№ 18. Сентябрь. Книжка 2

Великий шаг делает в жизни тот, кто посвящает себя миссионерскому служению среди язычников. Он ручается не только за спасение своей души, но и за сотни и тысячи душ людей, ещё ходящих во тьме духовной. И благо ему будет, если он хотя нескольких из них приведёт к Источнику жизни. Но горе ему, если хотя одного из них, по неопытности или беспечности, он ввергнет в геенну! Уне есть ему, да обвяжется жернов осельский на выи его, и потонет в пучине морстей³⁸⁷. Такая важность предмета обязывает, поэтому, каждого, стремящегося быть миссионером, как можно внимательнее отнестись к себе, испытать себя прежде, чем вступить на миссионерское поприще, а затем, быть как можно внимательнее к прохождению самого служения. Отсюда первую важность для него приобретают вопросы: какими качествами необходимо должен обладать миссионер и как целесообразнее вести дело евангельской проповеди? Попытаемся дать ответ на эти вопросы.

Что требуется от миссионера среди язычников?

Господь Иисус Христос, желая сделать Своё учение достоянием всех народов, ещё во время земной жизни избрал из числа уверовавших в Него двенадцать лиц, приблизил их к Себе и учил тайнам царствия Своего, предпочтительно пред другими верующими. По вознесении Своём на небо, Он ниспослал на них Духа Святого, который сообщил им дар языков и затем уполномочил их идти на проповедь ко всем народам. Этим евангельским фактом вполне разрешается вопрос, каковы должны быть современные миссионеры среди язычников. Подобно апостолам, они должны быть, во-первых, из многих званных немногими избранными, а во-вторых, – специально подготовленными к Евангельской проповеди.

Апостолы были «из званных избранными». Что это значит? То, без сомнения, что они были самыми ревностными последователями своего Учителя. Это были первые из числа уверовавших в Господа Иисуса Христа; ради Него покинули они свои семейства, свои родные дома: сменили более удобную оседлую жизнь на все невзгоды страннической жизни. Ради Него они терпели всевозможные насмешки, оскорбления и обиды от своих земляков и соотечественников. Любовь их к Господу возросла до того, что в последние дни Его земной жизни они не расставались с Ним уже ни на минуту, несмотря на все опасности и даже самую смерть, грозившую как Самому Иисусу Христу, так и Его последователям. Сказать короче: это были первые из Его последователей, решившиеся исполнить трудную заповедь Христову: иже хощет по мне идти, да отвержется себе, и возмет крест свой, и по мне грядет ³⁸⁸.

Отсюда, первейшее качество, которым должен обладать и всякий посвящающий себя миссионерскому служению, – это глубокая вера в Господа Иисуса Христа и всецело преданная любовь к Нему.

Без этого дара проповедник не может сделать ни одного твёрдого шага в своей деятельности, и, напротив, обладая им, он сделает то же, что сделали и апостолы. С этим даром проповедник безропотно станет переносить все препятствия и лишения, которые встретятся на его скорбном пути. Его не испугают ни холод, ни пурга, ни бездны морские, ни голод, ни самая вражда инородцев. Для него потеряли свою ценность земные блага: он жаждет лишь сокровищ небесных. А потому и вся жизнь его есть непрерывный ряд самопожертвований. Ныне он с раннего утра до поздней ночи беседует с язычниками о приближении царствия Божия; завтра, не взирая ни на непривычность к делу, ни на сорокаградусный мороз, он собственными руками строит школу, часовню или храм; в следующий день, не взирая на стоны и рёв морской бури, нередко перемешанные со стонами его близких родных, он в байдарке отправляется для просвещения островитян. Одним словом, для него нет ничего страшного, так как он и самую смерть ради Христа встретит с благодарностью к Нему!

Но апостолы помимо своей глубокой веры, выделявшей их из ряда прочих верующих, пред отправлением на проповедь получили ещё особые дары, а именно: Духа Святого и дар языков. Первое обязывает нас думать, что без особой помощи, без руководства Духа Святого они не могли бы победить языческого мира проповедью о Христе Распятом, а второе заставляет быть уверенными в том, что тогда только проповедование и может быть действенным и понятным, когда оно совершается на понятном для слушателей языке.

Если же это справедливо относительно апостолов, то тем более справедливо по отношению к таким обыкновенным смертным, каковы современные миссионеры. В самом деле, что они могут сделать собственными силами без Божественного руководства, без Божественной помощи? Они не знают ни всех изгибов человеческой души, ни степени приемлемости в отдельности каждого лица, ни степени действенности того, или иного пункта Евангельского учения на душу язычника. Они не могут благонаправлять своей проповеднической деятельности, ибо не могут собственными силами прозревать, когда, как, с кого и о чём нужно начинать проповедь. Наконец, без особой помощи свыше, они не найдут даже в себе достаточно сил и терпения к прохождению трудного и часто скорбного миссионерского пути.

То же самое нужно сказать и о значении для миссионера знания языка того народа, среди которого он проповедует Евангелие. Ибо что может сделать пастырь среди инородцев, без совершенного знания их языка?

Как он может решиться проповедовать слово Божие, наперёд зная, что никто из слушателей не поймёт ни одного его слова; как может решиться обучать детей грамоте на совершенно незнакомом им наречии; как может надеяться на воспитательное значение христианского Богослужения, когда наперёд знает, что слушатели его ничего не поймут из того, что будет пред ними совершаться? Что может здесь просветительно действовать на инородцев, или что может здесь подать повод пастырю надеяться на какой-либо успех? Правда, было время, когда говорили, что переводить Божественное писание, в особенности с греческого и латинского на другие языки, – значит унижать достоинство истин веры и через то оскорблять Божественное величие. Но, – во-первых, так говорили римляне-паписты, обольщённые своим национальным величием, а, во-вторых, в то же самое время мы встречаемся и с людьми противоположных мнений и действий, каковы, например, св. братья Солунские Кирилл и Мефодий, снабдившие славян священными книгами и Богослужением на их родном языке. Правда и то, что и после папистов были (и теперь есть) лица, державшиеся такого же мнения, и даже среди нас русских, получивших священные и богослужебные книги на родном нашем наречии; но мнения этих лиц сами собой должны пасть, когда мы в противовес им поставим таких деятелей в церковно-просветительной области как св. Стефан Пермский, святители Гурий, Варсонофий, Герман Казанские, Иннокентий, митрополит Московский и многие другие.

Итак, к глубокому религиозному воодушевлению, коим необходимо должен обладать миссионер, присоединяются ещё два новых условия: благодать Св. Духа и знание инородческого языка. – Апостолы дары эти получили одновременно: в пятидесятый день по воскресении Господа нашего Иисуса Христа. Этого, быть может, требовала самая сущность дела устроения царства Божия на земле. В настоящее время человек, желающий быть миссионером, может получить от преемников апостолов – епископов благодать Св. Духа. Правда он не получит чудесного дара языков; но сущность дела пока и не требует столь чрезвычайного дара.

Желающий просвещать светом Христовой веры инородцев, если чувствует себя призванным к этому великому и св. делу, может постепенно, понемногу, ещё до получения благодатных даров в таинстве священства, изучить язык того народа, куда решил отправиться. А когда он изучит язык инородцев и чем-либо засвидетельствует свою глубокую веру и любовь к Господу Иисусу Христу, то тем скорее и охотнее всякий преемник апостольской власти (епископ) низведёт на него через таинство священства благодать Святого Духа, «яже немощная врачует и оскудевающая восполняет».

Итак, если ты предназначаешь себя быть миссионером среди язычников, то постарайся наперёд запастись тремя драгоценностями: глубоко-религиозной настроенностью, благодатными дарами Святого Духа и знанием инородческого языка. Остерегайся верить тем, кто стал бы тебя убеждать, что религиозная настроенность сама собой сделается твоим достоянием, когда ты будешь находиться среди инородцев. Не слушай и тех, кто стал бы утверждать, что инородцы гораздо откровеннее бывают с простым мирянином, чем с духовными лицами, в которых они предполагают, будто бы, недобрые цели.

В особенности же не поддайся тому обману, что изучать язык инородцев гораздо удобнее на месте. Правда, на месте изучать его легче, но это ещё ничего не значит. Для миссионера на первых порах найдётся на самом месте весьма много дела, помимо изучения языка, как например: изучение быта и нравов инородцев, устроение храма, школы, собственного помещения. Все это предметы первой необходимости, требующие своего выполнения, так сказать, по горячим следам. А потому тут будет не до изучения языка. Впрочем, для лиц, живущих в таких местах, где почти не имеется никаких средств для изучения инородческих языков, можно сделать в этом отношении и некоторое снисхождение. Пусть таковые ознакомятся с языком настолько, насколько это возможно, при отсутствии опытных руководителей и хороших пособий. Знание это будет, правда, поверхностно, но, во-первых, оно значительно ускорит изучение инородческого языка на месте, а, во-вторых, с первых же моментов просветительной деятельности миссионера не позволит ему ставить себя в положение, в каком бы он постоянно находился, совершенно не зная языка. В этом случае, на первых порах, дело проповеди ему придётся вести не иначе как через переводчика. Само собой понятно, что, при выборе переводчика, он особенно должен быть внимателен, так как здесь открываются первые, а потому и самые важные шаги. Первее всего, конечно, должно избрать в переводчики лицо безукоризненное, честное, нравственное, глубоко-религиозное и вполне преданное своему делу. Без этих качеств всякий посредник между проповедником и слушателями будет служить на пагубу, а не на пользу, и потому тогда лучше вовсе уже не иметь переводчика. Всего приличнее, конечно, обязанность переводчика выполнять псаломщику, как лицу, заинтересованному в этом деле. Однако и такому лицу нельзя особенно много доверять. Ибо если в менее важных случаях мы часто не доверяем близким к себе лицам, то тем более должны остерегаться доверять мало известному нам лицу столь великое дело, как созидание спасения целого народа. «Горе тому», говорит высокопреосвященный Иннокентий, «кто призван и поставлен благовествовать, и не благовествует! Но горше тому, кто прошед сушу и море для того, чтобы обратить других, делает обращённых сынами геены, сугубейшими себя!» А потому пастырь, который решился посвятить себя миссионерскому делу, не зная в совершенстве языка инородцев, должен всеми силами постараться, как можно скорее изучить инородческий язык и через то устранить нужду в переводчиках, как бы хороши они ни были.

(Продолжение следует)

Духовенство не только нашей епархии, но и всей Православной России знакомо с именем Николая Ивановича Ильминского, творца известной системы для просвещения инородцев в духе Православной Веры. Как ученик покойного, считаю своим нравственным долгом сообщить читателям то, что знаю о жизни, деятельности и характере этого идеального работника на Ниве Божией.

Он – сын протоиерея г. Пензы³⁹⁰. Высшее образование получил в Казанской Дух. Академии. Более 20 лет состоял директором Казанской Инородческой Учительской Семинарии. До открытия семинарии был профессором в Академии некоторое время и в университете по кафедре восточных языков. Как видно из его биографии, составленной проф. Знаменским, он был лингвист, знавший до 28 языков. Во время 20-летнего служения на должности директора ему неоднократно было предложено занять и высшие должности. Между прочим, предлагалось попечительство в Казанском Учебном Округе и членство в Академии Наук. Но верный своим идеям, он отказался от почестей мирских и решил до смерти остаться на занимаемой скромной должности.

Официально занимая должность директора Инородческой Учительской Семинарии, он имел здесь возможность в то же время заниматься и частными, но тем не менее важными делами – по просвещению инородцев: Казань, как центр инородческого мира, и семинария, как рассадник грамотности среди темной инородческой массы, как нельзя лучше способствовали проведению в жизнь его заветных просветительных идей. Вот почему и предпочёл он своё директорство даже почётному имени академика.

Много по своим заслугам известных образованному миру людей, но очень мало таких, которые были бы известны, кроме образованных, и тёмному, необразованному люду. К числу таких-то редких народников относится и Н.И. Ильминский: его не только знал, но даже считал своим другом и братом тот простой и тёмный народ, для которого он жил и самоотверженно трудился – это инородцы Казанского края и ближней Сибири, благодаря ему познакомившиеся со светом Христова учения.

Задавшись целью просвещения инородцев и обдумав систему для этого, Николай Иванович начал предпринимать путешествие за путешествием в разные углы Восточной России с инородческим населением с целью изучения быта и духа инородцев; изучал и языки их, и оставался у одной нации до тех пор, пока не достигал некоторого совершенства, необходимого для умения переводить книги с русского на изучаемый инородческий язык. И жил он с инородцами одной жизнью в полном смысле слова, т. е. разделял с ними и кров, и пищу, и все остальные жизненные потребности. Такая простота его в образе жизни, в обращении и обхождении с народом и, главное, безграничная доброта его души невольно приковывали к нему внимание каждого, и всякий, видевший его хоть один раз, с восхищением рассказывал о нём потом сотне своих знакомых. Вот это первая причина того обстоятельства, что ещё в первые же годы его деятельности многие инородцы знали уже его имя, как имя необыкновенного по своим нравственным качествам человека.

С течением же времени, пропорционально увеличению числа его учеников и распространению переведённых им на инородческие языки книг, и известность его среди инородцев распространялась всё больше и больше. С первых же годов своей деятельности на поприще просвещения он начал привлекать к участью в этом святом деле и своих учеников-инородцев, воспитанников семинарии. Распуская их на вакат по домам или же выпуская по окончании курса учителями, он снабжал их обычно переводными книгами, прося читать их своим сородичам при каждом удобном случае. Ученики так и поступали: каждый из них возвращался к сородичам сеятелем слова Божия. Слушатели умилялись духом, впервые слыша на родном языке «глаголы живота вечного» и, естественно, справлялись о происхождении доселе неслыханной чудной книги. В ответ на вопросы чтец называет им имя переводчика, Н.И. Ильминского. Таким образом Н.И. в течение более 20 лет вёл непосредственное и посредственное знакомство почти со всеми инородческими нациями Восточного края, и имя его известно было всем. По крайней мере, с уверенностью можно сказать, что его знали: татары, чуваши, черемисы, вотяки, мордва, зыряне, киргизы, башкиры, калмыки, буряты, алтайцы и др. – и все звали «Николай Иваныч», только, конечно, коверкая эти слова каждый на свой фонетический лад.

Если бы была возможность спросить всех знавших его – «каков был Николай Иваныч, как человек», то в общей сложности ответов получилось бы одно мнение, что он был «очень простой и очень добрый человек». Даже мусульмане не могли отрицать добрых качеств его души. Я слышал, что они весьма жалели, что Ник. Ив. не мусульманин и с досады выдумали такую нелепость, что будто он умер мусульманином. Вообще о личности Н.И. мы не услышали бы от инородцев нехорошего отзыва, мало того, не услышали бы и лаконически-равнодушного ответа, но услышали бы полные восхищения длинные рассказы: кто рассказал бы, как Н.И. жил в его селении, собирал часто народ вокруг себя и читал им книги; кто с гордостью сообщил бы, что он не только знает, но даже не раз мылся с ним в бане; кто о том, как он сам был у Н.И. в Казани и как он поил его чаем; кто о том, как он водил его по учебным мастерским при Семинарии и показывал всё, что только может интересовать сельского жителя-земледельца. Словом, одно восхищение и умиление звучали бы в голосе рассказчиков про светлую личность приснопамятного народника.

Но особенно хорошо известно имя Николая Ивановича крещёным татарам Казанского края. Этим обязаны они (может быть, также известному читателям) священнику о. Василию Тимофееву, первому священнику из инородцев и первому ученику и сотруднику Николая Ивановича по просвещению татар. О. Василий был и сам крещенин. По получении сана священства он был назначен миссионером для всего крещено-татарского мира. Часто ездил он по миссии, кроме Казанской, и в Уфимскую, и Вятскую, и Самарскую и даже Оренбургскую губернии, и где бы ни был, знакомил сородичей, между прочим, и с именем Ник. Ивановича. Поэтому, кто знал о. Василия, тот знал уже заочно и «Микулай Ибанича», и эти два имени в памяти крещен почти нераздельны. Воспоминая о их просветительной деятельности, крещены обыкновенно говорят: «Николай Иваныч с о. Василием, наверное, непременно уже будут в раю: до них мы даже не знали, что за книга Евангелие, а теперь сами его читаем! До них почти ни одного грамотного крещенина не было, если же кое-где и были, то по-крещенски читать не умели... да и книг-то ещё крещенских не было. А теперь, спасибо им, почти в каждом доме есть грамотный и нет крещенина, не слыхавшего чтения Св. Писания на родном языке».

Личность Николая Ивановича, как при жизни его, так и особенно по смерти, является среди инородцев окружённой ореолом святости и местами даже и легендарности. В сознании их он является человеком необыкновенным: выразителем идеала духовной силы, необыкновенной для человека учёности и в то же время полноты любви, христианского смирения, голубиной чистоты и детского незлобия... Все инородцы считают его святым человеком.

* * *

В первый раз увидел я Николая Ивановича в год поступления своего в Казанскую Центральную Крещено-Татарскую школу.

Воскресенье. Только что отошла обедня, и ученики по обыкновению разошлись по классам и в ожидании звонка к чаю должны были смирно сидеть на местах. Вдруг в дверях стал швейцар и, пригрозив пальцем, таинственно вполголоса сказал: «Тиш... Николай Иваныч идёт!..» Весь класс превратился в слух. И вот среди мёртвой тишины, вдруг воцарившейся во всём корпусе, начали доходить до нас чьи-то мелкие шаги, и через минуту увидели невысокого роста, но крепкого сложения, седоватого старичка.

– Арыумысыз. балалар! – к удивлению нашему заговорил старичок по-татарски.

– Вы новички что ли, а? – спрашивает нас.

– Да, новички... – нерешительно ответил кто-то.

– Ну, хорошо... Вот что, дети: вот вы теперь ученики Казанской и Главной крещенской школы; и вы должны стараться в учении... Бог даст, если будете учиться старательно, и не заметите, как окончите здесь курс и уже будете сами учителями других. Старайтесь, дети, старайтесь: «Ученье – свет, а неученье тьма». Слыхали вы такое выражение или нет?

– Нет...

– Ну, вот... запомните же: «Ученье – свет, а неученье – тьма». Ну-с, прощайте дети, сау булыгыз! – смеясь сказал опять по-татарски и теми же мелкими шагами направился к дверям.

* * *

Раз той же осенью товарищ мой, ученик старшего класса, взял меня с собой в Учительскую Семинарию к обедне. Приходим в церковь. Какая странная картина представилась моим глазам: полна церковь, как лимон жёлтых людей.

– Кто это такие? – спрашиваю товарища.

– Семинаристы.

– Семинаристы!?.. Что за странная форма!.. – мысленно удивлялся я, любуясь «лимонами», как взгляд мой пал на стоящего спереди, у самой солеи с правой стороны, точно знакомого человека.

– Не Николай ли Иваныч там стоит? – опять обратился я к товарищу, указывая на него.

– Да, он...

– А кто он такой и где живёт? – продолжаю любопытствовать.

– Да он директором Семинарии, здесь же и живёт, – пояснил товарищ.

Обедня отошла. Приложившись к кресту, мы стали у дверей и любовались на семинаристов, как они, образовав собой длинную золотую цепь, подходили к кресту и чинно текли из церкви. Во всё это время Ник. Иванович неподвижно стоял на месте. Наконец тронулся и он: за последним воспитанником приложившись к кресту, направился к выходу.

– А это что за молодцы, не ученики ли школы? – спросил он нас, узнав, вероятно, по костюму.

– Что, молиться пришли?.. Дело доброе... А вот молитесь Богу, молитесь да прилежнее учитесь, – может быть и вам он поможет поступить в Семинарию. Ну-с, прощайте!.. Да кланяйтесь о. Василию!..

Через три года после этого Господь помог мне поступить в Семинарию и также щеголять в жёлтом костюме.

При нашем поступлении Ник. Ивановича не было дома: всё то лето и половину осени он провёл при Троицко-Сергиевской Лавре, занимаясь каким-то делом по просьбе высшего начальства. В одно прекрасное время приходит к нам швейцар и говорит: «Скоро Николай Иваныч приедет, – приказано всем выйти на улицу!» (Замечательно, служащие и то звали его просто – «Николай Иваныч», а не «Его Превосходительство», как водится обыкновенно, – тем более, что Ник. Ив. был в чине действительного статского советника). Через минуту вся Семинария стояла уже у ворот, ожидая приезда любимого директора, и все разговоры были о нём.

– Как узнали о его приезде? – Говорят, телеграмму прислал, и Екатерина Степановна поехала уже на Устье...

– А не они ли это едут? – вдруг произнёс швейцар, устремив взгляд по Односторонке Кабана.

– Едет, едет! – подтвердили голоса.

– Да, это они... Вон Николай Иваныч выглядывает из-за спины извозчика...

– Здравствуйте, братцы! – с сияющим лицом приветствовал он воспитанников.

– Здравствуйте, Николай Иваныч! – дружно ответили воспитанники.

– Братцы, идите все в класс, – я сейчас же к вам приду! – сказал он, проезжая вперёд к подъезду.

Мы побежали за его экипажем.

– Как он нынче похудел!

– Да, что с ним, не знай стало, – рассуждали меж собой воспитанники.

Пришедши в класс, едва успели мы сесть на места и привести себя в должный порядок, как быстрыми шагами вошёл к нам Николай Иванович.

– Здравствуйте, братцы! – опять раздался его голос.

– Первогодники что ли вы, а?.. Подходите-ка ко мне, братцы, нам надо познакомиться...

Сказав это, он начал здороваться с нами за руку и целовать каждого в уста.

– Ну, дети, благодарите Бога за своё поступление в Семинарию да молитесь, чтобы помогал вам и учиться, – сказал он на прощанье и также быстро исчез за дверями.

Оказалось, что он роздал тогда около 300 поцелуев, в чём заключалась и цель его путешествия по всем классам.

* * *

Вскоре пошли слухи о болезни Николая Ивановича. Действительно, лицо его стало обнаруживать болезнь всё больше и больше, хотя, по-видимому, больной и не хотел поддаваться: продолжал он ходить и на уроки, не пропускал утренних и вечерних молитв воспитанников, аккуратно являлся и к церковным богослужениям. Словом, судя по неуклонному исполнению им всех своих обязанностей, никто бы не мог заподозрить в нём какую-либо болезнь. Однако, слухи об усилении его болезни начали доходить до нас чаще и чаще, и вскоре эта горькая истина стала для всех очевидной: Николай Иванович перестал посещать дневные молитвы, и его обычное место у солеи опустело навсегда, – он лёг и больше уже не вставал.

27 декабря (1891 г.), в один из поздних часов вечера, разразилась страшная гроза над семинарией: «Идите в церковь, – Николай Иваныч скончался!» возглашал о. законоучитель, как помешанный бегая по классам. Машинально осенив себя крестным знамением, воспитанники соскочили со своих мест и поспешили в церковь. Через минуту началась первая панихида по усопшем, и триста горячих молитв вознеслись к небесам о упокоении души новопреставленного раба Божия Николая.

На другой день вся Казань уже знала об этой незаменимой потере: в газ. «Казанский Телеграф» появилась статья-некролог, под заглавием: «Божий человек», извещающая публику о кончине всем известного Ильминского.

Достойны внимания похоронные церемонии, соблюдённые по завету самого покойного.

1. Останки покойного облечены были в самую простую пиджачную пару и положены в дубовый некрашеный гроб, сделанный руками воспитанников.

2. Не было произнесено ни одной надгробной речи.

3. Не было траурного катафалка, гроб до самой могилы несли на руках.

4. Не показывались публике его ордена.

Вообще, не будь гроб окружён многочисленной публикой, в которой были высшие представители духовного, учебно-воспитательного и гражданского начальства города Казани, можно бы подумать, что хоронят никому ненужного бедняка-нищего. Но хоронили «нищего духом», «звезду первой величины». Академия и Университет всей своей корпорацией выходили навстречу и, отслужив литию, отдали последнюю дань почившему, как своему бывшему профессору.

Засыпав сырой землёй, поставив дубовый крест на могиле, Казань навсегда рассталась со столь драгоценной жизнью, имевшей великое значение не только для несколько-миллионного Казанского края, но и для всего многомиллионного нашего государства. Поэтому да будет дорога и вечна память о славной, трудовой жизни и бесценных заслугах этого поистине «Божьего человека», положившего разумное начало делу просвещения инородцев в духе христианской свободы!

* * *

Следующей весной скончался архиепископ Павел. На похоронах его между другими преосвященными был и епископ Владимир, впоследствии умерший архиепископом Казанским. После похорон он пожелал посетить могилу Николая Ивановича. Повели и нас, воспитанников семинарии. У могилы оказалось много знакомых и почитателей покойного. Отслужив литию, владыка, по-видимому, хотел произнести речь, но вдруг изменился в лице и, бросившись на могилу, зарыдал во всеуслышание. Тронутые этим, прослезились и присутствующие. Встав с могилы, владыка лишь помолился на дубовый крест, благословил прах покойного и, не сказав ни слова, с глубокой скорбью на лице оставил могилу.

– Да... – глубоко вздохнув, заметил один из присутствующих: «Видно, не для инородцев только дорог был Николай Иванович: архиереи и то плачут по нём... Архиереи, впрочем, потеряли в нём лишь любимого друга, а инородцы... они потеряли родного отца, защиту, опору...»

Это был голос отчаяния. Видно, минутное настроение заставило человека позабыть, что добрые семена никогда не глохнут, святые идеи не умирают...

* * *

Следующей весной в Радоницу мы опять были на могиле. На ней стоял тот же дубовый крест, но на кресте висел засохший венок из хлебных растений и полевых цветов. «Чья эта лепта?» – думал я, глядя на эту дань любви: «бедный ли сельский учитель, идя пешком из деревенской глуши в родную Казанскую школу, сел отдыхать у хлебного поля и, вспоминая про былое, вспомнил также и про Николая Иваныча и составил сей венок... Или же один из городских почитателей нарочно съездил в поле...» Как бы то ни было, этот простой венок как нельзя лучше шёл к стоящему на могиле простому дубовому кресту и к погребённому под ним воплощению простоты. У головы покойного на стене церкви (кладбищенской) висит образ Св. Николая с благословляющей рукой, а с правой стороны, у паперти, образ Христа Спасителя. Какая чудная обстановка! И как точно соответствует она нравственному облику покойного: Христос – цель его жизни, Св. Николай – идеал его просветительного дела. Крест – эмблема его тяжёлой, трудовой жизни и, наконец, венок из простых полевых растений – эмблема его простой и полной смирения христианской души...

Через несколько лет после этого, уже находясь на жизненном пути и приехав в Казань лишь на недолгую побывку, я опять пришёл на могилу. Обстановка в общем все та же, но только на месте простого дубового креста стоит уже мраморный, и венок новый, металлический. Под венком прибита надпись на русском и татарском языках: «Под сим крестом прах незабвенного благодетеля и просветителя инородцев Николая Ивановича Ильминского...».

Мир праху твоему, «Божий человек!» Радуйся: дело твоё не умерло, идеи твои воплощаются, достойные преемники твои тоже не дремлют и не дают врагу посеять «плевелы посреди пшеницы...»

(Страница из истории православной миссии в Японии)

В 1904 г. о. Мии, оправившись от постигшей его болезни, с усердием продолжает своё служение: но тут произошли такие события, которые явились сильным тормозом всему делу проповеди православия: последовал дипломатический разрыв между Россией и Японией и война между этими державами. Вполне естественно, что успехи православия в Японии оказались скудны, «когда бранные клики наполняли воздух и внимание всех было занято военными слухами и делами»³⁹². У японцев, горячих патриотов, могло явиться опасение, как бы принятием христианства, особенно православия, представительницей которого была враждебная Японии Россия, не сделаться изменниками своего отечества³⁹³. В тяжёлую годину русско-японской войны нужно было благодарить Бога и за то, что Он хранил свою церковь в мире и целости, даровав ей хотя и незначительный успех³⁹⁴.

Притом же проповеднические силы японской православной церкви во время войны были отвлечены от служения японской церкви необходимостью удовлетворять духовные нужды русских военнопленных. Так обстояло дело в 1904 и 1905 г.³⁹⁵ Отголоски военных тревог чувствовались и в 1906 г.³⁹⁶. По окончании войны, когда жизнь Японии понемногу стала входить в обычную колею, наша миссия опять получила возможность развивать свою просветительную деятельность в стране «Восходящего Солнца». Времени после войны прошло ещё очень мало, а успех проповеди замечается, «возрастание его, сравнительно с прежним, говорит пр. Николай, показывает наступление более благоприятного времени для распространения спасительного Христова Евангелия»³⁹⁷. В своей ст. «Пути Божественного Промысла в истории православной японской миссии и церкви»³⁹⁸ мы говорили, что плен многих тысяч русских в Японии промыслительно допущен Господом именно ко благу св. православной церкви, её прославлению и даже расширению среди язычников.

Это тяжёлое для нас событие несомненно оставило, как признают православные японцы и преосвящ. начальник нашей японской миссии, «неизгладимый для японской православной церкви добрый след», так как русские, «как природные христиане, сами не заботясь о том, показали на себе пример новым христианам, каков должен быть христианин в своём отношении к Богу и в своём поведении»³⁹⁹. Но такой же «добрый след» от пребывания русских пленных в Японии едва ли мог не остаться и в в отношении к японцам язычникам, которые опытно убедились, что только религия даёт нашим пленным «настоящее успокоение и утешение» и что только в вере наши соотечественники черпают силы к перенесению несчастий.

Затем пленные японцы, пожившие среди русских и познакомившиеся с их набожностью, возвратившись на свою родину, могут возбудить у своих соотечественников интерес к православной вере, а испытавшие много добра от русских могут явиться даже своего рода миссионерами св. веры в тёмных уголках Японии.

Случится ли то, чего мы так искренно и пламенно желаем и ожидаем, ведомо одному Богу. Но некоторые благоприятные для проповеди православия обстоятельства после недавнего враждебного столкновения Японии с Россией можно наблюдать и теперь. Одним из них, по справедливости, можно считать основание самостоятельной японской православной церкви, во главе которой поставлен «архиепископ».

Нет сомнения, православная церковь пустила уже корни в японскую землю и из этой почвы её, по-человечески судя, никто вырвать уже не может⁴⁰⁰. Несомненно не прекратится и японская иерархия и во главе её с сего времени будет стоять не викарий одной из русских епархий, а «японский» архипастырь.

Японская православная церковь получила и другого епископа – Киотского. Будем надеяться, что это только начало разветвлению японской иерархии!..

Итак, Киотосская община, зародившаяся в самом конце минувшего XIX века и очень недавно опасавшаяся, что останется с одним простым катехизатором, теперь настолько уже возросла и устроилась, что получила себе епископа. Пожелаем же ей дальнейшего преуспеяния и умножения числом членов!..

Епископом Киотским назначен⁴⁰¹ пр. Андроник, бывший некогда миссионером в Японии (впрочем, очень недолго) и, следов., несколько знакомый с этой страной⁴⁰². К месту своего нового служения, «на трудное дело проповедническое среди язычников», пр. Андроник ехал с самыми светлыми надеждами⁴⁰³. Сердечно провожали его русские люди, всегда сочувственно относившиеся к японской миссии и справедливо гордящиеся её деятельностью и успехами⁴⁰⁴. С радостью встретили нового епископа в Японии. Конечно, прибытие его было особенно приятно православным Киотской церкви, ставшей теперь кафедрой епископа. Приезд пр. Андроника в Токио (как некогда и приезд пр. Николая по посвящении в сан епископа) дал повод православным японцам устроить торжественное собрание, в котором архиепископ Николай произнёс на японском языке замечательную, полную огромной эрудиции, речь. В ней архиепископ путём глубокого анализа языческих религий японцев (синтоизма, буддизма и конфуцианства) и на основании своего сорокалетнего проповеднического опыта пришёл к выводу, что для Японии наступила пора стать христианской державой⁴⁰⁵.

В лице вновь прибывшего епископа православная японская церковь встречала не только ближайшего помощника и сотрудника, но и преемника маститому начальнику нашей японской миссии – архиепископу Николаю (о чём, как мы уже знаем, он делал представление Св. Синоду в 1903 г.). Но к огорчению и миссии и русских людей, интересующихся миссионерской деятельностью нашей церкви, пр. Андроник, епископ Киотский, едва прибыв в Японию, заболел. По свидетельству врача японский климат для него невыносим и ему скорее нужно возвратиться в Россию, куда преосвященный и отбыл (31 мая текущего года⁴⁰⁶.

Прискорбное событие! Не счастливится нашей японской миссии в деле приискания преемника пр. Николаю!..

Но уповаем на милость Божию! Не оставит Господь свою юную японскую церковь! Не осиротеет навсегда только что открытая Киотская кафедра и не за тем она открывалась, чтобы немедленно закрыться!..

Поволжье, как известно, с древних времён было населено племенами тюркско-татарскими и финскими. Здесь обитали татары, башкиры, калмыки, чуваши, мордва, черемисы, вотяки, зыряне и др. С 5–13 столетия здесь жили Болгары, тюркского племени, у которых были свои города и столица. Царство Болгарское было разрушено татарами, которые основали здесь своё царство – Казанское. До покорения Казанского царства инородцы: чуваши, мордва, черемисы и вотяки входили в состав Казанского царства и были язычниками. В христианство начали обращать их тотчас же по завоевании Казанского царства. Первым учителем «прежде тёмного, ныне же светлого и новопросвещённого града Казани» и просветителем инородцев Поволжья был св. Гурий, архиепископ казанский, который, как говорит его жизнеописатель митрополит Гермоген, «неверные уча и наказуя познати истинного Бога и Творца всему, и веровати во Отца и Сына и Святого Духа, во Святую и нераздельну Троицу единосущну, и многи неверные в веру приведе, и крести их множество и жены и дети; всюду убо Божия богатно излияся благодать, по писанному: посетил еси землю и упоил еси ю, умножил еси обогатити её даром и благодати Святого Духа, Святым крещением; и явишася мнози от неверия православнии, их же имена в книгах животных».

После св. Гурия с особенным усердием занимались христианским просвещением инородцев Казанского края Святители Варсонофий и Герман. Эти «первые возвестители пути спасительного» с кротостью возвещали слово истины грубым инородцам и трудились, как апостолы Христовы. Миссионерская деятельность следующих казанских архипастырей до XVIII в. и вообще история христианской миссии среди инородцев Поволжья, до учреждения постоянной миссии в 1731 г., мало известна. По словам г. Юзефовича⁴⁰⁷, о системе христианской миссии с начала её до 1731 года можно составить некоторое понятие на основании «народных сказаний и песен» и «законодательства того времени». Из народных поэтических произведений видно, что «средствами к распространению учения Христа не всегда служили только меры кротости и убеждения». Законодательство того времени также показывает, что «для поддержания успехов вновь водворявшегося религиозного учения признавалось полезным разрушение мечетей, изгнание магометан из местностей, населённых вновь крестившимися и вообще ограничение их прав как в отношении избрания ими места жительства, так и относительно постройки мечетей по близости церквей».

В XVIII веке были приняты церковные и правительственные меры для распространения христианства между инородцами. В 1731 году, по инициативе правительства, была учреждена при Свияжском Богородицком монастыре Комиссия для крещения Казанских и Нижегородских мусульман и других инородцев, которая установила последовательность в приёмах миссии. В 1740 году последовало преобразование комиссии с переименованием её в Новокрещенскую контору, которая получила право, между прочим, «переселять новокрещёных в такие местности, где они могли бы находиться в ближайшем соприкосновении с русским населением», оказывать им «различные льготы», выдавать «награды деньгами и одеждой, освобождать от податей на определённый срок и от рекрутской повинности». Конторе внушалась также мысль о необходимости учреждения центральных инородческих школ для подготовки приходского духовенства в инородческие приходы. В 1764 году новокрещенская контора была упразднена и «христианская проповедь возлагалась на особых штатных проповедников, состоявших при каждой епархии в числе двух или трёх человек, коим вменялось в обязанность действовать исключительно мерами кротости и убеждения, и вместе с тем отменялись все привилегии, награды и льготы вновь крестившимся». В общем христианская миссия XVIII века среди инородцев Поволжья своё внимание более всего обращала на увеличение числа крестившихся, не принимая мер к утверждению их в христианстве, вследствие чего нередко бывали такие печальные явления, как, напр., обратный переход в прежнюю веру. Современники весьма мрачно рисуют картину религиозно-нравственного состояния обращённых в христианство инородцев. Так академик Лепехин, путешествовавший в 1768–1772 гг. по России, между прочим, побывавший и во многих инородческих селениях Казанского края, в своих дневных записках писал: «Хотя с 1743 года всевозможное старание было прилагаемое нашим духовенством, дабы их (инородцев) просветить правоверием: но как по темноте их разума никакого твёрдого основания в вере вперить им было не можно; то старалися их склонить другими средствами. С начала пользовались они многими выгодами, как то увольнением от податей, которые собиралися с некрещёных и за принявших правоверие. Наконец давалася желающим принять крещение и награда; почему нередко лакомые до денег раза по два и по три в разных местах крестилися; но из сего произошло, что многие из крещёных чуваш и мордвы и по ныне не оставляют некоторый род своих богомольных обрядов»⁴⁰⁸. Далее г. Лепехин описывает языческие обычаи чуваш и мордвы.

В начале XIX века религиозно-нравственное состояние инородцев находилось также не в лучшем виде. С самого начала XIX столетия открывается длинный ряд явных отпадений крещёных татар в магометанство. Были отпадения в 1802 и 1803 гг., потом отпадения были в 1810, 1820, 1840, 1850 и 1860 годах. В 1802 году крестьянин деревни Моклоковой, Васильского уезда, Нижегородской губернии, Василий Евстифеев подал прошение на Высочайшее имя о дозволении обратиться в магометанскую веру, «в коей предки его были и в коей сам он от младенчества наставлен». Государь Император Александр I-й повелел «просителя с семейством его в вере христианской с кротостью наставить и просветить». На пастырское наставление крещёные татары, между прочим, говорили, «что им крайне скучно, что они на своём языке не знают христианских истин и молитв, и потому, когда-де мы приходим в церковь, то единственно скучаем, видя старорусских христиан по-своему со усердием молящихся и знающих как должно молиться, себя же усматриваем ничего того незнающими и не понимающими; ибо-де хотя приходские священники и учат нас по-русски молиться и преподают нам на русском языке наставления о вере и законе христианских, но нам-де всё то не так, как на природном нашем языке, понятно и ощутительно, и мы-де ко всему тому, яко на чужом языке нам простым людям преподаваемому, не имеем сердечного возбуждения и усердия. Магометанские же молитвы с арабского языка на татарский переводимые абызами, нам-де чувствительнее и побудительнее к чтению, а потому удобнее и ко изучению нашему»⁴⁰⁹. По всей вероятности, то и подало повод Государю Императору Александру I Благословенному изменить характер православно-русского инородческого миссионерства – направить действия христианской миссии не только к приобретению новых чад церкви, но и к удержанию их в церкви, через воспитание по началам христианским. В настоящей статье мы намерены кратко изложить, что именно было сделано для христианского просвещения инородцев и вообще для распространения христианства между иноверцами, обитающими в России, в царствование Александра I Благословенного. Царствование сего Благочестивейшего Государя, продолжавшееся почти четверть века, ознаменовалось многими благими мероприятиями к распространению и утверждению христианства между инородцами Востока, а также между иноверцами Кавказа, Польши, Литвы и др.

(Продолжение следует)

15 октября 1893 года, с благословения Божия к благополучному путешествию, выехал я из города Верхоянска на оленях трактом Булунско-Устьянским по ревизии церквей округа.

Направил я свой путь прежде всего на запад к реке Лене, на левом берегу которой в 1.800 вёрстах от г. Якутска и 180 вёрстах от Северного Ледовитого моря расположено селение Булун с церковью. Путь мой в начале был удачный. Первую станцию от г. Верхоянска «Кулгага сох» 220 вёрст, и вторую на расстоянии от первой 300 вёрст по имени «Джеюлях» проехал благополучно. Отсюда два направления по морской тундре: одно к Булуну – расстояние 420 вёрст и другое к селению Казачьему 360 вёрст.

Как уже сказано, я избрал первое направление. Надобно заметить, что тот и другой переезд не имеет по пути ни одной станции и даже ни одного почти человеческого жилья, если не считать случайную встречу бродячих кочевников. Для ночёвок путешественников устроены на расстоянии одна от другой 30–80 вёрст избушки, именуемые поварнями.

Хорошо ещё если есть в такой избушке камин, который тотчас же и затапливается, и мёрзлая избушка мало-помалу разогревается. Но бывают поварни без каминов. Устраивается небольшое возвышение из земли посредине избушки, называемое очагом, на которое прямо и кладётся топливо, а дым выходит в отверстие, сделанное вверху среди потолка.

Если нет ранее заготовленных дров в поварне, то путнику приходится оставаться на морозе пока ямщики, отпустив оленей, не постараются сходить в ближайший лес, а если далеко, то и съездить за дровами. Сколько ещё времени пройдёт пока их нарубят, внесут в поварню, затопят камин, приготовят льду в чайники. Иногда более двух часов ждёт путник чаю, когда можно им отогреться.

С выездом на тундру путь мой затруднился, по случаю ветров.

В поварне «Тас-Тумса» – что значит в переводе: конец камня или каменный мыс – в 10 вёрстах от моря мы остановились на 24 число октября.

В этом месте губа морская далеко вдаётся в материк и потому это единственная поварня по пути на Булун, куда для топлива привозится с морского побережья наносный лес и сюда же привозят ямщики, по просьбе путников, лёд с моря для пробы – солёной морской воды. Здесь встретил я, едущих в Устьянский улус, местных торгующих Санниковых много способствующих улучшению и обрусению края. Они также немало оказали услуг приезжавшим в северный край, с учёной целью, членам экспедиций Русской и Американской.

С ними переночевав в поварне, 24 числа утром выехал к Западу при благоприятной погоде. На пути встретили обозы казённой и купеческой клади на оленях. На так называемых «Хара-улахских» хребтах (в переводе горы «чёрной воды») пришлось на этот раз выдержать пургу, то есть сильную метель.

Кибитка моя была закрыта замётом, но несмотря на эту защиту, с боков при сильном порывистом ветре, замет приоткрывало и меня обсыпало снегом. От сильного напора ветра кибитку качало и, только благодаря умению и опытности проводника направлять путь и слишком скорой езде, не опрокидывало. Я чувствовал, сидя в кибитке, что санки мои бегут, касаясь снега одним лишь полозом и потому употреблял большое усилие поддерживать в этом трудном положении равновесие.

Ветер дул с юго-запада.

Если бы погода не стихла часа через два-три, мы могли бы заблудиться, потому что всё время не видно было дороги и пришлось совершить перевал трёх больших хребтов «Хара-Улаха».

Ночью только приехали к поварне, носящей название по имени хребтов – юрта чёрных вод.

Миновав 25 числа ещё 50 вёрст пути, мы въехали в долину небольшой речки «Эбетень», впадающей в Лену в 10 вёрстах выше Булуна.

Долина эта очень узка и от сильных ветров в неё набило много снегу. Несмотря на это, от большого проезда, дорога оказалась крепко убитой. Да к тому же на этот раз замёрзли накипи в реке, или как здесь называют наледи (якуты и тунгусы называют «тары́ны»).

26 числа днём въехали в Лену, где встретили очень сильный ветер со снегом и обычной качкой кибитки, а потому не решились переехать Лену, боясь заблудиться и не найти сворота на левой берег, где расположен Булун.

Пришлось заночевать в 10 вёрстах. Место ночёвки называется «Кесюрь», то есть место ожидания или кочёвки, где расположено около 10 домиков с амбарами.

Зимой тут ни одной души. Дома́ все оказались запертыми и только одна плохая юрта была не заперта; в ней мы и приютились. Отсутствие здесь людей в это время объясняется тем, что торгующие в Верхоянском округе, приплывающие из Якутска в сентябре месяце ныне на пароходе, а прежде на наузках и суднах (каюках), живут здесь в ожидании санного пути и прихода оленей до половины октября. Здесь же они имеют склад своих товаров и провизии для пути.

Сюда же купечество возвращается в конце апреля и живёт на «Кёсюре» в ожидании прихода парохода.

Утром 27 октября благополучно доехал я до Булуна, сделав 950 вёрст.

28–31 числа произведена мной ревизия церкви.

(Продолжение следует)

Церковные школы имеют не малое значение в миссионерском отношении и для просвещения инородцев. Инородцы не стесняются вести своих детей в церковную школу; учатся в последней и те из инородцев, которые приняли святое крещение. Так в церковно-приходской школе села Четырёх-Бугров учится выкрещенный калмык Николай Шапошников, он в младшем отделении; родитель его калмык Эркетеневского улуса Икибохурова рода Балка Орюдюков 36 лет принял православие сам и в декабре 1902 г. обратился к священнику Четырёх-Бугоринской Николаевской церкви Феодору Соколову с просьбой окрестить его сына. Нашлись восприемники, в лице зажиточных обывателей с. Четырёх-Бугров Парфения Шапошникова и Марии Репиной. 5 декабря состоялось крещение. В сентябре 1906 года Николай Шапошников поступил в младшее отделение местной церковно-приходской школы. Шапошников учится посредственно. В той же школе и в младшем же отделении обучается магометанин Бижуту Бутда 13 лет; он вместе с другими предметами слушает и уроки Закона Божия и отвечает на обращённые к нему вопросы о. законоучителя. Отец его, слесарь по ремеслу, просил не настаивать на обязательном изучении предмета Закона Божия; Бижуту один из лучших учеников, занятия посещает исправно, русскую грамоту читает хорошо, славянскую – слабо; пишет не дурно; удовлетворительно соображает по счислению. В школе села Цветного обучался в младшем отделении корсак Шакир Джумбаев, 7 лет. Поступил в школу среди учебного года, перед праздником Рождества Христова; он сын пастуха; родители его люди бедные, обременённые большей семьёй; им, особенно матери, очень хотелось, чтобы сын учился в школе; крайний недостаток заставил их через полтора месяца ученья взять Шакира из школы. Мальчик этот очень живой и подвижной и к учению способный, родители питают надежду вновь определить его в школу; по-русски азбуку прошёл не всю, и так как русскую речь понимает плохо, то и успехов заметных сделать не мог, считать научился в пределах 1–10; на уроках Закона Божия, хотя и присутствовал, но этому предмету не обучался вовсе.

В школе села Житного учатся в младшем отделении двое киргизов-магометан, дети местных пастухов: Чигиров Джубан 12 лет и Давлетов Султан 8 лет. Первый Чигиров зажиточный; отец его не указный мулла, несколько образованный. Он желает, чтобы сын его получил образование, к тому же он склонил и своего товарища Давлетова. Оба эти киргиза учатся очень хорошо. Чигиров оказался настолько смышлёным, что легко усвояет русскую грамоту; через него и родитель его совершенствуется в русском языке; пишет не хуже других; словом оба и Чигиров и Давлетов не отступают от прочих учеников церковной школы.

В школе села Бахтемирского в младшем отделении учится Ширипов Эрднэ – сын калмыка пастуха, 12 лет. Отец его давно живёт в селе и уже обрусел, сблизился с русскими и по-русски объясняется очень хорошо – свободно. Насколько он почтителен, можно судить потому, что, завидя священника, учтиво кланяется, да и смотрит он не дикарём, а приличным человеком. Самому отцу около 56 лет и до сих пор он слывёт за аккуратного честного человека, ни разу за ним не числилось недоимок, всё время уплачиваемы им были все повинности. На него имеет большее влияние местный зажиточный крестьянин – член церковно-приходского попечительства Ульев, он-то и посоветовал ему отдать своего сына Эрднэ в церковную школу. Как ученик Эрднэ очень старателен и аккуратен, является в школу раньше всех. Что же касается успешности занятий, то нужно сказать, что вследствие своего прилежания Эрднэ успевает значительно: его письмо оказывается лучше письма многих русских. Обучается и Закону Божию, но успехи его в этом предмете пока недостаточны. Одевается чистенько, как школьник. Не чуждается и церкви, но не молится в ней; к святому евангелию и кресту прикладывается, когда они предлагаются всем школьникам для лобзания. Отец доволен, что его сын ученик, и беспрекословно исполняет всё, что от него требуется для школы; так безоговорочно заплатил за топливо для школы, в количестве одного рубля.

В школе посёлка Воскресенского обучался калмык-сирота Дорджа Кишиков 15 лет; он обучался всем предметам, исключая Закона Божия и славянского языка. Бедность семейного положения и отсутствие каких бы то ни было средств к жизни, не дали Кишикову возможности пройти полный курс учения. Пробыв 2 месяца в школе, он оставил её, поступив рабочим к местному рыбопромышленнику Пигиеву; а прилежно и с охотой Кишиков учился.

В этой же школе учится крещённый калмык Николай Бондарев 19 лет. Прошлое его таково: сирота калмык Эркетеневского улуса Багацотанова рода Сангаджи Горя Хораев 11 лет, нищий, полуголодный влачил своё существование. Сжалился над ним ловец, житель посёлка Лагани Феодот Бондарев и принял его к себе в дом для услужения, здесь он исполнял различные домашние работы, преимущественно отправляясь на рыбнице в море за рыбой. Когда ему исполнилось 18 лет, он пожелал креститься, к чему повлияла та крестьянская среда, в которой Хараев жил. Через посредство своего воспитателя, Бондарева, он обратился к священнику села Лагани Георгию Попову, с просьбой окрестить его и 11 мая 1905 г. в Лаганской Николаевской церкви совершено было над Хораевым таинство св. крещения. Восприемником был Бондарев, а восприемницей лаганская жительница Елена Кузьмина. Теперь Николай Бондарев имеет сильное желание быть грамотным и со вниманием проводить занятные часы, но об успехах его говорить не представляется пока возможным.

Из сказанного об учащихся инородцах видно, как доброжелательно относятся к церковной школе, даже и такие фанатичные иноверцы, как магометане и калмыки⁴¹².

Существующая при нашем Братстве церковно-миссионерская библиотека вполне отвечает своему названию, поскольку с успехом может удовлетворять всех желающих ознакомляться с жизнью и бытом инородцев для наиболее успешного влияния на них в церковном и культурно-просветительном отношениях. Библиотечные материалы о севере у нас, если и не могут считаться очень обширными, то во всяком случае и не малы. Лингвисты – венгерец Г.И. Папай и финляндец Г.А. Карьялайнен пользовались пять и больше лет тому назад литературой нашей библиотеки и признали её значительной. С тех пор отдел литературы о севере успел значительно пополниться преимущественно редкими изданиями. Ценность его, следовательно, возросла и в качественном, и в количественном отношениях. Приготовленный мной для напечатания особый указатель книг, рукописей, журнальных и газетных статей о севере, имеющихся в нашей библиотеке, даёт следующие сведения. В библиотеке 183 названия книг и рукописей о севере, а с журнальными и газетными статьями превышает 500 отдельных книг, рукописей, монографий и разных статей. Материал довольно обширный, если заметить, что здесь главным образом заключаются сведения о Тобольском севере и соприкасающихся к нему северных краях Архангельской и Енисейской губерний. Как сообщено мной в № 12 «Православного Благовестника» для усиления значения этого отдела при библиотеке открыто хранилище коллекций по этнографии инородцев Тобольского севера. Вместе с тем самая литература о севере продолжает в библиотеке пополняться путём покупки ценных изданий у антиквариев. Отдавая доминирующее значение отделу о Тобольском севере, библиотека Братства заключает в себе и много других отделов. К числу хорошо поставленных должны быть отнесены: святоотеческий отдел, богословский, миссионерский (о миссиях и деятельности в них) и отдел книг религиозно-нравственного содержания. Затем следуют отделы русской и иностранной литературы, отделы периодических духовных и светских изданий и разные другие. В настоящее время ⁴¹³ в библиотеке около 1.300 названий книг в 2.400 томах приблизительно.

Что библиотека имеет громадное значение для Обдорского края в этом сомневаться нельзя. При 2.000 населении с. Обдорска с детьми вместе, при средне распространённой грамотности в Обдорском населении вообще, усчитывая число грамотных 30%, абонентов в библиотеке ныне 90 человек. Если же принять во внимание, что дети книгами не пользовались вовсе за отсутствием соответствующего для них чтения, то полагая, что на 600 грамотных обывателей обоего пола приходится 100 детей, можно видеть, что библиотека обслуживает 18% грамотного в Обдорске населения.

Процент не может считаться малым потому, что период времени, как библиотека открыла свои двери для населения усчитывается только одним годом. Можно с уверенностью утверждать, что интерес к чтению обдорского обывателя будет возрастать быстро.

Женская половина обдорского населения из грамотных, пока не пользовалась библиотекой вовсе, за исключением двух человек. Причиной служит стеснение зайти в библиотеку за книгой, между тем, как многие из обывательниц любят читать и убивают время вместо чтения полезных книг над романами дешёвой литературы. Несомненно, что в недалёком будущем братская библиотека будет обслуживать и обдорских обывательниц, не говоря о детях, материалы для чтения которых в Обдорске, кажется, исчерпываются сказками о Бове королевиче, Кощее бессмертном и т. п. хламом.

Очень частые приходы детей в библиотеку с просьбами дать им что-либо почитать не могли оставаться незамеченными членами братства. Невольно стал напрашиваться вопрос о заведении при библиотеке отдела детских книг, чтобы дать и детям добрый материал для чтения. Этот вопрос, неоднократно обсуждавшийся между членами братства частно, ввиду назревшей необходимости рассмотреть его в совете братства и на общем собрании членов его и был внесён мной на рассмотрение Майского собрания членов братства, на каковом по библиотечным правилам подлежат обсуждению библиотечные дела. Собрание постановило ходатайствовать о разрешении открытия при братской библиотеке для взрослых отдела детских книг для детей, как русско-зырянского населения, так и инородческого (остяков и самоедов). Тобольский святитель помянутое ходатайство Обдорского Братства сдал на рассмотрение Епарх. Комитета Православного Миссионерского Общества и тогда же в мою бытность в г. Тобольске рассмотренное Комитетом это ходатайство признано было возможным к осуществлению. При представленном мной журнале общего собрания членов Обдорского Братства с ходатайством о разрешении открыть при братской библиотеке отдел детских книг, были приложены выработанные мной дополнительные правила, к § 1 правил братской библиотеки, имеющие предметом детскую библиотеку. В этих правилах или примечаниях наиболее интересным является 7-е. «По своему составу отдел детских книг братской библиотеки, как церковно-миссионерской, должен заключать в себе первее всего религиозно-нравственного содержания издания, а затем по естественным наукам в элементарном изложении их, поскольку знакомство с этой отраслью знаний может быть полезно для детей по необходимости вращающихся среди самоедов и остяков, придающих разным непонятным их разуму явлениям природы религиозный смысл и значение».

Таким образом наша братская библиотека, расширяя отныне свои операции в то же время расширяет и свои чисто миссионерские задачи. В настоящее время уже выписано довольно большое число детских книг и в сентябре месяце последует открытие при Обдорском братстве церковно-миссионерской детской библиотеки.

Индусская семья по строй своему несколько напоминает великорусскую крестьянскую семью. Всё управление, все деньги, вся власть находятся в руках отца семейства, или старейшего члена семьи. Все остальные находятся у него в полном повиновении, играя роль детей и батраков. Отец самодержавно управляет семьёй; он придерживается старой религии, старых обычаев и враг новшеств и непроизводительных трат. Его жена – хозяйка в доме: она стряпает кушанье, командует женским персоналом дома, и от неё достаётся жёнам сыновей гораздо больше, чем нашим молодым крестьянским женщинам от свекрови. Хозяйка вместе с дочерями и золовками живёт в женской половине дома, не выходя днём к мужчинам. Сыновья – работники в семье, дочери – источник расхода. Этим определяется отношение к ним с самого рождения. Сыновья распределяются отцом на работы в хозяйстве или отправляются на заработки, но должны отдавать заработанные деньги отцу. Родители выдают дочерей замуж и женят сыновей; 12-летняя девушка – уже невеста.

Если бы не прирождённая мягкость индуса, положение женщины здесь было бы ужасно. Вот выдержки из наставлений женщинам: «Муж есть религия жены, он должен быть единственным предметом её забот и занятий; он должен составлять для жены всё. Она должна думать и размышлять о муже, как о Браме. Его приказания должны быть святы для неё, как наставления Вед⁴¹⁴. Муж жены должен быть её богом. Когда он доволен, Брама доволен. Муж есть духовник и наставник жены, её гордость, её честь, источник её счастья, основатель её благосостояния, её небо, её освободитель от печали и греха». Поэтому женщина и ведёт замкнутую жизнь, её рождение есть несчастье для неё и для семьи её. Её мечта – иметь хорошего мужа и хороших сыновей, к чему она и стремится. Она в полном смысле рабыня мужа, и в высших классах общества её могут посещать только в присутствии сестёр её мужа; она не смеет разговаривать с мужем днём, обедать с ним за одним столом. Не стоит, я думаю, и говорить о том, что она является предметом тирании для свекрови.

Но всё-таки, говорят, эта жизнь есть рай по сравнению с жизнью вдовы, не имеющей детей. А таких вдов множество, так как выдают замуж чуть не грудных детей. Их положение так тяжело, что чуть ли не наилучшим исходом из него является самосожжение. И хотя этот варварский обычай и запрещён английскими законами, но после запрещения в 1830 г. последний случай его был сравнительно недавно – в 1880 г. Остающиеся в живых вдовы получают пищу только один раз в день, причём два дня в каждом месяце они не должны есть ничего. Они не имеют права носить никакого украшения, лишены всяких удовольствий. Преследования родственников доводят иногда вдову до самоубийства.

Кроме этих естественных членов семьи, в каждом индийском семействе играет важную роль брамин и гуру – домашний учитель. Первый смотрит за домашними божками. Он им молится, одевает и кормит их. На его, а не членов семьи, обязанности лежит возносить молитвы и умилостивлять домашних пенатов. По его инициативе индийские боги, от времени до времени, делают визиты в крестьянскую семью. Лепится из глины идол и несётся в храм. Путём молитв просят бога войти в сделанное изображение, которое с торжеством несётся в дом, где и остаётся 2–3 дня, посвящаемых празднествам и торжествам, в которых, конечно, принимают участие и брамины. Затем чучело уносят обратно в храм, дух покидает идола, и с той минуты идол этот есть опять кусок глины, который бросают в реку наподобие того, как у нас сжигают чучело зимой на масленице в захолустных деревнях северной России.

Другим необходимым членом семьи является гуру или «домашний учитель». Не нужно под этим разуметь чего-либо подобного домашнему наставнику. В лучших случаях в день наступления совершеннолетия такой гуру заставит ученика своего выучить какой-либо стих из Вед на непонятном для обоих языке и имеющий значение заклинаний или даёт амулет. Обыкновенно же гуру, несмотря на глубокое почтение, которым его окружают, является раз или два в год за подарками и роскошным обедом, каким его угощает семья, боящаяся чем-либо не угодить капризам человека, могущего навлечь на неё немилость богов.

Другой характерной чертой здешнего населения является раздробленность его на касты, в практической жизни играющие чуть ли не большую роль, чем даже секты. Древнее разделение на 4 касты, с течением времени потеряло свой острый характер, который оно носило раньше. Но массы людей, выбрасываемые из среды этих каст, мало-помалу составили новые касты с новыми традициями и узаконениями; число этих каст в Индии доходит теперь до многих сотен.

Каждая из этих каст обыкновенно имеет свои традиции, свои собрания, своего предводителя, напоминая в этом отношении средневековые цехи.

В каждом посёлке есть хоть один брамин, играющий роль домового и храмового жреца или домашнего учителя, так как преподавание здесь всё в руках духовенства. «Раджпут» играет аналогичную последней из этих ролей; он подобно брамину, может заниматься и земледелием, и из них состоит большая часть земледельцев в горах.

Где есть хоть дюжина домиков, открывает свою лавочку баньян-торговец. Без «тели» или продавца масла, «бари» или плотника, чинящего плуги, строящего дома и поставляющего дрова для погребальных костров, также не обойдётся ни одна волость. Не менее необходим и «шамар» – кожевник, снимающий шкуры со скота и играющий в то же время роль сапожника. «Даби» (прачка) и «нипит» (брадобрей) для этого, погруженного в чистоту и опрятность, народа так же необходимы, как «лоар» (кузнец) и «кумар» (горшечник). «Суари» продаёт вино, «танти» или «юги» ткёт полотно, а «лали» разводит цветы для храма. Словом, то, чему у нас научаются в ремесленных школах, то передаваясь из рода в род, выработало касты, со своими традициями, освящёнными преданиями, а главное – происхождением. Ни в какой стране мира не придаётся такое значение происхождению, как здесь. Оно определяет занятия, сковывающие людей известного происхождения в круге одной специальности, и в свою очередь накладывает известные черты характера, ещё более увеличивающие отличия. Как видно из приведённого, люди различных каст, как члены известной общины, здесь необходимы. Все они играют вполне определённую роль; они выработались в такой же резко очерченный тип, каким у нас является лакей трактира, офеня, сапожный подмастерье, шинкарь и т. п. Но в то время, как у нас есть ещё возможность представителям всех этих и тому подобных специальностей родниться между собой, бывать друг у друга, обедать, даже менять одну специальность на другую, здесь это невозможно, и сосуд, положим, плотника, из которого напьётся прачка, для него уже осквернён, – и он уже не может пить из него. Хижина рабочего, если в неё войдёт владелец плантации, будет также считаться осквернённой – и должна быть покинута. Только люди определённых каст могут служить у европейца прислугой, причём тот, кто ходит за лошадью и управляет ею, уже не станет чистить конюшни или резать травы, тот, кто ходит за комнатой, не согласится стряпать или стирать и т. п. Вот почему бывает необходимо даже в скромных хозяйствах держать до 10 человек прислуги, но и те делают меньше и хуже, чем один или два европейца в наших странах, и только дешевизна рабочих рук позволяет мириться с этими плохими работниками.

Индусы, как не имеющие иных священников, кроме касты браминов, распадаются, подобно нашим раскольникам, на массу сект и толков, настолько мало между собой имеющих общего, что трудно сказать, что люди, их исповедующие, принадлежат к одной и той же религии. Эти религиозные секты имеют в основе своей почитание двух главных божеств – Вишну и Сивы. Наряду с этими богами имеется целая масса богов, олицетворяющих силы природы, и богов-покровителей селений, изображения которых ставятся в храмах. Эти сельские храмы не отличаются величиной, и редко вы между ними встретите эффектное архитектурное здание. Храмы индийцев обыкновенно являются созданием нескольких лиц, построивших их ради искупления грехов или для заслуги перед богами. Богатый человек предпочитает построить 7 маленьких храмов в разных местах и разным богам, чем один большой. Да для того назначения, какое имеют индийские храмы, нет надобности в больших постройках. Здесь не собирается народ, не совершается богослужения в нашем смысле этого слова. Индус, приходящий в храм, ограничивается тем, что обойдёт вокруг него, сделает приношение жрецу, постарается взглянуть на находящегося в храме идола и, простёршись перед ним ниц, вернётся домой, поэтому большинство храмов бывает не больше 10–12 футов. Такой храм состоит из внешнего двора, обыкновенно четырёхугольной формы, обнесённого верандами и каморками для пилигримов. В глубине двора помещается капище; оно разделено на два отделения: приёмную и собственно капище, в котором находится идол. При входе в последнее обыкновенно помещается колокол; богослужение совершает один жрец; народ при этом не присутствует, так как для него оно не представляет ничего интересного и привлекательного. Брамин бормочет непонятные санскритские тексты и подносит богам дары. Само богослужение даже не столько состоит из молитв, сколько из ухаживания за божеством, как за живым существом: его одевают, кормят, растирают маслами, выносят на воздух и т. п. Сам идол – очень безобразное изображение из камня и глины.

Обыкновенно поклонники Вишну и Сивы имеют различные храмы. Сива – бог-разрушитель и созидатель – почитается, как дарователь жизни. С культом Сивы обыкновенно связан культ жены его Парвати или страшной богини Кали, изображаемой в виде чёрного или красного идола со многими руками и с ожерельями из человеческих черепов, танцующей на Сиве. Эта страшная богиня представляет предмет культа у весьма распространённой секты и ей приносятся кровавые, а в былые времена человеческие жертвы. Сын Парвати, Ганеза – безобразное чудовище с головою слона о трёх глазах, одном клыке и с 4 руками; он почитается купечеством, как бог предприятий.

Храмы Вишну отличаются от храмов Сивы отсутствием увенчивающего их двузубца. В них допускаются в изобилии ручные обезьяны, кормимые пилигримами. Вишну – хранитель мира и для его обновления и улучшения неоднократно воплощался в виде различных существ. Последние из этих воплощений в виде героя Рамы и, особенно, в виде пастуха Кришны весьма почитаются народом. Похождения первого описаны в индийской поэме Рамаяне.

Различные похождения всех этих богов изображаются в виде мистерий, а главнейшие события знаменуются храмовыми праздниками, нередко сопровождающимися перенесением идолов из одного храма в другой при громадных стечениях народа. Эти религиозные торжества и являются, в сущности, праздниками для народа, ради которых он отрывается от своих дел. Кроме того, каждый индус хотя раз совершает паломничество к святым местам или священным рекам Гангу и Джумне, которые боготворятся, и в честь которых совершаются весьма эффектные богослужения. Эти-то праздники и являются единственными в жизни индуса, а так как они не особенно часты, то это на руку плантациям. Рабочие на них не имеют воскресений, и работа месяцами идёт беспрерывно.

Поклонники Сивы и Вишну так различно понимают это поклонение, что представителей многочисленных сект едва ли даже возможно считать единоверцами.

Различные секты отличаются друг от друга знаками, накрашиваемыми белой, красной или жёлтой красками на лбу. У сект Вишну преобладают вертикальные, у сиваитов горизонтальные линии. Более просвещённые индусы исповедуют так называемую Веданту, или основанное на Ведах учение о нравственности.

Одним словом, индийская вера, не имея господствующей церкви, представляет хаос сект и толков самого разнообразного характера.

Под влиянием этих религий и этой обстановки и выработались характерные черты индусов. Каковы бы ни были вероучители, история показала в этих всех сектах и религиях, что мало-помалу лишённая просвещения масса снова впадала в фетишизм, делалась жертвой эксплуатации не менее невежественного духовенства – и что теперь только, с проведением железных дорог и распространением школ, можно надеяться, что со временем начнут исчезать предрассудки, в которых коснеют индийские народы. Уже теперь каждый округ британских владений в Гималаях имеет школу, число безграмотных быстро уменьшается и можно надеяться, что эти школы подымут лучшие черты индийского народа, а недостатки подавят. А пока главная масса индусов представляет хаос из сект, вероучений и религий, начиная от самых возвышенных до самого дикого изуверства. Однако всей этой массе общи черты, отличающие её от других народов.

Фатализм общ всем индусам. Их судьба предопределена богами и борьба против этого предопределения, например в случае болезни, по их мнению, бесполезна. Всё зло, по общему мнению, есть продукт Майи – самообмана, самообольщения, заставляющего человека забывать, что он и создавшее его божество – едино. Все без исключения индусы веруют в переселение душ, в многократные возрождения в низших и высших степенях и во временные наказания в различных отделениях ада, причём описания их, данные в «Пуранах», весьма напоминают те, которые рисуются для нашего народа на лубочных картинках.

Так, ябедников помещают в кипящее масло; обидевших лицо высшей касты будут грызть свиньи; оскорбившего религиозных нищих воткнут головой вниз в жидкую грязь. Убийца брамина будет собакой, ослом, буйволом и т. п. Укравший золото у священника тысячу раз будет возрождаться в виде паука, змеи и т. п. Существо, раз потерявшее человеческий облик, должно пройти через 8.000.000 возрождений, чтобы получить его вновь, проходя через стадию камней, растений, водных существ, насекомых, птиц, животных, людей низших каст и браминов. Затем только оно сливается с Брамой.

Потому-то всем индусам обще также и воззрение на смерть, как на избавление от зол этой жизни, связанное с надеждой на возрождение в лучшей будущей. Но духу при этом приходится совершать далёкое путешествие, пока не достигнет он берегов Ганга. Поэтому великим счастьем считается умереть или быть сожжённым на берегу этой реки. Нет ничего удивительного, что по берегам Ганга, Джумны и других его притоков путешественнику чаще, чем где-либо, приходится видеть сцены сожжения покойников.

Около Дели, на Джумне, за городом, пройдя через небольшую рощицу из акаций, я увидел как бы целый лагерь догорающих костров. Подойдя ближе, я увидел, что на каждом лежит обуглившийся труп. Это было послеполуденное время. Местность была пустынная. В одном месте лежали фута в полтора вышиной костры из дров, длиной с железнодорожную шпалу. В других такие костры были уже объяты пламенем. Почти нагой, темнокожий могильщик спокойно и равнодушно ходил от одного догорающего костра к другому и длинной палкой помешивал их, как помешивают кочергой истопники догорающие угли камина. Где труп ещё не испепелился, он бросал свежее полено и равнодушно переходил к следующему костру, будто здесь жарились не люди, а догорали обыкновенные поленья. Так прозаичен этот обряд сожжения, обыкновенно так эффектно изображаемый на наших иллюстрациях. Только перед зажиганием костра присутствует больше народу. Тело, закутанное новым саваном, кладётся на костёр, между дров которого помещается для отогнания запаха сандальное дерево. Исключённый из касты брамин бормочет молитву и сын или ближайший родственник, одетый в новые одежды, к концам которых привязан железный ключ для удержания злых духов, зажигает костёр. Остатки пепла, по сожжении, выбрасываются в реку. Но обыкновенно труп тлеет от 2 до 4 дней, прежде чем превратится в пепел. Покончив погребение, сын обмывает себя в реке и возвращается домой, где вопли женщин выражают всеобщую скорбь. У индусов совершаются так же, как и у нас, поминки, а на 13-й день в честь покойника приготовляют обед, в котором принимают участие и брамины.

Таковы общие всем индусам черты религии.

h66 – Назначение нового епископа и изменение в управлении Казанских миссионерских курсов.

h66 – Совещание о мусульманских школах.

h66 – Опасность для православия в Америке.

– Государь Император Высочайше утвердить соизволил всеподданнейший доклад Св. Синода об учреждении в Казанской епархии на местные средства кафедры третьего викарного епископа, с присвоением ему именования Мамадышским и с предоставлением ему заведования миссионерскими курсами в г. Казани, вместо ректора духовной академии, почему не считать эти курсы впредь состоящими при академии и внести в их устав соответственные изменения, и о бытии наблюдателю названных миссионерских курсов архимандриту Андрею епископом Мамадышским.

– Для участия в особом совещании при министерстве народного просвещения о мусульманских школах прибыли в Петербург попечители Оренбургского и Казанского округов и тех губерний, где имеются мусульманские школы. С прибытием представителей мусульманского населения совещание откроет свои занятия.

– Нашей православной церкви в Америке, процветание которой едва только началось, угрожает ныне серьёзная опасность со стороны униатского духовенства. Дело в том, что до сих пор униатская церковь в Америке не составляла отдельной самостоятельной епархии и была подведомственна непосредственно галицкому митрополиту графу Шентыцкому. Лишённые надзора высшей духовной власти, униатские священники стали относиться весьма халатно к делам веры; а в личной жизни их воцарилась полная деморализация.

Отшатнувшись от своих недостойных пастырей, галичане тысячами устремились в православную русскую церковь, и число православных приходов в Америке в последнее время возросло до 76.

О таком положении вещей в Америке сделалось известным митрополиту Шентыцкому, и он решил, что в Америке необходимо «для блага церкви» образовать руссинскую епархию и дать архиепископу широкую самостоятельность.

Выбор Шентыцкого удачно пал на молодого епископа Ортынского, небезызвестного в России.

Сознавая всю важность его приезда, а также интересуясь его личностью, я решилась попросить у него несколько минут интервью.

Через пять минут меня принял архиепископ в великолепном фиолетовом одеянии, по образцу католических владык. Высокий рост, величественная осанка, сила и уверенность, которой дышит его энергичное, красивое лицо, производят сильное впечатление.

Я прямо попросила его объяснить мне, чем вызвано его неожиданное назначение в Америку, где до сих пор не было униатского архиерея.

Вам, вероятно, известно сказал он, что наши эмигранты, которых здесь около двух миллионов (в одном Нью-Йорке их около 500.000), до сих пор были без пастыря. И духовенство и прихожане... Отсюда пошло великое шатание; исчезла дисциплина... Многие стали отпадать от «православия» и переходить кто в англиканскую, кто в лютеранскую, кто в католическую, а кто в вашу «московскую» церковь; образовались секты, напр., серафимовцев...

Цель моя – это собрать всех отбившихся чад моих и снова соединить их под покровом моей церкви. Я объеду всю епархию, познакомлюсь с нуждами пастырей и прихожан; где нужно, открой новые приходы. Непригодных для деятельности в Америке, где нужны сильные, энергичные люди для борьбы с многочисленными сектами и инославными церквами, пастырей я заменю новыми, и немедленно... Потом, при каждом приходе я открой школы, чтобы Руссины помнили свой язык и не «вынародувлялися» (не теряли народности). Язык – главная связь человека с его нацией и народом...

Я сосредоточу в своих руках всю славянскую эмиграцию...

– Уже я кое-что сделал для начала. Такое дело мной уже устроено в Познани и в Ливерпуле... Здесь я создал общество; из Бремена и вообще с мест европейского отправления мне будут присылать списки всех славянских эмигрантов, галичан, русских, болгар, сербов и пр.; нам будут известны имена всех, кто едет.

Прямо с пристани мы постараемся помещать эмигрантов в устроенных нами эмигрантских домах, чтобы они не попадали, как ныне, в руки эксплуататоров-евреев; у нас будут открыты бюро труда по всей Америке, подобно тому, как это существует у немцев, шведов, французов... Словом, моя идея – это организовать самую широкую панславянскую взаимопомощь между братьями-славянами. Конечно, дело большое, сразу всё устроить нельзя, и я молю Господа дать мне осуществить хотя бы часть того, что я задумал, на благо родных славян.

Какая опасность угрожает теперь нашей церкви, членов которой будут стараться отвращать от православия униатские священники, пользуясь их беспомощностью на чужбине... И конечно, они пойдут с тем, кто во имя Христа протянет им братскую руку, если так же не будут действовать и наши православные пастыри!..

Из этого разговора с архиереем Ортынским можно ясно видеть, какого серьёзного соперника имеет в его лице православная церковь. До него никто не думал о сосредоточении славянской эмиграции. Нужна очень большая бдительность и дисциплина со стороны нашего духовенства в Америке; русских здесь очень мало и если не удастся сохранить в православии перешедших к нам униатов, то наши православные церкви в Америке опустеют!..

(Продолжение)

«... лама одного из своих спутников лам оставил в Хоготовском ведомстве в качестве будущего ширетуя, под видом лечения больных, который и проживал здесь около 4-х месяцев, руководя первыми начинаниями к введению ламства, а иногда с той же целью выезжал в Кудинское ведомство».

Деятельную помощь ламам в пропаганде ламаизма оказывали богатые и влиятельные инородцы, а также и родовые их начальники. К стыду нашему, надобно признаться, что ламаитам в данном случае помогали и русские люди из корыстных видов, а также с целью сеять и умножать смуту. На благочинническом съезде Тункинских миссионеров засвидетельствовано: «главари бурятских обществ крещёные буряты, и ламаиты – местные богачи, руководясь корыстолюбивыми целями, начали агитацию против православия среди крещёных бурят своих ведомств. Инородческая масса во всём своём быту больше всего ценит богатство и обладателей его – богачей. Богачи буряты – самые влиятельные люди среди инородцев и во всяком деле инородцев, результатом коего являются общественные приговоры и ходатайства, богачи являются всегда первыми руководителями этого дела, а вся прочая инородческая масса следует за ними без всякого противоречия, не обращая внимания на нравственную сторону их личности, а многие в силу своей задолженности у них. Помощниками у них в этом деле являются русские дельцы, близкие к инородческой массе по своему служебному положению. Они убедили бурят в законности их стремления отпасть от православия и объединиться в единую ламайскую епархию». Миссионер Окинско-Мондинского стана, отмечая тот же факт участия в пропаганде людей влиятельных, говорит, между прочим: «Окинское родовое управление в лице старосты Бадрахиева и писаря Вержеховского выказывало много усердия к обращению православных бурят в буддизм». В Верхоленском отделе аналогичное явление имело место в Ользоновском стане, миссионер которого замечает в отчёте: «собственно говоря, местное население нисколько само по себе не заинтересовано в ламайстве. Агентами ламства служат кулаки инородцы, заинтересованные в своих материальных выгодах».

Само собой разумеется, что пропагаторская деятельность лам и их сотрудников отличается крайнею неразборчивостью средств: в дело пускаются обман, подлоги и даже насилия.

«В Коймарском стане, по словам миссионера, во главе движения против православия стали инородцы, пользующиеся большим влиянием не только среди своих сородичей, но и в целом ведомстве. Эти лица собрали с крещёных бурят стана почти в каждом роду деньги от 50 коп. до 3-х рублей, с рабочей души на ходатайство по делу перехода в ламайство».

Фактов грубого насилия ламайских агитаторов записано и засвидетельствовано не малое число за отчётный год. Ещё в конце предыдущего года благочинный Тункинского отдела доносил (от 17 нояб.) Епархиальному архиепископу о случаях насильственного отобрания икон у бурят христиан, и при этом замечает: «Некоторые лично мне заявили, что им и не хочется отдавать своих икон, сколько лет коим молились (в особенности почтенный старец, крестившийся назад тому лет сорок, Алексей Порушенов), да нас насильно заставляет это делать местное бурятское начальство». Далее упоминается случай, когда одна женщина, не желавшая отдать своего шейного креста, направилась к миссионеру с жалобой на насилие. «Но, замечает о. благочинный, здесь подобных дел в данное время некому разбирать, так как начальство бурятское, по словам тех же инородцев, идёт против Христианства». В Окинско-Мондинском стане имел место следующий случай. Крещёный инородец Жубаев, преклонных лет, отказался перейти в ламство и за это подвергся разного рода преследованиям. Буряты заставляли его, напр., возить бревна на задуманную здесь постройку дацана. Но Жубаев отказался, ссылаясь на то, что он не ламаит и подвергся за это новым преследованиям.

Тункинские миссионеры, которых ближе всего касалось дело, целым съездом свидетельствуют, что прошения «писались и подавались заочно и за многих даже грамотных одним лицом»: Миссионер Ниловой пустыни сообщает в своём отчёте: «прошения многих, как пришлось убедиться из опросов, были написаны в отсутствие просителей, почему и оказалось, что внесены в прошения умершие года два тому назад и дочери инородцев, вышедшие замуж на Оку, Монду и в ведение других станов. Очевидно, что родовой писарь, получив плату за прошения, вносил всех с подворных списков. Некоторые сознавались, что лично не участвовали в подаче прошений» и проч. Вообще при поверке прошений о переходе в ламаизм обнаружена масса злоупотреблений. Прошения пишутся, а часто подаются и печатные бланки – по одному для всех шаблону и подписываются одним лицом; в пяти случаях просители даже не знали, что от их имени поданы прошения; в двух случаях прошения поданы от имени умерших; в двух – ходатайствуют о выходе из православия ламаиты, никогда и не бывшие крещёными; в четырёх случаях прошения поданы от лиц, давно находящихся в безвестной отлучке; в шести прошениях указано число детей, не соответствующее действительности; с несомненностью установлено, что по крайней мере 8 прошений писаны с посемейных списков и т. д. и т. д.

Вообще же всё движение бурят в сторону ламаизма и многочисленные случаи отпадения их от православия, на основании многих и тщательно проверенных фактов, архиепископ Иркутский Тихон характеризует в своём отношении г. Иркутскому губернатору следующими словами: «Обращаясь к выяснению истинных причин такого прискорбного для Церкви явления, я менее всего могу считать подобное явление движением свободной религиозной настроенности бурят. Не внутреннее стремление каждого бурята влечёт его к религии предков ламаизму, а искусственно созданная вожаками агитация, стремящаяся на почве религии воскресить самосознание бурят, как определённой народности. В этом, наблюдаемом почти повсеместно на окраинах с инородческим населением, движении, религия служит только удобным и испытанным историею элементом скрепления и вернейшим средством достижения желаемого. Предположение это относительно бурят оправдывается ещё и тем, что избирается бурятами не шаманизм, религия неспособная играть политическую роль, а ламаизм – религия исторически жизненная и общая монгольским народам. Сопоставляя, в связи с этим, появление у бурят своей особенной азбуки, я склонен видеть в переходе бурят из православия в ламаизм явление исключительно политическое и как бы пробный камень затей возродителей бурятской народности».

В то время как крещёные инородцы Тункинской миссии, опутанные сетями пропаганды, выступили против Православия во имя идей национального обособления, религиозное просвещение инородцев прочих станов, несмотря на неблагоприятные условия отчётного года, всё-таки сделало некоторый шаг вперёд по пути усвоения и проведения в жизнь христианских начал и обычаев.

Всюду на всём пространстве Иркутской Миссии отцы миссионеры продолжали внимательно руководить юной паствою, не опуская случая беседовать, наставлять и назидать её членов.

Всюду, где противодействие миссии принимало более или менее однообразный характер, и выражалось в виде, напр., каких-либо приманок, рассчитанных на то, чтобы привлечь сначала простое любопытство инородцев, потом завладеть и их вниманием, – всюду в этих случаях миссионеры особенно спешили предупредить злые намерения противников христианства.

Приходилось разоблачать ложные слухи ламайских проповедников о чудесах, окружающих будто бы Тибетского Далай-Ламу и Монгольских гэгэнов; раскрывать ложь самого института ламайства, как духовной иерархии, объяснять самим же ламаитам уродливое теоретическое учение ламайства, изменившее основной доктрине древнего буддизма и пр. Приходилось объяснять, что залогом культурного прогресса монгольской нации не может служить такая наивная по догме и бессмысленная по обряду религия, как ламайство.

В противовес крикливой рекламе врачебного искусства лам, приходилось шире развивать врачебную помощь бурятам на основании указаний медицины. С этой целью в отчётном году было обращено особое внимание на снабжение миссионеров медикаментами, в особенности там, где силен был престиж лекарей лам. Так в Тункинский отдел Миссии в имеющуюся там центральную миссионерскую аптеку доставлено медикаментов на сумму в 500 рублей.

В отчётном году по-прежнему обращалось особенно серьёзное внимание на школу.

Насколько было возможно, Комитет отпускал средства на учебные пособия школ, на улучшение пансионов и общежитий при этих школах; а чтобы привлечь в школы лучшие силы в качестве учителей, повышались оклады учительского жалования.

Состояние школьного дела в Миссии за отчётный год: (1905/1906 учебный) представляется в таком виде. В 7 школах Тункинской миссии обучалось всего 98 учеников, из коих мальчиков – 75 и девочек 23, а инородцев 32 мальчика и 2 девочки, из этого числа пансионерами состояло при трёх школах 23 мальчика.

В Верхоленском отделе миссии миссионерских школ 2, в одной из них обучалось 15 человек инородческих детей обоего пола и во второй 13, при 8-ми пансионерах.

В Балаганском отделе в 5 школах обучалось инородцев 107 мальчиков и 41 девочка.

Школьное дело миссии тоже не осталось нетронутым общим национально-религиозным движением инородцев. Отпадшие от Православия инородцы нередко брали своих детей из миссионерских школ и помещали их в школы ламайские. Так в станах Жимыгытском, Коймарском и Ниловой пустыни не обучалось ни одного инородца. Буряты Шимковского и Жимыгытского станов предъявили миссионерам требование, чтобы в школах упомянутых станов не преподавался Закон Божий местными миссионерами. Кроме подобного рода претензий, вдохновляемых ламами, к числу неблагоприятных условий миссионерских школ нужно отнести и то, что в некоторых станах должность учителя в силу необходимости приходится соединять с должностью псаломщика, а такое совмещение на практике имеет много неудобств для школы.

В некоторых женских школах учительницы наряду с учебными предметами ведут регулярные занятия и по рукоделию, которое так ценится в семейном быту бурят, напр., в Куйтинской школе г. Никольская после обычных учебных занятий устраивает вечерние занятия с девочками по рукоделию, обучая их вязанию, кройке и шитью.

В школах обращено также внимание на преподавание пения, в целях религиозного и эстетического воспитания детей-бурят. Так в Молькинскую школу, где учитель Волков, с помощью простой гармонии сумел разучить с учениками песнопения литургии, для улучшения постановки этого весьма полезного дела, на средства Миссионерского Комитета приобретена фисгармония.

За некоторыми исключениями, падающими в отчётном году почти только на Тункинский отдел Миссии, буряты относятся к школе в общем доброжелательно, понимают значение школы и охотно отдают в неё своих детей, когда, впрочем, хозяйственные работы дают для этого досуг.

IX

h66 Миссия Забайкальская. Число станов. Состав миссии. Волнения среди инородцев. Причины его. Отступническое движение. Агитация лам. Деятельность миссионеров. Центральное миссионерское училище. Школы. Число учащихся⁴¹⁵h6 .

В Забайкальской миссии всех миссионерских пунктов было 27: собственно миссионерских станов – 20 и сотрудничеств 7. Из них в Читинском уезде станы

1) Агинский,

2) Бургенский,

3) Иргенский, и

4) Верхочитинское сотрудничество.

В Верхнеудинском уезде станы:

5) Анинский,

6) Ново-Курбинский,

7) Ташеланский,

8) Тарбагатайский,

9) Тугнуйский, и

10) Укырское сотрудничество.

В Селенгинском уезде станы:

11) Селенгинский,

12) Кударинский,

13) Ара-Киретский и

14) Часовенский.

В Троицкосавском уезде станы:

15) Цаган-Усунский и

16) Цакирский.

В Баргузинском уезде станы:

17) Курумкано Гаргинский,

18) Улюнский и

19) Богдаринский.

В Акшинском уезде станы:

20) Кужертаевский,

21) Барцинский и

22) Ононский; сотрудничества:

23) Мангутское и

24) Цаган-Олуевское.

В Нерчинском уезде сотрудничества:

25) Зюльзинское,

26) Илимское и

27) Онон-Борзинское.

Начальником миссии состоит кандидат богословия священник Епифаний Кузнецов.

За последние два года состав миссии стал пополняться из учеников преобразованного Центрального миссионерского училища. Отрадно отметить тот факт, что на служение в миссию идут ученики самые лучшие как по умственному развитию, так и по нравственным качествам. О их сравнительной подготовленности к деятельности учителя и псаломщика, трудоспособности, усердии, а также благоповедении оо. миссионеры дают самые благоприятные отзывы.

Из всего состава миссии умеют говорить по-бурятски 9 миссионеров-священников; из них 5 человек могут вести полемическую беседу на бурятском языке. Псаломщиков и учителей со знанием бурятского языка 6 человек. Со знанием тунгусского языка в составе миссии нет ни одного деятеля.

В 1905 году миссии пришлось трудиться среди населения с чрезвычайно приподнятым настроением. Волновалось и инородческое население и русское общество. Некоторым исключением в этом случае являлись тунгусы-шаманисты, которые, не принимая активного участия в разного рода волнениях и движениях, лишь с недоумением смотрели на то, что происходило среди других народностей Забайкалья.

Ламаиты-буряты и тунгусы переживали в отчётном году небывалый в их истории подъём религиозного и национального самосознания. Развитию его способствовали исключительные обстоятельства:

а) приезд на границу Русской империи главы северного буддизма – далай-ламы,

б) съезд в гор. Чите забайкальских лам и представителей от народа для обсуждения вопросов религиозной и административно-судебной реформ,

в) законы 17 апреля и 17 октября и

г) так называемое «освободительное движение».

Во второй половине 1904 года агентские телеграммы принесли известие, что тибетский Далай-лама, спасаясь от захвата англичанами, направился к границам России. По бурятским степям с необыкновенной быстротой разнёсся слух о предстоящем посещении Забайкалья этим главою ламаизма. Ламы энергично принялись организовать депутации для приветствия Далай-ламы и разжигать среди своих последователей желание видеть этого «великого живого бога», поклониться ему и принести дары по своему усердию и достатку. 14 ноября 1904 г. Далай-лама был встречен при торжественной обстановке китайскими и монгольскими властями, монгольским населением и многочисленными паломниками из Забайкалья в местечке Гандан, недалеко от Урги, резиденции русского консульства. Под воздействием лам и влиянием газет религиозный энтузиазм забайкальских ламаитов поднялся необычайно. Громадные караваны паломников с богатыми жертвами Далай-ламе потянулись со всех концов Забайкалья в Ургу. В бурятских степях всюду были заняты разговорами о Далай-ламе. Возвращавшиеся из Урги паломники своими рассказами ещё более возбуждали религиозное воодушевление ламаитов. Проповедь о Христе среди бурят и тунгусов-ламаитов при таком их настроении была невозможна. Невозможность её ещё более обусловливалась толками бурят о своих религиозных и административно-судебных реформах.

Ещё 26 января отчётного года в г. Верхнеудинске происходило совещание ширетуев (настоятелей) дацанов Забайкальской области с участием представителей от народа, под председательством хамбо-ламы. Совещание постановило возбудить ходатайство о разрешении устроить в Чите съезд представителей ламайского духовенства, доверенных от булучных обществ и сведущих почётных представителей от бурят. Съезд состоялся 26 апреля в помещении Географического общества при закрытых дверях. На нём были сделаны постановления о желательности устроения религиозного быта ламаитов без всякого контролирующего вмешательства со стороны правительственной власти, о предоставлении ламаитам права беспрепятственно вывозить из-за границы принадлежности их культа и лекарства тибетской медицины, свободы заводить при дацанах типографии для печатания религиозных книг, предоставления ламам и ламайским учреждениям разных прав и привилегий и проч. Административно-судебная реформа, по постановлению съезда, должна быть осуществлена на началах широкого самоуправления. Образование и воспитание детей бурятского населения предположено вести в националистическом и строго религиозном духе.

Съезд этот как в своём продолжительном подготовительном периоде, так и после привлёк к себе внимание забайкальских бурят-ламаитов и объединил их чувством национального и религиозного единства.

Как раз в то время, когда в стенах здания Географического общества происходили совещания о проведении освободительных реформ среди бурят ламаитов, в Чите был оглашён Высочайший указ 17 апреля о свободе в России вероисповеданий, в котором, между прочим, запрещалось называть в официальных документах ламаитов идолопоклонниками. Этот указ чрезвычайно воодушевил участников съезда и вдохновил их ещё более на реформаторскую деятельность. Уезжая по домам, ламы и прочие участники съезда разнесли радостную для бурят весть о решениях на съезде и о Высочайшем указе, дарующем иноверцам России свободу вероисповеданий. Переходя из уст в уста со всевозможными приукрашиваниями, вести эти всё более и более принимали легендарный характер. Бурятская интеллигенция утверждала, что само правительство не знает, какая вера истинная, а потому позволило веровать каждому по-своему. Простые буряты говорили, что теперь исполнилось то, что они всегда говорили миссионерам на предложение принять веру Христову: «Бог – один, вера разна: в какой вере человек родился, в той и умереть должен, менять веру грех». В юдофильствующей столичной и провинциальной печати, которую усердно читают забайкальские буряты, стали появляться статьи, высказывающие мысль, что законом 17 апреля православное миссионерство упраздняется. Под впечатлением таких рассуждений и слухов забайкальские язычники, особенно ламаиты, чувствовали себя торжествующе. Не замедлили явиться и агитаторы, предлагающие новокрещёным оставить по недоразумению принятое ими христианство и перейти обратно в веру отцов. Совратителями явились не только заинтересованные ламы и языческие начальники, но и русские интеллигенты. Началось вероотступничество.

«В настоящем году, – пишет миссионер Ононского стана свящ. Георгий Писарев, – проповедовать приходилось с крайней осторожностью, так как, вследствие Высочайшего указа об укреплении начал веротерпимости, инородцы, особенно буряты, находились в возбуждённом состоянии. Руководители их ламы с инородческим начальством старались исказить истинный смысл сего указа, истолковывая его инородцам в том смысле, что теперь Царь не только не велит оставлять каждому инородцу свою веру и креститься, но даже и крещёным повелевает непременно переходить обратно в прежнюю веру. До указа инородцы хотя и не изъявляли желания креститься, но всё же считали православную веру первою, главной верой, а теперь они о ней уже совершенно другого мнения. Так, например, от некоторых инородцев приходилось слышать: „ваш Христос теперь умер, а наш Шигемуни родился и будет царствовать. Теперь не только нас, инородцев, будете уговаривать креститься, но и мы также имеем право вас, русских, располагать безбоязненно в нашу ламскую веру“.

Ламы воспользовались Высочайшим указом, как прекрасным орудием не только для удержания язычествующих во тьме язычества, но и для возмущения крещёных инородцев, из которых некоторые, слабые в вере и жизни, решились вовсе оставить православную веру, а другие находятся в колебательном состоянии. Однако отступническое движение в отчётном году не успело развиться, надо полагать потому, что быстро развившаяся после 17 октября революция, обратив общее внимание только на политику, парализовала все прочие сферы духовой жизни, в том числе религиозную, и в таком состоянии держала забайкальское население до января месяца настоящего года.

Высочайший манифест 17 октября отчётного года был всюду принят, как действующий закон, причём большинством населения свободы, даруемые манифестом, понимались, как отсутствие каких бы то ни было сдерживающих начал, т. е. как разнузданность и произвол. Сразу же по объявлении манифеста печать заговорила совершенно иным языком. Начались до того времени неслыханные митинги, на которых беспощадно бранилось и анафематствовалось всё, дотоле святое и великое. Движение быстро передалось из городов в деревни и бурятские степи, откуда стали на имя областной администрации поступать составленные агитаторами крайних политических партий приговоры об отобрании кабинетских и монастырских земель, сложении с себя разных натуральных повинностей, выражались требования переустройства государственной жизни на социал-демократических началах и проч. Буряты не отставали от общего течения. В бывших Думах также происходили своего рода митинги. В Анинской, например, Думе было постановлено считать введённую в 1904 году административную реформу упразднённой и восстановленным прежнее родовое управление.

В течение летних и осенних месяцев отчётного года начальник Миссии находился в поездке по району деятельности Миссии. Всего проехано более 4.000 вёрст. Во время поездки начальник Миссии стремился ознакомиться с жизнью и деятельностью Миссии на месте. Им были осмотрены миссионерские церкви, школы, дома и другие строения станов, осмотрены библиотеки и архивы и собраны нужные сведения.

Особенное внимание было обращено на правильное развитие воспитательного и учебного дела в Центральном миссионерском училище, призванном приготовлять для Забайкальской миссии деятелей, самоотверженно преданных идее миссионерства. Серьёзное внимание этому делу отдавалось ввиду той бесспорной истины, что Миссия только тогда будет находиться на вы...»