты. При краткости учебного года невозможно достигнуть более того, что дают своим питомцам эти школы. Читать, писать, считать, молитвы и краткая священная история – вот и всё, что такая школа даёт ученику.

Как всюду, так и у нас на Алтае замечается печальное явление, что редкие из учеников сохраняют те сведения, какие они вынесли из школы. У немногих развивается охота к чтению, в котором эти немногие почерпают или свежие познания, или возобновляют приобретённое в школе. Большинство выходящих из школы порывают связь с грамотой, ничего не читают, не пишут и через несколько лет могут лишь с трудом подписать свои имя и фамилию. И ко времени возмужания ученики наших школ имеют одинаковые познания и развитие, в каких бы школах они не обучались. Таким образом результат обучения в школах, строго говоря, является почти одинаковым для всех деревенских начальных школ, почему и наши слабые школы грамоты имеют законное право на существование. Из школ грамоты есть очень плохие школы (Бобровская, Кабыжакская, Мариинская). И учеников в этих школах очень мало, и учителя как-то апатично относятся к своему делу, а иные хотя и стараются, но плохая подготовка к учительству, недостаток собственных познаний делают их старания безуспешными. Когда случается быть в такой школе, то первое неудовольствие на учителя быстро проходит при взгляде на убогую обстановку школы и при мысли о том ничтожном вознаграждении, какое даётся учителю за его труд (не более 120 руб. в год). Из боязни, чтобы учитель не отказался от службы, и чтобы школа не осталась совсем без занятий, приходится просить педагога, чтобы он как-нибудь приложил поболее старания к своему делу, – просить, а не требовать. Конечно, при таком наблюдении трудно упорядочить школьное дело.

Школы с алтайским языком мы назвали собственно миссионерскими. И действительно, эти школы, быть может, единственные, которые задаются целью не только учить детей грамоте, а и воздействовать на взрослое население тех мест, где они открыты.

Школы с алтайским языком, хотя и применяются к программам, утверждённым Училищным Советом, однако вносят в преподавание свой дух, своё миссионерское направление. Вообще церковно-приходская школа есть училище благочестия, а школа миссионерская с алтайским языком таковая по преимуществу. На алтайском языке нет других книг, как книги священной истории, богослужебные и религиозно-нравственного содержания. Ученик такой школы начинает и кончает обучение чтением этих книг. При этом ученики школ делятся своими познаниями со своими родными. Нигде, может быть, так не интересуются тем, чему учат в школе, как на Алтае. В длинные зимние вечера у огня семейство калмыка, ничем не занятое, естественно может проникнуться желанием послушать, чему научился их ребёнок в школе. А что дети проповедуют религиозные истины взрослым, – это введено в наших школах с самого их появления. Делается так. Учитель берёт старших учеников и ходит вечерами в будние дни, и днём в праздничные по юртам или домам и здесь читают жития святых, учительные статьи, поют Лепту¹² и проводят время в беседе по поводу прочитанного. Усердных в этом учителей инородцы любят и желают таковых. Часто открывались миссионерские школы там, где число детей школьного возраста считается единицами, но где необходим катехизатор для взрослых. К сожалению, подтягивание миссионерских школ к общему типу церковно-приходских лишает их оригинальности, самобытности. Учителя, гоняясь за программой, не находят времени для миссионерских бесед, так как у них мало остаётся свободных часов для отдыха, и тип былых катехизаторов – учителей исчезает. Свой чисто миссионерский характер эти школы теряют и до церковно-приходских они не доросли. В учебном отношении требование выполнения программы, может быть, и нужно, и полезно, но для миссионерского дела это увеличение учебных часов с утомительным заучиванием уроков приносит прямой ущерб. И население начинает холодно относиться к школе, к учителю, который становится в официальное отношение к народу, не имея с ним общения в задушевных домашних беседах.

Остаётся сказать несколько слов о татарских школах, в которых обучаются язычники. Эти школы те же, что и школы с алтайским языком, о которых сейчас было говорено. Они также преследуют миссионерские цели, но здесь язычество встречает проповедь более равнодушно и не входит в близкое общение с учителем. Влияют ли учащиеся дети на родителей, сказать ничего не можем. Но что школа пробуждает самосознание детей, это бесспорно. Доказательством служат случаи обращений в христианство тех из калмыков, кои обучались в школе.

(Окончание следует)

Переходя к изложению состояния миссионерского дела за время управления Тобольской епархией епископом Антонием IV по 1904 год, мы предварим эти сведения указанием состава членов Миссии. При вступлении преосв. Антония на Тобольскую кафедру в 1897 году в числе миссионеров были: настоятель, свящ. Михаил Попов, свящ. Иоанн Егоров и третьим миссионером числился тогда не прибывший ещё к месту служения иеромонах Иринарх. 31 декабря 1897 года настоятель свящ. М. Попов был устранён от обязанностей миссионера, каковые в звании временно исполняющего должность настоятеля были возложены на свящ. обдорской приходской церкви Евдокима Никитина; одновременно с сим был вновь определён на должность миссионера свящ. Василий Тверитин, переведённый в октябре из миссии, но не успевший ещё выбыть из с. Обдорска. 5 марта 1898 года свящ. Е. Никитин был освобождён от обязанностей настоятеля с возложением таковых на приехавшего в г. Тобольск миссионера иеромонаха Иринарха; вместе с этим последовал опять новый перевод из миссии свящ. В. Тверитина за назначением на его место иеромонаха Василия. Вместо оставившего службу в Обдорске иеромонаха Василия, поступившего в сентябре 1901 года в студенты С.-Петербургской Духовной Академии, на его место был временно прикомандирован иеромонах Тобольского Абалакского монастыря Давид и наконец вместо о. Давида с октября 1902 года был определён иеромонах Климент.

Миссионеры при преосв. Антонии совершали то же число поездок, что и при епископе Агафангеле. Колеблющееся между 8 и 10-ю, оно никак не могло быть увеличиваемо без явного ущерба для целей самого миссионерства, так как по Отчётам миссионеров нельзя не видеть, что инородцы тяготятся наездами к ним миссионеров, потому что приезд их, как и всех вообще должностных лиц, связан для инородцев с большой потерею времени летом и трудными обязанностями ямщиков зимой. Устранение неудобств разъездов на земско-обывательских подводах, заменой этого способа передвижений собственными, при посредстве наёмных людей летом и на своих оленях зимой, как показал предшествовавший неудачный опыт, вряд ли могло представляться осуществимым. Совершая указанное выше число поездок, миссионеры проникали с просветительными целями всюду, куда только можно было попадать, и эти путешествия, имевшие целью проповедь Слова Божия язычникам, исполнение христианских треб у православных и утверждение в св. вере колеблющихся и отпавших от неё, представляли, по словам членов миссии, большое значение для самого её дела. К сожалению, вследствие разбросанности на неизмеримых пространствах тундры юрт полуоседлого населения и кочевого образа жизни большинства инородцев, благотворное влияние на них миссионеров настолько незначительно, что повышение или понижение религиозно-нравственного состояния крещёных инородцев невозможно усматривать в краткие сроки; а в душах, не познавших Бога Истинного, по-другому Отчёту миссии, хотя всходы посеянного будут поздни, но они принесут плод мног в будущем, – как ныне миссионеры пожинают плоды трудов своих предшественников. Лучшим доказательством последнего, по тому же Отчёту миссии, служит расположение к принятию христианства тех самых, благодаря кочевому образу жизни, доселе находящихся вне влияния русских, инородцев, которые 200 лет тому назад встречали первого веропроповедника митрополита Филофея с оружием в руках.

По данным официальных Отчётов миссии, религиозно-нравственное сознание просвещённых св. верой инородцев представляет мало утешительного. Остяки христиане почти всегда крестят своих младенцев, а крещёные самоеды большей частью по обетам; малолетних же девочек христиане самоеды крестят весьма неохотно, в видах выгоды получения больших размеров калыма за некрещённых в случае выдачи их в замужество язычникам. Остяки довольно охотно венчаются во время летних приездов к ним пастырей с походной церковью; самоеды, за весьма редкими исключениями, обыкновенно венчаются при просвещении св. верой¹³, в большинстве же случаев по обетам. Умерших своих остяки от миссионеров скрывают, а самоеды и вовсе не сообщают о них священникам. К христианскому долгу исповеди и причастия Св. Таин крещёные инородцы зачастую относятся кое-как, чтобы только отделаться от священников – миссионеров. Ошибочно было бы думать, что эти исполнившие христианский долг исповеди исполнили его с сознанием нравственной необходимости, – заявляли в 1898 году миссионеры. Во время миссионерской поездки к остякам, по тому же Отчёту, был следующий характерный случай. Перед молебном, пишет иеромонах Иринарх, остяки брали за деньги восковые свечи. Один остяк, взяв за две, три копейки восковую свечу, попросил продать ему другую «за брата». О. диакону Н. Карпову послышалось, что он покупает свечку «для брата» и он спросил остяка, а где твой брат?

Остался в чуме стеречь оленей.

А зачем твоему брату понадобилась свеча?

Да ведь ты записывать будешь, кто берёт свечи, так я за брата и беру. Остяку объяснили, что записи бывают при исповеди, а при покупке свечей не записывают. Очевидно, боясь за брата, чтобы ему не пришлось иметь дело со священниками, он хотел его выручить. Самоеды же, как замечено в Отчёте за 1899 год, постоянно уклоняются от исполнения христианского долга исповеди и причастия Св. Таин. Это даже побудило однажды миссию обратиться к ним по этому поводу через их старшин с воззванием.

Такое отношение инородцев к христианству, по неоднократным утверждениям миссионеров, связывается с общим взглядом их на таинство крещения, как на обряд, не налагающий на них никаких нравственных обязательств и требований. Этот же взгляд поддерживается среди инородцев и язычествующей партией. Шаман Троицко-Протошных юрт Михаил Тырлин (утонувший летом 1898 г.), к которому стекалась масса инородцев севера, на вопросы одного миссионера о совершаемых им жертвоприношениях, отвечал: особенного ничего нет в этих жертвоприношениях; у русских и у остяков один Бог; вся разница между верой первых и вторых заключается в том, что когда молимся русскому Богу, то крестимся и делаем поклон, а когда по остяцки, – то делаем поклон без крестного знамения. По утверждению другого миссионера, инородцы, под влиянием христианских идей, теперь говорят, что молиться всё равно, что самоедскому Богу, что и русскому. Бог там на небе, к нему нужно воздевать свои руки, на земле только видимые изображения Бога, – «сядаи», тоже, что иконы у русских. Это отношение обдорских инородцев к вере создавало весьма серьёзные, часто непреодолимые препоны для успеха действий миссии. Что хуже всего, читаем в одном из дневников обдорского миссионера, христиане инородцы, тщательно скрывая свою приверженность к отцовской вере, всегда избегают собеседований с миссионерами по этому вопросу. Говоря же о самоедах-язычниках, уже несколько расположенных к христианству, тот же миссионер приводит обычный ответ их на всякое предложение переменить веру: «время не пришло, Бог сам знает, когда мы должны стать крещёнными. Он и укажет время. Из нас никто ещё не болел, мы не погибали в тундре, олени наши целы, промысел хороший. Бог терпит нас и не требует большего. Будет время, сами придём, чтобы окрестил нас. Теперь же не надо».

Причины сего, по всей вероятности, заключаются в практиковавшемся Миссией в прежние годы обычае уничтожать у просвещённых св. верой инородцев, но неутверждённых в ней, языческих истуканов, пренебрежительного отношения к языческим верованиям и нередко поругания шаманских святынь и обрядов христианами из колонистов. Это-то и послужило, по замечанию одного миссионера, причиной такой замкнутости инородцев, что крайне редко кому постороннему удаётся приподнять завесу этой скрытности остяков.

Ставшие хроническим злом постоянные смены в Обдорской миссии служителей её также много содействовали укреплению этого печального явления. Инородцы, не зная вновь поступавших миссионеров, конечно, всегда, на первых порах, относились к ним с недоверием, и эта осторожность по отношению к пастырям церкви со временем вошла у них в обыкновение. Миссионерам для восстановления того нравственного влияния на инородцев, каковым пользовались их предшественники в первые годы существования миссий, следовало подолгу служить в Обдорске и своим добрым расположением к инородцам, любовью к ним и заботами о них, привлекать их к себе и сближаться с ними. Один из обдорских миссионеров в своём дневнике по этому вопросу замечает: «как могу я влиять на них (самоедов), не будучи знаком с духовной их жизнью, с их радостями и горем, как могут обращаться ко мне эти дикари за помощью и советом, когда бескорыстных отношений к ним русских они не знают? Значит моё незнакомство с жизнью самоедов и их незнание меня парализуют возможность моего влияния на них. Самоеды близкие мне по духу через своё расположение к христианству, в действительности отделены от меня такой глубокой пропастью через моё незнание их жизни и душевных запросов, как необъятно само пространство между Обдорском и заповедными кочевьями их на полуостровах Я-Мальском и Тазовском».

В описываемый период времени действий миссии веропроповедники и старались урегулировать в благоприятном смысле свои отношения к инородцам. Желая расположить к себе инородцев, читаем в Отчёте за 1898 г., оо. миссионеры постоянно при своих поездках и случайных встречах с ними указывали им, что миссия является естественной защитницею их интересов. Путём приглашений к себе инородцев для разрешения встречающихся между ними разнообразных ссор и недоразумений, отцы миссионеры добились того, что многие из инородцев приходили в миссию с просьбами разрешения всевозможных обид. В ярмарочное время редкий день не приходило пять, шесть человек, просящих уладить ссору между братьями, неприязнь между супругами, недоразумения со сторонними людьми. Миссионеры успокаивали обиженных, мирили их с обидчиками, доводя до обоюдных соглашений. Часто указывали им, где и как надо искать защиты от несправедливых притеснителей, неправильных решений инородческими старшинами тяжебных дел и т. д. К сожалению, это благое и разумное начинание по разным причинам недолго просуществовало. В дальнейшем времени попытки сближения членов миссии с инородцами производились преимущественно во время оглашений язычников, обращающихся в христианство, с каковыми очень часто являлись в миссию и родственники их.

Численность обращающихся в христианство язычников при преосв. Антонии значительно уменьшилась против предшествовавших лет. Причина этого явления бесспорно кроется в требованиях миссии от прозелитов, чтобы они в течение известных сроков, ради хождения в храм Божий и нужд катехизации, прожили в Обдорске. Ранее этого не требовалось, и инородцы приучились к немедленным удовлетворениям их требований крещения. Отказы миссионеров в крещении, без должной подготовки к нему, какая требуется самою святостью Таинства, были и не перестают быть для инородцев язычников непонятными. Многие из них, не получая согласия священников на немедленное совершение над ними таинства крещения, уезжают обратно непросвещёнными. Постоянно делаемые миссией инородцам разъяснения необходимости катехизации до крещения почти не достигают цели; этому часто мешают русские и зырянские обыватели Обдорска, сами не сознающие важности оглашений и часто ходатайствующие пред миссионерами за язычников об ускорении их крещений. Производимые миссией оглашения инородцев находятся в зависимости от понятливости слушателей с одной стороны, и от продолжительности или непродолжительности оглашений – с другой. Оо. миссионеры при оглашениях прежде всего соображаются с тем временем, какое оглашаемые могут уделять для своего научения христианским истинам. Назначить строго определённый срок для оглашений всех обращающихся, как показала практика, нельзя. Далеко не всякий инородец может оставлять на неопределённое время свой чум и стадо. Это возможно лишь тем, которые имеют работников, братьев, сыновей, могущих наблюсти за хозяйством; одинокие же долгое время быть в Обдорске не могут, – их продолжительное отсутствие из чума может повлечь за собой полное разорение; олени могут быть раскрадены ворами; поедены волками, так как теми и другими тундра изобилует. Неустановленное время оглашений постоянно колеблется между двумя, тремя и пятью днями. Впрочем, сказав об уменьшении численности обращений язычников с 1893 года, времени установления в миссии оглашений обращающихся к св. вере, должно заметить, что с годами эта численность всё-таки увеличивается, хотя и в очень незначительной постепенности. Во всяком же случае и медленное прогрессивное увеличение числа обращающихся в христианство при заведённой практике оглашений готовящихся к присоединению со всей ясностью свидетельствует, по замечанию Отчёта Миссии за 1901 г., о совершенной возможности с пользой продолжать её для блага душевного ищущих спасения, и постепенно, по мере надобности, увеличивать самую численность дней, потребную для более обстоятельной катехизации, которая пока, если не достигает цели вполне, то во всяком случае приурочивает мысль инородцев к тому, что таинство крещения не есть простой обряд, не налагающий на них нравственных обязательств, а какое-то особое, важное действие, предъявляющее к человеку известный ряд требований в его последующей жизни.

Для наибольшего успеха влияния миссии на инородцев, преосв. Антоний, помимо установления катехизации готовящихся к принятию св. веры, для облегчения положения инородцев, не могущих подолгу проживать в Обдорске, обратил особенное внимание на устройство молитвенных домов и часовен в отдалённых от Обдорска юртах и кочевьях инородцев.

(Продолжение следует)

Своеобразная картина степи и умилительная, очевидно, для её степных обитателей! Время было за полдень. В нежаркий на этот раз июльский день к станционной землянке подъезжало несколько всадников-киргиз. На встречу им с противоположной стороны мчалось на рысях ещё несколько таких же всадников. Приблизившись, киргизы быстро, с ловкостью лихих наездников, спрыгнули с лошадей, закинули поводья за передние луки седел и стали здороваться. Потом несколько из них, отошедши от своих лошадей в сторону, присели на корточки и занялись разговором.

– Это что за люди и о чём они разговаривают? Не произошло у вас, в окрестности, чего необыкновенного? – полюбопытствовал я спросить стоявшего подле землянки киргиза пожилых лет, назвав его почётным именем «аксакалом».

– Это путники, – и в разговоре своём, по всей вероятности, передают друг другу слышанные ими разные новости, – ответил киргиз, как бы нехотя, но с оттенком какой-то важности.

В другой стороне стояло несколько кибиток, в большинстве накрытых белыми кошмами. Вблизи кибиток привязаны были жеребята. Время было дойки лошадей, молоко которых, после известного приготовления, называемое кумысом, считается у киргизов в летнее и осеннее время самым ценным, весьма здоровым напитком.

Навстречу подогнанному к кибиткам гурту лошадей из кибиток выступило, кажется, всё, находившееся в кибитках, живое.

Ребятишки с криком и визгом начали свою беготню; женщины, также визгливо выкрикивая слова, в шароварах, с засученными по локти рукавами своих широких и длинных, запрятанных в шаровары, рубах, суетливо бегали, обнаруживая при этом своё удовольствие по поводу происходившего. Киргизы, в распахнутых халатах, и длинных, широких, ситцевых рубахах и таких же штанах, с надетыми на гладко выбритых головах несколько набок тюбетейками, в кибизах на босых ногах, важно ступали, распоряжаясь, как хозяева. Причём как киргизы, киргизки, так и дети их, большие и малые, нисколько не стеснялись выкрикивать нередко ругательные слова. Вдали от кибиток виднелось стадо баранов, оно также подгонялось к кибиткам пастухом, сидевшим на двугорбом верблюде и тянувшим песню.

Меня подвезли к одной из белых кибиток, когда вся эта суетня прекратилась и большинство из виновников её попряталось снова в кибитки.

В кибитке, куда я вошёл, несколько женщин занимались отбиванием шерсти для кошем, шутливо разговаривая между собой по адресу полулежавших в стороне трёх человек киргиз. Когда я, постояв некоторое время подле двери, прошёл вперёд и уселся на почётном месте, киргизки замолкли.

– Что они делают? – спросил я одного из киргизов.

– Или не видишь, – ответил киргиз; – отбивают шерсть для кошем.

Киргиз стал рассказывать мне, как выделываются из шерсти кошмы. Остригши баранов, моют шерсть в кипячёной воде, потом, просушив шерсть, бьют на посланной под неё коже палками, называемыми «сабау», до тех пор, пока шерсть не примет мягкого, пушистого вида. Далее раскладывают шерсть на полотне из чия, обваривают её снова кипячёной водой, завёртывают шерсть в чий и катают его локтями рук. Когда шерсть собьётся, катают её без чия, придавливая также локтями, до тех пор, пока шерсть собьётся в полотно кошмы.

– Это что за человек? – перешёптываясь между собой, спрашивали одна другую киргизки: – доктор что ли?

– Нет, я – мулла, – поспешил я удовлетворить их любопытство, отозвавшись в то же время с похвалой об их ловкости и уменье отбивать шерсть.

Киргизки заговорили со мной, расспрашивая о том, сколько позволяется русским иметь жён?

– Как первому человеку Адаму, – отвечал я, – была дана Богом одна жена, сотворённая из ребра Адамова, так и мы, русские, по закону должны в одно и то же время иметь только одну жену, смотреть на неё, как самую близкую помощницу в жизни и любить её, разделяя с ней и горе и радость.

Киргизки начали расспрашивать меня вообще о семейной жизни у русских, но присутствовавшие в кибитке киргизы стали выражать своё неудовольствие к женщинам, запрещая им говорить со мной, и начали со мной разговор о том, какое жалованье получает мулла. Удовлетворив их любопытство, я спросил о содержании мулл у них. Хозяин ответил, что для вознаграждения себя муллы делают сборы главным образом в апреле месяце, именно: от 40 баранов мулла получает 1 барана, от 20 лошадей, – 1 лошадь, от 5 верблюдов – 1, от 20 коров – 1 телка, от 30 коров – 1 тёлку. Помимо этого, в праздник Курбан-байрам, когда каждый домохозяин режет какую-либо скотину для угощения бедных, шкуру от жертвенного животного также получает мулла. После похорон покойника мулла получает самые ценные вещи, оставшиеся от него. Там, где бедность, где нет никакого ценного имущества, мулла получает вознаграждение за свои труды деньгами и весьма редко отправляет свои обязанности даром.

В это время разразилась гроза. Один из присутствовавших киргиз объяснил мне появление молнии во время грозы тем, что «это ангелы стреляют в шайтанов», а грома – тем, что «это Хызыр Ильяс (пророк Илья) путешествует по небу».

– А что ты знаешь про пророка Илию? – спросил я.

Киргиз рассказал мне, что пророк Илья жил во время царя Зульхарнаина. Однажды царь Зульхарнаин находился при смерти от тяжкой болезни и послал пророка Илью отыскать «маньгу су», т. е. чистую, живительную воду, избавляющую человека от смерти. После долгих поисков пророк Илья нашёл источник этой воды, и, напившись из источника сам, набрал воды в кожаный мешок для царя. Но на возвратном пути остановил пророка Илью шайтан и вылил из мешка воду.

Воспользовавшись рассказом киргиза о пророке Илье, я сказал, что и мы – русские почитаем Илию за великого пророка, и хорошо было бы, если бы все люди веровали в одного Бога и следовали одному закону, а то у разных народов разная вера, а истинная вера – одна.

В это время один из киргизов, показавший себя в разговоре более сведущим в своём законе, с каким-то пасмурным, злобным видом встал и вышел из кибитки, за ним последовали другие, вслед поспешил и я.

Лошади были уже готовы. И вот опять – бряцание колокольцев, и пред глазами – та же однообразная степь, окидывая взором которую не видишь ничего, на чём можно было бы сосредоточить особое внимание!¹⁴

В записках Ининского миссионера за 1904 г. читаем:

«Сам Господь, не хотящий смерти грешника, призывает язычников к крещению. В конце августа месяца пришла ко мне дочь калмыка, по имени Палкаш 17 лет и заявила, что желает креститься; я в душе своей радовался и благодарил Бога; при этом любопытство побудило меня спросить молодую девицу о том, что именно заставило её креститься. Она мне поведала следующее: „я была прошедшей зимой сильно больна; мать моя, вдова Ялбас, жена Анака, по своему верованию пригласила кама, камлавшего надо мной раз пять, между тем болезнь моя усилилась и мне с каждым днём становилось всё хуже и хуже, наконец я лишилась чувств и не знаю, сколько времени была я в таком положении. В один день стало мне немного полегче и слышу, что мать моя опять хочет пригласить кама; мне это сделалось как-то противно и я упросила мать, чтобы более надо мной не камлали. Между тем, пришла мне мысль – не лучше ли было бы мне, если бы я окрестилась? До этого же времени никогда мне и в голову не приходило намерения креститься, только слыхала я от больших, что есть люди крещёные. С такой мыслью я заснула и проспала долго, а проснувшись, попросила поесть, после того как ни пила и не ела трое суток; мать моя обрадовалась и спросила, как теперь я себя чувствую; я сказала, что мне стало легче; не много попила чаю и опять заснула, это было вечером. Проснулась уже на другой день, одежда на мне была вся мокрая и стало мне легко, только силы не было. По прошествии некоторого времени я совсем поправилась и помогала матери в хозяйстве, но сердце было почему-то неспокойно: позади меня кто-то всё шептал: „иди в Иню и крестись“. Я на это сначала не обращала внимания, но чем далее, тем больше мне не стало покоя; даже ночью, когда проснулась, всё мне кто-то шепчет и шепчет одно и то же о крещении; наконец я об этом рассказала матери и получила от неё ответ: „как знаешь, так и делай“. Идти в Иню к священнику боялась, а проводить меня было некому. Случай наконец представился. Пришла из Ини к моей матери зачем-то новокрещёная (Ольга) и мне пришла мысль попросить эту женщину отвезти меня к священнику, она-де крещёная, священника не боится. В это время мать из юрты по делу вышла, я рассказала гостье всё и попросила отвезти меня к священнику, она с радостью на это согласилась. Это было днём; вечером мать меня послала привязать лошадь на аркан, я воспользовалась этим случаем – на этой лошади прискакала к перевозу у Катуни, где меня по уговору дожидалась Ольга и нас переправили на пароме ночью. „Теперь ты меня крести!““ Этими словами закончила свой рассказ Палкаш, наречённая в св. крещении Пелагией. От болезни у неё на голове волосы все вылезли, должно быть лежала в горячке. За своё спасение теперь она благодарит Бога. Так Господь призвал рабу свою Пелагию!»

Созоповский миссионер в записках своих за тот же год пишет:

«5 сентября я переехал на новое место своего служения, в Созоповский стан миссии.

10 сентября утром является ко мне инородец из аила Калашева и приглашает меня к больному. На всякий случай я взял с собой крестильницу. Дорогой узнаю, что ямщик мой некрещёный язычник, и везёт меня к язычнику, который пожелал креститься. Всю дорогу мы вели беседу о св. крещении. Возница мой отвечал как-то всё уклончиво, что ещё не пришло ему время креститься, и так мы приехали к Калашеву. Около дома – землянки больного татарина, стояло человек 30 обоего пола, некоторые пришли из любопытства, посмотреть на нового миссионера. Новокрещёные все подошли и приняли у меня благословение, а 6 человек язычников стали поодаль от них.

Наконец я вошёл в землянку, где среди пола прямо на земле лежал больной. Поздоровавшись с бывшими тут, я подошёл поближе к больному и сел. Он впился в меня глазами и всё что-то шептал. Я спросил его:

– Как тебя зовут?

– Маркел, – сказал больной.

– На что же ты послал за мной, на что я тебе понадобился?

– Ох, батюшка, пожалуйста не расспрашивай, а скорее крести меня; я великий грешник пред Богом, я Его обманул. Зимой у меня заболели ноги, так что я с трудом мог двигаться по избе. Послал за обманщиком камом Захаром, после двукратного камлания которого мне стало ещё хуже. Тогда я дал Богу обет: лишь только поправлюсь, непременно пойду в Улалу к Николе и там окрещусь. И что же? С тех пор я стал поправляться. Но вот прошло время идти к Николе; я охотно пошёл и дорогой почувствовал, что ноги мои стали здоровы. Я дошёл до Улалы, поставил свечи св. Николе, а креститься раздумал. Возвратился домой совершенно здоровым. Прошёл месяц. Я был на работе и вдруг почувствовал, что ноги мои ровно подрубил кто-то, так что я не мог и двинуться никуда. Сын мой привёз меня домой, и вот с тех пор я совершенно недвижим. Третьего дня я думал, что совсем помру; такая сделалась боль, что невыносимо было и терпеть. Я позвал брата, тот не пошёл; тогда я отправил за вами своего племянника. Только что он приехал, у меня стала утихать боль в ногах и вот по сие время лежу спокойно, хотя и не могу шевелиться. Вот на что я тебя позвал сюда, но знай батюшка, что креститься я буду не один: крести также сына моего Евдоша, а жена и две девочки – те знают сами про себя.

Я велел греть воду, а сам стал подготовлять Меркела ко св. крещению; когда было всё готово, с Божией помощью я его окрестил, оставив за ним прежнее его имя Меркелл. Потом приобщил его св. Тайн.

Евдоша же крестить тут я не стал, а окрестил его в Созопе, с именем Евдокима.

19 сентября мы с псаломщиком отправились по аилам, стоящим вверх по р. Бие, каковы: Санашев, Чонурак, Сарубашев, Бостаков и Аламжир, где окрестили младенцев и отпели умерши»х.

В аиле Чонураке новокрещёный инородец Варлаам Бигеев рассказал нам трогательный случай об одном язычнике, по имени Санак, который так и помер некрещённым. Передаём этот случай словами рассказчика:

«Санак, парень 20 лет, захворал; пролежал он долго и вот, в одно время, посылает за мной. Я прихожу, он со слезами на глазах просит меня съездить за священником. Я ему говорю, что в Созопе и в Макарьевске в настоящее время нет священников. Парень при этом известии сильно заплакал и молитвенно воззвал:

„Господи! как мне хотелось бы креститься; хотя бы умереть крещённым, а то что же теперь будет: куда моя бедная душа пойдёт? прямо к диаволу!“

Говоря это, он так зарыдал, что и я не мог утерпеть и вместе с ним заплакал. Прошло после этого два дня; прибегает за мной родная сестра Санака и зовёт меня скорее к нему, говоря, что он сильно плачет и твердит всё одно и то же: абыс¹⁵ надо, абыс надо. Я пошёл и зашёл к старичкам Бычковым. Самого Бычкова не было дома, а была одна старушка. Я рассказал ей, что меня зовёт умирающий Санак и пригласил её идти со мной вместе. Старушка взяла с собой чайную чашку Богоявленской воды. Когда мы пришли, Санак лежал без чувств. Старушка взяла воды и брызнула Санаку в лицо. При этом он весь сразу потянулся и открыл глаза. Старушка умыла его святой водой и дала ему проглотить оной один раз. При этом умирающий воскликнул: „ах, как мне хорошо! только одно жалко, что я умираю некрещённым; ты, бабушка, будь добра: надень на меня хотя свой крест. Мне тогда легче будет умирать“. Старушка желание Санака исполнила, сняла с себя крест и надела на его шею. Он взял крест в руки и поцеловал, а у самого так и льются слёзы. Мы хотели идти домой, но Санак просил нас не уходить, говоря: посидите здесь, мне при вас легче умереть, чем вон, при них, указывая на своих братьев. И действительно немного погодя он помер, твердя одно:

„Господи, прости меня, Господи благослови меня. Я не виноват, что ранее не крестился, воля не моя была, а моих старших братьев“».

Неисповедимы пути промысла Божия, управляющего судьбами народов, точно так же, как и судьбой отдельных личностей. Велики и неисповедимы! Один язычник, при всём искреннем желании принять крещение, умирает, не удостоившись благодати св. крещения. Другой, всю жизнь упорствуя в неверии, за несколько минут до смерти омывается от своих грехов в бане паки бытия и соединяется со Христом для вечной жизни в таинстве св. Евхаристии.

(Окончание следует)

Похоронные и поминальные обычаи чуваш находятся в тесной связи с представлениями их о загробной жизни. По верованиям чуваш, загробная жизнь есть лишь продолжение земной жизни. Чуваши верят, что люди и после смерти живут той же чувственной жизнью, как и здесь, на земле: имеют те же наклонности и привычки, как и здесь, занимаются теми же ремёслами, также могут веселиться и пировать, могут жениться и выходить замуж. Но не все люди будут находиться в одинаковом состоянии: одни будут блаженствовать, а другие страдать. Блаженство первых будет состоять в том, что они будут иметь в своём распоряжении всё необходимое для весёлой и беспечальной жизни: приличную одежду, яства и пития в изобилии, скот и необходимые для ремёсел орудия. Страдания вторых будут заключаться не в чём ином, как именно в отсутствии или недостатке всего того, что требуется для чувственной счастливой жизни: у них не будет ни хорошей одежды, ни скота, они будут мучиться голодом и жаждой. При этом блаженство одних и страдания других будут в зависимости не столько от добродетельной или порочной земной жизни¹⁶, сколько от того, как напутствуют и чем снабжают умершего при похоронах и поминках оставшиеся в живых родственники. Поэтому чуваши стараются выполнить в точности все обрядности, входящие в церемонию погребения и поминовения усопших, и снабдить покойника всем, что требуется для загробной блаженной жизни. Но делают это чуваши не по любви к умершему, а из чувства страха, так как покойник, по понятиям чуваш, может обидеться на оставшихся в живых родственников, если они не почтут его как следует; может беспокоить их беспрестанно, являясь им в сновидениях или насылая на них разные болезни, как-то: резь в животе и боль в пояснице. Чувство страха пред покойниками до того глубоко вкоренилось в сознании чуваш, что они и по переходе в христианство считали, да и теперь во многих местах считают своей обязанностью свято соблюдать если не все, то хотя важнейшие церемонии языческого погребения и поминовения.

Чуваши, как только увидят, что больной приближается к смерти, созывают к нему ближайших родственников и соседей и в присутствии их спрашивают его, кто должен начать делать гроб и рыть могилу, какой скотиной следует поминать его после смерти, кого желает он иметь причитальщицами над ним. Если умирает женщина, спрашивают её, в какое платье одеть её после смерти. Если умирает отец семейства, то тут же, в присутствии соседей и родных, он делает своим семейным завещание, (конечно, словесное) относительно имущества, и, нужно заметить, его воля исполняется чувашами свято и нерушимо. Потом начинаются приготовления к смерти. Около постели умирающего или на окошко ставится чашка с водой, чтобы душа умирающего, по выходе из тела, могла омыться в свежей воде и в чистом виде явиться в загробный мир. Вода эта после, перед обмыванием, выливается на покойника. Из избы выносятся на двор: одежда и постель, принадлежащие семейству больного, посуда и т. п. вещи, постоянно употребляющиеся в домашнем обиходе. Это делается потому, что, по поверью чуваш, к умирающему человеку, невидимо для глаз человеческих, является, с косой в руках, Эсрель (дух смерти), который, надрезая косой, расчленяет все суставы человека; в это время кровь умирающего, невидимо для глаз, может брызнуть и осквернить имеющиеся в комнате вещи. Бывали, говорят, даже случаи, когда чувашам удавалось видеть Эсреля собственными глазами. Так, рассказывают, в деревне Три-Избы-Шемурше один чуваш вышел ночью на двор; смотрит – в углу избы около сеней стоит Эсрель, с косой в руках, в виде человеческого скелета, вышиной до крыши дома. Чувашин испугался и закричал благим матом: «не здесь, не здесь!» Тогда Эсрель повернулся и ушёл к соседнему дому, где действительно находился больной человек, который и умер в эту же ночь. Оказывается, Эсрель ошибся и зашёл сначала не в тот дом, куда следовало.

В некоторых местах, когда предсмертная агония умирающего продолжается долго, чуваши для ускорения выхода души из тела начинают бочку пива.

Как только умрёт больной, одна из домашних женщин приносит в избу живую курицу, делает ею один или три круга над покойником и, оторвав ей голову, выкидывает её на улицу со словами: «пусть твою душу водит эта белая курица». В других местах произносятся при этом следующие слова: «на место души-душа, на место туловища-туловище». Если умерший очень бедный человек или дитя не старше пяти-шести лет, то вместо курицы выкидывают куриное яйцо с произнесением тех же слов. Во многих местах курица заменяется петухом. Очевидно, курица или яйцо имеют значение жертвы злым духам, чтобы они не причинили зла душе умершего. Затем одни приступают к обмыванию и одеванию покойника, другие начинают делать гроб, третьи отправляются рыть могилу.

Обмывают покойника непременно те, кому завещал сам покойник: мужчину – мужчины, женщину – женщины. Младенца обмывают родители. Вода для обмывания покойника берётся непременно из речки или из ключа, причём самое черпание и принесение воды сопровождается известной церемонией. На речку отправляются три человека: двое мужчин и одна женщина, если умерший – мужчина, или две женщины и один мужчина, когда умирает женщина. Они берут с собой ведро¹⁷ с ковшом или чашкой, котёл или чугун, топор или косарь и три пасма ниток. Пришедши на речку, они сначала опускают в воду небольшую монету, нитки и топор или косарь. Деньги опускаются в знак того, что вода для обмывания берётся не даром, а покупается; нитки же опускаются для того, чтобы по ним текла вода в рот умирающего для утоления жажды. Топор или косарь кладётся на дно речки острием против течения воды, для отогнания от воды злых духов¹⁸. Пред тем, как черпать воду, произносятся слова: «умӑнта пултӑр» – пусть будет пред тобой. В некоторых местах эти слова заменяются словами: «пил ту» – благослови. Это молитвенно-приветственное обращение к покойнику чуваши произносят пред каждым действием во время похорон и поминок. Воду черпают ковшом, но не против течения воды, как это делается в обыкновенное время, а по течению, притом не ближайшим к черпающему краем ковша, а противоположным краем. Вообще, нужно заметить, всякое действие во время похорон чуваши делают не в том виде и направлении, как в обыкновенное время, а в обратном. Это делается для того, чтобы дело не спорилось, т. е. чтобы предпринимаемого ими дела ни для кого более совершать не понадобилось. На это указывают и слова, произносимые при некоторых действиях: «ёҫӗ пуҫӗ кутӑн пултӑр» – пусть не будет успеха в начинании этого дела.

Вода, принесённая с речки, немного нагревается в котле, и тогда приступают к обмыванию покойника. Снимают с него одежду, белье и обувь, в которых он умер, при этом рубаху снимают не через голову, а через ноги. Потом кладут покойника на пол, предварительно постлав солому. Под солому непременно кладут лубок. Если нет в доме большого лубка, то кладут хоть небольшой кусок лубка. При обмывании непременно употребляют мыло, которое иногда разводится в котле же при нагревании воды. Моют левой рукой – двое с двух сторон, а третий подаёт им воду, при чём левые руки обёртывают холстом, чтобы никакая нечистота от покойника не могла пристать к телу обмывальщиков. В некоторых местах, напр., в Старо-Шигалинском приходе, Цивильского уезда, обмывальщики обёртывают холстом руки ещё тогда, когда собираются идти на речку за водой.

Вода во время обмывания, конечно, стекает в подпол. Сор и часть земли с того места в подполе, куда стекла вода во время обмывания покойника, чуваши выгребают и выкидывают на улицу.

После обмывания покойника кладут на конник (нары около двери), тоже предварительно подложив под него лубок, и начинают одевать его. Надевают на него чистую, белую рубаху и портки, сверх белья – кафтан, на ноги – чулки и новые лапти, на руки – рукавицы или варежки, на голову – шапку¹⁹, а у женщин голову обёртывают сурбаном (полотенцем), сверх сурбана повязывают платком. Девушек повязывают только платком. К платку на лбу, пришивают три серебряные монетки, а у бедных вместо серебряных монет три нухратки. В рот покойнику кладут серебряную монету или сердоликовый камень, а бедные – нухратку. Если кладётся сердолик (по-чувашски «ахах»), то при этом произносятся следующие слова: «ахлатса вилнě ҫынна ахах хыптарас» – кто умер со вздохами, тому надо положить в рот сердолик. Никакого особенного смысла в этих словах не заключается и произносятся они, по нашему мнению, просто по одному созвучию слов «ахах» и «ах-ах» (вздох). В уши, ноздри и на глаза кладут шёлковые нитки, свёрнутые в комок, с произнесением следующих слов: «если тебя будут спрашивать на том свете мертвецы, нет ли ещё идущих за тобой в могилу, то ты отвечай им: мои уши не слыхали, мои глаза не видали, мой нос не обонял». Впрочем, часто чуваши кладут этот шёлк без всякого произнесения слов и часто даже сами не знают, для чего это они делают. При одевании покойника верёвки у лаптей, бечёвки у порток и у ворота рубахи²⁰ завязывается мёртвым узлом (вилě тěве).

Пока происходит обмывание и одевание покойника, две девочки идут на речку полоскать белье, в котором умер покойник. Полощут белье палкой, совершенно не дотрагиваясь руками. Несут его (туда и обратно) также на палке. По возвращении с речки кладут его на улице у ворот²¹.

(Продолжение следует)

Незадолго до нового года вышла в свет весьма интересная книга: Путевые заметки Софьи Васильевны Чичериной. «У Приволжских инородцев». Под скромным названием заметок эта объёмистая книга заключает в себе шесть больших глав и 25 особых приложений.

Первую главу автор посвящает описанию центральных просветительных учреждений для инородцев Волжско-Камского края, возникших в Казани во вторую половину XIX столетия. К числу таких учреждений относятся казанская учительская семинария, основанная в 1872 году Н.И. Ильминским и казанская крещено-татарская школа, возникшая, при содействии того же Ильминского, в 1864 году и стоявшая до 1904 года во главе школ казанского братства святителя Гурия. Из сведений и статистических данных, приведённых в книге С.В. Чичериной об этих заведениях, из бесед, которые она вела во время своей поездки с лицами заведующими семинарией и школой и с воспитанниками, кончившими в них курс, а теперь состоящими уже учителями в русских и инородческих школах, видно, что эти учебные заведения вполне соответствуют тем требованиям, какие следует вообще предъявлять заведениям, подготовляющим учителей для русских и инородческих школ. В той же главе приведены подробные сведения о Переводческой комиссии, состоящей при Учительской семинарии, и извлечение из Отчётов этой Комиссии и Британского Библейского Общества. Из этих Отчётов видно, что, несмотря на крайне незначительные ассигнования на Переводческую комиссию, она своими переводами почти столько же приносит пользы, сколько и Британское Общество, располагающее весьма значительными средствами и распространяющее свои переводы в огромном числе экземпляров среди инородцев христиан, живущих не только в Европейской России и Сибири, но и в других частях света.

В следующих четырёх главах автор описывает своё путешествие по инородческим сёлам и деревням, находящимся в Казанской, Уфимской, Вятской и Симбирской губерниях.

Так во второй главе приводятся описания восьми крещено-татарских селений и школ, находящихся в них. Хотя С.В. Чичерина путешествовала в такое время, когда в школах не было занятий, но, останавливаясь иногда подолгу в этих селениях, она имела возможность, при посредстве заведующих и учителей, собрать подробные о школах, а в некоторых даже, во время её посещения, были собраны ученики, которых она испытывала и вела с ними беседы. Из осмотренных ею крещено-татарских школ в большей части обучение велось по системе Ильминского, за исключением земской школы, находящейся в русско-татарском селе К., где, несмотря на то, что крещёных татар почти столько же, сколько и русских, русская учительница, учительствующая более двадцати лет и до сих не выучившаяся по-татарски, занимается почти исключительно с русскими учениками.

Инородческие школы, устроенные по системе Ильминского, краткая история коих помещена в первой главе и о которых приведено подробное мнение инородческого священника во второй главе, пользовались до сих пор любовью местного инородческого населения. Но в последние годы многими лицами, осматривавшими их, стали, как известно, преследоваться преимущественно за то, что они, будто бы, употребляют слишком много времени на занятия родным языком учащихся и очень мало оставляют его на изучение русского языка. Это нарекание конечно несправедливо и автор, как во второй главе, так и в последующих, приводит доказательства, что обучение ведётся успешнее в тех школах, где не торопятся переходить от такого обучения на родном языке к русскому и, что русский язык даже лучше усваивается там, где такой переход делается позднее. Доказательства этого приводятся между прочим в той же второй главе под рубрикой V²², где автор, указывая на отрадный пример селения, переродившегося под влиянием братской школы и богослужения на родном языке, говорит, что «после посещения церкви особенно ограниченными стали казаться рассуждения разных официальных людей об обрусении инородцев, путём ограничения области применения родного языка и замены его в виде панацеи натуральным методом и учебниками с немецкими картинками».

«Жалки и вредны, – говорит автор, – эти чисто внешние приёмы, затрагивающие одну поверхность и нисколько не влияющие на дух народа, а только раздражающие мирных людей, посягательством на одно из самых дорогих для каждого человека достояний – на его родной язык».

Говоря о том, при каких условиях школьная деятельность истинных просветителей инородцев может быть плодотворна, С.В. приводит также во второй главе мнение одного из священников Уфимской губернии об отношении к этой деятельности местного епархиального начальства.

Затем там же приводится несколько сведений об отступниках, история отпадений которых, описание их образа жизни и миссионерской деятельности среди них – составляет предмет третьей главы. Сама лично и со слов одного из образованных мусульман, С.В. находит эту противомусульманскую деятельность миссионеров, так как она в настоящее время поставлена, не только бесполезной, но и вредной.

В той же третьей главе приводятся интересные рассказы бывших воспитанников Казанской учительской семинарии и две замечательные характеристики из мусульманского мира.

В четвёртой главе, составляющей описание вотского мира, обращают на себя особенное внимание рассказы частного миссионера, вотяка Козьмы Андреева, изданные уже в прошедшем 1904 году отдельной брошюрой. Интересны также рассказы о прихожанах и школах вотского священника, вотяка учителя бывшего язычника и русского священника о вотяках, вотских учителях и их школах.

Пятую главу составляет описание чувашского мира. Здесь автор сначала описывает со слов разных лиц чувашские школы, чувашские приходы; приводит сведения о том, что читают чуваши и затем переходит к описанию осмотренного помещения симбирской чувашской школы, являющейся для чуваш такой же центральной школой, как и Казанская для крещёных татар. Затем С.В. приводит описание своей поездки по нескольким чувашским сёлам и деревням Симбирской и Казанской губерний. Во время этой поездки она ознакомилась с некоторыми школами, видела чувашских учителей и беседовала по поводу постановки образования чуваш, как с ними, так и с двумя священниками из чувашей.

Последнюю главу обширного труда С.В. составляет заключение, в котором, между прочим, приводятся сведения о современном состоянии инородцев, положении учебного дела у них, об инородческом населении Восточной России, о духовенстве казанской епархии, о деятелях среди инородцев и о Казанском братстве.

Многочисленные приложения к труду С.В. заключают в себе описания инородческих селений, школ в них, инородческих приходов, входящих в состав Казанской, Уфимской, Самарской, Симбирской и Вятской губерний. В последнем 25-м приложении приводится описание миссионерской деятельности среди Уссурийских корейцев.

Все приложения написаны инородцами и состоят из писем и ответов на выработанную С.В. программу вопросов.

Христианство проникло в Китай несколько веков тому назад в лице католических миссионеров. С течением времени христианские проповедники Западной Европы принесли в Небесную Империю различные вероисповедания. Число миссий в ней увеличилось, увеличилось и количество туземных христиан. Среди последних явилось немало лиц, которые сделались полезными помощниками в деле распространения христианства; образовался туземный клир. Но, несмотря на непрестанную проповедь христианства в Китае, язычество там очень сильно и количество туземных христиан весьма незначительно по отношению к язычникам. Много особенностей китайского быта и миросозерцания препятствуют христианской вере успешно распространяться в Китае; об этих препятствующих причинах и пишет некто Тонг-куо-онн (Tong-kwoh-onn), китаец-христианин, хорошо знающий воззрения и настроения своих соотечественников.

Одним из главных препятствий для распространения христианства в Китае является связь его с европейской политикой. Китайцы, относящиеся равнодушно к распространению буддизма и магометанства в пределах своего государства, настроены недружелюбно по отношению к христианству и видят в нём как бы одно из средств европейцев завладеть Китаем.

Глубокое уважение к предкам, переходящее в поклонение, составляет основу всего миросозерцания китайцев. Это поклонение служит связью живущей семьи со всем рядом умерших предков и каждый член семьи, поклоняясь им, чувствует на себе их покровительство, лишиться которого ему страшно. Это поклонение предкам является следствием уверенности китайцев в неразрывной и живой связи мира живых и умерших. Не менее глубоко уважение китайцев к Конфуцию, которому они строят храмы, как своему идеалу нравственного величия. Вот эти-то благоговейные отношения китайцев к своим предкам и великому отечественному философу и являются ещё очень крупным препятствием для принятия христианства. Миссионеры, в большинстве случаев, считают благоговейное почитание предков и Конфуция китайцами идолопоклонством и настаивают на несовместимости его с христианством, китайцы же не решаются отступить от своих святынь и не принимают христианства.

Христианские проповедники, отправляясь в Китай, часто оказываются мало приготовленными для своего важного и ответственного дела. Они являются к китайцам, не зная хорошо ни их языка, ни быта, ни особенностей характера, ни мировоззрения. Проповедник не может произвести благоприятного впечатления на слушателей, если, плохо владея языком, употребляет не точные выражения и вызывает улыбку у слушателей своим неверным произношением китайских слов.

В помощь миссионерам, действующим в Китае, Библейское Общество перевело Библию на китайский язык, причём перевод этот был сделан на том наречии, на котором говорит в Китае простой народ. Образованный класс общества относится с презрением к этому наречию и никогда не читает книг, напечатанных на этом языке, поэтому христианские священные книги для образованных китайцев остаются неизвестными. Буддийские классики переведены на классический китайский язык и поэтому читаются образованным классом очень охотно и с большим интересом; конечно, чтение это не остаётся без влияния и буддизм имеет многих последователей среди образованных китайцев.

Кроме того, что Библия должна быть переведена на литературный китайский язык для того, чтобы иметь читателей в кругу образованных китайцев (litterati), к ней необходимы комментарии очень тщательные и научно обоснованные, так как образованные китайцы отличаются большим скептицизмом и требовательностью в религиозных и философских вопросах; исторические, географические и этнологические подробности, встречающиеся в Библии, также требуют точных пояснений. Ввиду хотя и своеобразного, но тем не менее обширного образования людей высшего класса китайского общества, миссионеру, приходящему с ними в соприкосновение необходимо обладать разносторонними научными познаниями, иначе он не будет иметь никакого авторитета среди своих слушателей. Подобные примеры не раз встречаются в практике миссионеров Китая.

Наконец, ко всему вышесказанному нужно прибавить, что число христианских проповедников в Китае очень незначительно и число христианских церквей, монастырей и часовен совершенно исчезает в массе языческих храмов. Всё это вместе взятое и составляет препятствия для успешного процветания Христовой веры в Китае.

Приведя ряд обстоятельств неблагоприятных христианству, автор статьи не обходит молчанием и того, что способствует миссионерским успехам среди китайцев. Это прежде всего благотворная деятельность духовных лиц из туземных христиан. Это – убеждённые и преданные христианству люди. Их жизнь и деятельность имеют большое влияние на их соотечественников, не только в среде простого народа, но и между образованными людьми (litterati). Будущее христианства в Китае всецело – можно сказать – в руках туземного христианского духовенства, которое нередко соединяет духовный сан с обязанностями учителя в христианских школах. Многие из них занимаются переводами на китайский язык различных богословских и философских сочинений и пишут статьи, имеющие целью просвещение китайского народа, или улучшение его быта; многим из духовенства (туземного) китайская литература обязана серьёзными филологическими работами и научными исследованиями. Нравственное воздействие этих людей на окружающих очень значительно²³.

В конце 90-х годов прошлого столетия протестантские миссионеры отправились на проповедь в Южную Америку в Перу. Здесь пришлось им встретиться с недоброжелательством католических миссионеров, которые действуют в Перу уже с давних пор. Несмотря на некоторые неудачи, протестантские миссионеры основались в Куско (город в Кордильерах). В Перу около трёх миллионов жителей, из которых два миллиона индийцев, потомков Инки.

Индийские племена в большом количестве живут в лесных местностях по р. Амазонке; каждое племя говорит своим языком и это обстоятельство представляет главную трудность для миссионеров, отправляющихся на проповедь к индийцам. Племена эти по большей части находятся в первобытном состоянии, обходятся почти без одежды и обладают самыми незатейливыми орудиями для охоты. Эти племена ещё совершенно незнакомы с христианством, к ним ещё не обращались миссионеры. Протестантские проповедники, поселяясь в г. Куско, имели в виду эти племена.

Жители г. Куско и его окрестностей, потомки древнего племени Инки, племени очень обширного, имевшего свою своеобразную культуру, в настоящее время находятся в зависимом положении от землевладельцев-европейцев, их культурность упала и они близки к вымиранию. По религии они считаются христианами-католиками, но христианство их не совсем свободно от многих черт язычества, а в некоторых случаях их христианство лишь внешнее, прикрывающее отсутствие всякой религии.

Протестантские миссионеры, основавшись в Куско, решили избрать иной способ распространения Христовой веры, нежели тот, который практиковался католическими проповедниками. Они основали несколько мастерских, магазинов и складов различных товаров. Ремесленные мастерские назначались для туземцев, которые, по мысли миссионеров, должны были приобретать в них полезные знания и, обучаясь в христианской среде, – знакомиться с духом и истинами христианства. Склады товаров и магазины имели своей целью привлечение туземцев и снабжение их по очень доступной цене необходимыми предметами житейского обихода.

Мастерские миссионеров очень хорошо обставлены, и туземцы получают в них основательное знакомство с ремёслами: слесарным, столярным, и некоторыми другими. Стены мастерских увешаны текстами из Св. Писания.

Миссионеры устроили, между прочим, небольшую мельницу, которая явилась очень полезным учреждением для окрестных туземцев, так как раньше им приходилось возить хлебное зерно очень далеко для перемола; не менее полезной оказалась для туземцев и булочная, также устроенная миссионерами.

Устраивая в г. Куско мастерские и магазины миссионеры оказали этим большую пользу туземному населению, что, конечно, не могло не приобрести им доброго расположения со стороны туземцев.

Эти завязавшиеся хорошие отношения сделали туземцев внимательными и более восприимчивыми к проповеди миссионеров. В мастерских миссионеры читают рабочим Св. Писание, объясняют его, обучают петь гимны, читают вслух молитвы. В воскресной школе и в вечерних классах читаются Евангелие и Библия с пояснениями миссионеров.

Для туземных женщин также устраиваются религиозные беседы жёнами миссионеров, причём туземки обучаются различным рукоделиям.

Проповедническая деятельность миссионеров имела результатом обращение в христианство некоторых индийцев, между которыми было двое, пришедших из лесов Амазонки.

В настоящее время, конечно, нельзя ещё говорить об успешной деятельности миссионеров в Перу, так как деятельность эта только что начинается, но во всяком случае первые её шаги должны назваться удачными. Материальные средства миссионеры получают от продажи предметов, приготовляемых в мастерских, также из пожертвований лиц, сочувствующих делу²⁴.

– Высочайшее повеление о созвании поместного всероссийского собора.

– Его Императорскому Величеству благоугодно было призывать, 17 декабря, в Царское Село, присутствующих в Святейшем Синоде высших иерархов: митрополитов: С.-Петербургского Антония, Московского Владимира и Киевского Флавиана, для непосредственного преподавания Царственных указаний к предстоящему созванию поместного собора всероссийской Церкви.

Осведомившись от вызванных иерархов о положении предпринятых уже для успешного созвания собора подготовительных работ, – требующих труда и времени, Государь Император соизволил высказать, что в настоящее время, при обнаружившейся расшатанности в области религиозных верований и нравственных начал, благоустроение православной российской Церкви – хранительницы вечной христианской истины и благочестия – представляется делом неотложной необходимости. Ввиду сего Его Величество Всемилостивейше повелеть соизволил приложить особое старание к исполнению всего, что требуется для созвания собора в ближайшее по возможности время.

Согласно сей Высочайшей воле, Святейший Синод, помимо сделанных уже с его стороны распоряжений, предположил для предварительного обсуждения, на основании всех имеющихся данных, как намеченных уже к соборному рассмотрению, так и вновь возникших вопросов, учредить при Святейшем Синоде, с начала наступающего года, особое присутствие из представителей церковной иерархии и других, духовных и светских лиц, известных своими учёными трудами и познаниями в области богословия, церковной истории, канонического права и церковной практики.

После сего, 27 декабря, Его Императорскому Величеству благоугодно было обратиться к первенствующему члену Святейшего Синода, митрополиту Антонию, с нижеследующим Собственноручным рескриптом:

«Ваше высокопреосвященство.

Церковная власть, в лице Святейшего Синода, весной настоящего года заявила Мне о необходимости созвать, для устроения дел церковных, чрезвычайный всероссийский поместный собор.

Тяжёлые обстоятельства на Дальнем Востоке не дали Мне возможности тогда привести в исполнение это благое намерение.

Ныне же Я признаю вполне благовременным произвести некоторые преобразования в строе нашей отечественной церкви, на твёрдых началах вселенских канонов, для вящшего утверждения православия.

А посему предлагаю вам, владыко, совместно с митрополитами: Московским – Владимиром и Киевским – Флавианом, определить время созвания этого, всеми верными сынами церкви ожидаемого, собора.

Поручаю Себя вашим молитвам».

«НИКОЛАЙ».

Приняв выраженную в сем рескрипте Высочайшую волю с чувством величайшей благодарности, поименованные иерархи положили теперь же приступить к определению того срока, какой может быть указан для созвания церковного собора в наступающем 1906 году, в зависимости от объёма предстоящих подготовительных работ.

Забайкальская Духовная миссия в 1904 году до сентября месяца состояла под непосредственным управлением своего начальника Преосвященнейшего Мефодия, Епископа Забайкальского и Нерчинского.

В виду физической невозможности, вследствие сложности епархиальных дел, уделять преимущественное внимание миссии, в каковом она нуждается, преосвященнейшим Мефодием ещё в ноябре 1903 г. учреждена временно должность помощника начальника миссии, на каковую тогда же был назначен кончивший курс в Казанской духовной академии по миссионерской группе наук монгольского отдела, кандидат богословия священник Епифаний Кузнецов. В марте месяце Отчётного года, по ходатайству Забайкальского архипастыря, последовало учреждение Святейшим Синодом особой должности начальника Забайкальской православной миссии, на каковую в сентябре месяце того же года указом Св. Синода был назначен выше названный священник Епифаний Кузнецов, в ведении которого миссия находилась до конца отчётного года.

В отчётном году всего миссионерских пунктов в епархии было 27: собственно миссионерских станов – 20 и сотрудничеств – 7. Из них в Читинском уезде:

1) Агинский стан, в котором заведующим в течении года был Иргенский миссионер иеромонах Дамаскин, кончивший миссионерские курсы при Казанской духовной академии, псаломщиком до ноября месяца Константин Турчанинов, учившийся в Читинском центральном миссионерском училище, и учителем Евгений Татауров из того же училища;

2) Бургенский стан, находившийся в ведении Верхнечитинского священника Александра Лавровского;

3) Иргенский стан, где миссионером состоял иеромонах Дамаскин, псаломщиком Константин Турчанинов, и

4) Верхнечитинское сотрудничество, где миссионерствовал священник Александр Лавровский, кончивший Иркутское духовное училище.

В Верхнеудинском уезде:

5) Анинский стан с миссионером священником Спиридоном Носыревым, кончившим Иркутскую учительскую семинарию, псаломщиком-учителем Григорием Нифонтовым, из Читинского миссионерского училища, и учителем школы-пансиона диаконом Ионой Носыревым, кончившим курс той же школы;

6) Ново-Курбинский стан, где миссионером состоял до августа месяца священник Александр Пляскин, кончивший Иркутскую духовную семинарию, а с августа – священник Сергий Тяжелов, семинарист по образованию, псаломщиком и учителем состоял Виктор Вахрушев, из центрального миссионерского училища;

7) Ташеланский стан, где миссионером состоял священник Василий Тарбаев, кончивший центральное миссионерское училище, псаломщиком и учителем – Стефан Попков, кончивший то же училище;

8) Посельский стан, в котором состоял миссионером священник Александр Чернышев, кончивший Иркутскую духовную семинарию, псаломщиком Леонид Громов, обучавшийся в Иркутском духовном училище;

9) Тугнуйский стан, в котором до сентября месяца заведовал священник Тимофей Рещиков, из второго класса уездного училища, а с сентября назначен миссионером священник Николай Гармаев, из Посольского миссионерского училища, псаломщиком и учителем – Кузьма Сергеев, кончивший центральное миссионерское училище, и

10) Укырское сотрудничество, где миссионерствовал до июня месяца священник Николай Поспелов, а с июня священник Алексей Златковский.

В Селенгинском уезде:

11) Селенгинский стан, в котором миссионером состоял священник Порфирий Малков, студент семинарии, псаломщиком Георгий Вяткин, из центрального миссионерского училища;

12) Кударинский стан, в котором миссионером состоял иеромонах Леонтий, кончивший Казанские миссионерские курсы, псаломщиком Георгий Пляскин, обучавшийся в центральном миссионерском училище;

13) Ара-Киретский, где миссионером состоял священник Вениамин Писарев, из Иркутской духовной семинарии, псаломщиком и учителем Алексей Татауров, из центрального миссионерского училища, и

14) Часовенский стан, где миссионером состоял протоиерей Симеон Миронов; должности псаломщика по штату не положено.

В Троицкосавском уезде:

15) Цагап-Усунский стан, в котором миссионером состоял священник Николай Бельтюков, из 2 класса Иркутского духовного училища, псаломщиком – Всеволод Орлов, из 3 класса Нерчинского духовного училища;

16) Цакирский стан, в котором миссионером состоял священник Гурий Машанов, из Читинского центрального миссионерского училища, псаломщиком – Владимир Ихиритов, из Посольского миссионерского училища, учительницей – Варвара Пахирова, из 4 класса женской гимназии.

В Баргузинском уезде:

17) Курумкано-Гаргинский стан, где миссионером состоял священник Константин Двинянинов, кончил Бийское катехизаторское училище, псаломщическое место было не занято;

18) Улюнский стан, где миссионером состоял священник Адриан Клюкин, кончивший Посольскую миссионерскую школу, псаломщиком Алексей Миронов, кончивший курс Читинской церковной школы;

19) Богдаринский стан, где миссионером состоял до сентября месяца священник Николай Гармаев, псаломщиком – Михаил Нифонтов, из миссионерского училища.

В Акшинском уезде:

20) Кужуртаевский стан, где миссионером состоял священник Андрей Солдатов, из 4 класса Троицкосавского реального училища, псаломщиком и учителем до сентября месяца – Георгий Пляскин, а с сентября – Александр Воробьёв, кончивший в 1904 году полный курс Читинского миссионерского с учительскими курсами училища;

21) Бырцинский стан, находившийся в заведывании Кыринского священника Иоанна Малкова, семинариста по образованию;

22) Ононский стан, где миссионер священник Георгий Писарев, кончивший Иркутскую духовную семинарию, псаломщик и учитель диакон Федор Шастин, из 1 класса Иркутской духовной семинарии;

23) Мангутское сотрудничество, где миссионером числился священник Георгий Суханов, кончивший Иркутскую учительскую семинарию;

24) Цаган-Олуевское сотрудничество, с миссионером священником Михаилом Языковым, кончившим Иркутскую учительскую семинарию. В Нерчинском уезде:

25) Зюльзинское сотрудничество, где миссионерствует священник Никандр Титов, обучавшийся в Нерчинском духовном училище;

26) Илимское сотрудничество, где миссионерствует священник Иоанн Харитонов, кончивший центральное миссионерское училище;

27) вновь открытое в 1904 году Онон-Борзинское сотрудничество, где миссионерствует священник Василий Бенкогенов, кончивший Иркутскую духовную семинарию. Кроме того, в составе миссии находился в качестве миссионера священник Пётр Грачев, кончивший миссионерские курсы при Казанской духовной академии. Этот миссионер, состоя священником в штате Читинского кафедрального собора, безвозмездно от миссии, занимался оглашением и крещением тех язычников, которые желали принять христианство в г. Чите.

Деятельность миссии простирается на всё Забайкалье, занимающее площадь в 539.061 квадр. версту, т. е. больше в отдельности взятых государств Германии, Австрии, Италии. Вся местность от Байкала до восточной границы Забайкалья реки Аргуни представляет из себя обширное нагорье, известное под именем «Даурского» (Байкальская Даурия и Нерчинская Даурия), изрезанного рядом хребтов, идущих в северо-восточном направлении. Из них самый высокий (достигающий до 8.500 футов высоты) хребет Яблоновый в климатическом отношении делит Забайкалье на две половины – северо-западную и юго-восточную. Горы разделены между собой низменными долинами, известными на местном наречии под именем «падей», которые иногда достигают значительных размеров в ширине и образуют равнины. В юго-восточной части Забайкалья, населённой бурятами, тянется степное пространство, известное под именем «Пограничной степи».

С указанным географическим положением Забайкальской области, а также со связанными с этим климатическими условиями деятелям миссии приходится постоянно считаться. Огромное пространство, обслуживаемое только 27 миссионерскими пунктами, является причиной того, что районы миссионерской деятельности этих пунктов слишком обширны. Обычное явление, что разъезды миссионера простираются на несколько сот вёрст, а разъезды некоторых миссионеров, напр., Зюльзинского, Богдаринского, до 1.500 вёрст и более по одному только направлению. Что касается путей сообщения, то, если благоустроенностью их не может похвалиться Европейская Россия с густым оседлым и более культурным населением, тем более этого нельзя сказать о Забайкалье, особенно, в местах деятельности миссии. В Забайкалье относительно благоустроенные дороги встречаются только среди русских поселений. В местностях же с инородческим населением в лучшем случае имеются дороги, пробитые проездом на телегах, или тропинки для проезда на верховой лошади, а большей частью нет никаких дорог. Кроме неблагоустройства и отсутствия путей сообщения препятствиями при миссионерских проездах являются некоторые географические и климатические особенности местности. Всё Забайкалье изрезано многочисленными большими и малыми горными реками, далеко не везде удобными для переездов. Бурно разливаясь от всякого небольшого дождя, они часто останавливают миссионера жить там, где случайно его застигают, а иногда на долгое время лишают его возможности совершать миссионерские поездки. Есть такие станы, например, Зюльзинский, Цакирский, в которых значительная часть района, даже вблизи стана, в летнее время не может быть посещена миссионером вследствие обычного разлива рек и отсутствия чрез них переправ. Затрудняет миссионерские поездки также множество болотистых низменностей, известных под названием «топких падей». Кроме того, при разъездах миссионерам приходится подвергаться слишком резким переменам температуры. Летом в течение дня температура обыкновенно стоит на 30–40 град. по Реомюру, ночью же падает так низко, что под открытым небом трудно обойтись без меховой одежды. При летних поездках немало приходится терпеть от многочисленных насекомых, ни днём, ни ночью не оставляющих путника в покое и приводящих животное, на котором совершается путешествие, в исступление. Зимние поездки миссионеров совершаются при температуре, часто спускающейся до 40 град. При этом в широких долинах и в степи на юге Забайкалья часто бывают сильные метели, называемые здесь «пургами», во время которых путник рискует или заблудиться, или обморозиться. Кроме указанных, много других географических и климатических особенностей, характерных для местного края, являются естественными преградами на пути деятельности миссии, с которыми миссионеры вынуждены всегда бороться.

Инородцы Забайкальской области, на которых простирается деятельность миссии, это буряты (около 170.000) и тунгусы (около 20.000), к числу которых принадлежат орочоны. Встретить в Забайкалье инородцев можно всюду, но главным образом они проживают на севере и юге Забайкалья, а также на пространстве между городами Читой и Верхнеудинском. Буряты занимают юг Забайкалья и частью север, около Байкала, тунгусы же находятся главным образом в северной полосе области и частью на юге.

Буряты ведут кочевой образ жизни, или весьма близкий к последнему. Они имеют по четыре или по два определённых стойбища, в которых и проживают со своими стадами, меняя их сообразно временам года. Западные буряты стоят сравнительно на большей ступени культурности, чем восточные. Последние живут в войлочных юртах, разбросанных иногда на значительном расстоянии одна от другой, и поддерживают своё существование путём скотоводства, которое ведётся у них самым примитивным способом. Они более косны в своей неподвижности, подчиняясь слепо своим светским и духовным вождям. Западные же буряты живут более скученно, улусами, наподобие русских селений. Вместо войлочных юрт они имеют срубленные зимовья, а более состоятельные живут в домах, устроенных как и у русских. Кроме скотоводства эти буряты занимаются хлебопашеством, хотя и обрабатывают землю архаичными орудиями. При этом они довольно широко пользуются искусственным орошением своих полей, чего, следует заметить, нет среди русского населения. Что касается бурятской интеллигенции – ближайших местных правителей и духовных руководителей – лам, то они, благодаря щедрому своему обеспечению на счёт народа, сами лично не занимаются ни скотоводством, ни хлебопашеством, а поручают вести это другим. Своё привилегированное положение они всячески стараются сохранить удержанием старого строя жизни, к измене которого в интересах простого народа приступило русское правительство.

Первоначальной религией бурят, как и других сибирских аборигенов, было шаманство. Во второй половине 17 столетия, т. е. почти одновременно с приходом русских в Забайкалье проник сюда буддизм в форме ламаизма. Благодаря тому, что пропаганда его велась на родном языке бурят и людьми, родственными последним, явившимися к ним в качестве благотворителей и доброжелателей, а также благодаря благоприятствующим обстоятельствам извне, ламаизм начал быстро прививаться в Забайкалье и в половине 18 столетия охватил весь юг Забайкалья и проник на север. В настоящее время буряты считаются ламаитами. Исключение составляет часть бурят кударинских и баргузинских, живущих по северной половине восточного побережья Байкала, и буряты – кударинцы, выселившиеся после известного провала земли в 1861 году и образовавшие среди хоринских бурят улусы Чесановский и Кударинский и несколько мелких улусов.

Русское правительство, желая, по политическим и экономическим соображениям, прервать общение Забайкальских ламаитов с Монголией – религиозным центром буддизма, издавало ряд мероприятий, с одной стороны, централизирующих забайкальское ламство и возвышающих его авторитет, с другой, ограничивающих количество лам, тягостно отзывающееся на материальном благосостоянии их последователей. Но все эти мероприятия, являясь плодом разных канцелярий и кабинетов или делом людей, поверхностно знавших ламаизм и притом безразличных к интересам государства, не говоря уже об интересах церкви, оказывались совершенно безжизненными; никогда не достигая поставляемой цели, они служили искусственному усилению ламства. Таковым же оказалось и ныне действующее «Положение о ламайском духовенстве Восточной Сибири 15 мая 1853 года», явившееся после многолетних усилий правительственной власти и мудрой волей Государя Императора Николая I-го, не внесённое в свод законов Российской империи. Этим положением русское правительство, приняв ламство под свою особую опеку, дало ему стройную организацию. Подчинением искусственно созданной главы Забайкальского ламства – Бандидо-Хамбы непосредственно генерал-губернатору Восточной Сибири (§ 5) и утверждением его в должности непосредственно Высочайшей волей (§ 10), а также учреждением определённых штатов лам (приложение к § 1), с присвоением привилегий (§ 38), авторитет лам был поднят на желательную для правительства высоту. Но цель такого искусственного поднятия авторитета лам не была достигнута. Все неинтересные для себя пункты положения (§§ 27, 29, 31, 33, 34, 37, 40, 41, 43 и проч.) ламы свободно нарушали. Число лам увеличивалось неограниченно. Ламы продолжали всюду разъезжать, эксплуатируя своих последователей. Они свободно ездили за границу и принимали заграничных лам-гыгэнов и хубилганов. Здания свободно ремонтировались, воздвигались новые здания и даже бывали случаи, что целые новые дацаны появлялись. При всех дацанах продолжали существовать школы, в которых обучались ламской премудрости сотни будущих лам. При некоторых дацанах завелись типографии и мастерские для изготовления идолов и принадлежностей культа. Все эти и подобные нарушения практиковались безнаказанно потому, что следить за исполнением положения поручено (§ 4) заинтересованному в этом лицу – самому Бандидо-Хамбе. Если в силу § 61 иногда и вмешивалась в жизнь лам местная полицейская власть, то только в редких и маловажных случаях она достигала каких-либо положительных результатов. Большей же частью вмешательство кончалось внушением полиции от кого следует за ревность не по разуму.

Несмотря, однако, на полную возможность устраивать религиозную жизнь по желанию, над ламаитами всегда тяготело сознание незаконности такого порядка вещей и возможности всегда быть привлечёнными к ответственности. Поэтому ламаиты всегда желали или реформы положения 53 года, или же совершенного его упразднения, видя в нём ограничения своей религиозной жизни.

Состоявшаяся в 1904 году административно-судебная реформа, в препятствиях осуществления которой буряты исчерпали все возможные средства до официального заявления колеблемости своих верноподданнических чувств включительно, вызвала среди бурят, под сильным давлением их светской и духовной интеллигенции, общее недовольство их положением.

Поэтому Высочайший указ 12 декабря 1904 года был встречен с восторгом. Буряты заговорили о возможности вернуть старые, хотя и плохие, да родовые порядки жизни.

Когда же последовало опубликование решения Комитета министров о необходимости коренного изменения положения Забайкальских ламаитов, буряты энергично стали проектировать самую реформу.

При этом мнения их разделились. Громадное большинство ламаитов стало высказываться за совершенную отмену положения 1853 года и предоставление ламаитам устроить свою религиозную жизнь так, как им нужно, причём выражают желание, чтобы число лам увеличивалось неограниченно, дацаны, кумирни, обоны строились беспрепятственно и проч. Меньшинство же, во главе с Бандидо-Хамбой и по инициативе последнего, хотят добиться того, чтобы ламы были изъяты из ведения генерала-губернатора и были подчинены непосредственно Министру Внутренних Дел, чтобы штаты лам были сокращены, чтобы нештатное ламство было действительно уничтожено и проч. Для окончательного решения проекта реформы ламаиты исходатайствовали у генерал-губернатора разрешение сделать съезд, который и состоится 23 апреля 1905 года в г. Чите.

Буряты-шаманисты под влиянием ламаизма и христианства уже сознали несостоятельность своих верований и не стесняются называть их самыми худшими из всех других верований. Держатся они шаманства только в силу традиции: «Ваша вера хороша, а наша вера худа, но нам ладна: отцы наши так веровали, и мы будем так веровать» – обычно говорят они. Выселившиеся с Байкала чесановцы и кударинцы почти совсем оставили своё шаманство: верования свои забыли и к шаманам почти не обращаются. Отличаясь трудолюбием и предприимчивостью, они в устройстве своего быта резко выделились из среды кочевников – ламаитов, а в последнее время стали проявлять особое расположение к просвещению и даже говорят о принятии христианства. Но окружающие их ламаиты и особенно ламы находящегося вблизи от них Чесановского дацана, не теряя надежды обратить их в ламаизм и, с другой стороны не желая иметь в соседстве христиан, в случае принятия ими крещения, принимают всевозможные меры, чтобы остановить их культурное развитие и воспрепятствовать их христианскому просвещению.

Тунгусы Забайкальские по образу жизни стоят вообще ниже бурят. Северные тунгусы, живущие по реке Нерче, носят название «орочон» (от тунгусского слова – орон – домашний олень), так как они совершают свои передвижения на оленях, а тунгусы, обитающие по реке Баргузину, называются «мурченами», т. е. конными. Орочоны и мурчены ведут бродячий образ жизни и занимаются звероловством и рыболовством. Те и другие сохранили свою национальность и религию и в настоящее время находятся более под влиянием русских, чем бурят. Юго-восточные (бывшего Урульгинского князей Гантимуровых ведомства) и юго-западные (Армацкой управы) тунгусы находятся под сильным влиянием русских и бурят. Часть этих тунгусов, принявшая православие, совершенно обрусела и в настоящее время в образе жизни и верованиях ничем не отличается от русских. Не меньшая часть тунгусов приняла ламаизм и совершенно обурятилась, приняв язык, образ жизни соседей-бурят, взяв на своё содержание особые дацаны со штатом лам и проч., так что только официальные данные свидетельствуют о их тунгусской национальности. Например, так обурятились тунгусы кужертаевские, армацкие. Но часть южных тунгусов до настоящего времени продолжает оставаться верной своей национальности и вероисповеданию. К последней категории относятся тунгусы, кочующие по рекам Борзе и Бырке. В образе жизни и занятиях эти тунгусы не отличаются от бурят восточного Забайкалья.

Верования Забайкальских тунгусов – шаманистов весьма неопределённы и смутны. Держатся их тунгусы не по убеждению в их истинности, а по традиции. В следующих, например, чертах характеризует верования и религиозное состояние борзинских и быркинских тунгусов Онон-Борзинский сотрудник миссии священник Василий Бенкогенов:

«Простые тунгусы, – пишет он в своём отчёте, – совершенно несведущи в своей религии. Один тунгус, Типка, потомок шаманов, передавал мне, что они признают трёх богов: главного Джона и помощников его – Барана и Сахилгана. Где они находятся, что делают, какова их воля по отношению к людям, – этого он не знает, известно только, что они покровители скотоводства. Некоторые отождествляют их с христианскими святыми: Джона с пророком Илией (Джон бог грома) или св. Георгием Победоносцем, Сахилгана – с святителем Иннокентием. Иногда заносят в свои юрты православные иконы, просят служить молебны, прикладываются ко кресту. Каждый тунгус считает своим долгом посвятить Джону лучших животных из своих стад – лошадь, быка и барана. Но это посвящение скорее только номинальное и выражается в том, что, например, на посвящённую Джону лошадь не может садиться женщина, а могут ездить беспрепятственно лишь мужчины; могут посвящённое животное убить на мясо, променять или продать, с тем, однако, непременным условием, чтобы посвящённое животное заменить другим. Этим посвящением, да совершением „бомонов“ общественных молений в половине или конце июня и ограничиваются, кажется, все обязанности тунгуса-шаманиста к своему божеству. Вся же жизнь тунгуса, даже такие важные события в семье, как рождение, свадьба и похороны, проходят без молений и религиозных обрядов и без участия шаманов. К последним обращаются только в болезнях, как к лекарям. В обычное время шаман не вмешивается в жизнь тунгуса, в вере своей его не наставляет, особым почётом от своих не пользуется, бывает даже иногда и побьют не в меру подпившего и расходившегося лекаря... Никаких нравственных правил и предписаний шаманство не даёт, и тунгус во всём предоставлен самому себе. Не задумываясь над смыслом жизни, он всю жизнь прозябает, как растение, и о загробной жизни ничего не знает. Вообще в жизни тунгуса божество и религия, по-видимому, имеют весьма незначительную роль. Интересно, что даже самые понятия – крещёный и некрещёный – переводятся на тунгусское наречие словами „Буркан-чи“ и „Бурканачин“, т. е. „с Богом“ (крещёный) и „без Бога“ (некрещёный)».

Подобные этим религиозные верования и других шаманствующих тунгусов Забайкалья.

Миссия в отчётном году работала под непосредственным руководством его преосвященства, преосвященнейшего Мефодия, епископа Забайкальского и Нерчинского. Архипастырь непосредственно следил за жизнью и деятельностью миссии, вникал в её нужды и давал указания и разъяснения исправляющему должность начальника миссии, принимая миссионерские дела в первую очередь и уделяя на занятия ими часто часы своего досуга.

В руках исправляющего должность начальника миссии сосредоточивались все дела миссии, кроме денежных сумм, кото...